авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ ФГБОУ ВПО ТЮМЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИНСТИТУТ ГУМАНИТАРНЫх НАУК РОССИЯ И ГЕРМАНИЯ В ...»

-- [ Страница 2 ] --

Несмотря на показанное нами различие позиций внутри Гер мании, между оппонентами возможен компромисс, и базироваться он может на идее «кооперативной гегемонии», понимаемой в кате гориях Антонио Грамши как структурный феномен, в отличие от одностороннего и силового доминирования1. И либералы, и реалисты согласны друг с другом в том, что ключевые партнеры Германии (в силу как общих ценностей, так и поддерживающих их институтов) находятся на Западе. Это приносит Германии огромные дивиденды, Radoslaw Sikorski. Fuhren heist nicht dominieren, Internationale Politik, Mai/Juni 2012. Pp. 8-13. но при этом предполагает солидарность при проведении силовых операций, требующих применения военной силы1. С этой точки зре ния, гегемония — это не навязывание своей позиции, а лидерство на основе многосторонней дипломатии, «мягкой силы» и широкого представления о безопасности (включая ее такие компоненты, как «ответственность по защите» и человеческая безопасность2). Успеш ность применения этих инструментов напрямую зависит от возмож ности создания общего коммуникационного пространства с участием ведущих стран ЕС и их партнеров. Именно в этой сфере позиции Германии представляются весьма сильными с учетом последователь ной политики Берлина по вовлечению восточных соседей к много сторонним дипломатическим проектам (например, германо-польско российский «триалог») и высокой активности германских фондов по формированию общего коммуникационного пространства для реали зации Ostpolitik.

Глава 4. РОССИЙСКО-ГЕРМАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ:

ОТ «СТРАТЕГИЧЕСКОГО» К ТУРБУЛЕНТНОМУ ПАРТНЕРСТВУ?

Андрей Девятков, Ксения Кушнир На официальном уровне Россия, хотя и признавала всегда значи мость Европейского Союза как актора мировой политики и ключево го партнера в Европе, свою внешнюю политику пыталась, тем не ме нее, строить на системе двусторонних «стратегических партнерств»

с ключевыми странами ЕС вроде Германии и Франции. Логика за ключалась в том, что Европейский Союз обладает сложной системой Hans-Ulrich Klose and Ruprecht Polenz. Forgetting Values and Forsaking Partners, Internationale Politik, vol. 12, September – October 2011. P. 45. Markus Kaim. Interventionsoptionen, Internationale Politik, Mai/Juni 2012. P. 77. Андрей Владимирович Девятков, к. и. н., старший преподаватель ка федры новой истории и международных отношений Тюменского государствен ного университета;

Ксения Андреевна Кушнир, аспирант Тюменской государ ственной академии искусств, культуры и социальных технологий.

принятия решений, когда непонятно, с кем и по какому вопросу можно достигать политических договоренностей. Еще более важным фактором было то, что наднациональная Европа явно более критич но настроена в отношении России, у нее существенно выражены нормативные основы политики. В Москве этот факт объясняли, как правило, участием в ЕС стран Центральной и Восточной Европы, хотя ситуация, конечно же, является не настолько простой.

В последние же годы «стратегическое партнерство» постепенно начинает давать сбой как концептуально, так и практически. Это вид но, прежде всего, на примере российско-германских отношений, на которые Россия всегда делала особую ставку. Изменения в российско германских отношениях уже не сводятся только к смене стиля комму никации государственных лидеров;

между Берлином и Москвой уже возможны ситуации, когда российский МИД официально сомневается в полномочиях одного из назначенных правительством ФРГ офици альных лиц, являющегося к тому же высокопоставленным членом германского Бундестага. На практическом уровне Берлин в какой-то мере начинает дистанцироваться от Москвы, хотя заинтересованность в России у немецких элит по-прежнему остается.

Таким образом, старая модель отношений уже не работает, в то время как контуры новой конструкции отношений пока не видны.

Однако мы являемся свидетелями появления квазимодели «турбу лентного партнерства», при котором сохраняется определенный уро вень взаимодействия, но при отсутствии полноценной совместимости двух государств, при наличии трудностей в коммуникации между ними сложно избегать возникновения политической конфликтности.

Традиционная модель российско-германских отношений В 90-е–2000-е гг., в период канцлерства Г. Коля и Г. Шредера, в российско-германских отношениях как в Берлине, так и в Москве доминировала идея о том, что обе страны являются ведущими дер жавами континента, и их партнерство во многом закладывает осно вы европейского мира и безопасности. Такой подход в какой-то сте пени продолжал присутствовать и с приходом к власти А. Меркель в 2005 г., особенно в период «большой коалиции», когда министром иностранных дел был соратник Г. Шредера Ф.-В. Штайнмайер. Если в период Ельцина такая модель отношений была в основном стиле вой, то в период В. Путина она трансформировалась постепенно в единственно приемлемый для России эксклюзивный формат, благо даря которому она стремится релизовывать большую часть своих интересов, политических и экономических, в Европе.

Германия в рамках такой логики чувствовала свою особую ответ ственность и заинтересованность в том, чтобы Россия ни в коем случае не вернулась к практикам холодной войны, что привело бы к новому разделу континента. А такой раздел, как показывает германская по слевоенная история, так или иначе непосредственно затрагивает ин тересы Германии. Поэтому все германские тексты по международным отношениям после воссоединения страны обязательно начинались с отсылки к конфликту между Востоком и Западом, прекращение кото рого и положило начало новой эры в мировой политике.

