авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 34 |

«Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ РЕФОРМЫ ПУТИ РАЗВИТИЯ ...»

-- [ Страница 27 ] --

Среди подобных событий и веяний середины десятилетия формула «суверен ной демократии», многими сейчас увязываемая с именем Владислава Суркова, прозвучала заявлением о готовности власти, при всей ее международной благона меренности («мы себя считаем частью Европы», «держаться Запада – существен ный элемент конструирования России»), поставить на «факт» против слишком РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) уж откровенных попыток замкнуть ее – верховную российскую власть – на «при знание». Можно долго цитировать прямые заявления Суркова на этот счет, вроде того, что «демократия – это все-таки власть народа, а власть народа, как известно, суверенна. И это власть нашего народа в нашей стране, а не власть другого наро да в нашей стране» (Сурков, 2008, 31). И, по контрасту, о том, что «политическое творчество далеко не всех наций увенчивается обретением реального суверени тета. Многие страны и не ставят перед собой такую задачу, традиционно сущес твуя под покровительством иных народов и периодически меняя покровителей.

Размножение развлекательных революций и управляемых (извне) демократий, кажущееся искусственным, на самом деле вполне естественно среди таких стран.

Что касается России, прочное иновластие здесь немыслимо» (Сурков, 2008, 49).

Но намного интереснее случаи, когда спор о суверенитете проступает из тек ста, казалось бы, говорящего вовсе о другом, выстраивается как потаенный ри сунок-пазл. Таков ответ Суркова на слова Дика Чейни о том, как «Россия присо единится ко всем нам на пути к процветанию и величию. Это будет сообщество суверенных демократий, которые преодолели прошлые конфликты, которые чтят многочисленные культурные и исторические связи между нами…» и т.д. Присмот римся – все высказывание Чейни строится в будущем времени: Россия когда-ни будь присоединится к «суверенным демократиям», если будет достойна считаться одной из них, а решение на этот счет, конечно же, должны будут принять эталон ные лидеры сообщества подобных демократий. Когда же Сурков говорит на это:

«Я целиком согласен с тем, что понимает под суверенной демократией господин Чейни. Мы понимаем то же самое» (Сурков, 2008, 110), сие значит: «Мы уже силой факта являем суверенную демократию, и наши притязания считаться за таковую основаны на факте, а не на более-менее субъективной оценке со стороны тех или иных инстанций». Здесь можно усмотреть «протест против монополии на демок ратический дискурс», но этот протест реализуется через скрытый спор не о де мократии, а о схеме политического суверенитета.

Такого же рода пазл проступает и в том месте, где японский корреспондент спрашивает Суркова, «что такое суверенная демократия и чем она отличается от управляемой демократии» (Сурков, 2008, 110). В обычном словоупотреблении «управляемая демократия» (конечно же, вовсе не антоним к какой-то «неуправ ляемой») – это одно из прозваний для демократии имитационной, когда обще ство не контролирует властную верхушку, поскольку волеизъявления общества («пробуждения суверена») в основном разыгрываются правителями себе в под держку. Вопрос об управляемой (японец забавно проговаривается – «употреб ляемой») демократии – на самом деле это вопрос о «народном суверенитете», о возможности для провозглашенного суверена выбирать и сменять доверенных пользователей своей собственности. Ответ Суркова («На мой взгляд, управля емая демократия – это навязываемая некоторыми центрами глобального влия ния, навязываемая всем народам без разбора, навязываемая силой и лукавством шаблонная модель неэффективных, а следовательно, управляемых извне поли ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) тических и экономических режимов… Мы так понимаем управляемую демок ратию») означает вот что: «Вы осуждаете нашу власть как управляемую демок ратию, пренебрегающую народным суверенитетом. На самом деле в качестве антитезы вы нам предлагаете под видом народного суверенитета демократию поистине управляемую, всецело опирающуюся на суверенитет внешнего при знания».

Формулу суверенной демократии, вопреки некоторым комментаторам, надо соотносить не с западной реакцией на «дело ЮКОСа» и не с чем-либо еще, а толь ко с «оранжевым» вызовом в адрес Москвы, увязывающим народный суверенитет и суверенитет признания. В устах наших политиков и воспринявших ее юристов (Валерий Зорькин) она была бы безоговорочно сильным ответом на этот вызов, если бы не один настораживающий аспект. В России 1990-х гг. «демократия – власть демократов» была обессмыслена и сведена чуть ли не к «речекряковой», автоматически вылетавшей из политических ртов звуковой цепочке. Нетриви альное сочетание этого слова с эпитетом «суверенный» подновляет его смысл (как говорят лингвисты, «внутреннюю форму»), для чего ведь старается и Сур ков, предлагая переводы этой формулы «на старомодный («самодержавие наро да») и современный («правление свободных людей») русский» (Сурков, 2008, 44).

Но не обернется ли в таких прочтениях «суверенная демократия», поверх ответа «вражьим голосам», также и новым вызовом перед политической Россией – и те перь уже вызовом, не извне пришедшим, а внутренним, эндогенным? Как извест но, любые толки о правах человека упираются в проблему – кого считать за чело века. Не пробуждают ли слова о «самодержавии народа» и «правлении свободных людей» кое у кого желание спросить: «А кто здесь народ? Кто те свободные люди, которым будет принадлежать правление?». Такие вопросы – из тех, что способны породить очень гулкий резонанс.

Суверенитет в судьбе двух высоких культур Книга «Революции на экспорт» Кара-Мурзы и его коллег в моих глазах – сви детельство поистине о новом возрасте России, при том что сам этот автор всегда был склонен преподносить нашу цивилизацию как от века данный, любезный его душе традиционный уклад. Кара-Мурза умилительно воссоздает русское понятие народа, которое «вытекало из священных понятий Родина-мать и Отечество».

«Народ – надличностная и «вечная» общность всех тех, кто считал себя детьми Родины-матери и Отца-государства (власть персонифицировалась в лице «царя батюшки» или другого «отца народов», в том числе коллективного «царя» – Сове тов)… все водимые духом Отечества суть его дети и наследники». Этому русскому образу «народа» он патетически противопоставляет нехорошее западное (модер ное) видение «демоса – гражданского общества», которым в революционном са моутверждении становились те, кто «совершили революцию, обезглавив монар РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) ха. Именно этот новый народ и получает власть, а также становится наследником собственности» (Кара-Мурза, 2006, 344–345).

Но как бы ни был антипатичен мыслителю этот западный облик «народа-су верена», Кара-Мурза сознает, что в обстановке весьма вероятной измены шта бов, как государственных, так и официально-партийных, готовых согнуться под суверенитет признания, контрреволюционный новый народ, восстающий против «оранжевой» беды, «водимый духом Отечества», был бы не вправе исповедовать былую идентичность «сынов» существующей русской власти. Фактически этот народ в размышлениях Кара-Мурзы обретает сходство именно с западным обще ством граждан, в борьбе обретающих право свое (Кара-Мурза, 2006, 494).

Примечательно, что говоря о «новом народе», этот идеолог сочувственно, без всяких оговорок цитирует Чадаева, который, работая с очень близкой схемой, од нако же, предпочитает говорить не о сотворении «политического народа», а о «мо билизации сословия, могущего в критический момент выступить на авансцену как самостоятельная сила, имеющая свои отношения и с властью, и с революцией» (Ча даев, 2005, 59;

Кара-Мурза, 2006, 502–503). Так что же это все-таки за силы, противо борство коих рисуется воображению наших авторов? – Народы? Сословия?

Сурков в одном из своих текстов, ссылаясь, как подобает, на выступления Владимира Путина, говорит про Россию: «…какой бы особенной мы ее с вами ни считали и какой бы странной ее ни считали те, кто смотрит на нее со стороны… мы в целом проходим тот же путь, что и другие европейские страны» (Сурков, 2008, 127). При этом он еще указывает на российский абсолютизм, состоявшийся в XVIII в., примерно в то же время, что и в Европе. Это тот случай, когда я должен выразить и частичное согласие, и решительное разногласие с мыслью помощника президента. Социально-исторический, цивилизационный смысл того политичес кого порядка, который называют нашим абсолютизмом, совершенно иной, чем у абсолютизма Европы. Там абсолютизм предстает первой формой надсословного государства, восторжествовавшего над феодализмом – владычеством земельной аристократии – и задавшего политические рамки, внутри которых ко второй по ловине XVIII в. утверждается культурная гегемония «третьего сословия», то есть городского политического класса, в своем восхождении отождествившего себя с «народом», а в монархе склонного видеть самое большее – орган народного, то есть своего (третьесословного) суверенитета. Напротив того, у нас абсолютизм XVIII в. был оформлением процесса, аналогичного не концу, а началу и пику ев ропейского феодализма, преобразив служилых «государевых людей» в землевла дельческое «благородное сословие». Если говорить о движении цивилизации, то наш XVIII в. предстанет соответствием не европейскому XVIII в., а Высокому Средневековью Европы XII–XIII вв., когда былая прослойка герцогских, графских и королевских вооруженных слуг вырастает в господствующее сословие феодалов и рыцарей (Цымбурский, 2007). Да, мы и правда прошли в XVIII в. ту же истори ческую стадию, которую некогда пережила Европа. Но разрыв в 400–500 лет – это уже не отставание, это другое цивилизационное качество.

