авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 34 |

«Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ РЕФОРМЫ ПУТИ РАЗВИТИЯ ...»

-- [ Страница 5 ] --

Прежде всего, следует указать на последствия кардинальных сдвигов в мате риальном базисе цивилизации: качественные изменения способов производс тва, внедрение высоких технологий, распространение электронных средств ком муникации, связанные с этим эффективные методы манипулирования людьми.

Поставлены под вопрос сами возможности самостоятельного участия граждан в политическом процессе, свободного выбора ими своих решений и линии поведе ния. Как отмечают многие социологи и политологи, происходящие на этом фоне процессы атомизации и фрагментации общества, корпоративизации полити ческой сферы разрушают общественную солидарность, подрывают способность гражданского общества воздействовать на государственную политику. Возникает некий рафинированный тип деспотизма, выхолащивающий сложившиеся формы демократии.

Не менее серьезный вызов исходит от глобализации мира, стимулирую щей мощные информационные, финансовые, миграционные, криминогенные и иные планетарные потоки, ускользающие из-под контроля национальных госу дарств – этих главных, если не сказать единственных, анклавов современной демократии. Совершенно очевидно, что международные реалии конца XX в.

весьма неблагоприятны для становления демократического мирового порядка.

Эта ситуация сильно влияет на внутреннюю политическую жизнь националь но-государственных сообществ, создавая там дополнительные источники авто ритарных тенденций.

Нынешние угрозы демократии столь значительны, что вызывают даже сомне ния в самой ее способности выжить. На состоявшемся в августе 2000 г. в Квебеке Всемирном конгрессе политической науки видные политологи высказывали мысль о том, что демократия вряд ли выдержит нарастающее давление таких се * ноябрь 2000 г.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) рьезных вызовов и в новом тысячелетии, вероятно, уступит место каким-то иным формам правления, скорее всего, одному из вариантов «цивилизованного» авто ритаризма. В самой формулировке темы конгресса – «Мировой капитализм, уп равление и сообщество: к корпоративному тысячелетию?» – для человеческого общества обозначена, хотя и дискуссионно (со знаком вопроса), перспектива кор поративизма.

Из всего сказанного выше правомерно заключить: поиск ответов на вызовы, брошенные демократии временем, выдвинулся сегодня на передний край обще ственной мысли.

Начнем с того, что демократия – многогранное историческое понятие, изменяю щееся вместе с историей. Полисная демократия античности, коммунальная демок ратия европейского средневековья, представительная демократия нового времени столь существенно различаются, что их очень трудно охватить одним понятием. В характеристике каждой из этих моделей определяющая роль принадлежит разным сторонам, компонентам, аспектам многосложного понятия «демократия». Ни одна из них не может быть признана «демократической», исходя из коренных признаков другой. Заметим, что марксистская политическая теория предполагала «отмирание демократии» в результате достижения «полной демократии». Утопичность этой формулы не перечеркивает всей важности принципа историзма в оценке демокра тии. Гипотетически вполне правомерно допустить, что она не вечна и ее могут сме нить иные типы политического правления обществом.

Сформировавшаяся на Западе соблазнительная для российских либералов имитаторов «шумпетерианская модель» представительной демократии явно не способна встретить вызовы современности. Исторически она, по-видимому, себя исчерпала. Перед современными обществами стоит проблема поиска иных моде лей политических взаимодействий и управления, способных противостоять ав торитарным импульсам как изнутри, так и извне национально-государственных сообществ.

В конечном счете общая обязательная задача политического управления обществом состоит в том, чтобы найти и обеспечить оптимально приемлемые пропорции в соотношении трех видов противоположных начал: а) автономия индивида – общественный порядок;

б) частные интересы (частная сфера) – общие интересы (публичная сфера);

в) верхний уровень власти (центральная власть) – нижний уровень власти (местное управление). Демократия не само цель, а способ решения этой триединой задачи, при этом, как не раз отмечалось, далеко не самый эффективный. Просто пока в исторической практике не на шлось ничего лучшего. Почему бы не предположить, что на нынешнем крутом повороте в развитии цивилизации могут, а возможно, и должны возникнуть более эффективные (и более адаптированные к вызовам времени) способы по литического управления? И так ли уж важно, будут ли они называться демок ратиями? Все зависит от степени преемственности и дискретности в развитии теоретических исканий и практик.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) В западной общественно-политической науке наметились два направления по иска. Первое – концепция «делиберативной», т.е. размышляющей, рефлексивной демократии («deliberative democracy»). Это попытка разорвать элитарные рамки нынешней представительной демократии, подведя под нее широкую основу пер манентного общенационального дискурса всех активных сил общества. «В ши роком смысле, – говорится в фундаментальной книге, изданной в 1997 г. на эту тему, – делиберативная демократия выражает ту идею, что легитимное законот ворчество исходит из публичной рефлексии граждан... Она представляет идеал политической автономии, базирующейся на процессе практического размыш ления граждан». Делиберативная концепция противопоставляется двум другим распространенным теориям представительной демократии: элитистской, сосре доточивающей власть в руках элиты, и межгрупповой плюралистской («агрега тивной»), отражающей результаты торга и компромиссов групповых интересов. В отличие от последней она опирается не на баланс интересов, а на силу разумных аргументов во имя общего блага всех граждан. Публичная сфера (public sphere), как арена широкого дискурса граждан, по словам немецкого философа Юргена Хабермаса, заново воспроизводит основу для идеи народного суверенитета. В ходе общенародных размышлений происходит раскрытие (discovery) встающих перед обществом проблем, обнаруживаются возможные направления их реше ния, накапливаются и взвешиваются доводы для выбора наиболее оптимального из них. Делиберативный процесс выступает как «демократия открытия» для са мого общества смысла принимаемых решений и их последствий.

Концепция делиберативной демократии представляет собой реакцию на кри зисное состояние нынешних форм западной демократии. В этой реакции прояв ляется стремление возродить идеи народовластия, вовлечения в политический процесс всех граждан в качестве сознательных и действующих субъектов. Основ ное направление поиска ответов на вызовы плюрализма и глобализации кажется верным. Однако в ее нынешнем виде эта концепция имеет немало слабостей. Пре жде всего это проблема обеспечения равных возможностей участия в политичес ком процессе всех граждан (достаточно полная и беспристрастная информация, уровень знаний, позволяющий компетентно судить о политике, гласность и т. д.).

Даже в самых демократических странах таких условий нет.

В качестве идеала модель делиберативной демократии весьма привлекательна.

Но как воплотить ее в реальность, которая далека от идеала? При сопоставлении этой концепции с практикой она выглядит довольно утопичной. Остается не ясным, как при нарастающем плюрализме взглядов и позиций можно добиться консенсуса даже по процедурным вопросам. Не разработан вопрос об институциализации де либеративной демократии. Недооценивается глубина различий между участниками дискурса: эти различия априорно вводятся в границы единой рациональности.

Тем не менее делиберативная концепция и ее философско-методологическая основа – коммуникативная теория Ю. Хабермаса – нащупывают одно из направ лений поиска ответов на вызовы постиндустриализма и глобализации.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) Второе направление поиска – «агональная» или «агонистическая» концепция, трактующая демократию как вынужденный способ существования в конкурент ной среде современного корпоративно-плюралистичного общества, как кратков ременное согласие, постоянно нарушаемое противоборством многообразных ин тересов и вновь воспроизводимое под давлением императивов выживания.

В противоположность делиберативной теории агонистическая концепция ис ходит из антиномичности социальной действительности и, следовательно, прин ципиальной невозможности сколько-нибудь устойчивого политического консен суса. Не согласие, а конфликт возводится в ранг перманентной и определяющей черты политической жизни. Поэтому сторонники этой концепции не приемлют либерально-демократическую традицию, согласно которой государство выполня ет функцию административного и правового урегулирования конфликтов. Такое урегулирование должно быть отвергнуто ради увековечения плодотворного для здоровья общества политического состязания. Необходима децентрализация го сударства, чтобы дать полный простор плюрализму и расчистить политическое пространство для борьбы и соперничества.

Агонистическая теория весьма критична по отношению к той демократии, ко торая исторически сложилась как институционально закрепленная форма прав ления обществом. По словам сторонников этой теории, она имеет непродолжи тельную историю и не подходит для современных обществ. «Демократия, – пи шет Шелдон Волин, – слишком проста для сложных обществ и слишком сложна для простых обществ».

Демократия интерпретируется не как форма правления, основанная на со гласии, а как способ бытия в условиях непрекращающихся конфликтов, которые заложены в самом фундаменте общества, в самой природе человека: в извечном противостоянии добра и зла. Сфера политики и есть арена бесконечной борьбы со злом – неизбежным следствием «фундаментального несовершенства жизни».