Данный дискурс был эмпатическим в отношении России. История нашей страны трактовалась как череда трагедий, а многие немцы, бывавшие в 90-е гг. в России, с пониманием относились к тому, что российские граждане в большинстве своем не рассматривают демо кратию как «ценность в себе». Россия, по их мнению, столкнулась с проблемой тройной трансформации — политической, социально экономической и ментальной, и переход к устойчивой либеральной демократии не может не занять более длительного времени, чем это ожидалось в романтичный период первой половины 90-х гг. В Гер мании проводили параллель с послевоенной Веймарской Германией, когда немцы, получив психологические и социально-экономические травмы от последствий Первой мировой войны, не удержались от пе рехода к тоталитаризму. Именно этого в Германии, ориентируясь на собственную историческую память, опасались больше всего и стара лись слишком не политизировать проблемы прав человека, чеченский вопрос и т. д. Считалось, по крайней мере, что Россия медленно, но так или иначе движется к демократии: Ельцин вплоть до отставки вос принимался как демократ, а о Путине долгое время господствовало представление как о «немце в Кремле» (метафора А. Рара).

Данная модель отношений имела серьезную экономическую логику. Германия является экспортноориентированной и энергоде фицитной страной. Долгое время немецкий бизнес и политические круги в отношении России опирались на формулу «нефть и газ в обмен на машины и технологии». Считалось, что российской мо дернизации обязательно потребуются не просто потребительские то вары, но сложные технологии и промышленное оборудование для переоснащения заводов, создания принципиально новых секторов экономики.

При этом Германия еще с советских времен, когда началось стро ительство трубопроводов в Германию с месторождений в Западной Сибири, видела в России своего эксклюзивного поставщика углево дородов. Так как немецкая экономика является энергозатратной, ей нужны крупные бесперебойные поставки углеводоров, которые бы не зависели от политической конъюнктуры. США нашли для себя страте гических энергопартнеров в странах Ближнего Востока, Франция — в Северной Африке, Британия — в Северном море. Ориентируясь на их опыт, Германия стала поддерживать с Россией высокий уровень политического диалога и энергетического сотрудничества1.

Россия также получала от Германии как политические, так и экономические выгоды. Речь шла о том, что Берлин, провоцируя не которых экспертов на заявления по поводу того, что Германия пре пятствует возникновению единой европейской внешней политики, создавал для Москвы поле маневра в отношениях с ЕС. Германия играла не просто роль медиатора, но в какой-то мере роль адвока та России, будь то в период российско-грузинской войны, когда за счет позиции Германии и Италии был смягчен текст заявления ЕС и предотвращены какие-либо санкции, или, например, в случае с про граммой Восточного партнерства. Германия фактически признавала за Россией эксклюзивную роль на постсоветском пространстве, пре тендуя лишь на роль медиатора (какую сыграл Г. Шредер, звонив ший В. Путину в период украинской «оранжевой революции»). На свои отношения со странами постсоветского пространства в Берлине долгое время смотрели сквозь призму германо-российских отноше ний, не желая лишний раз провоцировать Москву. В частности, это проявилось в вопросе расширения НАТО на восток за счет Грузии и Украины, когда Германия и Франция блокировали эту инициативу Администрации Дж. Буша младшего.

Один из последних образцов эмпатического восприятия России – ин тервью известного немецкого эксперта по России Александра Рара: Russland Experte Rahr: «Deutschlands Ostpolitik hat die Balance verloren», http://www. spiegel. de/politik/ausland/alexander-rahr-deutschlands-ostpolitik-hat-die-balance verloren-a-889270. html Экономически Германия также представляла для России пар тнера в плане реализации российских интересов в Европе. В пе риод президентства В. Путина государство консолидировало свой контроль над энергетикой и поддержало/ инициировало экспансию российских госкампаний на международные, в первую очередь ев ропейские, рынки. Германия была одной из немногих стран, которая без лишней политизации (в отличие, например, от Польши) согла силась на присутствие российских компаний в немецком энерго секторе. Долгое время был популярен лозунг «обмена активами», в контексте чего, в частности, Газпром и E. onобменивались долями в акционерном капитале дочерних компаний.

Стилевой особенностью данной модели отношений являлось не только особо близкое личное общение государственных лидеров, но и наличие множества полузакрытых площадок межэлитного диало га, инициируемого, в частности, Фондом Кёрбера или Фондом Фри дриха Эберта. В этой связи Петербургский диалог, замысливавшийся как площадка для коммуникации гражданских обществ двух стран, постепенно превратился в приложение двусторонних межправител ственных консультаций, на котором ставились лишь те вопросы, ко торые укладывались в официальную линию. Например, последнее заседание Петербургского диалога приоритетное внимание отдало визовому вопросу в отношениях России и Европейского Союза, т. е.

ключевому ныне предмету интереса Москвы. Мезебергская инициа тива 2010 г., в рамках которой предполагалось создание комитета России и ЕС по вопросам безопасности как ответ со стороны ЕС на активные действия России по урегулированию приднестровского конфликта, укладывалась в ту же логику. Германия согласовала эту инициативу со своими партнерами по ЕС лишь формально, как ин формирование на уровне послов в Брюсселе, что вызвало отторже ние и неприятие со стороны других членов Союза. Фактически речь шла о договоренности двух стран о судьбе третьей, малой страны.