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) Я хочу напомнить, что в Германии в первой трети ХХ в. жил такой человек – Освальд Шпенглер, о котором у нас принято вспоминать разные забавные око личности – вроде того, как он различал «цивилизацию» и «культуру» или чудако вато писал о «фаустовской душе» европейцев. Этот человек вывел хорошо работа ющую схему большого социального цикла, который в разные времена и на разной технологической основе проходили так называемые высокие культуры – то, что сейчас, после исследований Арнольда Тойнби, принято называть цивилизациями.

По Шпенглеру, высокая культура всегда начинается с аграрно-сословной фазы: в этой фазе она склонна видеть себя в качестве духовной империи, «мирового царс тва», а из этого переживания возникает сакральная вертикаль, религия или идеоло гия, которая возводит людей этой высокой культуры в ранг Основного Человечест ва Основной Земли. Потом центры жизни данного сообщества из владений земель ной аристократии переходят в города, наиболее продвинутые обитатели которых (городской демос) подвергают сомнению религиозные и культурные формы пре дыдущей фазы, поддерживают ревизию и обновление сакральной вертикали, чтобы она отвечала их, горожан, мироощущению и содействовала их гегемонии. Эта, по Шпенглеру, эпоха реформации бывает отмечена крушением традиционных форм власти, разгулом тираний, из которого восстают, опираясь на городской политичес кий класс, структуры регулярного надсословного государства. Я считаю нужным дополнить схему Шпенглера еще одной универсалией – контрреформационной волной, поднимающейся в ответ на реформацию как попытка согласовать великие ценности аграрно-сословной эпохи с бытием реформационного горожанина: пос ледующая участь цивилизации во многом определяется конкретным результатом столкновения этих волн. Во многом, но не во всем. И сейчас, обсуждая среднесроч ные перспективы России, я намерен сделать упор на другие моменты.

Вопреки Шпенглеру, не считавшему, что к России открытый им цикл имеет ка кое-то отношение, я расцениваю ее как высокую культуру, которая «стартовала»

в ХV–ХVI вв. становлением Московского царства с его религиозными и художес твенными формами, в XVIII в. достигла стадии, соответствующей европейскому Высокому Средневековью, а со второй половины ХIХ в. по наши дни переживает пору городской революции с временем тираний и с великой большевистской ре формацией, собравшей разрушившуюся Белую империю под новую сакральную вертикаль (чего европейским протестантам ХVI–XVII вв. так и не удалось добить ся при всех замыслах их лидеров реорганизовать Священную Римскую империю).

А к концу ХХ в. видим надлом большевистской государственности и взбухание контрреволюционной волны («второе крещение Руси»).

При всей наглядности черт шпенглеровского цикла в истории России надо иметь в виду, что мы проходим этот цикл, будучи материально и духовно втянуты ми в региональный, а затем и планетарный порядок, выстроенный высокой куль турой Запада, и что мы все время реагируем на вызовы этого порядка – как Петр I в условиях еще только «феодализирующейся» России создавал промышленность, технологически отвечавшую уровню раннебуржуазной Европы, а продуктивнос тью отчасти даже превосходившую этот уровень. Такого же свойства проблему РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) создают сейчас России ее мегаполисы (прежде всего Москва), города-порталы неоимперского «объединенного мира», по многим показателям соответствующие не российской стадии в шпенглеровском цикле, а нынешней стадии Запада (вре мени космополитических столиц и работающих на них империй).

Возвращаясь к сопоставлению цивилизационных ритмов Евро-Атлантики и ее российского сообщества-спутника, мы обнаруживаем, что состоявшемуся в XV–ХVI вв. распадению «духовной империи» Запада на суверенные государства – политическую собственность королей, князей и олигархий, связанные поверх ре лигиозных и идеологических расколов геополитикой и геокультурой, стадиально соответствует крутая федерализация России в ХХ–XXI вв. в две волны – с па дением сперва православной империи, а затем большевистской идеократической сверхдержавы. И точно так же, выкованное европейскими законниками и поли тиками XVI–XVIII вв. в осмысление постимперской (раннего модерна) ситуации понятие суверенитета ни для кого не представляло большого интереса в России тех времен. Но оно обрело здесь исключительную жизненность именно в конце XX в. и XXI в. в применении к новому политическому «театру», где идея «верхов ной власти» схлестнулась с идеей «неотъемлемой политической собственности», укорененной в особенностях и традициях территорий, выделившихся в субъекты Федерации. Еще раз повторю: наш путь и впрямь сопоставим с путем Запада (и не только его – о других высоких культурах здесь нет места говорить), но насколько же по-своему выстраивается этот наш цикл: федерация обретает у нас значение, аналогичное тому, какое абсолютизм и national state имели в истории евроатлан тической государственности и политии.

Далее, по логике шпенглеровского цикла эпоха городских революций и вос хождения надсословного государства обычно бывает отмечена напряжением между двумя силами: политическим классом городов, видящим в себе «народ» и симпатизирующим новой государственности, хотя иногда и выступающим про тив ее первичных «тиранических» версий, и так называемой фрондой (по Шпенг леру), элитными группами, которые пытаются перехватить становящееся «обще национальное» государство, переработать его в инструмент узкосословного влас твования. Но в Европе, как и в истории многих цивилизаций, фронду, как правило, составляла старая знать – верхушка строя, размываемого и подрываемого городс кой революцией. У нас же старые сословия были напрочь сметены большевизмом, и фронда (так называемая олигархия с ее правовым, информационным, силовым и иным обеспечением) пережила свой «эмбриогенез» непосредственно внутри позднесоветского общества, как бы некоторые из этих людей ни замахивались восстанавливать преемственность прямиком с Россией добольшевистской.

В «Текстах» Суркова вкраплены важные свидетельства о характере отношений власти и фронды при Путине. Откровенно высказываясь насчет «самозванства офшорной аристократии с ее пораженческой психологией» и взглядом на Россию как «зону свободной охоты», Сурков тем не менее убежден: «…даже называя этих людей офшорной аристократией, отнюдь не нужно считать их врагами. Все эти ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) графы Бермудские и князья с острова Мэн – наши граждане, у которых есть мно го причин так себя вести», пока, мол, они не уверятся, что положению их и их детей в России ничто и никогда не представит угрозы (Сурков, 2008, 52, 143–144).

На деле режим Путина, хотя и «укоротил» нескольких политически заигравшихся фрондеров, сделал очень много для того, чтобы этот слой обрел уверенность в своем будущем и отрешился от постоянно всплывавшего в ельцинские годы мо тива – «билета на последний самолет». На самом деле, истинные политические проблемы фронда будет у нас создавать в новом веке вовсе не своей «офшорнос тью», не вписанностью в транснациональный круг «людей давосской культуры», а той политической ролью, которую она способна потребовать для себя в стране, всерьез восприняв свою неуязвимость. Меня изумило прозвучавшее из уст Сур кова сожаление об «отсутствии эффективного самоуправления в самых верхах нашего общества», о том, что «как только властную вертикаль выдергивают из общества, высший класс, такой прекрасный и самодовольный, рассыпается в одну секунду» [Сурков, 2008: 34]. Неужели наша верховная власть предпочла бы иметь дело с «самоуправляющимся» коллективным Ходорковским из двух-трех процен тов населения, способным, сорганизовавшись, перехватить суверенитет в обще стве «с выдернутой властной вертикалью»?

Наш городской политический класс, чье становление началось при большевиз ме, существует в странном статусе потенциального класса, растворенного в постто талитарной «толпе одиноких», однако несколько раз впечатляюще проступавшего из нее за последние 20 лет. В начале 90-х, «раскачанный» фрондой, он поднялся про тив большевистского правления. Я уже в 1991 г. был в числе немногих политологов, которые видели конец большевистской эпохи не в разгроме ГКЧП, а в образовании этого комитета – первого с 1917 г. правительства, никак не связанного с коммунис тическим ЦК, в те дни оказавшимся совершенно на отшибе от реальной полити ки. Я думаю и сейчас, что программа гэкачепистов по основным пунктам отвечала интересам городского политического класса, хотя значительная его часть приняла этих людей за «реставраторов коммунизма» и выступила против них, своих не поз наша. В октябре 1993 г. этот класс выдвинул многих защитников парламента. Пос ледний (по времени) раз он напомнил о себе в 2003-м плакатами, взывавшими: «За “Родину” за Глазьева!», в те месяцы, когда наша фронда впервые вступила на сцену, публичной политики в лице своего «золотого мальчика» Михаила Ходорковского.

Я не буду здесь подробно говорить о внутренней динамике этого класса, о его рас падении в 90-х на просвещенных «новых бедных» и тех, кого писатель Юрий Поля ков окрестил «гаврошами российского капитализма», о предпосылках нового взаи мопонимания в 2000-х между частью последнего контингента и «новыми бедными»

(особенно «технарями») на основе сознаваемой ограниченности социальных перс пектив у тех и других в сегодняшней России, претензий к власти («кратократии») и взгляда на фронду как «социальный затор».