Антиномичность политики постоянно проблематизирует общественную жизнь и тем самым позволяет обновлять способы бытия.

Агонистическая теория акцентирует внимание на исключительной значимости различий и необходимости поиска таких форм демократии, которые не посягали бы на унификацию и ограничение своеобразия политических взглядов, предпочте ний, позиций. По выражению Шантель Муфф, речь должна идти о такой форме по литического сообщества, которая «скрепляется не фундаментальной идеей общего блага, а общей связью, публичной озабоченностью. Следовательно, это – сообщес тво, лишенное определенной формы и определенной идентичности и находящееся в состоянии продолжающегося переустройства».

Конечно, столь аморфная ассоциация не может иметь четких программных це лей и не способна принимать эффективные политические решения. Но поскольку между гражданским и административным видами деятельности возникает напря жение, она в состоянии стать противовесом административно-государственной политике, ограничивающей плюрализм.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) Концепция агонистической демократии несет в себе явно анархистские черты и не лишена оттенков религиозного мистицизма. Но вместе с тем она отража ет неустранимую конфликтность современного общества и потребность в таких формах демократического устройства, которые дают возможность людям жить с конфликтами, не опасаясь их перерастания в гоббсовскую войну всех против всех. Эта концепция полезна и для раздумий о российской демократии хотя бы потому, что ярко выраженная антиномичность, как уже отмечалось, характерна для российской политической действительности.

Агонистическая концепция демократии, несомненно, идет в русле постмодер нистского релятивизма. В понимании ее сторонников демократия в современных условиях настолько подвижна и изменчива, что превращается в потоке перемен в «исчезающий пункт» («vanishing point»). Тем не менее в этой концепции содер жится рациональное зерно, очень важное для поиска демократического ответа на вызов плюрализма. Она обращает внимание на то, что закостеневшие ригидные структуры нынешней бюрократизированной представительной демократии не соответствуют нынешней динамичной реальности. Демократия нуждается в мо дернизации на основе более эластичных форм идентификации граждан и более широкой системы гражданской солидарности.

Другой позитивный момент рассматриваемой концепции состоит в том, что она остро ставит проблему органического взаимодействия гражданского обще ства и государства как ключевую проблему развития демократии и противодейс твия авторитарным тенденциям постиндустриализма. При этом выявляется бо левая точка решения этой проблемы – возрождение и модификация публичной сферы в качестве главного плацдарма гражданской активности и воздействия гражданского общества на государственную политику. В этом пункте агонисти ческая концепция в известном смысле сближается с теорией делиберативной де мократии, поскольку для последней развитие публичной сферы служит необходи мой предпосылкой и базой формирования гражданского сознания и развертыва ния процесса общественного размышления.

Оба направления – делиберативное и агонистическое – представляют собой попытку превзойти жесткую модель представительной демократии, наполнить ее реальным жизненным содержанием.

В конечном счете за всеми нынешними дискуссиями о демократии стоит один коренной вопрос: как совместить свободу индивида, позволяющую мак симально раскрыть потенциал его способностей, с таким устройством социума, которое обеспечивает эту возможность для всех, а не для избранных, раскры вает великую силу общественной солидарности? Таково содержание не решен ной человечеством сложнейшей теоремы, которую по имени мыслителя, четко ее сформулировавшего, можно назвать «теоремой Руссо». «Найти такую форму ассоциации, – писал Руссо, – которая защищает и ограждает всею общею силою личность и имущество каждого из членов ассоциации и благодаря которой каж РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) дый, соединяясь со всеми, подчиняется, однако, только самому себе и остается столь же свободным, как и прежде».

В наше время решение этой теоремы многократно усложнилось. Прежние способы ее доказательства в духе либеральной или социалистической традиции неадекватны нынешним реальностям. Допустимо даже предположить, что, по добно теореме Ферма в математике, в своем общем виде она вообще недоказу ема. Видимо, достижение гармонии между свободой индивида и организацией социума – это вечная проблема человечества, которая по-новому воспроизво дится на каждом витке исторической спирали и требует мучительных поисков оптимального для данных условий варианта решения. Главное в том, чтобы найти этот вариант, а не в том, чтобы выяснять, в какой мере он соответствует или не соответствует существующим представлениям о демократии. Пока в этой облас ти доминирует неопределенность. Просматриваются лишь самые общие контуры основных направлений поиска. Все более остро ощущается потребность в боль шом теоретическом прорыве. Новые идеи витают в воздухе.

Вполне вероятно, что результаты поиска будут зависеть от разработки теории публичной сферы. Ахиллесова пята западной модели демократии – увеличиваю щийся отрыв от общества. При всей важности соблюдения правовых процедур демократический антураж не в состоянии скрыть того, что рядовые граждане отстранены от принятия ключевых политических решений;

эта властная функ ция монополизирована правящей элитой. Поэтому главное средство защиты и возрождения демократии ее сторонники на Западе видят в том, чтобы включить большинство граждан в реальный политический процесс. Решение этой задачи требует, прежде всего, развития публичной сферы общественной жизни, где про исходит сопоставление частных интересов граждан, сублимация их общих граж данских интересов и обязанностей.

По существу, публичная сфера – это способ обеспечения в обществе климата демократизма1. Его смысл в том, чтобы поддерживать и расширять участие са мого общества в политическом процессе, стимулировать поиск таких решений насущных проблем, которые дают оптимальные варианты соединения частных интересов с публичными, т.е. интересами общества как целого.

Во-первых, в публичной сфере, помимо государства, действуют и другие субъекты, представ ляющие интересы различных частных групп – социальных, национально-этнических, корпоратив ных. Так или иначе они воздействуют на государственную политику. В зависимости от силы этого воздействия последняя в большей или меньшей степени отклоняется от представления публичных интересов. По сути дела, они подменяются частными. Следовательно, государственная политика далеко не всегда отвечает критериям публичной политики. Во-вторых, государственная политика не может быть отгорожена китайской стеной от сферы частных интересов. Там, где определенные группы частных интересов (государственно-бюрократических, партийных, социально-классовых, олигархических, конфессиональных) обретают доминирующее влияние, политика государства уже не совпадает с публичной политикой. Непропорциональное или даже преобладающее звучание по лучают в ней частные корпоративные или партийные мотивы. Нечто подобное происходит сегодня в России.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) Публичная сфера выполняет в жизни общества такие функции, которые дела ют ее незаменимым инструментом демократии.

Первая функция – артикуляция общественных интересов, которые не подда ются априорному чисто теоретическому вычислению и особенно политическому признанию. Они должны прозвучать в самом обществе, чтобы и власть, и сама общественность их заметили и должным образом оценили. Последствия сказы ваются в двух направлениях.

Во-первых, артикуляция интересов в обществе влияет на повестку дня госу дарственной политики: волнующие общественность вопросы становятся пред метом рассмотрения, проясняются приоритетность и очередность их решения.

Российская власть (даже при ельцинском режиме, а особенно в послеельцинский период) вынуждена реагировать на глас публики и включать в политическую по вестку дня (правда, нередко из чисто тактических соображений) вопросы госу дарственной поддержки социальной сферы, ориентации экономической полити ки на новые технологии, сохранения и развития фундаментальной науки, коррек ции внешней политики с учетом национальных интересов России.

Во-вторых, проявление и сопоставление в публичной сфере интересов разных общественных групп, их далеко не совпадающих представлений о способах реше ния назревших проблем – это своеобразный процесс взаимного знакомства субъ ектов нарождающегося гражданского общества. Этот процесс необходим в рам ках свободного сопряжения разнообразных частных интересов на гражданской позиции понимания и защиты общенациональных интересов. Надо признать, что пока в России артикуляция общественных интересов в публичной сфере (касается ли это экономических проблем, социального обеспечения или гражданско-пра вовых и гражданско-политических вопросов) недостаточно рельефна и сильна.

Это объясняется слабой кристаллизацией групповых интересов, аморфностью только еще формирующейся социальной структуры, неразвитостью институтов гражданского общества.