Немецкая «переоценка ценностей»

в отношениях с Россией Кризис в российско-германских отношениях наметился тогда, когда во внутренней политике России с парламентскими, а потом и президентскими выборами 2011-2012 гг. была перейдена определен ная черта. Ранее политическая легитимность В. Путина не ставилась по большому счету под сомнение, вовне он считался единственным представителем российского общества, с которым Запад мог бы ве сти диалог. С началом же оппозиционных выступлений концепт «пу тинского консенсуса» перестал работать и президент более не вос принимается как представитель всего российского общества.

Россия позиционирует себя как часть Европы, даже как «незави симая ветвь европейской цивилизации». Однако возвращение России к авторитарным практикам внутри ЕС, который объективно является ведущим актором на европейском континенте, воспринимается не просто сдержанно критически, а как прямой вызов современному по ниманию европейской идентичности. В ЕС, в том числе в Германии, растет спрос на нормативность политики, что происходит среди про чего в связи с растущей проблемой деполитизации и «демократиче ского дефицита». Немецкие СМИ, неправительственные организации и другие общественные силы предъявляют к политической элите все больше требований, начиная с честности при написании диссертаций и работы немецких компаний на внешних рынках (например, в связи со скандалом вокруг компании EnBW) до большей политической обусловленности внешней политики, в особенности в странах «вос точного соседства».

Россия же своей внутренней и внешней полити кой всячески пытается возродить принципы Вестфальской системы международных отношений, при которой национальный суверенитет воспринимался как самоценность. Москва не приемлет какого-либо внешнего вмешательства, что было продемонстрировано в случае с активным немецким парламентарием А. Шекенхоффом, который, будучи координатором по взаимодействию граданских обществ двух стран, не раз крайне критично высказывался о российских внутри политических реалиях. В Европейском же Союзе нормативная поли тика стала нормой: если государство желает оставаться дискурсивно внутри Европы, то оно само стремится к демонстрации своего соот ветствия общим нормам. Так, французский президент Н. Саркози просто не мог позволить себе заявить, что вопрос с высылкой цы ган — это внутренняя французская проблема, которая не касается других стран ЕС.

Нормативный мультилатерализм — это то, с чем России не обходимо мириться, если она хотела бы остаться в дискурсивном пространстве Европы не как враждебная Другая, а как ее интегра тивная часть. Пока же действия России прямо противоположны. Так, В. Путин на последних межгосударственных консультациях поста вил А. Меркель в неловкое положение, не дав ей сохранить лицо и перейдя в нечто похожее на нормативное контрнаступление: на роб кие попытки канцлера затронуть тему Pussy Riot В. Путин отметил, что эта группа устраивала антисемитские акции в Москве (что, на самом деле, является ложной трактовкой) и Германии не стоит под держивать то, с чем она вследствие своей истории должна бороть ся1. В целом же на переговорах чувствовалась усталость Меркель, в какой-то мере ее психологическое отторжение от ритуальности российско-немецких переговоров. Такие же ощущения у немецкой аудитории возникли и на регулярных российско-немецких «осенних беседах» (Deutsch-Russische Herbstgesprche) в октябре 2012 г., на ко торых присутствовала группа сторонников «Сути времени», которая своими ура-патриотическими вопросами целенаправленно старалась если не сорвать, то «трешизировать» мероприятие.

В самом Европейском Союзе, хотя и отсутствует явный прогресс в политической интеграции и нарастают евроскептические настроения, элиты до сих пор ориентированы на коллективные действия, в том числе для решения общих проблем финансовых, экологических, энергетических и т. д. Германия в связи со своей ролью в борьбе с финансовым кризисом постепенно превращается в политического лидера ЕС, но это лидерство не вертикально, а в большей степени горизонтально: Берлин скорее наращивает координацию внешней политики с другими странами ЕС и вынужден, в свою очередь, сам встраивать свои интересы в общеевропейский контекст. Так, имею щиеся мощности Северного потока это предел для энергетиче ского партнерства Москвы и Берлина. Россия уже как минимум дважды предлагала Германии стать эксклюзивным дистрибюьтором российского газа в Европе (т. е. фактически той страной, которая бу дет иметь прибыль с перепродажи газа другим странам), но Берлин с оглядкой на партнеров отказался. В итоге президент Путин лишь заявил, что Германия уже по факту является таким дистрибьютором, что лишь частично соответствует правде (у Германии закупает газ, например, Украина, которая не справляется с высокими ценами).

Российско-германский форум «Петербургский диалог», 16 ноября 2012 г., http://kremlin. ru/news/ Германия также отказалась от третьей очереди трубопровода Север ный поток, обосновывая это необходимостью качественной и количе ственной диверсификации энергопоставок. Последним же сигналом о том, что в своей энергетической политике Берлин подчиняется общеевропейским интересам, был ответ А. Меркель В. Путину по поводу Третьего энергопакета, предполагающего либерализацию ев ропейских энергетических рынков: хотя Германия и не согласна со всеми его пунктами, России необходимо мириться с его существова нием, заявила она.

На таком фоне Россия начинает скатываться вниз в ранге не мецких внешнеполитических приоритетов. Не случайно, что в веду щем еженедельнике «Spiegel» вышла передовая статья о немецко китайских отношениях, в которой отмечается рост значимости Китая для Германии не только в экономическом, но и политическом плане.