Это именно слой, а не партия;

слой очень неоднородный, и политическое его будущее в России вовсе не предрешено. Вполне вероятны попытки отдельных чес толюбивых и энергичных фрондеров поставить протестные энергии этого слоя на РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) службу своему кругу: в этом плане примечательна прочерченная Ходорковским нашумевшая программа «левого поворота». Как бы то ни было, нужно осознать, что при очевидном политическом бессилии деревни и цеховой раздробленности рабочих вопрос о «самодержавии народа» и «правлении свободных людей» мо жет быть решен лишь в пользу одной из двух социальных групп: либо фронды, либо городского политического класса. Последний, по логике цивилизационного цикла, выдвигается на роль, сходную с той, которая на Западе раннего и зрелого модерна выпала третьему сословию – средней и мелкой буржуазии с ее интел лигенцией. Это при том несомненном обстоятельстве, что социальная и психо логическая характеристики этого нашего потенциального политического класса далеко не совпадают с характеристиками европейских буржуа.

Надо решительно отказаться от модных попыток вменить этому слою функцию западного среднего класса времен холодной войны – сословия-умиротворителя, сословия – общественной прокладки. Люди иногда восстают просто оттого, что им нечего терять. Но революции они совершают потому, что видят в революции реальный шанс политического возвышения, обретения права своего. Либо слой – наследник советского протобюргерства политически пребудет ничем, и пути нашей цивилизации определятся компромиссом между кратократией и одворянившейся фрондой (с местными уклонениями в олигархический «слабый плюрализм»), либо, подобно западному третьему сословию и античному городскому демосу, этот слой сподобится самосознания и силы «народа-суверена».

Мимоходом отмечу, что попытки Кара-Мурзы и некоторых других авторов об суждать расколы нынешней России в категориях рождения «политических этно сов» – вспомним еще ославившийся роман Дмитрия Быкова «ЖД» с воюющими на его страницах за российское будущее «варягами» и «хазарами» – укладываются в тот же большой сюжет. Европа абсолютистских суверенитетов дала наглядные примеры квазиэтнического представления политических споров – будь то Англия середины XVII в., где в Великую революцию «потомки саксов» крушили «потом ков норманнов», или Франция Людовиков, где за дворянством и третьим сосло вием маячили призраки – франков по одну сторону, галло-римлян по другую.

«Суверенная демократия» – эта отповедь рядящемуся в «народный суверени тет» суверенитету признания – не только выразила прагматическое положение нашей верховной власти на грани между российским обществом и элитой «объ единенного мира». Эта формула прихватывает еще и такие смыслы, о которых могли и не думать разработчики и пропагандисты. Так как на ней сомкнулись две главные внутренние проблемы нашего нового цивилизационного возраста:

проблема определения «самодержавного народа» городской России и проблема сочетания ее геополитической и геокультурной целостности с неотъемлемыми правами тех десятков «Россий», что проступили сейчас из нашей империи. Мы входим в эпоху, которую Шпенглер называл «летом высокой культуры». Вопреки Геннадию Зюганову, революция, длящаяся у нас уже второй век – городская рево люция, – еще не выработала своего лимита.

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) РОССИЯ И ЗАПАД:

ПРОГНОЗЫ РАЗВИТИЯ ОТНОШЕНИЙ* А.Г. Дугин, доктор политических наук Термин «Запад» может толковаться по-разному. Прежде чем рассматривать варианты развития отношения России с Западом, необходимо уточнить, что мы понимаем под «Западом» и как это понятие эволюционирует в истории.

Совершенно очевидно, что «Запад» не является чисто географическим поня тием. Сферичность планеты Земля делает такое определение просто некоррект ным: то, что для одной точки – Запад, для другой – Восток. Но этот смысл никто в понятие «Запад» и не вкладывает. Хотя при ближайшем рассмотрении мы обнару жим здесь одно важное обстоятельство: концепция «Запад» по умолчанию берет за нулевую отметку, откуда откладываются координаты долготы, именно Европу.

И неслучайно, согласно международным конвенциям, нулевой меридиан проходит по Гринвичу. Уже в самой этой процедуре заложен европоцентризм.

Хотя многие древние державы (Вавилон, Китай, Израиль, Россия, Япония, Иран, Египет и т.д.) считали себя «центром мира», «срединными империями», «поднебесными», «подсолнечными царствами», в международной практике цент ром координат стала Европа, более узко – Западная Европа. Именно от нее приня то откладывать вектор в сторону Востока и вектор в сторону Запада. Получается, что даже в узко географическом смысле мы видим мир с европоцентрической точ ки зрения, и то, что принято называть «Западом», одновременно представляет со бой центр, «середину».

Европа и модерн В историческом смысле Европа стала тем пространством, где впервые произо шел переход от традиционного общества к обществу модерна. Причем этот пере ход совершился на основании развития автохтонных для европейской культуры и европейской цивилизации тенденций. Развивая в определенном направлении принципы, заложенные в греческой философии, римском праве через специфи ческое толкование христианского учения – вначале в католико-схоластическом, а затем в протестантском ключе, – Европа пришла к созданию уникальной среди остальных цивилизаций и культур модели общества. Это общество впервые:

* ноябрь 2008 г.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) было выстроено на секулярных (светских, атеистических основах);

провозгласило идею социального и технического прогресса;

создало основы современного научного видения мира;

выработало и внедрило модель политической демократии;

поставило во главу угла капиталистические (рыночные) отношения;

перешло от аграрной экономики к промышленной.

Одним словом, именно Европа стала пространством современного мира.

Так как в границах самой Европы наиболее авангардной зоной развития па радигмы модерна были такие страны, как Англия, Голландия и Франция, нахо дящиеся к Западу от Центральной (и тем более, Восточной) Европы, то понятия «Европа» и «Запад» постепенно стали синонимами: собственно «европейское», отличное от остальных культур, заключалось именно в переходе от традици онного общества к обществу модерна, а это, в свою очередь, происходило прежде всего, на европейском Западе.

Таким образом, термин «Запад» с XVII–XVIII вв. приобретает четкий цивили зационный смысл, становясь синонимом «модерна», «модернизации», «прогрес са», социального, промышленного, экономического и технологического развития.

Отныне все, что вовлекалось в процессы модернизации, автоматически причис лялось к Западу. «Модернизация» и «вестернизация» стали синонимами.

Идея «прогресса» как обоснование политики колониализма и культурного расизма Тождество «модернизации» и «вестернизации» заслуживает некоторых по яснений, которые приведут нас к очень важным практическим выводам. Дело в том, что становление в Европе небывалой цивилизации Нового времени, уч реждение «модерна» привело к особой культурной установке, сформировав шей самосознание вначале самих европейцев, а затем и всех тех, кто попал под их влияние. Этой установкой является искренняя убежденность в том, что путь развития западной культуры и особенно переход от традиционного общества к обществу современному есть не просто особенность только Европы и насе ляющих ее народов, но универсальный закон развития, обязательный для всех остальных стран и народов. Европейцы, «люди Запада» первыми прошли эту решающую стадию, но все остальные фатально обречены на то, чтобы идти по тому же самому пути, т.к. в этом состоит «объективная» логика мировой исто рии, этого требует «прогресс».

Так возникает идея, что Запад является обязательной моделью историчес кого развития всего человечества, и всемирная история – как в прошлом, так в настоящем и будущем – мыслится как повторение тех этапов, которые Запад в своем развитии уже прошел или проходит в настоящий момент, опережая всех ос тальных. Везде, где европейцы сталкивались с «незападными» культурами, кото ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) рые сохраняли «традиционное общество» и его уклад, они ставили однозначный диагноз – «варварство», «дикость», «неразвитость», «отсутствие цивилизации», «отсталость». Так, постепенно Запад стал идеей, нормативным критерием для оценки народов и культур всего мира. Чем дальше они были от Запада (в его но вейшей исторической фазе), тем более «ущербными» и «неполноценными» они считались.

Архаические корни западной исключительности Любопытно проанализировать происхождение этой универсалистской уста новки, отождествляющей Европу и этапы ее развития с общеобязательной логи кой всемирной истории.

Самые глубокие и архаические корни можно найти в культурах древних пле мен. Архаическим обществам свойственно отождествлять понятие «человек» с понятием «принадлежащий к племени», «этносу», что приводит подчас к отка зу иноплеменникам в статусе «человека» или присвоению им заведомо низшей иерархической ступени. Пленники из других племен или порабощенные народы становились, по этой же логике, классом рабов, вынесенным за пределы челове ческого социума, лишенным всяких прав и привилегий. Эта модель – соплемен ники = люди, иноплеменные = нелюди – лежит в основе социальных, правовых и политических институтов прошлого, что подробно исследовал Гегель (и, в част ности, гегельянец А. Кожев), рассматривая пару фигур Господин–Раб. Господин был всем, Раб – ничем. Господину принадлежал статус человека, как привилегия.

Раб приравнивался – даже юридически – к домашнему скоту или орудиям про изводства.

Эта модель господства оказалась гораздо более устойчивой, чем можно было подумать, и перекочевала в измененной форме в Новое время. Так возник комп лекс идей, который парадоксально сочетал демократию и свободу внутри самих европейских обществ с жесткими расистскими установками и циничным колони ализмом в отношении иных – «менее развитых» – народов.