Вторая функция публичной сферы – общественный контроль над деятель ностью власти и, в более широком плане, за состоянием дел в обществе, го сударстве, экономике, социокультурной сфере. После непродолжительного периода широкой гласности, приоткрывшей обществу сокровенные тайны го сударственной власти, сегодня вновь проявляется стремление правящей элиты отгородиться от общества непроницаемой завесой секретности. В ее деятель ности возобладали восточно-византийские закулисные методы политических игр. Общественность вынуждена довольствоваться слухами и виртуальными конструкциями приближенных к власти технологов-толкователей. Недоступна для публики и реальная картина деяний олигархов в экономике, тайных лоб бистских интриг во властных коридорах. Наметилась и далеко идущая тенден ция трансформации институтов публичной сферы из средств контроля обще ства за власть и собственность имущими в инструменты властного контроля над обществом.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) Третья функция публичной сферы – влияние на формирование государствен ной политики. Государство по определению должно представлять публичные ин тересы общества. Собственно в этом смысл и оправдание его существования и деятельности. Именно государство призвано быть инструментом аккумуляции, выражения и защиты общенациональных интересов, на которых зиждется пуб личная сфера общества. Поэтому государственная политика всегда претендует быть публичной и в той или иной мере является таковой. В противном случае го сударство утратило бы в глазах общества всякое право на существование. Однако в любой конкретной ситуации государство подвержено многочисленным разно образным влияниям. В конечном счете публичные интересы выражаются в госу дарственной политике как некий усредненный вектор всех этих влияний.

Четвертая функция публичной сферы, исключительно важная для нынешней России, – это политическое просвещение граждан. Публичный политический фо рум – это своего рода общенациональный семинар. Обычным гражданам, лишь наблюдающим за политикой, он демонстрирует способности политических субъ ектов: партий, движений, коалиций, лидеров. Граждане втягиваются в процесс размышлений, помогающий им сделать осознанный выбор позиций. Еще более этот форум значим для просвещения самих акторов. Участвуя в политических де батах, они глубже осмысливают логику собственных интересов, учатся принимать в расчет интересы и аргументы оппонентов, находить точки сопряжения разных позиций, искать пути к согласию.

Подытоживая сказанное о публичной сфере, можно заключить, что она пред ставляет собой форум общественного дискурса, реальную среду формирования общественного мнения, арену совместной практической деятельности граждан, направленной на достижение общих целей.

Казалось бы, изложенные выше соображения мало касаются нынешней России, где демократия в ее современном понимании не сформировалась. Однако страна втянута в процесс глобализации, и специфические проблемы становления рос сийской демократии не могут быть успешно решены в логике старых представле ний. Их надлежит осмысливать в складывающейся системе координат современ ного понимания демократии. В этих условиях участие в теоретическом поиске, равно как и применение его результатов в политической практике, чрезвычайно актуально для российского общества. Разумеется, новые идеи и опыт должны восприниматься через призму исторических и социокультурных особенностей России, ярко выраженной антиномичности ее общественно-политической жизни.

Это обязывает глубоко изучать свое общество, учитывать специфику его тради ций, политической культуры, народного менталитета, искать собственные пути и методы демократического самоопределения.

Оказавшись у власти, радикал-либералы в 90-х гг. избрали иной путь, попы тались механически перенести на российскую почву западную модель предста вительной демократии. Эксперимент провалился, дискредитировав саму идею демократии и поставив общество на грань катастрофы.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) Печальный парадокс нынешней ситуации в России состоит в том, что демок ратические ценности, не успев войти в общественную практику, отторгаются об ществом, поскольку ассоциируются в сознании широких слоев населения с про валом радикал-либеральной политики, проводившейся под знаменем демокра тии. Едва возникнув, демократические институты власти оказались заложниками государственно-бюрократических, олигархических и криминальных структур. За конституционно закрепленным демократическим фасадом системы по существу стояли клановые эгоистические интересы корпоративно организованной правя щей элиты, радеющей не столько о благе общества, сколько о собственном благо получии и наживе. Вследствие этого еще не вставшая на ноги молодая российская демократия буквально задыхается под тяжким прессом государственно-бюрокра тического и финансово-олигархического корпоративизма.

В современном российском обществе подготовлена благоприятная почва для своего рода «плебисцитарной демократии», идея которой была выдвинута в свое время Максом Вебером. Кризис доверия к политической элите трансформирует ся в акт стихийно демократического народного волеизъявления в пользу дина мичного волевого лидера, олицетворяющего надежду на перемены к лучшему, на обуздание хаоса и произвола, на защиту порядка и безопасности. Эта тенденция наглядно проявилась на президентских выборах 2000 г. и проявляется сегодня в той поддержке, которую получает Президент России.

Начавшаяся реформа политической системы бьет по интересам и позициям тех, кто несет ответственность за бедственное положение народа и нынешний со циально-политический кризис общества. Именно этим, прежде всего, объясня ются стенания «демократов» об «угрозе демократии», о «неконституционности»

проводимых реформ, о «восстановлении авторитарного режима», об «авторитар ной реставрации».

Действительно, авторитарный «откат» – реальный факт российской обществен но-политической жизни. Но его истоки – не в плебисцитарном вручении манда та властных полномочий президенту и не в естественном стремлении последнего реформировать удельно-корпоративную политическую систему. Истинные истоки авторитарного «отката» коренятся в радикал-либеральном курсе 90-х гг.: в полити ке и практике разграбления национальных богатств, разрушения структур и ячеек социальной солидарности, демонтажа единой системы государственности, отчуж дения общества от власти, в фактическом блокировании конституционных воз можностей изменения установленного режима власти. Лозунг защиты демократии (какой демократии? той самой модели элитарной представительной демократии, которая все чаще дает сбои в западных странах?) и конституционности звучит в устах критиков реформ как аргумент против назревших и востребованных обще ством политических перемен, за сохранение губительного для демократического развития России социально-экономического статус-кво. Кому это выгодно, ясно видно из заявления известного олигарха Б. Березовского: «…единственной груп пой, осмеливающейся отстаивать демократию, остается капиталистический класс, РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) созданный Ельциным». Российская общественность чувствует, в чем тут дело.

Поэтому в своем большинстве она поддерживает президента, невзирая на допуска емые им ошибки, двусмысленность ряда заявлений и действий.

Авторитарные сдвиги, безусловно, таят в себе опасность для демократических за воеваний. Несмотря на заверения президента в верности демократии, нет гарантий, что логика концентрации власти не поведет в ином направлении. Самая надежная гарантия здесь – развитие гражданского общества. Но в России для его становления нужны многие десятилетия. Сегодня основной плацдарм защиты демократических завоеваний в России – это развитие публичной сферы общественной жизни. В сущ ности, эта цель – прямое продолжение политики гласности, открывшей для россий ского общества перспективу демократии. Гласность – это фундаментальное завое вание перестройки, которое устояло во всех последующих перипетиях. И пока она есть, сохранится перспектива демократического развития российского общества.

Но для утверждения в обществе устойчивой демократии одной только глас ности недостаточно, нужна цепь последовательных действий. В 80-е гг. многим казалось, что достаточно открыть шлюз для свободного выражения мнений – и демократия восторжествует сама собой. Но в этом процессе нет автоматизма.

Переход от авторитаризма к демократии сложен и противоречив. Об этом свиде тельствует опыт всех стран, прошедших подобный путь. В этом убеждает и рос сийская история последнего десятилетия XX в.

Сама по себе свобода выражения разнообразных точек зрения при отсутствии у населения опыта, позволяющего оценить это многообразие, вычленить из него то, что адекватно публичным интересам, т.е. интересам общества, еще не обеспе чивает истинную свободу выбора. Авторитарные слои государственной бюрок ратии и разжиревшие на грабеже национальных богатств олигархи, подмяв под себя современные средства массовой коммуникации, создают мощные механиз мы и технологии манипулирования общественным сознанием. В этих условиях гласность перестает быть действенной. Необходимо ее укоренение в глубинных пластах самого общества. По существу это и есть вопрос о развитии публичной сферы общества – открытой арены общественных обсуждений и совместной де ятельности по всем вопросам, представляющим общий интерес для всех граждан.

Смысл постоянного функционирования публичной сферы в том, чтобы влиять на государственную политику, придавать ей публичный характер, выражающий общенациональные интересы, а не эгоистические интересы тех или иных кланов, групп, корпораций.

Формирование публичной сферы стоит в России на повестке дня в качестве ко ренного вопроса политического самоопределения общества. Или оно будет иметь широкую и защищенную публичную сферу, или окончательно утратит перспек тиву демократического развития. Российскому обществу жизненно необходим влиятельный общенациональный форум для свободного обсуждения всеми поли тическими и общественными силами всех вопросов публичной политики: форм государственного устройства, экономической реформы, социальной политики, РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) информации, культуры, образования. Только в этом заключатся максимально возможная гарантия того, что политика государства будет публичной политикой, адекватным слепком интересов общества.

Свободное функционирование публичной сферы, несомненно, даст импульс развитию в России зрелого гражданского общества. Публичная сфера – велико лепная школа гражданственности, которая превращает обывателей в граждан, учит их анализировать и оценивать позиции разных общественных сил и лидеров.