Автор статьи сравнил Китай с Россией, отметив китайскую гибкость, даже в сирийском вопросе, успехи китайской модернизации и т. д. Российская же модернизация в этой связи все больше воспринима ется в Германии как фикция, немцы также отмечают факт деграда ции государственного управления в России, разрушение стабильных правил игры, увеличивающиеся проблемы с коррупцией и судебной системой. Поэтому Россия в рамках германского политического дис курса уходит из сферы приоритетных направлений.

В итоге Германия решается сегодня нарушать классические пред ставления о том, в частности, что Россия является ведущим актором на постсоветском пространстве. Это не может не создавать опреде ленной напряженности в двусторонних отношениях. Так, Германия выступает за активизацию программы «Восточное партнерство», яв ляясь сегодня ведущим игроком в определении приоритетов ЕС в отношении Молдовы, Украины и Беларуси. Например, Ангела Мер кель совершила визит в Молдову в августе 2012 г., стремясь под держать европейские устремления этой страны. Позиция Германии по Украине и Беларуси также нормативна: Берлин, в отличие от Варшавы, настаивает на жесткой политической обусловленности в отношениях этих двух стран с ЕС. Одна из последних громких ини циатив Германии на восточном направлении передать все полно мочия и финансовые ресурсы Евросоюза по программе соседства и Spiegel. №35, 27. 08. 2012. гуманитарной помощи единой дипломатической службе ЕС1. Этот шаг явно бы усилил политическую координацию внутри ЕС и, соот ветственно, его активность и в рамках Восточной политики. Таким образом, Германия не боится наращивать усилия на том направле нии, которого ранее избегала. Несмотря на сдержанно негативную позицию Москвы, Берлин высказывает свою прямую заинтересован ность в подписании соглашений о политической ассоциации между ЕС и Молдовой, а также возможно Украиной.

За последние годы исчез еще один фактор, который сближал Германию и Россию совместный антиамериканизм. В годы Ад министрации Дж. Буша младшего, несмотря на трансатлантическую антитеррористическую повестку дня, существовал призрак Единой Европы в противостоянии американской агрессивной политике «regi regi mechange». В 2003 г. на фоне Иракской войны говорили даже об оси Берлин-Москва-Париж. После смены американской Админи страции и поворота США к более прагматичному восприятию про блем мира и безопасности снова актуализировался концепт Запада, в рамки которого Россия явно не вписывается. На Западе сейчас растет понимание того, что на фоне Китая Россия с ее небольшой экономикой не является стратегическим противником, поэтому речь идет не об изоляции России, а о том, чтобы по возможности исполь зовать ее возможности для совместного противостояния глобальным вызовам и угрозам. Однако совместность здесь будет существовать скорее в рамках избирательного, а не стратегического партнерства.

Российско-германские отношения укладываются в этот контекст российско-западных отношений.

Таким образом, в Германии растет фрустрация и отторжение от России. Это вряд ли приведет к каким-то попыткам изоляции Рос сии, однако следствием явно будет снижение внешнеполитической координации между двумя странами и неуправляемость политиче ской конфликтностью. В частности, первые сигналы уже просматри ваются в случае с требованиями Брюсселя и Берлина к Кипру по введению обязательного сбора с банковских вкладов, что вызвало гневную отповедь Москвы.

Germany calls for more powerful EU diplomatic service, http://euobserver. com/institutional/ Глава 5. ОБРАЗЫ РОССИИ В ГЕРМАНИИ:

ноРМаТивнЫе РаМКи и КУлЬТУРнЫе ПРаКТиКи Андрей Макарычев Введение: ключевые вопросы и концепты анализа Отправной точкой моего анализа стал вопрос о том, дают ли традиционные теории международных отношений адекватный ответ на вопрос о том, почему РФ и Германия, наращивая темпы эко номического сотрудничества, говорят на разных политических язы ках? В настоящей главе я попытаюсь показать, что для полноценного анализа тех проблем, с которыми сталкивается процесс восприятия России в Германии, необходимо обращение не столько к политиче ским, сколько к социокультурным и, более конкретно, дискурсивным параметрам взаимоотношений этих двух субъектов1.

В своем анализе я буду исходить из представления о том, что любое политическое сообщество объединяется общей идентично стью и поддерживающими ее дискурсами, механизмами инклюзии и эксклюзии в отношении Других, а также формированием по литических границ и управления ими. В этом контексте особую роль приобретает концепция инаковости («другости», в английском варианте — otherness или alterity), которая позволяет поставить во ), прос о том,является ли идентичность внешнего субъекта (в случае моего анализа — России для Германии) лишь «еще одним отли чием», одинаково значимым по сравнению с другими, либо иден тичность Другого несоизмерима, радикально отлична и не встраи вается в доминирующую систему признаваемых различий? Грань между этими ролевыми моделями включенности и исключенности часто бывает очень тонкой, что и представляет собой несомненный исследовательский интерес. По сути, речь идет о процессе кон струирования политических в своей основе границ между тем, что Audie Klotz and Cecelia Lynch. Strategies for Research in Constructivist International Relations. Armonk, New York and London, England: M. E. Sharpe, 2007. P. 40, 44. интегрируется в доминирующий дискурс, и тем, что интегрировать в него невозможно1.