Показательно, что институт рабства, причем на расовых основаниях, после более чем тысячелетнего перерыва возрождается в западных обществах – в пер вую очередь, в США, но также и в странах Латинской Америки – именно в Новое время, в эпоху распространения демократических и либеральных идей. Причем теория «прогресса» служит, как ни странно, обоснованием нечеловеческой экс плуатации европейцами и белыми американцами автохтонов индейцев и афри канских рабов.

Складывается впечатление, что по мере становления цивилизации Нового вре мени в Европе модель Господин–Раб переносится из самой Европы на весь осталь ной мир в форме колониальной политики.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) Империя и ее влияние на современный Запад Другим важным источником этого же явления была идея Империи, от которой в явной форме европейцы отказались на заре Нового времени, но которая про никла в бессознательное западного человека. Империя, как Римская, так позже и христианская (Византийская на Востоке и Священная Римская Империя Германс ких Наций на Западе), мыслилась как Вселенная, внутри которой проживают люди (граждане), а за ее пределами – «недолюди», «варвары», «еретики», «иноверцы»

или даже фантастические существа – людоеды, монстры, вампиры, библейские «гоги и магоги» и т.д. Здесь племенное деление на своих (людей) и чужих (нелю дей) переносится на более высокий и абстрактный уровень – граждан империи (участников Вселенной) и неграждан (обитателей глобальной периферии)1.

Эта стадия обобщения того, что является, а что не является человеком, вполне может быть рассмотрена как переходный этап между архаикой и современным За падом. Отвергнув Империю формально, вместе с ее религиозными основаниями, современная Европа полностью сохранила империализм, только перенеся его на уровень ценностей и интересов. Прогресс и техническое развитие отныне осоз навались как европейская миссия, во имя которой и развертывалась планетарная колониальная стратегия.

Таким образом, Новое время, порвавшее с традиционным обществом фор мально, перенесло некоторые базовые установки именно этого традиционного общества (архаическое деление на пару человек–нечеловек по этнической при надлежности, модель Раб–Господин, империалистическое отождествление своей цивилизации со Вселенной, а всех остальных – с «дикарями» и т.д.) на новые ус ловия жизни. Так Запад, как идея и как планетарная стратегия, стал амбициозным проектом нового издания мирового господства – на сей раз возведенного в статус «просвещения», «развития» и «прогресса» всего человечества. Это своего рода «гуманистический империализм».

Важно, что тезис о прогрессе не был простым прикрытием для эгоистических хищнических интересов людей Запада в их колониальной экспансии. Вера в уни версализм западных ценностей и в логику исторического развития была вполне искренней. Интересы и ценности в данном случае совпадали. Это и давало огром ную энергию первопроходцам, мореплавателям, путешественникам и предприни мателям Запада осваивать планету – они искали не только наживы, но и несли «дикарям» Просвещение.

Все вместе – жестокое ограбление, циничная эксплуатация и новая волна ра бовладения вместе с модернизацией и технологическим развитием колониальных территорий – и легли в основу Запада как идеи и как мировой практики.

Еще в XVII в. европейские и американские авторы (в частности, иезуиты) задавались вопросом о том, принадлежат ли индейцы, коренное население Америки, к человеческому роду или являются разновидностью животных.

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) Модернизация: эндогенная и экзогенная Здесь следует сделать одно важное замечание. Начиная с XVI в., с территории Западной Европы начинает развертываться процесс планетарной модернизации.

Этот процесс строго совпадает с колонизацией Западом новых земель, где, как правило, проживают народы, сохраняющие устои традиционного общества. Но постепенно модернизация затрагивает всех: и людей Запада, и людей не-Запада.

Так или иначе модернизируются все. Но сущность модернизации в разных случа ях остается различной.

На самом Западе – и, в первую очередь, в Англии, Франции, Голландии (и особенно в США – стране, построенной как лабораторный эксперимент Нового времени на якобы «пустой земле», «с чистого листа») – модернизация носит эн догенный характер. Она вырастает из последовательного развития культурных, социальных, религиозных и политических процессов, заложенных в самой основе европейского общества. Не везде это протекает одновременно и с одной и той же интенсивностью – здесь явно отстают такие народы, как немцы, испанцы и ита льянцы, у которых модернизация идет в несколько замедленном ритме, чем у их европейских соседей на Западе. Но, в любом случае, Новое время для европейских народов наступает по их внутреннему графику и в соответствии с естественной логикой их развития. Модернизация стран и народов самого Запада протекает по внутренним законам. Такая модернизация, которая развертывается из объек тивных предпосылок и соответствует воле и настрою большинства европейского населения, является эндогенной, т.е. имеющей внутренние причины.

Совсем иное дело с теми странами и народами, которые втягиваются в про цесс модернизации помимо их воли, становясь жертвой колонизации или буду чи вынужденными сопротивляться европейской экспансии. Конечно, подчиняя себе страны и народы или увозя в США черных рабов, люди Запада способству ют процессу модернизации. Они завозят вместе с колониальной администраци ей новые порядки, устои, а также технику, логистику экономических процессов, нравы, учреждения, социально-политические структуры, правовые установки.

Черные рабы, особенно после победы аболиционистов-северян, становятся чле нами более развитого общества (хотя и на основании людей второго сорта), чем архаические племена Африки, откуда они были вывезены работорговцами. Факт модернизации колоний и порабощенных народов отрицать нельзя. Запад и в этом случае оказывается мотором модернизации. Но данная модернизация оказывает ся весьма специфической. Ее можно назвать экзогенной, т.е. происходящей извне, навязанной, занесенной.

Незападные народы и культуры пребывают в условиях традиционного общества, развивающегося в соответствии со своими циклами и своей внутренней логикой.

Там также бывают периоды подъема и упадка, религиозные реформы и внутренние раздоры, экономические катастрофы и технические открытия. Но эти ритмы соот ветствуют иным, незападным моделям развития, следуют иной логике, направлены РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) к иным целям и решают иные задачи. Экзогенная модернизация – и в этом ее ос новное свойство – не проистекает из внутренних потребностей и естественного развития традиционного общества, которое, будучи предоставлено самому себе, скорее всего никогда не пришло бы к тем структурам и моделям, которые сложи лись на Западе. Иными словами, такая модернизация является насильственной и навязанной извне.

И в данном случае синонимический ряд модернизация = вестернизация можно продолжить: = колонизация (введение внешнего управления). Подавляющее боль шинство человечества – за вычетом европейцев и прямых потомков колонизато ров Америки – подверглось именно этой насильственной, навязанной, внешней модернизации. Что сказалось на травматичности и внутренней противоречи вости большинства современных обществ Азии, Востока, Третьего мира. Это бо лезненный модерн, это карикатурный Запад.

Два типа обществ с экзогенной модернизацией Теперь внутри всех обществ, подвергшихся экзогенной модернизации, можно выделить два больших класса:

1) сохранившие политико-экономическую самостоятельность (или добив шиеся ее в ходе антиколониальной борьбы) и 2) утратившие ее.

Если рассмотреть второй случай, то мы имеем дело с чистой колонией, полно стью потерявшей свою самостоятельность и причастной к ценностям Нового вре мени не более, чем индейцы из североамериканских резерваций. Такие общества могут быть архаичными (как некоторые африканские, южноамериканские или тихоокеанские племена), но частично пересекаться с высокотехнологическими и вполне модернизированными структурами, развернутыми на том же самом про странстве колонизаторами. Здесь смыслового пересечения между автохтонами и модернизаторами почти нет – статус местных обществ не сильно отличается от статуса обитателей зоопарка или, в лучшем случае, заповедной зоны, населенной вымирающими видами (занесенными в белую книгу природы). В этой ситуации модернизация идет мимо местного населения, которое продолжает не замечать ее, сталкиваясь лишь с техническими ограничениями в виде колючей проволоки или стальных решеток клетки.

В том случае, когда мы имеем дело с обществом, которое вынужденным образом прошло определенный путь по линии вестернизации и экзогенной модернизации, но сделало это в ответ на угрозу колонизации со стороны Европы (Запада) и сумело сохранить независимость, процесс модернизации (= вестернизации) приобретает более сложный характер. Можно назвать это «оборонительной модернизацией».

Здесь в центре внимания оказывается баланс между ценностями, свойствен ными традиционному обществу, подлежащими сохранению для поддержания ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) идентичности, и теми заимствованными моделями и системами, которые необхо димо импортировать с Запада для создания предпосылок и условий для частич ной (оборонительной) модернизации. Вместе с тем, в таких обществах сохраня ется субъектность, определяющая собственные интересы, что предопределяет остроту сопротивления колонизаторским инициативам Запада.

Картина складывается такая: чтобы отстоять свои интересы перед лицом на тиска Запада, страна (общество) вынуждена заимствовать некоторые ценности с того же самого Запада, но сочетать их с ценностями самобытными. Это явление С. Хантингтон назвал термином «модернизация без вестернизации».