При наличии такого общественного форума гласность обретает гражданское из мерение, позволяет не просто наблюдать за ослепительным калейдоскопом мне ний, но и осуществлять действительно свободный политический выбор.

Расширение арены публичного обсуждения жизненно важных обществен ных проблем означает включение самого общества в политический процесс.

Полноценное функционирование публичной сферы представляет собой сегодня ключевое звено демократического развития России. Не существует другого пути продвижения к сильной демократической государственности, к действительно публичной государственной политике. Одновременно это и наиболее эффектив ный способ формирования развитого гражданского общества.

Нельзя с уверенностью сказать, что демократия в XXI в. найдет адекватные от веты на многочисленные вызовы времени. Но какие бы новые формы правления ни возникли и как бы они ни назывались, с достаточной степенью вероятности можно рассчитывать, что богатое наследие полуторатысячелетней истории де мократии так или иначе войдет в их содержание.

РОССИЙСКИЕ ТРАНСФОРМАЦИИ: ПРОБЛЕМЫ ИЗМЕРЕНИЯ, ДИАГНОСТИКИ, ПРОГНОЗИРОВАНИЯ* А.И. Cоловьев, доктор политических наук Какой характер носят политические, да и в более широком смысле – обществен ные изменения в современном российском социуме? Вопрос далеко не праздный, если учесть разноуровневость складывающихся в обществе отношений, сосущество вание полярно противоположных по своему социальному назначению институтов, а порой и такое неорганическое сочетание различных структур и взаимодействий, ко торое скорее продуцирует хаотичность социальных связей, нежели дает хоть малей * декабрь 2001 г.

РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) ший повод говорить об их упорядоченности и единонаправленности. Думается, что в целом такое положение легко объясняется весьма тривиальными представлениями не только о решении российским обществом задач разного исторического типа, но и ее одновременном включении в социальные процессы разного – глобального, конти нентального, регионального и локального характера.

Однако и при таком весьма рациональном представлении не исчезает задача поиска обобщенного взгляда на общественные трансформации, определения той центральной составляющей, которая позволяет отличать существенное от нано сного и вторичного и в конечном счете даст возможность понять тот базовый вектор развития, который влечет страну в будущее.

В настоящее время, на мой взгляд, можно говорить, как минимум, о 4-х типах теоретического объяснения происходящего в нашем государстве и обществе. Это прежде всего, условно говоря, такие мега-концепты, как глобализация, мир-сис темный подход, теории коэволюции, центр-периферийных связей и некоторые другие. Далее – это различные стадиальные подходы, например, теории модер низации, информационного общества, так и не исчезнувшая с интеллектуально го рынка теория общественно-экономических формаций и аналогичные прочие.

Нередко используются (причем, применительно к России в основном в социо культурном формате) и идеи, помещающие в центр объяснительной модели отде льное общество или государство, воплощающих по мысли их сторонников исклю чительно собственный, уникальный путь («проект», «миссию», «судьбу» и проч.) в пространстве мировой истории. Ну и наконец – это стремление объяснить ха рактер общественных трансформаций с помощью разнообразных моделей, при дающих решающее для наделения изменений тем или иным смыслом значение региональным связям и отношениям.

Сопоставляя эвристические возможности этих интеллектуальных конструк ций, я бы согласил с мнением тех ученых, которые полагают, что в данном случае многие собственно теоретические модели не обладают разрешающими способ ностями для адекватного отображения базовых параметров российского разви тия, предполагая, тем самым, использование более широких, парадигматических конструкций. Иными словами, более высокий уровень обобщения делает оценку российских трансформаций более реалистичной и надежной.

Правда, и на уровне метатеоретических сопоставлений возникают собствен ные проблемы. Во-первых, на уровне столь абстрактных представлений борьба концепций обретает весьма острый и непримиримый характер. Попытки сведе ния воедино отдельных разнородных конструкций (нередко даже в рамках одной парадигмы) нередко заканчиваются утверждением о методологическом «тупике»

политической науки или даже ее «провале», неспособности ответить на вызовы истории. Правда, чаще приходится сталкиваться с заявлениями о теоретичес кой «смерти» оппонентов, например, теории модернизации или транзитологии, поскольку они якобы не рефлексируют (или не придают должного значения) «ба зовые» с точки зрения сторонников других подходов те или иные социальные и РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) политические изменения. (Причем особенно забавно эта критика транзитологии смотрится на фоне отдельных утверждений, что современное общество еще толь ко «накапливает предпосылки» модерна и пока вообще не переходило в данную стадию политических преобразований). Понятно также, что ничтожность этих «базовых» черт российского развития – но уже в глазах адептов модернизации – заставляет последних столь же резко высказываться в адрес своих критиков.

Однако, как мне представляется, куда более существенной проблемой веду щихся дискуссий является возникающая в борьбе различных концептов дефор мация важнейших общеметодологических подходов описания и изучения сферы политики. Так, нередко приходится сталкиваться с примерами, когда оценки тех или иных общесоциальных процессов непосредственно проецируются на сферу политических взаимоотношений, и в таком случае базовые свойства активности человека как родового существа становятся показателями поведения человека политического. Наиболее часто такие примеры приходится наблюдать в исследо ваниях сторонников парсонианской теории (где под политические факты подвер стывается по сути вся событийная структура общества) или же постмодернист ской теории, где только еще становящиеся социокультурные стили поведения человека (зачастую еще не приобретших свою политическую оболочку) рассмат риваются и как модели его собственно политической деятельности.

Удивительно, как приверженцы подобного рода приемов не замечают, что та кое теоретическое «растворение» политики в социальности лишает сложноорга низованные общества важнейшего регулятора и механизма использования власти, только в такой форме и способной регулировать и конструировать общественные институты и отношения граждан. По сути, такие концептуальные подходы, размы вающие специфику политической сферы, воспроизводят архетипы теоретической мысли Древнего Мира (где общество и политика не имели внутренних демаркаций).

По своей же внутренней архитектуре они реконструируют казалось бы уже вытес ненную на периферию современной политической науки идею, в рамках которой мир политики рассматривается через призму непосредственных взаимоотношений «человек–власть». Иной же подход – «человек–группа–власть», из которого и вы водится специфичность политики как общественной сферы особого типа (а следо вательно, и неравнозначность гражданского и политического статусов индивида или же понимание государства как института, для которого политическое измере ние является – пусть и важнейшим – но далеко не единственным и т.д.), как это ни парадоксально, становится в этих схемах абсолютно ненужным и маргинальным.

Нельзя не констатировать, что существенное влияние на построение познава тельных конструкций в политологии оказывают и субъективные предустановки исследователей. Например, убежденность ряда ученых в необходимости допол нения любых исследовательских подходов этическими (то есть нормативными) измерителями трансформаций в поле политики. Весьма распространены и анти элитистские убеждения и холистские (антихолистские) представления, задающие изначальные рамки анализу информации. В любом случае можно увидеть, что лю РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) бые разновидности «вербального произвола» исследователей, корректирующих данные об изменениях в русле своей ценностной картины мира, не могут не ска заться на понимании характера политических изменений. Точнее говоря, они как бы заранее имплантируют качественные выводы о характере изменений в струк туру предпринимаемого анализа.

Можно было бы и дальше продолжать разговор об отличительных чертах науч ного отображения российских политических реалий, так или иначе сказывающих ся на любом способе изучения последних. Но, видимо, и сказанного достаточно, чтобы утверждать, что качество исходных парадигматических (общетеоретичес ких, концептуальных, методологических) оснований анализа российских транс формаций имеет для его результатов первостепенное значение. Чтобы избежать подобного рода когнитивных дефектов, как нам кажется, оценка характера рос сийских трансформаций должна опираться на ряд предварительных суждений, которые могли бы достаточно широко и беспристрастно оценить параметры оте чественного развития и, следовательно, помочь более рационально соотнести различные парадигматические конструкции.

Как нам представляется, прежде всего следует признать, что разрыв в разви тии различных стран и народов (как и безусловные реальные различия в статусах или иных параметрах деятельности самого человека) есть постоянная и неотъем лемая составляющая характеристика существования человеческого сообщества как такового. Причем такой разрыв распространяется не только на экономичес кую, социальную или политическую сферы общества, но и присутствует даже в области духа, в сфере этики и культуры. И в этом плане важнейшим показателем для оценки (характера) опережения и отставания является освоение (человеком) странами и государствами тех норм и стандартов (совокупной) жизнедеятельнос ти, которые позволяют им успешнее осваивать природу и удовлетворять челове ческие потребности. И, может быть, все это возможно (и оправданно) лишь при одном этическом ограничителе, а именно – соблюдении гуманистических норм человеческого общежития.