Важность внимания к дискурсам состоит в том, что они создают новые реальности, определяют «картины мира» и устанавливают со циальные роли для субъектов, находящихся в процессе коммуника ции. При этом они могут как усиливать, так и маргинализировать позиции тех или иных акторов, представляя одних в качестве при надлежащих общему нормативному пространству, а других в ка честве экзистенциально чуждых ему2. По мнению Славоя Жижека, «любая идентифкация построена на конструировании непристойного другого» (obscene Other).

При этом дискурсы, описывающие Других и посредством это го описания цементирующие «коллективное Я» (Self), могут быть как «глубоко укорененными структурами», так и относительно «свободно плавающими означающими»3. Критерий укорененности, который предлагаю я в настоящем анализе это миграция кон цептов из политического дискурса в сферу художественных, эсте тических и поэтических образов, предназначенных для массового культурного (перформативного) потребления. Такие политологи ческие концепты, как границы, идентичность, плюрализм, толе рантность и др., в германском дискурсе живут в виде образных и визуальных репрезентаций, эстетических стратегий и моделей культурного потребления4, обеспечивая тем самым гегемонию свя занных с ними смыслов.

Thomas Diez and Ian Manners. Reflecting on normative power Europe, in Felix Berenskoetter and M. J. Williams (eds.) Power in World Politics. New York and London: Routledge, 2007. P. 185. Jacob Torfing. Discourse Theory: Achievements, Arguments, and Challen Jacob Torfing. Discourse Theory: Achievements, Arguments, and Challen ges, in David Howarth and Jacob Torfing (eds.). Discourse Theory in European Poli tics. Identity, Policy and Governance. Palgrave & Macmillan, 2005. P. 15. Yannis Stavrakakis. Passions of Identification: Discourse, Enjoyment, and Eu Yannis Stavrakakis. Passions of Identification: Discourse, Enjoyment, and Eu ropean Identity, in David Howarth and Jacob Torfing (eds.). Discourse Theory in Euro pean Politics. Identity, Policy and Governance. Palgrave & Macmillan, 2005. P. 77. Simon Ward. Globalization and the remembrance of violence. Visual cul ture, space, and time in Berlin. In Christopher Lindner (eds.) Globalization, Violence, and the Visual Culture of Cities. London and New York: Routledge, 2010. Pp. 87 106. Образы, дискурсы, идентичности:

взаимная сопряженность понятий С недавнего времени в академической литературе начали появ ляться исследования того, как современная политика все чаще арти кулируется и пополняется новыми смыслами скорее визуально, чем вербально. Соответственно, ее коммуникационные возможности вы ражаются не столько словесными, сколько образными аргументами, которые с большей вероятностью приобретают характер «икониче ских, автоматических и саморазумеющихся» посланий и символов, адресованных различным социальным группам, в том числе и да леким от политики1. Объясняется это тем, что политический дис курс как таковой оказывается функционально не(само)достаточным для глубокой публичной рефлексии на общественно значимые темы, наполненные глубокими социальными и политическими смыслами.

Именно поэтому он дополняется параллельными нарративами, вы раженными в форме поддерживающих его культурных и образных репрезентаций. Носят они ярко выраженный публичный характер (уличные экспозиции, перфо(p)мансы, выставки, музеи и пр.), что подчеркивает их предназначенность для массового потребления в условиях плотно структурированной городской среды и соответству ющего ему «семантического порядка»2.

В своем анализе я буду исходить из предположения о том, что необходимым условием дискурсивной гегемонии является сочета ние различных жанров (модальностей), в данном случае — по литического (по своему происхождению, то есть генерируемого и распространяемого политическими фигурами) дискурса и языка ви зуализированных образов. Эта комбинация насыщает знания о себе и других смыслами, которые в процессе «разговоров о политике»

постоянно переозначаются и контекстуализируются3. Любое произ водство современного знания предполагает определенную трансфор Tjalve, V. S. Designing (de)security: European exceptionalism, Atlantic re publicanism and the ‘public sphere’ // Security Dialogue. N 42 (4-5). August-October 2011. С. 441-452. Agamben, G. Infancy and History. On the Destruction of Experience.-Lon don and New York: Verso, 2007. С. 62. Gad, U. P. and Petersen, K. L. Concepts of politics in securitization studies // Security Dialogue. N 42 (4-5). August – October 2011. С. 315-328. мацию смыслов и их помещение в определенные пространственные и эпистемологические контексты1. Взаимное проникновение, «встре ча» этих жанров делает интересной проблему «перевода» смыслов из одного языкового и жанрового регистра в другой, а также их не избежное переплетение.

Изучение процесса конструирования национальных идентично стей обычно ограничивается политическими дискурсами, в рамках которых действительно формируется значительный объем суждений и представлений о миссии того или иного политического сообщества, его символических ресурсах и в конечном итоге его субъектно сти. Политический дискурс сфокусирован на том, как принимаются решения, но он не дает ответа на вопрос о том, из чего складываются и как формируются представления о политическом порядке2. Любой политический дискурс испытывает на себе множество ограниче ний (необходимость ориентироваться на преобладающие в обществе взгляды, соображения политкорректности, и пр.), в силу чего его функциональные рамки часто оказываются недостаточными для ото бражения всей гаммы окружающих идентичностей.