Это выражение несет в себе некоторое противоречие: т.к. модернизация и вестернизация суть синонимы (Запад = модерн), то невозможно проводить мо дернизацию в отрыве от Запада и копирования его ценностей – в традиционных обществах, не входящих в ареал европейской культуры, предпосылки для модер низации просто отсутствуют. Поэтому речь идет не о полном отказе от «вестер низации», но о таком балансе между собственными и заимствованными с Запада ценностями, который удовлетворял бы условиям сохранения идентичности (от личия от Запада – причем принципиального!) и развитию оборонных технологий, способных конкурировать с Западом в основных жизненных областях (чего не возможно достичь без интенсивного включения в контекст Запада). Получается, что такая разновидность экзогенной модернизации основана на наличии само стоятельных интересов (строго отличных от колонизаторских интенций Запада), но при этом на сочетании собственных ценностей с прагматически заимство ванными ценностями Запада. (Можно сказать, что это «модернизация + частич ная вестернизация»).

В эту категорию экзогенной модернизации попадают такие страны, как Россия (причем на всем протяжении периода Нового времени – и это довольно уникаль ный случай!), но также современный Китай, Индия, Бразилия, Япония, некоторые исламские страны, страны Тихоокеанского региона (вступившие в этот процесс намного позже – в последнее столетие). Кроме России остальные страны, иду щие по этому пути, были в определенный момент колониями Запада и получили независимость относительно недавно, либо (как Япония) потерпели поражение в военном конфликте и были оккупированы.

В любом случае, этот тип экзогенной модернизации выдвигает на первый план вопрос о балансе собственных и заимствованных ценностей, т.е. проблему про порций и качества элементов, принадлежащих к двум культурно-историческим и цивилизационным формам – к местным консервативным устоям традиционного общества и якобы «универсальным» и «прогрессивным» моделям западной циви лизации.

В этой пропорции и заключается самое главное, что составляет сущность отношений России с Западом.

Мы вернемся к этому чуть позже, а сейчас сделаем несколько геополитических замечаний.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) Концепции «Запад» и «Восток» в Ялтинском мире Обратимся к геополитическим аспектам рассматриваемой нами проблемы и связанным с ними трансформациям понятия «Запад» в ХХ в.

После окончания Второй мировой войны понятие «Запад» стало применять ся геополитически к совокупности развитых стран, ставших на капиталисти ческий путь развития. Это было еще одной коррекцией понятия «Запад». Такой «Запад» фактически был тождественен капитализму и либерально-демократи ческой идеологии. Те страны, которые продвинулись по этому пути дальше других, собственно и считались «Западом» в конструкции двухполюсного (биполярного) мира, называемого также «Ялтинским» (по месту совещания глав стран антигит леровской коалиции, предопределившей карту мира во второй половине ХХ в. – Сталина, Рузвельта и Черчилля).

На этот раз понятие «Запад» частично отличалось от того, что мы рассматрива ли ранее. Во-первых, идеологически к «Западу» в широком смысле принадлежали и коммунистические режимы – в первую очередь, СССР, – которые, заимствова ли «западноевропейские» теории социализма и коммунизма (построенные на на блюдениях за историей политэкономического развития именно западных обществ вместе с соответствующей верой в прогресс и универсальность этих закономер ностей для всего человечества). Но при этом марксизм стал излюбленной моделью такой модернизации традиционных обществ, которая могла совместить соблю дение собственных геополитических интересов, частичное сохранение локальных традиционных ценностей с мощным заимствованным аппаратом модернизацион ных и собственно западных идей, структур, институтов и теорий. Таким образом, марксизм – и советский, и китайский (маоизм), и вьетнамский, и северокорейский и т.д. – следует рассматривать как вариант той самой экзогенной модернизации, которую мы рассматривали выше. Причем с точки зрения технологической и идео логической конкуренции этот проект оказался относительно успешным. Хотя дог матически марксизм претендовал на то, что он заменит собой капитализм после того, как последний достигнет критической стадии в своем становлении. На прак тике вышло совсем иначе: коммунистические партии победили в тех обществах, где капитализм был в зачаточном состоянии, а традиционное общество (в первую очередь, аграрное) преобладало и в экономическом, и в культурном смыслах. Ины ми словами, реализовавшийся, победивший марксизм был опровержением теорий своего идейного основоположника, и, напротив, история капиталистических об ществ показывает, что предсказания Маркса о неизбежности в них пролетарских революций были опровергнуты временем. Маркс настаивал на том, что пролетар ской революции в России (и в других странах с преобладанием «азиатского способа производства») произойти не может, но она произошла именно здесь. При этом в обществах с развитым капитализмом их не случилось.

Из этого можно сделать только один вывод: марксизм в коммунистических ре жимах был не тем, что он сам о себе провозглашал, но лишь моделью экзогенной ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) модернизации, где западные ценности брались лишь частично и неявно сочета лись с местными религиозно-эсхатологическими и мессианскими течениями. В целом эта процедура специфической модернизации – «альтермодернизации» по социалистическому (тоталитарному), а не по капиталистическому (демократичес кому) пути – служила, в первую очередь, для отстаивания геополитических и стратегических интересов самостоятельных держав, стремившихся отразить колониальные атаки Европы и (позже) Америки.

Стратегический блок, сформировавшийся вокруг СССР – авангарда этой аль термодернизации, был назван после Второй мировой войны «Востоком». Хотя речь шла, строго говоря, о варианте экзогенной модернизации: формально цен ностная система марксизма основывалась на парадигме Нового времени в той же степени, как и капиталистические общества. Иногда в политологии Ялтинского периода вместо формулы «Восток» («коммунистический Восток», «Восточный блок») употреблялось выражение «Второй мир», которое гораздо точнее и вклю чает в себя те страны, которые провели ускоренную индустриализацию с частич ной и весьма специфической модернизацией (коммунистического толка) и, самое главное! – сумели сохранить геополитическую самостоятельность и избежать (или освободиться) от прямой колонизации.

В таком случае, понятие «Третий мир» приобретает осмысленность.

«Первый мир», т.е. собственно «Запад» – в терминологии послевоенного пери ода – включает в себя страны с эндогенной модернизацией (Европу, Америку), а также единственный случай экзогенной, но чрезвычайно успешной технологически модернизации в лице оккупированной Японии, сумевшей направить внутреннюю энергию завоеванной нации на гигантский экономический рывок по западным стан дартам. Но при этом Япония утратила геополитическую самостоятельность и в стратегическом смысле стала покорной и надломленной колонией США.

«Второй мир» – это страны экзогенной модернизации, которые сумели вос пользоваться тоталитарно-социалистическими методами модернизации с час тичным и относительно успешным заимствованием западных технологий и со хранением независимости от капиталистического Запада. Это, в понятиях Ялтин ского мира, называлось «Востоком».

И, наконец, «Третий мир» обобщал страны экзогенной модернизации, кото рые отстали в развитии и от «Первого», и от «Второго» миров, не обладали пол ноценной суверенностью, сохраняли устои традиционного общества и вынужде ны были зависеть либо от «Запад», либо от «Востока», представляя собой полуза висимые колонии того или другого.

Итак, если мы ограничиваем наше рассмотрение условиями «холодной войны»

(двухполярного мира), то понятие «Запад» в этом случае будет выступать синони мом капиталистического лагеря – «Первого мира», включающего наиболее разви тые и богатые страны Северной Америки, Европы и Японию.

Интеллектуальным штабом интеграции «Первого мира» – «Запада» в этом кон кретном смысле – была «Трехсторонняя комиссия» (Trilateral comission), создан РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) ная на основе американского «Совета по внешней политике» (Counsil on Foreign Relations) и включающая в себя представителей элиты США, Европы и Японии. Так, определнный сегмент интеллектуалов, банкиров, политиков, ученых «Запада», на чиная с определенного момента (60-е гг. ХХ в.) взял на себя историческую ответ ственность за процессы глобализации и создание «мирового правительства» на ос нове конечной победы «Запада» над всем остальным миром – и в геополитическом, и в ценностном, и в экономическом, и в идеологическом смыслах.

В 90-е годы ХХ века «Запад» становится глобальным Еще одну трансформацию понятие «Запад» испытало в 90-е гг. ХХ в., когда рухнула архитектура двухполярного (Ялтинского) мира. Отныне либерал-капита листическая модель стала главной и единственной, коммунизм, как проект аль термодернизации, рухнул, не выдержав конкуренции, и военно-политическая и экономическая мощь США стала неоспоримо превышать все остальные страны.

Односторонняя капитуляция СССР и Варшавского блока в «холодной войне» с параллельным самороспуском открыла путь глобализации и построению одно полярного мира1. Американский философ-неоконсерватор Френсис Фукуяма за говорил о «конце истории», о «замене политики экономикой» и «превращении планеты в единый и однородный рынок»2.

Это означало, что понятие «Запад» стало глобальным и единственным, т.к.