В то же время нельзя не признать, что в отдельные эпохи человеческого разви тия некоторые факторы (например, экологические катастрофы или, как это про исходит сегодня, всеобщее распространение страха перед угрозами террористов) могут либо снизить степень отставания, либо вообще уравнять передовые и от стающие страны.

Во-вторых, в силу реальности существования разрывов в развитии стран и наро дов следует отметить и столь же постоянное существование и механизмов заимс твования позитивного опыта (в том числе и уподобления развитию тех или иных государств (обществ). В известном смысле наличие таких механизмов представляет собой условие и компонент процесса саморазвития отдельных государств, звено са монастройки и самокоррекции их социальной эволюции. Именно здесь и сказыва ется возможность политической власти к воплощению стороннего, но позитивного для конкретных обществ опыта развития других обществ и других государств.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) Отсюда же, кстати, вытекает и особая роль элит, органически связанных с осу ществлением этих «демонстрационных эффектов». Правда, для «запуска» меха низмов заимствования со стороны национальной элиты, как минимум, требуется рациональное осознание (и признание) факта отставания собственной страны в том или ином отношении. Причем эта критическая саморефлексия должна соче таться и с преодолением романтического заблуждения, что при заимствовании могут быть усвоены только позитивные черты опыта стороннего развития.

В-третьих, широкое распространение механизмов заимствования, неискоре нимость влечения многих стран и народов к усвоению (как показывает практика, вполне определенных) сторон жизнедеятельности других государств неизбеж но свидетельствуют о наличии в мировой истории определенной (но при этом не единственной и тем более не подавляющей все оттенки национальной эволю ции) универсалистской тенденции. Тенденции, существующей наряду с трендами, раскрывающими уникальность социальной эволюции отдельных стран. При этом совершенно очевидно, что в истории постоянно изменяются не только причины, но механизмы заимствования чужого опыта А при трансформациях эпохального типа трансформациям подвергаются даже сами критерии «лучшего», «позитив ного», «так нам необходимого».

Так или иначе, но в данном аспекте можно утверждать, что модернизация, но взятая не в своем понятийном (т.е. освещающем процесс перехода от «традици онного» к «современному» обществу), а в более широком смысле (т.е. понятая как перманентный процесс усвоения и воплощения отсталыми странами опыта пере довых государств), является абсолютно неискоренимым политическим механиз мом развития человеческого сообщества. И история в этом отношении дает нам лишь примеры разных по качеству, характеру, масштабам или времени осущест вления «модернизаций».

По большому счету признание тенденции универсализации, на мой взгляд, создает определенные преимущества для концептов, способных анализировать и систематизировать представления о политических институтах или трансфор мациях как бы «сквозным» образом, т.е. вне контекста тех или иных конкретных способов организации власти, времени существования и специфики различных политических систем.. И здесь, на мой взгляд, идеи «центр-периферийных» свя зей (З. Пребиш, С. Фуртадо, С. Амин, А.Г. Франк) или «мир-системная» концепция Валлерстайна смотрятся более предпочтетельно, позволяя поддерживать такие объяснительные схемы, которые сопрягают понимание направленности развития общества с механизмами его внутренних изменений.

Однако, вполне конструктивным – а в силу сложившихся реалий просто еще и популярным – представляется и концепт «модернизации», хотя его применение в ряде случаев носит излишне прикладной и прагматический характер. Его же пара дигматические основания (то есть основы зародившейся еще полтора столетия на зад «социологии развития») – независимо от того, применялись ли они к группе стран третьего мира или же СССР, – дают возможность связать текущие преобра РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) зования во всех странах «догоняющего развития» с характеристикой совершенно определенной, качественно идентифицируемой эпохой (модернити), представля ющей исследуемые преобразования как составную часть более широкого истори ческого процесса. В силу этого базовыми и неизменными критериями модерна вы ступают механизмы рыночных и товарно-денежных отношений, индустриализм и демократия, отрытая социальная мобильность и плюрализм культурной сферы.

Правда, ни теория модернизации, ни тем более выросшая из ее методологичес ких корней транзитология не претендуют на трактовку всех последствий и итогов трансформаций, акцентируя внимание лишь на определенных институциональ ных и процессуальных параметрах идущих в странах определенного типа преоб разований. Нельзя не сказать, что это имеет и свою слабую сторону, поскольку резкое социальное расслоение, бюрократизация государственного управления, распространение коррупции и иные хорошо известные и привычные для этих стран негативные, а главное – устойчивые последствия инкорпорации рыночных и демократических форм организации власти и общества находятся в обратно пропорциональной зависимости историческим целям модерна.

Хотя, думается, от этой конструкции требуют слишком многого. Ведь ни одна теория не может опровергнуть поливариативности политического развития любых конкретных обществ. Поэтому необходимость становления вышеука занных социальных и политических институтов (рынка, системы образования, демократии, рационального управления и др.), способна, по мнению (и с учетом реального опыта стран первичной модернизации) сторонников такого подхода, дать этим странам только возможность усвоить не характерный для них опыт рыночного и демократического регулирования общества. В то же время понят но, что деятельность даже этих институтов в рамках политического контекста внутри страны (на что влияют конкретный расклад политических сил, слабость представительных структур или, напротив, их высокая активность, но находя щаяся под влиянием консервативных идеологий или патриархальных субкуль тур и т.д.) может быть развернута и в ином социальном направлении. В этой связи уместно будет вспомнить, что именно этот вариант расхождения идущих в тех или иных странах преобразований с вектором «догоняющего развития»

теоретически уже обозначен А. Туреном как «модернизация в обход модерни ти».

Однако понятно, что даже такие (пусть и устойчиво воспроизводящиеся ка кое-то время) варианты «тупиковой модернизации», формирования вместо «за падной» «гибридной демократии» и другие формы ложной демократизации и псевдорынка не уничтожают ни процесс перераспределения властно значимых ресурсов (который и толкает определенные силы к приобщению и воплощению модерна как исторического проекта), ни то целенаправленное влияние, которое оказывают на переходные страны развитые демократии (и развитые рыночные структуры и страны). Так что вектор модерна по сути неуничтожим даже, каза лось бы, в самых негативных для его перспективы условиях.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) Причем, как известно, повышение альтернативности общественных трансфор маций в новейшей политической истории побудило-таки концепт модерна при расти идеями транзита, полностью устранившихся от оценки последствий иду щих изменений и потому воплотивших как бы абсолютно внеценностный взгляд на эти преобразования. Вместе с тем было бы большим заблуждением полагать, что транзитология устранила исторические перспективы модерна.

Поэтому, даже наблюдая сложное сочетание в переходных государствах раз нокачественных предпосылок развития, корректнее было бы исходить не из не конструктивности самой теории модернизации, а из необходимости уточнения ее множественных, конкретно-исторических, политико-прикладных моделей.

Учитывая же эту множественность и разнообразие трансформаций в странах это го типа, уместнее было бы обратиться к культурологическим моделям (например, зелотизма, продианства, мимикрии, вестернизации), которые не утрачивают сво ей эвристичности даже при описании самых сложных социальных и политичес ких комбинаций в различных странах.

Так что не теряя из виду ни общесоциальный смысл модернизации (свиде тельствующий о преодолении разрыва между передовыми и отстающими), ни ее эпохально-исторический характер (свидетельствующий о наличии конкретных целей развития: рынке, демократии, открытой социальной мобильности и проч.), а также внутренне альтернативный способ ее осуществления (предполагающий разные возможности реального воплощения этих целей в конкретных государс твах), можно выделить четыре ее процессуальных компонента, которые так или иначе присутствуют в соответствующей парадигме:

модернизация представляла и представляет собой исторический процесс формирования индустриального и либерально-демократического общества со всем комплексом присущих ему базовых черт в ведущих областях жизни общества;

модернизация суть политический проект определенной части правящего класса, конкурирующий с другими альтернативами развития страны. В дан ном случае не исключается как осознанный выбор правящей группировкой целей такого развития, так и вынужденность такого рода действий с их сто роны;

модернизация как процесс, характеризующий объективное, складывающееся как бы помимо воли руководства, но все же частичное и ограниченное (т.е.


всегда имеющее внутренние пределы ) втягивание страны в экономическое и иное по характеру взаимодействие со странами, уже достигших этой истори ческой позиции;

модернизация как процесс социокультурных трансформаций, предполагаю щий расширение и рационализацию национальной идентичности граждан на основе или в сочетании с нормами «мировой политической культуры».