Мы часто смотрим на мир сквозь призму не только рациональных построений технократической власти, но и, говоря словами Мишеля Фуко, различных генеалогий, которые уходят своими корнями в во ображение и конструирование реальности посредством гуманитарных нарративов, культурных, ассоциативных, образных и перформативных репрезентаций. Именно этим и объясняется «эстетический» (он же семантический) поворот в социологии (и культурологии) междуна родных отношений. При этом парадокс состоит в том, что культур ные нарративы могут быть более политичны, чем дискурсивные по строения управленческой, менеджерской власти, поскольку именно в культурных категориях интерпретируются ключевые концепты власти (идентичность, безопасность, центральность, маргинальность и пр.)3.

Stritzel, H. Security, the translation // Security Dialogue. N 42 (4-5), August – October 2011. С. 343-355. Aradau Claudia, Lobo-Guerrero Luis, van Munster Rens. Security, Tech nologies of Risk, and the Political Guest Editors’ Introduction // Security Dialogue. 2008. Vol. 39. N 2-3, April-June. P. 152. Goede, Marieke. Beyond Risk: Premeditation and the Post-9/11 Security Imagination // Security Dialogue. 2008. Vol. 39. N 2-3, April-June. P. 171. Отражением этой ситуации стало распространение во многих странах Запада такого направления «критических исследований», как «популярная (народная) геополитика». В отличие от «формальной» и «практической» версий этой дисциплины, «популярная геополитика»

изучает то, каким образом представления о территориальных идентич ностях формируются в рамках так называемого «перформативного по требления» культурных текстов, включая медийные, литературные, ки нематографические и т. д.1 «Популярная геополитика» исходит из того, что существует множество способов описания географии территорий в зависимости от того, что является предметом внимания. Если для дру гих школ и направлений это военная сила, природные и финансо вые ресурсы, или миграционные потоки, то «популярная геополитика»

уделяет главное внимание процессам конструирования идентичностей и различий, на основе которых формируются различные «публичные пространства» и, соответственно, разные представления о социальной реальности2. Именно изучение «перформативного потребления» позво ляет понять, какая коллективная идентичность выходит на передний план, а какая маргинализируется или подавляется.

Ключевая проблема практического свойства состоит в том, что образ России в Германии с самого начала 1990-х гг. воспринимался в рамках хорошо устоявшейся и укорененной в опыте предшествую щего исторического сознания дихотомического взгляда на мир. Его полюсами являются такие смысловые маркеры, как «открытое обще ство» vs. «закрытое общество», «демократия» vs. «тирания», «свобо..

да» vs. «несвобода», «Запад» vs. «Восток». При всей внутренней не..

однозначности и противоречивости каждого из этих концептов они, тем не менее, составили ту рамку, которая была глубоко интерна лизирована самим обществом и существовала не только в рамках политического дискурса, но и в массовом, обыденном сознании. Эти позиции были теснейшим образом связаны с германской националь ной идентичностью периода воссоединения страны3. Вписать в эти Dittmer Jason, Dodds Klaus. Popular Geopolitics Past and Future: Fandom, Identities and Audiences // Geopolitics. 2008. N 13. Pp. 437-457. Shapiro Michael. Cinematic Geopolitics. London and New York: Rout ledge, 2009. Anika Leithner. Shaping German Foreign Policy. History, Memory, and National Interest. Boulder & London: First Forum Press, 2009. P. 8. рамки более сложные образы России (как и любой другой страны), которые не умещались бы в дихотомические дискурсы, было и есть чрезвычайно сложно.

Популярая геополитика в действии Увидеть, как работает образный ряд «популярной геополитики», можно в Берлине одной из самых политизированных столиц Евро пы. Этот город в течение многих лет находился в центре глобального (как геополитического, так и нормативного) противостояния Востока и Запада, будучи местом, в котором сходились военные устремления и силовые амбиции всех мировых держав. Эта центральность Бер лина для глобальной политики второй половины ХХ в. превратила само название города в яркую метафору, наиболее убедительно ар тикулированную в знаменитой фразе президента Джона Кеннеди «Я — берлинец». Эти слова, сказанные в разгар холодной войны, означали, что для США сдерживание СССР в Берлинском вопро се было ключом к свободе всего Запада. Музей Кеннеди в центре Берлина служит важным способом идентификации Берлина как столицы объединенной Германии с евроатлантическим сообществом, ключевым означающим которого является демократия и свобода, а антиподом тоталитаризм.

Ту же функцию выполняет и Музей союзников, излагающий историю Второй мировой войны с евроатлантических позиций, то есть как историю противостояния двух диктатур национал социалистической и коммунистической. Музей союзников увязывает открытие второго фронта с таким нормативным означающим, как восстановление демократии в Европе. Такая трактовка истории ста вит под вопрос советскую и российскую версию освобождения стран Восточной и Центральной Европы Советской Армией. По сути, экс позиция подтверждает, что есть два различных вида «освобождения»

и, соответственно, два различных результата.