ничто больше не оспаривало не только саму идею модернизации, но и ее наиболее ортодоксальный, наиболее западный, в историческом смысле этого слова, либе рально-капиталистический проект. Столь успешная и весомая победа «Запада»

над «Востоком», т.е. «Первого мира» над «Вторым», по сути, ликвидировала аль тернативы модернизации, сделала ее единственным и неоспоримым содержани ем мировой истории. Каждый, кто хотел оставаться подключенным к «современ ности», должен был признать это безусловное верховенство «Запада», выразить ему свою лояльность и, вместе с тем, раз и навсегда отказаться от каких бы то ни было собственных интересов, хоть в чем-то отличных и, тем более, идущих в разрез с интересами США (или, шире, стран блока НАТО) – как флагмана одно полярного мира.

Отныне проблема ставилась только таким образом: в какой сегмент глобаль ного «Запада» будет интегрирована та или иная страна, то или иное госу дарство? Если модернизация и, соответственно, вестернизация были прове дены успешно, то был шанс интегрироваться в «золотой миллиард» или зону «богатого Севера». Если по каким-то причинам этого не получилось, оставалась интеграция в пояс мировой периферии, в зону «бедного Юга». При этом плане А. Дугин. «Геополитика постмодерна», СПб, 2007.


Ф. Фукуяма. «Конец истории и последний человек», М., 2004.

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) тарное разделение труда предполагало обещание модернизации и для «бедного Юга», но на сей раз по колониальному сценарию, где политическое рабство за менялось экономическим, а импорт западных культурных стандартов методично искоренял автохтонные ценности (так, жители Южной Кореи, получившей мощ ный импульс экзогенной модернизации колониального типа, вместе с бурным экономическим ростом получили почти поголовное распространение протес тантизма среди традиционно шаманистского, буддистского и конфуцианского населения). Включенность всех стран в глобальный Запад ничего не гарантиро вала, но давала шанс.

В этом же русле проходили реформы и в России, появившейся как новое обра зование после распада СССР, который, в свою очередь, наследовал геополитичес кую повестку Российской империи. Россия также попыталась интегрироваться в глобальный Запад, рассчитывая на место в «богатом Севере» и надеясь «причас титься» к модернизации в ее магистральном (капиталистическом), а не окольном (социалистическом) пути. При этом России, как и всем остальным странам, пред лагалось отказаться вначале от глобальных претензий, а потом и от локальных, довольствуясь ролью стратегического сателлита США среди еще менее модерни зированных народов без каких бы то ни было особых привилегий. В стране, по сути, вводилось внешнее управление.

И соответственно, у власти размещалась колониальная элита из реформато ров-западников и олигархов, осознающих самих себя как менеджеров, работа ющих на глобальную транснациональную корпорацию со штаб-квартирой по ту сторону Атлантики.

Глобализация В начале 90-х гг., когда «конец истории» казался не только весьма близким, но почти свершившимся, понятие «Запад» практически совпало с понятием «мир», что и было закреплено в термине «глобализация».

Глобализация представляет собой последнюю точку в практической реализа ции изначальных претензий «Запада» на универсальность своего исторического опыта и своей ценностной системы. Проникая в различные общества и культу ры, сочетая гуманитарные проекты с колониальными методами удовлетворения собственных интересов (в первую очередь, в сфере природных ресурсов), процесс глобализации делал «Запад» понятием глобальным. Мир стремительно двигался к однополярной модели, где развитый центр (ядро – США, трансатлантическое сообщество) имел дело с недоразвитой периферией1.

Так сложилась модель, описанная в классическом тексте С. Хантингтона «Стол кновение цивилизаций»2 – The West and the Rest («Запад и все остальные»). Но в модели глобализации эти «все остальные» не рассматриваются как нечто иное в Barnett T. «The Pentagon's New Map: War and Peace in the Twenty-First Century», Washington, 2004.

Хантингтон С. «Столкновение цивилизаций», М., 2003.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) отношении «Запада»;

это тоже «Запад», только недоделанный, несовершенный, своего рода «недо-Запад».

И тут уже в новых исторических условиях и через вереницу трансформаций и смысловых изменений мы снова сталкиваемся с тем культурным расизмом и ли берал-демократическим секулярным «мессианством», которые мы обнаружили у истоков эпохи модерна и в изначальном определении понятия «Запад».

Постмодерн и Запад В 90-е гг. происходит еще один интересный процесс, касающийся содержания понятия «модернизация». Дело в том, что процесс модернизации, который с раз ными скоростями и с разным качеством проходил так или иначе во всем мире, начиная с эпохи становления Нового времени в Западной Европе, к концу ХХ столетия подошел к своему логическому завершению. Причем, естественно, это произошло на самом Западе: тот, кто раньше других и по естественным причи нам начал процесс модернизации традиционного общества, тот первым достиг финиша. Поэтому, преодолев и инерцию сопротивления консервативных струк тур, и довольно эффективную на определенном этапе конкуренцию со стороны социалистической альтермодернизации, модерн в его либерально-капиталисти ческой форме к определенному моменту, по сути, закончил выполнение своей про граммы – прямое противостояние альтернативных идеологий было сломлено, а преодоление пассивного сопротивления мировой периферии становилось делом техники – и там, где оно еще сохранялось, его можно было приравнять к «инер циальной реакции объективной среды», а не конкурентной стратегии. Борьба с традиционным обществом и его попытками предстать в новом обличии (альтера модернизация, социализм) закончилась победой либерализма. И на самом Западе модернизация достигла внутреннего рубежа, добравшись до самого дна западной культуры.

Это состояние окончательного исчерпания повестки дня процессов модерни зации на самом Западе породило весьма специфическое явление – постмодерн.

Суть постмодерна в том, что окончание модернизации традиционного общества переносит людей Запада в принципиально новые условия. Можно уподобить это долгому движению к намеченной цели. Люди, расположившиеся в поезде, едущем к невероятно далекой станции, настолько привыкли к движению, которое не ос танавливается в течение нескольких поколений, что по-другому не представляют себе жизни. Они видят существование как развитие, обращенное к далекой цели, о которой все помнят, к которой все стремятся, но которая остается все время еще очень далекой. И вот поезд прибывает на конечную станцию. Цель достигнута, пос тавленные задачи решены. Перед нами перрон, вокзал… Но люди настолько при выкли все время двигаться, что не могут прийти в себя от шока столкновения с осуществившейся мечтой. Когда цель достигнута и больше некуда стремиться, не куда ехать, не к чему двигаться. Прогресс достиг своего предела. Это и есть «конец истории» или «пост-история» (А. Гелен, Дж. Ваттимо, Ж. Бродрийяр).

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) Этой метафорой можно вполне описать состояние постмодерна. Здесь и чувс тво успеха, и чувство разочарования. В любом случае, это больше не модерн, не Просвещение, не Новое время. Критическая фракция философов постмодерна подвергла осмеянию различные этапы движения к этой цели, принялась ирони зировать над иллюзиями и надеждами, которыми тешили себя те, кто начинал движение, не подозревая, каким будет достижение поставленной цели. Другие, напротив, предлагали расстаться с критическим чувством и воспринимать «див ный новый мир» как он есть, не вдаваясь в детали и сомнения.

В любом случае, оцененный со знаком минус или со знаком плюс постмодерн представлял собой терминальное состояние. Вера в прогресс сделала свое дело и уступила место игровой темпоральности1. Реальность, вытеснившая ранее миф, религию, священное, сама превратилась в виртуальность2. Человек, на заре Ново го времени свергнувший Бога с пьедестала, сам отныне готов уступить королев ское место постчеловеческим породам – киборгам, мутантам, клонам, продуктам полностью «раскрепощенной техники» (О. Шпенглер3).

Пост-Запад Запад в эпоху глобализации не только сам становится глобальным и вездесу щим (что выражается в униформности мировых мод, повальном распростране нии компьютерных и информационных технологий, повсеместном установлении рыночной экономики и либерально-демократических политических и правовых систем), но в своем ядре, в центре однополярного мира, «богатого Севера» он качественно меняется от модерна к постмодерну.

И отныне обращение к этому ядерному Западу, Западу в его высшем проявле нии, быть может, впервые в истории не влечет за собой модернизации (какой бы то ни было – экзогенной или эндогенной), т.к. сам Запад отныне синонимичен не модерну, но постмодерну. А постмодерн – с его иронией, чистой технологичнос тью, рециклированием старого, утратой веры в прогресс – более не предлагает для своей периферии даже отдаленной перспективы развития. Постмодернист ский Запад уже не верит в прогресс, т.к. наступивший «конец истории» ставит совершенно иные проблемы, перед весом и значением которых подтягивание до своего уровня «бедного Юга» выглядит абсолютно ненужной, никчемной и бес смысленной задачей – коль скоро чего-чего, а уж ответа на новые проблемы эпохи постмодерна там точно не содержится.

Делез Ж. «Логика смысла». М., 1995. Сравните понятия Делеза «эон» (рассудочная темпораль ность, имеющая прошлое и будущее, но не имеющая бытийного настоящего») и «хронос» (бытийная темпоральность, представляющая чистое настоящее, лишенное смысла – т.е. будущего и прошло го»);

обе темпоральности приобретают, согласно Делезу, свободу в состоянии «ризомы». См. также А. Дугин. «Постфилософия», М., 2009.

Дугин А. «Постфилософия». Указ. соч.

Шмитт К. «Планетарная напряженность между Востоком и Западом». Приложение к А. Дугин.