В конечном счете констатация этих параметров модерна заставляет говорить и о его двояких критериях: структурно-функциональных и социокультурных, сви РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) детельствующих как о характере влияния соответствующих реформ на базовые (экономические, социальные, политические и иные) структуры общества, так и о трансформации духовной, нормативно-символической сферы развития обще ства, степени рационализации ценностных ориентаций в публичной сфере и при своении гражданами целей реформ.

Учитывая сказанное, можно более уверенно говорить и о характере россий ских трансформаций. В этом смысле, обозревая реальные изменения в опреде ляющих жизнь общества областях жизни, нельзя не признать, что при все еще сохраняющейся вариативности процесса развития, качество преобразований не дает оснований выводить их за исторические рамки задач, намеченных «средним модерном» (т.е. связанных с формированием рыночной экономики и отношений между национальным государством и стремящимся к контролю за ним гражданс ким обществом). В стране уже институционально выстроены механизмы преодо ления былой отсталости, что позволяет говорить и о первичной демократизации общества, и о реальном введении рыночных регуляторов. И эти оценки не теряют своего исторического значения, даже находясь в противоречии с конкретным об ликом и нынешнего российского капитализма (выгодного только крупному биз несу), и управляемой демократии (позволяющей доминировать в пространстве власти политико-административным структурам государства).

Столь же весомым фактом опять-таки исторического значения является и – хоть и ограниченная статусом сырьевой державы – интеграция России в мировую экономику. Одновременно российское общество все глубже втягивается и в сис тему мировой политики, где доминирующую роль играют страны развитой де мократии.

Конечно, нельзя не признать, что сегодня стране приходится решать и задачи, заданные отношениями постиндустриального типа и глобализацией экономики, развитием сетевых обществ и действием центров «штабной экономики» (в виде бирж Амстердама, Большого Лондона, Нью-Йорка, Франкфурта-на-Майне и дру гих «ворот в современный мир») и «политической инициации» (представленных надправительственными центрами влияния, предполагающими неформальное согласование решений, например, в виде давосских форумов или встреч большой «восьмерки»). Собственно, в этом сочетании целей «традиционного» индустриа лизма и реалий «информационного общества» нам и видятся главные факторы, предопределяющие все же не суть, а специфику нынешних российских трансфор маций. Иными словами, и в суммарном своем значении складывающиеся взаи модействия (а равно и процесс становления информационного и в этом смысле постсовременного общества) не изменяет исторический (в рамках модерна) ха рактер российских трансформаций.

Одним из специфических показателей отечественного развития является и то, что модернизация государства сегодня значительно опережает модернизацию общества. Если государство продемонстрировало легитимность новой системы РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) представительства интересов населения (систематичность выборов, становление партийной системы и проч.) и исполнительные структуры уже постепенно при знают право представительных органов на участие в процессе принятия решений, то гражданское общество все еще конкурирует с другими формами социальной самоорганизации населения (вызванными миграционными процессами, органи зацией незаконных вооруженных формирований, маргинализацией, увлечением граждан мистикой и т.д.), что не позволяет ему ни сформировать самостоятель ные каналы презентации интересов, ни должные формы контроля над государс твом.

Особый облик политическим трансформациям придает социокультурная сфе ра. Точнее говоря, характер присущей большинству граждан идентификации.

Если, как метко заметил В. Межуев, западный человек ощущает все происходящие изменения как современные, то российских граждан преследует некий комплекс отсталости, синдром неполноценности, побуждающий их иначе воспринимать реальность изменений в своем отечестве. Иными словами, эта хронополитичес кая травма отсталости не позволяет в должной мере использовать механизмы за имствования и реализовать уже имеющиеся возможности.

Причем сегодня процессы идентификации еще более усложняются, посколь ку информационная революция, глобализация, интенсификация межкультурного сотрудничества заставляют человека быть причастным ко всему, что происходит в мире. Таким образом, идентификация требует преодоления индивидом границ страновой принадлежности, акцентируя внимание не на гражданских, а на собс твенно человеческих основаниях его социальных и политических статусов, ме няя адресаты внутренней ответственности, развивая иронические чувства к со циальным институтам и даже собственному позиционированию в политическом пространстве. В условиях этой культурно-релятивной картины мира российский гражданин нередко с трудом находит смысловые ориентиры, что непосредствен но влияет на темпы и характер преобразований.

Основной источник сопротивления новым стандартам политической куль туры – это патриархальные субкультуры, подпитывающие морализаторские и бюрократизированные стандарты мышления и деятельности, низкий рациона лизм и патерналистские убеждения, приверженность до- и внеидеологическим ориентирам политического выбора, склонность к криминальной этике, неком петентность, клановый элитизм и сильный регионализм. В значительной степе ни именно их влиянием вызвана та волна разочарований населением не только в экономических результатах реформ, но и в ценностях демократии, плюрализма, либерализма. В любом случае можно говорить о трудностях позитивной иден тификации демократии, законности, рациональности. Можно сказать, что соче тание этих массовых субкультурных образований, присущих как элитарным, так и неэлитарным слоям, с незначительным, а то и просто ничтожным влиянием либеральных ценностей задают цикличное воспроизведение даже не имперской РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) риторики властей, а по сути имперского характера отправления власти в рос сийском государстве.

Учитывая значение данных параметров для всего комплекса социальных и по литических изменений российского общества и государства, а равно и их устойчи вый, то есть пока неразмываемый временем характер, можно попытаться сделать некоторый среднесрочный прогноз. Видимо, на фоне продолжающегося решения задач модернизации процесс медленного втягивания страны в мировую политику и экономику будет сопровождаться ее закреплением на периферийной части миро вого сообщества. В краткосрочной перспективе политические ресурсы смогут час тично компенсировать отставание и позволить институализировать присутствие России даже в пространстве если и не принятия, то влияния на мировые полити ческие решения. Причем, несмотря на возможные противоречия с западными стра нами, страна скорей всего сохранит место их стратегического партнера в рамках нового политического баланса сил. В то же время в долгосрочной перспективе наше экономическое и технологическое отставание будет прогрессировать. Причем поэ тапность втягивания страны в эту систему отношений может привести к усилению регионализации и подрыву федерального формата государства.

Возможно ли будет ликвидировать эти угрозы за счет внутренних ресурсов пока сказать очень трудно. Но в исторических координатах – вытекающая из сло жившихся условий – логика трансформаций российского общества может оцени ваться как по преимуществу модернистская. И пока, вопреки всем формам сопро тивления как «политического», так и «человеческого» материала страна не пост роит сколь-нибудь крепкое демократическое общество, ей не удастся выбраться на дорогу более широких исторических преобразований.

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ ТРАНЗИТОЛОГИИ* Б.Г. Капустин, доктор философских наук Цель моего выступления – резюмировать дискуссии по проблемам российс кой модернизации, имевшие место на нашей прошлой встрече. Заранее приношу извинения, если моя авторская точка зрения не позволит с полной объективнос тью отразить всю гамму выявившихся оттенков мысли.

В прошлый раз все участники дискуссии согласились после ее завершения в том, что она имела прежде всего методологический характер, т.е. была ориенти * январь 2002 г.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) рована на то, КАК мыслить о происходящем в России, скорее, чем на том, ЧТО в ней происходит, хотя ясно, что абсолютно разделить эти два вопроса нельзя.

Центральный методологический вопрос можно сформулировать таким образом:

является ли Россия «переходным» обществом, или же она достигла того состоя ния, в котором происходит воспроизводство определенного качества (любое вос производство невозможно без некоторых изменений, но они не выводят за рамки установившегося качества). Профессор Соловьёв, как мне кажется, придерживал ся первой точки зрения, я же – второй.

Данный методологический вопрос получил конкретизацию в обсуждении трех «осевых» проблем, сформировавших «повестку дня» предыдущей встречи.

Первая – само понятие «модернизации», вторая – постмодернизм и его отноше ние к сегодняшней России, третья – демократия в контексте российской «модер низации». Попробую охарактеризовать то, как складывалась дискуссия вокруг этих проблем.


Согласие или несогласие с концепцией модернизации зависит от того, прини маем мы или нет ее четыре основные импликации.