Музейное пространство Берлина представляет собой тесное пере плетение различных дискурсов, большинство из которых носит рас ширительный характер и седиментируется вокруг таких означающих, как «демократия», «свобода», «права человека». Наиболее широкую трактовку дискурсивно-образного пространства, образуемого ими, дает музей Чекпойнт-Чарли, который, несмотря на свое нарочито узко локализованное во времени и пространстве название, по сути представляет собой ретроспективную экспозицию различных форм ненасильственного сопротивления несвободе — от буддизма до пра возащитного движения в СССР и РФ. Именно этот широкий контекст объединяет такие различные, но связанные друг с другом логикой расширения пространства свободы, процессы новейшей истории, как падение Берлинской стены, расширение НАТО, «дела» Сергея Маг ницкого, Михаила Ходорковского, Анны Политковской, Станислава Маркелова, Анны Бабуриной и Натальи Эстемировой. Музей, по сути, представляет собой точку кристаллизации гражданской актив ности (в нем, например, можно поставить подпись под обращением об освобождении М. Ходорковского и П. Лебедева) и символической солидарности с различными формами эстетического сопротивления репрессивным режимам, в число которых, согласно концепции музея, входит и режим В. Путина. Экспонаты — от карикатур и календарей с московскими студентками, задающими неудобные вопросы В. Пу тину, до собственноручных записей М. Ходорковского, сделанных во время судебных заседаний, и детских фотографий С. Магниц кого — представляют собой четко выстроенный ряд политических обвинений в адрес Кремля, выраженный на гуманитарном по форме, но глубоко политическом по содержанию языке.

Экспонировавшаяся в Доме Вилли Брандта в 2012 г. выставка «Картинки Востока» — серия фотографий начала 1990-х гг., где в одном ряду представлены запечатленные сцены бедствий из таких разных, но объединенных в единую «цепочку эквивалентностей»

стран, как Сербия, Болгария, Украина, Венгрия, Россия. С этой точ ки зрения вполне символично, что Краснодарский край фигурирует в надписях как «Украина» — различия между Россией и Украиной действительно стерты и растворены в искусственно унифицирован ной панораме «восточной» инаковости. Восток при этом представ ляется не географической категорией (многие из упомянутых стран находятся на юге Европы), а социокультурной, а поэтому конструи руемой. Авторский взгляд, по сути, отказывает в «настоящей» евро пейской идентичности не только странам, находящимся за предела ми институциональных стукртур ЕС, но и некоторым из нынешних членов ЕС, образы которых ориентализируется в категориях Эдвар да Саида. «Восток» нужен «Европе», ядром которой репрезентирует себя Германия, для подчеркивания идентичности «настоящей» Ев ропы, конструирование которой немыслимо без дистанцирования от «Восточного Другого» с его необустроенностью, бедностью, конфлик тностью и нерешаемыми социальными проблемами. Характерно, что Восток в данном случае репрезентируется статично и вне времени (картины конца 1980 — начала 1990-х гг. автоматически переносят ся на сегодняшний день).

Важно отметить, что коллективное «Я» Германии строится на стыке исторических нарративов и современных дискуссий вокруг толерантности. Музей «Топография террора» делает мягкий акцент на две темы, широко распространенные в массовом общественном сознании — на преследовании нацистами евреев и сексуальных меньшинств. Эта — та биополитическая точка культурного пейза жа, которая соединяет исторические нарративы и современные пред ставления о толерантности, являющиеся не менее важной основой берлинской идентичности.

В этой связи заслуживает упоминания памятник гомосексуали стам, ставшим жертвами нацистский преследований, представляю щий собой неприметный темный «ящик», внутри которого прокручи вается ролик об однополой любви. Минималистская архитектура тем не менее содержит в себе мощное нормативное значение, связанное с символической интеграцией и «нормализацией» гомосексуальных практик под эгидой германского государства. Этот монумент — по пытка стереть границы внутри общества, которые, однако, созна тельно воспроизводятся, когда речь идет о репрезентациях внешних Других.

Берлин часто репрезентируется как пространство удовольствия (по Ж. Лакану и С. Жижеку). что полностью соответствует стили стике социальной и коммерческой рекламы Берлина, которая ча сто ассоциируется с альтернативными стилями жизни: ролик газеты Berlinisch Morgenpost, начинающийся с натуристов и однополых ро дителей;

выполненные в стиле социальной рекламы плакаты с по пытками двойной инклюзии: этнической и гендерной («Хасан — гей, но он один из нас»);

знаменитые «парады любви», именующиеся «парадами гордости», и т. д. Именно эти культурные феномены со циальной эмансипации задают весьма жесткие параметры воприятия и внешних акторов, включая Россию, что и объясняет повышенную чувствительность германского общественного мнения к фактам дис криминации любых меньшинств, гендерного и иного неравенства.

Преодоление идеологической тотализации Тем не менее, описанная выше «идеологическая тотализация», о которой писал Э. Лаклау, не является неизбежной в процессе произ водства гегемонистского дискурса, поскольку его единство не может опираться только на свой собственный внутренний набор смыслов.

Внешний мир (the outside) не только угрожает «коллективному Я», но и необходим для более определенной его идентификации. В этом смысле внешнее это и угроза, и источник того, чего не хватает (в) самой идентичности субъекта. Внешняя инаковость не только по могает стабилизировать дискурсивную систему, но и предотвращает ее «закрытие».