«Основы геополитики», М., 2000.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) Поэтому те, кто по инерции обращаются к корневому Западу в поисках модер низации в новых условиях, обречены на колоссальное разочарование – пройдя весь путь модернизации до конца, Запад не имеет больше стимула ни двигаться в этом направлении самому, ни увлекать за собой других. Запад перешел в качес твенно новую стадию. Теперь это уже не Запад, а пост-Запад, особый видоизме ненный в своей глубинной природе Запад эпохи постмодерна.


Технически и технологически он полностью доминирует, и процессы глобали зации развертываются полным ходом, но это уже не поступательное развитие, а круговое движение вокруг все более и более проблематичного центра. Архитек тура постмодерна излюбленным ходом создает такие конструкции, где стили и эпохи причудливо перемешаны, а на месте центральной точки архитектурного ан самбля зияет дыра. Это – отсутствующий центр, полюс круга, представляющий собой провал в небытие.

Такова и содержательная структура однополярного мира. В центре глобаль ного запада – в США и странах трансатлантического альянса – сверкает черная бессмысленная яма наступившего постмодерна.

Зазор между теорией и практикой глобализма Последняя метаморфоза Запада при переходе к постмодерну, которую мы описали выше, является все же чисто теоретической конструкцией. Такая карти на сложилась к началу 90-х гг. ХХ в., так осмысляли логику мировой истории те мыслители, которые еще сохранились на Западе, прежде чем окончательно усту пить дорогу постчеловечеству (возможно, мыслящим автоматам). Но между та кой теоретической конструкцией и ее воплощением сохранялся определенный зазор. Размышление о природе и структуре такого Запада и такого постмодерна приводили даже его ярых апологетов в состояние ужаса и отчаяния. Так, Френ сис Фукуяма, певец «конца истории» и глобального рынка, в определенный мо мент отшатнулся от той идиллической картины, которую сам же и нарисовал в начале 90-х, и предложил сдать назад, удерживая Запад в том состоянии, где он находился, еще не подъехав к конечной станции1. Критики Фукуямы, в том числе и упоминавшийся выше С. Хантингтон, и вовсе завышали качество и объем тех преград, которые еще предстоит преодолеть Западу, чтобы стать по-настоящему глобальным и всеобщим. С разных точек зрения, все стали цепляться за остатки модерна – с его национальными государствами верой в прогресс, морализатор ством, менторством и фобиями, к которым все давно привыкли. Тогда было ре шено продлить движение к намеченной цели или, по крайней мере, симулировать покачивание вагонов и стук колес на стыках рельс.

Сегодня Запад пребывает как раз в этом зазоре – между тем, чем он теоретичес ки должен стать в эпоху глобализма и по факту преодоления всех преград и победы Фукуяма Ф. «Наше постчеловеческое будущее: Последствия биотехнологической революции», М., 2004.

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) над всеми альтернативами, и тем, что ему чрезвычайно не хочется признавать как новую глобальную архитектуру постмодерна – с дырой вместо центра. И тем не ме нее, в этом зазоре – бесконечно малом и постоянно сокращающемся – происходят довольно важные процессы, которые непрерывно меняют общую картину мировых процессов.

Все это активно влияет на Россию.

США и Евросоюз: два полюса западного мира в начале XXI века Колебание Запада в зазоре между закончившимся модерном и начинающимся постмодерном отражается и в геополитическом срезе.

Так, исчезновение глобального конкурента в лице СССР (альтермодерниза ционный проект) поставило под вопрос трансатлантическую цивилизацию.

Отсутствие врага на Востоке делало связь США и Европы в рамках «ядерного Запада» не столь очевидной и само собой разумеющейся. Стало проявляться рас слоение трансатлантического Запада на США и Евросоюз.

Центр Запада в течение ХХ в. постепенно смещался по ту сторону Атлантики, к США. И после Второй мировой войны именно США взяли на себя миссию аван гарда Запада. Они стали сверхдержавой, обеспечивающей своей мощью военно стратегическую безопасность и экономическое процветание европейских стран.

После распада СССР роль центра Запада еще прочнее утвердилась за США.

Это совпало с европейской интеграцией и созданием в Европе по сути наднаци онального государства, государства постмодернистского типа (Р. Купер1). Будучи когда-то колыбелью Запада как явления, Европа, в свою очередь, стала «Восто ком» по отношению к США. США прошли по пути модернизации и постмодер низации дальше, чем Европа, и Старый Свет в сравнении с Новым превратился в нечто самостоятельное.

Так сложилась геополитическая картина, где в пространстве самого Запада наметился определенный дуализм. С одной стороны, самым «продвинутым» За падом стали США. А Европа, со своей стороны, попыталась нащупать свой отде льный, особый путь.

Начались даже философские споры, и некоторые американские неоконсерва торы (в частности, Р. Кэйган2) предложили рассматривать американскую циви лизацию как вытекающую из концепции грозного государственного «Левиафана»

Гоббса, а Евросоюз как воплощение пацифистских идей Канта – с его граждан ским обществом, толерантностью и правами человека. Предлагались и иные клас сификации. В любом случае, США и Европа начали по-новому осмыслять свою идентичность, свои ценности, свое отношение к модерну и постмодерну.

На уровне интересов это проявилось еще ярче. Евросоюз, как первая коммер ческая и вторая экономическая сила в мире, осознал, что его интересы в арабских Cooper R. «The Breaking of Nations. Order and Chaos in the Twenty-rst Century», London, 2003.

Kagan R. «Of Paradise and Power», Washington, 2003.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) странах, а также в отношении России и других стран Востока, сплошь и рядом от личаются от американских и часто противоположны им. Особенно наглядно это проявилось во время Иракской войны, когда командование НАТО не поддержало американское вторжение, а лидеры Франции и Германии (Ширак и Шредер) сов местно с Президентом России В. Путиным выступили резко против этой войны.

Можно описать сложившуюся картину такой формулой: у США и Европы се годня общие ценности, но различные интересы. Различие интересов и осозна ние этого различия особенно заметно в таких странах, как Франция, Германия, Италия, Испания. Их обычно называют странами «континентальной Европы», а тенденцию к представлению Европы как самостоятельного геополитического игрока, который по возможности должен стать независимым от США, – конти нентализмом или евро-континентализмом. В самых крайних случаях континен талисты утверждают, что у США и Европы различны не только интересы, но и ценности (например, французский философ Ален де Бенуа1).

На другом полюсе Европы находятся те, кто всячески подчеркивают единство ценностей и на этом основании настаивают на подстраивании европейских интере сов под американские. К этому полюсу относятся евро-атлантисты (Англия, стра ны Восточной Европы – Польша, Венгрия, Румыния, Чехия, страны Балтии и т.д.).

Эти две тенденции в самой Европе создают двойственную идентичность – с одной стороны, мы имеем дело с континентальной Европой, с другой – с атлан тистской (проамериканской). К понятию «Запад» оба полюса Европы относятся неоднозначно: континенталисты считают, что если Европа – Запад, то США – уже что-то другое. А атлантисты, напротив, всячески стремятся отождествить судьбы Европы и Америки как единой цивилизации, где Атлантика является своего рода «внутренним озером» (подобно тому, как греческая и римская эйкумены рассмат ривали в свое время Средиземное море). Для евро-атлантистов Евросоюз и США вместе представляют именно Запад, при том что авангардом его являются США.

Идентичность России: страна или..?

Теперь перейдем к рассмотрению идентичности современной России. Пред варительное разбирательство того, что следует понимать под термином «Запад», снабдило нас надежным инструментарием, чтобы определить, что мы понимаем под «Россией». И после этого можно уже вполне корректно и обоснованно опи сать соотношение и того, и другого в настоящем и вероятном будущем.

Существует два принципиально различных понимания современной России (впрочем, это можно сказать и о царской романовской России, где велись ожив ленные споры по тому же поводу).

Россию можно понимать либо как страну, либо как самостоятельную циви лизацию. В зависимости от принятого решения, как мы понимаем Россию, будет определяться и структура наших отношений с Западом.

Benoist A. de. «L'Europe, Tiers-monde, meme combat», Paris, 1992.

ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) Если Россия – страна, то ее следует соотнести с другими странами, например, такими как Франция, Германия, Англия или США. В этом случае ее придется от нести к Европе (по частичному географическому расположению, преобладанию христианства и индоевропейскому происхождению доминирующих славянских этносов – в первую очередь, великороссов) и, соответственно, к «Западу». Многие считают Россию европейской державой. Такое мнение преобладает у романовской аристократии, у русских западников и у современной российской политической элиты.

Из уст Путина и Медведева мы неоднократно слышали высказывания о том, что «Россия – европейская страна».

Если встать на эту позицию, то надо почти сразу признать, что Россия – «пло хая, а то и вовсе ужасная европейская страна», т.к. она явно выпадает из того, что принято считать нормативным образцом западной цивилизации. Ценностная, социальная, политическая, культурная и психологическая идентичность России настолько отличаются от европейского и американского общества, что сразу же возникает сомнение в ее принадлежности к Западу.