Первая – идея прогрессизма. Она подразумевает то, что ход истории подчиня ется действию некоторых законов, осуществляющихся (рано или поздно, с теми или иными зигзагами и т.д.) независимо от конкретных ситуаций и социально культурных контекстов, в которых они проявляются. Идея прогрессизма – гораз до более сильное утверждение о закономерности истории, чем указание на пов торяемость в ней тех или иных процессов и явлений, ведь повторяемость есть вывод наблюдения над конкретными ситуациями и контекстами, который сам по себе не предполагает «трансисторического» закона, делающего такие повторения необходимыми и неизбежными. Главная слабость идеи прогрессизма раскрывает ся, когда ее пытаются перевести на язык практики: если мы хотим избежать пол ной мистификации истории, то идею осуществления законов должны увязать с представлением о том, кто их осуществляет. Откуда нам взять уверенность, что в любых ситуациях всегда найдутся «акторы», готовые осуществлять соответству ющие законы, что у них обязательно достанет сил для этого, что, сталкиваясь с сопротивлением, они будут добиваться такого осуществления любой ценой и при любых жертвах, а не выберут более прагматичную стратегию уступок и компро миссов, в результате которой законы либо не осуществятся, либо осуществятся «неузнаваемым образом»? В том и дело, что прогрессизм не знает действующих лиц истории, т.е. тех, кто творит ее, и от деятельности которых реально зависит ее ход. Он знает не действующие лица, а персонификации описываемых им законов, т.е. только и исключительно модернизаторов и традиционалистов (консервато ров), в каких бы социологических личинах они не выступали.

Вторая – идея системности общества. Согласно ей общество предстает (в при нципе) равновесной системой с необходимой функциональной взаимосвязью его элементов (структур), которые могут быть представлены как «органы» целого. В свете этого сама «модернизация» может быть понята как движение к такой рав РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) новесной системе от того неравновесного и «дисфункционального» состояния, которое ассоциируется с «досовременностью». Идея системности – далеко не единственный способ описания общества. В плане этой своей импликации кон цепции модернизации стоило бы, во-первых, доказать предпочтительность сис темного описания перед его конкурентами, во-вторых, показать, при каких ус ловиях и обстоятельствах общество может действительно выступать в качестве системы, ибо в противном случае идея системности оказывается фундаментально неисторической (какова она и есть, к примеру, в структурном функционализме).

В связи с нашей основной темой мне кажется необходимым противопоставить системному кластерное понимание общества. Оно трактует его как некое (сколь угодно плотное) сцепление элементов (структур), не имеющих общей генетики и характеризующихся разными закономерностями функционирования и движе ния, но взаимодействующих между собою определенным образом в данном со цио-историческом контексте. Поскольку изменение контекста ведет к измене нию характера сцепления элементов общества, кластерный подход исключает ту телеологию и ту законосообразность истории, которые неотъемлемы от теории модернизации.

Третья – идея конструктивизма. Она изображает историю как реализацию некоторых планов и проектов «акторов» (правильно или неправильно пони мающих законы истории), результаты деятельности которых полагаются в принципе соответствующими их исходным задумкам. История в этом смысле конструируется ими. Отсюда – тот упор на значение (правильных) стратегий и программ, который присущ теориям модернизации, и на роль экспертов вооб ще. Этому наивному рационализму противостоит тот взгляд, который, языком Хайека, можно выразить формулой «смирение разума». Никакой план и про ект не осуществлялись в истории в соответствии с исходными задумками. Они всегда приносили «непреднамеренные результаты», которые, в конечном счете, и оказывались самыми важными для хода истории. История не конструируется деятельностью тех или иных «акторов», а, так сказать, произрастает из нее, не соответствуя ничьим исходным замыслам. Сказанное в полной мере относится к «демократии» и «рынку» как тому, что сейчас полагается главными элемента ми модернизации. Демократия и рынок не продукты сознательной деятельности демократов и рыночников, а сложный итог и компромисс, возникающий в ходе конфронтаций разных сил. Демократия и рынок как (в принципе) унифициро ванные и «равные для всех» правила игры (политической и экономической) не отвечают частным интересам (т.е. специфическим планам и устремлениям) ни одной из социальных групп, каждая из которых естественно стремится к мак симизации своей выгоды, а не к равноправию. (К равноправию стремятся те и до тех пор, кто и пока борется с привилегиями других). Если так, то для «мо дернизации» (отождествляемой с демократизацией и маркетизацией общества) гораздо большее значение имеет расклад сил «действий и противодействий», чем научно-экспертная глубина каких-либо планов и программ.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) Четвертая – идея «конца истории». Модернизация как «переход» по своей сути предполагает направленное движение к некоему состоянию, отождествляемому с современностью. Драматургия жизни (политической и иной) в этом состоянии, пос кольку оно достигнуто, не ясна. Фукуяма при всей своей философской наивности глубоко прав, подчеркивая в очерке о «конце истории» присущую ему беспросветную скуку. Однако в самом деле «конец истории» никогда не наступает. Современный Запад, служащий той моделью современности, без которой теория модернизации (как посткоммунистических стран, так и «третьего мира») лишается всякого смыс ла, оказывается, сам модернизируется, на чем настаивают не только философству ющие теоретики, но и очень практичные капитаны бизнеса. К чему, к какой модели устремлена его модернизация? Та же ли это модель современности, которая высту пает целью для нас? И есть ли какая-либо модель (пусть воображаемая) для них?

И если нет или если она только воображаемая, то почему для нас моделью должно быть реально существующее «западное общество», которое по определению нельзя признать вполне современным, если оно само модернизируется? (Более подробно в связи с рассуждениями Клауса Оффе и других западных авторов я писал об этом в «Полисе», 2001, № 4). Весьма поучительно сравнить критерии современности и сте пеней приближения к ней, как они прописывались в теории модернизации 50–60-х годов и как они определяются сейчас. Поучительна именно разница в их понимании.

Складывается впечатление, что теория модернизации, не зная ясного ориентира, сама петляет в дебрях истории, шарахаясь то в одну сторону, то в другую.

Постмодернизм Постмодернизм – в моей собственной его интерпретации (см. «Полис», 2001, № 5) – есть инструмент описания нынешней российской действительности в той ее (существенной) части, которая недоступна теории модернизации. Сразу уточ ню: постсовременность не несет коннотаций «выше» современности или «лучше»

ее. «Выше» и «лучше» – представления, не отделимые от прогрессизма как атри бута современности. Если бы мы пользовались ими, то это дало бы нам право го ворить в лучшем случае о новой фазе современности, но не о постсовременности.

Последняя означает скорее выворачивание современности наизнанку, разложе ние ее, а не стадию ее прогресса.

Главным моментом такого разложения предстает фрагментация социального пространства, утрата системности и движущей силы развития, а также тех субъ ектов (политических в первую очередь), которые осуществляют такое восходя щее развитие, разумеется, не в качестве «знающих экспертов» (которые никакого развития не осуществляют), а как противостоящие, но диалектически связанные общественные силы.

Подчеркну: в отличие от западного постмодернизма (в его основных направле ниях) я говорю о фрагментации не на уровне «сознания», плюрализма эстетичес ких стилей, экспериментов с моделями потребления и «образами жизни», а о фраг ментации ключевых (для современности) общественных структур – экономичес РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) ких, политических, государственных и т.д. Именно это мне было важно показать в нашей прошлой дискуссии, когда я рассуждал, в частности, о многополярной экономике. Фрагментация структур – в отличие от фрагментации мировоспри ятий и жизненных стилей – делает российскую постсовременность в сравнении с западной серьезной и трагической. Такой же делает ее и «крах универсального», бесконечно обсуждаемый в западном постмодернизме. Но в России такой «крах»

означает не просто неверие в «метаповествования» освобождения или всеобщего счастья, обеспечиваемого научно-техническим прогрессом, а опять же – упадок чего-то гораздо более осязаемого – публичной сферы политики (и самой публич ности политики), политического представительства (парламентского и иного), кланово-олигархическое превращение государства из res publica в res privata и т.д.

Так понятая постсовременность – при всей своей кажущейся хаотичности и «кризисности» (по меркам современного общества) – обладает высокой устой чивостью и способностью к самовоспроизводству. (Это, о чем шла речь в самом начале, и побудило меня отказаться от описания российского общества как «пере ходного»). В ней самой нет «имманентной» логики перехода в «иное». В этом пла не я согласен с одним из ключевых моментов западных рассуждений о постсовре менности: она не знает будущего как состояния, качественно (в социально-поли тическом и культурном отношениях) отличного от настоящего, а следовательно, не знает истории. «Вернуться в историю» – особая проблема для постсовремен ных обществ, в том числе и российского, решение которой едва ли можно увидеть с позиции сегодняшнего дня.

Демократия Проблема демократии в контексте дискуссии о модернизации оборачивается ключевым вопросом о том, может ли демократизация быть частью модернизаци онного проекта? Из изложенного выше ясно, что мой ответ на данный вопрос – отрицательный, у моих же оппонентов – утвердительный. Но в более конкретном плане дискуссия развернулась о понимании той процедурной и элитистской моде ли демократии, которую (следуя известным теоретическим традициям) предложил профессор Соловьёв. Подчеркну: ни я, ни, насколько могу судить, другие участники дискуссии не подвергали сомнению то, что данная модель адекватна реальности российской политической жизни. Спор шел о другом, а именно: а) способна ли эта модель объяснить собственное появление на свет, в том числе и в России;

б) как, в какой степени и в силу чего устроенная согласно такой модели демократия может способствовать или препятствовать осуществлению интересов рядовых граждан (групп народа);

в) может ли она рассчитывать на поддержку со стороны народа и если да, то вследствие чего.

А) Теория демократизации в виде транзитологии, ориентирующейся на такую модель демократии, описывает ее появление как результат некоего стратеги ческого соглашения конкурирующих элит («пакта»), обеспечивающего им пред РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) почтения «второго порядка», т.е. выживание, доступ к определенным ресурсам и обусловленную некоторыми процедурами возможность прихода к власти, при отказе от предпочтений «первого порядка», т.е. безусловного господства. Роль народа при этом игнорируется или сводится к «фону» происходящих на уровне элит процессов. Но встают вопросы: что заставляет элиты идти на такие согла шения вместо того, чтобы, как это практиковалось ранее, преследовать и стре миться уничтожить друг друга (почему тот же польский «круглый стол» имел место именно в конце 80-х годов, а не в 1981 или 1956 годах)? Что придало этим соглашениям мощный эффект трансформации всего общества – вместо того, что бы ограничиться очередной кооптацией лидеров недовольных при «косметичес ких» уступках власть имущих, примерами чего изобилует история? Замалчивание роли народа в транзитологии само нуждается в объяснении. Вероятно, его можно найти в содержании той концепции демократии, которой она придерживается.

Процедурная и элитистская демократия, как подчеркивал ее выдающийся теоре тик Й. Шумпетер, есть «власть политиков», а не народа. Это верно для установ ленной демократии такого рода, но неверно для ее установления. Установление процедурной и элитистской демократии, рассмотренное ретроспективно, т.е.

через призму уже сформированной «власти политиков», «оставляет за кадром»

роль народа и приписывает ему то (жалкое) значение, какое он имеет в сложив шейся демократической системе.

Б) В модели процедурной и элитистской демократии политики рассматрива ются как политические предприниматели, руководствующиеся той же логикой действий, как и экономические предприниматели, хотя первые имеют дело с то варами особого сорта (голосами избирателей, политическим влиянием, идеоло гическими символами и т.д.), т.е. они руководствуются соображениями максими зации своей частной выгоды. «Общие интересы», интересы групп народа в этих условиях удовлетворяются, пользуясь выражением Шумпетера, только «случай но», т.е. постольку и в той степени, поскольку и в какой это целесообразно для достижения политиками их целей. Возможность менять лиц у «кормила власти»

посредством регулярных выборов ничего в этом механизме связки частных ин тересов политиков и интересов групп народа не меняет. Ведь новые власть пре держащие будут действовать в той же логике, не говоря о том, что сохранение или обретение власти может быть опосредовано чем угодно, а не только реальным удовлетворением интересов избирателей (вплоть до манипулятивного «голосова ния сердцем» в России в 1996 году).

В) Это и ставит третий вопрос: зачем народу поддерживать такую демокра тию? Подчеркну: речь идет не о «политически некультурном» народе, не имею щем опыта демократии, а наоборот – о «культурном» настолько, чтобы, как и пра вящие им политики, подходить к демократии сугубо с мерками своих реальных частных интересов (удовлетворяемых или не удовлетворяемых ею), и имеющем достаточно опыта, чтобы, как советовал Шумпетер, относиться к демократии без иллюзий – то есть исключительно как к «методу» (достижения целей) и никоим РОССИЯ: ТРАНСФОРМАЦИИ, РЕФОРМЫ, ПУТИ РАЗВИТИЯ (2000–2010) образом не как к «ценности». Объяснить ту степень поддержки, которой проце дурная и элитистская демократия все же пользуется (при всем растущем безраз личии к ней не только у нас, но и на Западе), видимо, нельзя, если исходить из ее специфических характеристик и достоинств. Объяснение находится в другом – в общем «фоне» ее функционирования, включающем в себя некоторую терпимость к инакомыслию и ряд «свобод», а также в ее слабостях, т.е. в неспособности до конца подменить манипулятивными политическими технологиями самостоя тельные критические суждения у части граждан, неспособность полностью свес ти народ к электорату. И первое, и второе представляют ценность для тех, кто находится вне правящего класса как общей организации конкурирующих элит, тем, что открывают перед ними возможности самоорганизации, т.е. давления на власть парламентскими и внепарламентскими методами (от классических стачек до новых демократических движений), возможности, каких нет при авторитар ных режимах. Но такое давление всегда есть (в той или иной степени) проявление контрвласти. Контрвласть означает, что процедурная демократия как «правление политиков» не достигает своей полноты и совершенства. Именно в меру недо стижения ею этих качеств она может рассчитывать на некоторую поддержку со стороны групп народа. Это соображение представляется важным при оценке тео ретических идей транзитологии, стремящейся раскрыть перспективы доходящей до конца консолидации процедурной демократии.

Я думаю, что все эти вопросы – при том или ином их понимании – могут быть предметом нашей сегодняшней дискуссии.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕШЕНИЯ В ЭКСТРЕМАЛЬНЫХ СИТУАЦИЯХ* В.В. Серебрянников, доктор философских наук Одной из важнейших функций политики является лечение общества, оказавше гося в кризисной ситуации. От способности власти поставить точный диагноз, вы брать самые эффективные средства и способы «врачевания» зависит выздоровле ние общественного организма, а нередко спасение жизни и здоровья многих людей.

Совершенствование искусства разработки, принятия и осуществления поли тических решений в экстремальных условиях прежде всего есть долг самих по литиков. Но многое здесь призвана сделать и наука, в частности – политология.

* декабрь 2002 г.

РОССИЯ В УСЛОВИЯХ ТРАНСФОРМАЦИЙ (2000–2002) 1. Исходные положения Под экстремальной ситуацией понимается резкое усиление социальной на пряженности, вызванное внезапными действиями субъектов, бросающих вызов власти с целью принуждения ее к выполнению своей воли. Это то, что часто оп ределяется в политике как «критический (кризисный) момент», «чрезвычайная (нештатная) обстановка», «всплеск конфликтности» и т.д. Такие ситуации воз никают как в спокойно развивающихся, так и в переживающих длительный кри зис обществах, а их субъекты могут быть внутренние или внешние. Например, международные или доморощенные террористы. Они отличаются внезапностью возникновения, высокой остротой, заряженностью многообразными угрозами, сильнейшим воздействием на сознание и психику населения, чрезвычайным ди намизмом, требуя от политиков незамедлительных решений и действий. Они яв ляются не только внутренним потрясением для всей страны, но и сказываются на ее отношениях с внешним миром. Как, например, крупные теракты в Нью-Йорке 11 сентября 2002 г. и в Москве 23–26 октября 2002 г., которые повлекли сущест венные изменения во внутренней и международной политике многих государств, в раскладе мировых политических сил, положении ряда стран.

В связи с экстремальными событиями, как правило, принимаются и осущест вляются решения различных политических субъектов: внутренних и внешних, проправительственных и оппозиционных, общенациональных и региональных. В качестве таких субъектов выступают различные ветви власти, партии, обществен ные движения и т.п. В данном случае рассматриваются лишь те, которые выраба тываются и осуществляются высшей государственной властью. В России – это те решения, которые исходят от президента, которому, согласно Конституции и других законов, принадлежит исключительное право определять внутреннюю и внешнюю политику государства, принимать решения в угрожающих обстоятель ствах, вводить военное и чрезвычайное положение. Только его решения имеют всеобъемлющее значение, т.е. обязательны для всех людей, организаций и учреж дений страны, имеют наибольшие ресурсные силы (государственные, экономи ческие, социальные, информационные, военные и т.д.), опираются на монополь ное право принуждать к исполнению средствами насилия.

В содержание этих решений входит: политическая квалификация ситуации, ее причин;

определение общей стратегии, принципов и задач государственных орга нов по ее преодолению, а также выделение необходимых для этого сил и средств;

создание временных управленческих структур по руководству конкретными опе рациями;

оценка и выводы на будущее для политики государства. Содержание ре шений выражается в постановлениях, распоряжениях, приказах, планах, выступ лениях и заявлениях президента и других должностных лиц по его указанию.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 34 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.