Самый главный критерий при этом – природа российской модернизации. При ее рассмотрении мы явно видим все признаки экзогенности, т.е. внешнего про исхождения модернизационного импульса, который не вызревал внутри самого общества, но искусственно и насильственно (авторитарно или тоталитарно) на вязывался сверху тиранической властью деспота (Петр Великий) или экстремист скими фанатиками (большевики). В России не вызревали и не вызрели:

ни капитализм, ни индивидуализм, ни демократия, ни рационализм, ни личная ответственность, ни правовое самосознание, ни гражданское общество.

Напротив, преобладали и преобладают до сих пор такие установки традицион ного общества, как:

патернализм, коллективизм, иерархичность, отношение к государству и обществу как к семье, превосходство морали над правом, этического мышления над рациональным и т.д.

При этом Россия впитывала многие европейские черты – как ценностные, так и технологические, но адаптировала их к своему собственному укладу и заставляла служить своим интересам и своим ценностям. Россия активно черпала у Запада различные элементы, но этим Западом упорно не становилась. Отсюда крайнее РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) раздражение людей Запада (и особенно русских западников) в отношении России, которая представляется им зловещей и агрессивной «карикатурой на Европу», имитирующей ее внешние формы, но вкладывающей в них свое исконно русское содержание.

Россия отличается не просто от той или иной европейской страны так же, как они различаются между собой. При пересечении российских границ меняется сам культурный дух, мы переходим из одного культурно-исторического типа к друго му. Россия отлична именно от Европы, от всего Запада целиком.

Если настаивать на том, что все же, не смотря ни на что, Россия – это часть Запада и европейская страна, то из этого можно сделать два вывода. Либо Россию надо фундаментально реформировать в западном ключе (чего пока никому не удавалось довести до конца), либо Россия представляет собой какой-то иной За пад, «другую Европу».

Первый случай наиболее частый. Но то упорство, с которым русский народ и русское общество отказываются от глубинной вестернизации (лишь имити руя ее внешне), саботируют принятие европейских ценностей (подделывая их под особый национальный лад), отыскивают в самом западном обществе экс травагантные сценарии, позволяющие ускользнуть или размыть строгий им ператив чисто западных ценностей и установок (что очевидно и в царский, и особенно в советский периоды), заставляет полагать, что превращение русских в европейцев – дело совершенно безнадежное. И Россия так и останется лишь «недо-Западом», «Западом второго сорта», не в силах впитать по-настоящему сущность западной идентичности.

Второй случай, когда речь идет о том, что Россия – это Запад, но другой, не менее сложен. Во-первых, даже если сами русские считают себя «Западом», но только особым – например, православным, пост-византийским, славянским и т.д. – европейцы никогда не признавали и не признают этого, считая такую претензию «высокомерной и бездоказательной амбициозностью». Попытки на стаивать на этом только усилят напряженность и вызовут ответную реакцию.

Если и Россия – это Запад, причем настаивающий на том, что его надо прини мать и признавать таким, как он есть, то само понятие «Запад», острота его ис торического, геополитического, технологического и культурного вектора раз мывается, рассеивается и рушится. Если Россия часть Запада, то Запад больше не Запад, а не пойми что.

И, наконец, обе позиции, настаивающие на том, что Россия – европейская стра на, усугубляют свою противоречивость твердым осознанием того, что у России есть свои собственные интересы, которые всегда или почти всегда входят в про тиворечие с интересами стран Запада. Независимость и свобода страны всегда была для русских наивысшей ценностью, и это явное и устойчивое расхождение интересов заставляло ставить под сомнение общность ценностей и принадлеж ность к единой цивилизации. Это не главный аргумент, т.к. и между европейски ми державами были глубокие противоречия, но в сочетании с двумя вышеприве ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ КОНТЕКСТ И ЦЕННОСТНЫЕ ОСНОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКИ (2008) денными соображениями это создавало благоприятный фон для закономерных сомнений в гипотезе о принадлежности России к Западу.

Лишь позиция крайних западников более или менее состоятельна, правда, с чис то теоретической, абстрактной точки зрения. Они утверждают, что Россия – это «полное уродство», которое должно быть насильственно превращено в часть За пада путем искоренения всякой самобытности, отказа от собственных интересов, введением внешнего управления и сменой этно-социального состава населения.

Чтобы Россия могла стать полноценной европейской страной, ее надо предвари тельно уничтожить до основания. Но даже радикальный эксперимент большевиков не справился с этой задачей, и Россия со всеми своими особенностями возродилась из пепла. Тем более не удалось это либерал-реформаторам и олигархам 90-х.

И тем не менее, убежденность в том, что Россия – европейская страна, до сих пор свойственно правящему классу России. И неслучайно именно правящий класс всегда был источником модернизации и вестернизации русского общества. Пуш кин справедливо замечал, что «в России правительство – единственный европеец».

Россия как цивилизация (культурно-исторический тип) Другой взгляд на Россию определяет ее как самостоятельную цивилизацию. Эта позиция была свойственна поздним славянофилам (Леонтьев, Данилевский), рус ским евразийцам, младороссам, национал-большевикам (Устрялов, сменовеховцы).

В этом случае Россия предстает как явление, которое следует сравнивать не с какой то европейской страной, но с Европой в целом, с исламским миром, с индусской или китайской цивилизацией. Данилевский называл это «культурно-историческим типом». Можно говорить о «славяно-православной» или русской цивилизации.

Еще точнее выражение Россия–Евразия, которое ввели в оборот первые евразийцы (Н. Трубецкой, П. Савицкий, Г. Вернадский, Н. Алексеев, П. Сувчинский, В. Ильин и др.). Такое написание подчеркивает, что речь идет не о стране, не о простом госу дарственном образовании, но о цивилизационном единстве, о государстве-мире.

Наличие европейских, равно как и азиатских, черт в России как цивилизации не должно приводить к поспешному выводу, будто речь идет о механическом сло жении заимствований с Запада и Востока. Термин «Евразия» указывает на то, что речь идет о чем-то третьем, о цивилизации особого типа, сопоставимой и по масштабу, и по оригинальности, но отличной по ценностному содержанию от цивилизаций как Востока, так и Запада.

Если принять утверждение о том, что Россия есть цивилизация, все становит ся на свои места – и в эпоху Московского царства, и в Санкт-Петербургский пе риод, и в советское время. Отношения Россия–Запад приобретают законченную логику, и все нелепости и парадоксы, присущие гипотезе «Россия как европейская страна», разрешаются сами собой.

Россия–Евразия (= особая цивилизация) обладала и своими самобытными ценностями, и своими интересами. Ценности относились к традиционному об ществу, с акцентом на православную веру и специфическое русское мессианство.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) На политические и социальные устои существенное влияние оказала имперс кая идея Чингисхана и централизированное устройство монгольской орды. Ес тественное развитие этого комплекса не требовало модернизации и не несло в себе предпосылки появления тех идей, принципов и тенденций, положенных в основу Нового времени в Европе. Но наличие на Западе активной и агрессивной колонизаторской силы, навязчиво пытающейся продвинуть на Восток не только свои интересы, но и свои ценности, заставляло Россию периодически вставать на путь частичной и оборонительной модернизации (и вестернизации). Эта модер низация была экзогенной, но не колониальной. Ее частичный, гибридный характер и ответственен за ту карикатурность России, которой возмущались русские за падники, начиная с Чаадаева, но которую, со своей стороны порицали и русские славянофилы (Хомяков, Кириеевский, братья Аксаковы и др.).

В этом случае русская история предстает нам как циклическая пульсация осо бой цивилизации, в спокойных условиях возвращающейся к своим самобытным корням, но в критические периоды вступающей в насильственную модернизацию (сверху). И петровские реформы, и «европеизм» романовской элиты, и советский эксперимент обретают в такой картине осмысленность и закономерность. Рос сия–Евразия жестко отстаивала свои собственные интересы и ценности, иногда вынужденно прибегая к вестернизации-модернизации для эффективного проти востояния Западу.

Россия – это не часть Запада и не часть Востока. Это цивилизация сама по себе.

И сохранение этой свободы, независимости и самобытности перед лицом других цивилизаций – как с Запада, так и с Востока – составляет вектор русской истории.

Россия и Запад в 90-е годы ХХ века В эпоху СССР (и особенно «холодной войны») цивилизационная миссия Рос сии получила идеологическое выражение в форме советской цивилизации. В ней мы встречаемся с классическим сочетанием противостояния Западу (в данном случае, в его либерально-капиталистической буржуазной ипостаси) и заимство вания определенных западных идей и технологий (марксизм). Это был период ти пичной альтермодернизации, экзогенной модернизации с сохранением геополи тической независимости.

К концу советского периода ясное понимание основных мировых процессов политическим руководством СССР было утрачено – во многом из-за неадек ватности осознания марксистами истинной роли и природы самого марксиз ма, а также подлинных причин победы социалистической революции в отста лой аграрной стране (вопреки Марксу). Советские доктринеры игнорировали национал-большевистский (евразийский) характер СССР, и это дезориентиро вало их в понимании глубинных отношений России с Западом. Так, в разлага ющемся позднесоветском обществе возникла (самоубийственная) идея снова обратиться для дальнейшей модернизации, которая стала пробуксовывать, напрямую к Западу.



Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 34 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.