«Открытие» образа России в германском дискурсивном про странстве происходит, поскольку «Другой» всегда является частью «коллективного Я». Весьма характерен в этом плане кинофильм 2012 г. «usgerechnet Sibirien» («Как назло Сибирь»), нарратив кото рого основан на играх идентичности и парадоксах кросс-культурной коммуникации. Его сюжет состоит в том, что немецкий специалист по логистике оказывается в командировке в Сибири, которая, по мимо бытовой неустроенности (похожий на провинциальную ав тостанцию аэропорт, убогая гостиница, ломающаяся в пути маши на, повсеместное бездорожье, расположенный в рыночной палатке «офис» фирмы, и пр.), поражает его отсутствием привычной для Германии толерантности. Фальшивая политизация (портрет В. Пу тина на рынке, бегающий повсюду с водяным автоматом мальчик, кричащий «План Путина победа России» и пр.) соседствует с не менее фальшивой сексуализацией отношений (случайно встре ченный в Новосибирске соотечественник Матиаса постоянно водит с собой русскую любовницу, и сам Матиас становится объектом домогательств местной девушки Наташи). Однако по ходу фильма главный герой встречает сибирскую певицу и шаманку Саяну и влюбляется в нее, открывая для себя прелести жизни вдали от ци вилизации. В итоге немец не столько конструирует свою идентич ность через отношения с Другими, сколько открывает ее для себя заново: он навсегда уезжает из благополучной Германии в глухую сибирскую деревню к своей возлюбленной и отдает ключи от своей квартиры Артему, сопровождавшему его переводчику из Кемерово, который мечтает о жизни в Германии. Этим самым был совершен символический обмен либидинальными удовольствиями: гомосек суалист Артем отправляется в толерантную Германию, а Матиас к объекту своего вожделения в Сибирь. В качестве радикального символического акта, перечеркивающего прежнюю идентичность Матиаса, он разрывает свой немецкий паспорт. Этот политический в своей основе жест не столько говорит о преодолении границ, сколько об их символической важности: герой меняет одну иден тичность на другую, демонстрируя при этом невозможность их со четания. Относительная легкость пересечения границ приводит не к ситуациям множественной идентичности, а к необходимости по литического выбора при переозначении индивидуального «Я», что требует вполне определенного набора характеристик (попытка Ма тиаса присоединиться к шаманскому танцу была жестко пресечена фразой Саяны о том, что «здесь не дискотека») поведенческих, языковых, культурных. В конечном итоге Матиас добровольно при нимает как местные традиции (в том числе и связанные с алкого лем, баней и пр.), так и навязываемые ему пьяным русским фразы типа «Гитлер капут», несущие в себе элементы символического до минирования. Как и в случае с отнесением Краснодара к Украине на выставке «Картины Востока», дорожный указатель на Мурманск в Сибири смотрится вполне органично для нарратива фильма, для которого Сибирь является обобщенным и метафорическим поняти ем, символом внетерриториальной инаковости.

Другой пример, свидетельствующий о возможности более слож ного восприятия СССР и ее приемницы России, можно увидеть в символическом порядке Бундестага. Германский парламент в пря мом смысле интериоризировал следы немецкого позора, приняв ре шение о переносе надписей, сделанных советскими солдатами на стенах покоренного рейхстага, внутрь здания. Благодаря этому па мять о войне не вытесняется, а, наоборот, становится неизбежной и неустранимой частью внутреннего убранства германской политии.

Китчевая мозаика из более чем сотни небольших картинок, стили зованных под советский авангард (например, фигура солдата с пла катом «На Берлин!») это уже другой, гораздо более ироничный способ художественной рефлексии на исторические темы в герман ском Бундестаге.

Некоторые итоги Как мы упомянули выше, берущие свое начало в академиче ской сфере термины, насыщающие пространство большой политики геополитическими смыслами, в качестве условия своего публично го функционирования требуют «двойников» в виде образов и сви детельств, визуализирующих политические концепты и переводя щих их в плоскость современного городского дискурса. Так, идея «концерта великих держав» и его пределы наиболее зримо пред ставлены экспозицией Музея Союзников, который демонстрирует как подвижность военизированных образов «своих» и «чужих», так и наличие под ними ценностного фундамента, исключающе го из самого понятия «союзник» СССР. Образ суверенной власти, ставший одной из философских основ внешней политики России, репрезентируется как стоящий над обществом, что подробно и в деталях визуализируется свидетельствами легализации очевидно незаконных практик тоталитарными государствами. Берлинские музеи наглядно демонстрируют биополитические основы нацист ского режима, в массовом масштабе осуществлявшего власть в от ношении «биологических тел» людей. Сам процесс осуществления такой власти актуализирует поднятый Мишелем Фуко вопрос о различиях между человеческим и нечеловеческим (монструозным).

Биополитическая машина фашизма не ассимилировала различия, а уничтожала их, создавая гомогенное пространство тотального под чинения, основой которого было прочерчивание различий между «нормой» и «патологией»1. Очевидное усиление биополитических инструментов управления во время третьего срока президентства В. Путина (запрет на пропаганду гомосексуализма, стимулирова ние рождаемости, запрет на усыновление детей-сирот гражданами США и пр.) воспринимается в Германии сквозь призму соответ ствующих исторических ссылок и параллелей.

Соответственно, отказ от прочерчивания жестких различий между социальными группами и их идентичностями можно рас сматривать как важнейший элемент эволюции власти в сегодняш Edkins, J. Whatever Politics / Giorgio Agamben: Sovereignty and Life / Edited by Matthew Calarco and Steven DeCaroli. Stanford University Press, 2007. 296 c. ней Европе в целом и Германии в частности. Мир без разграничи тельных линий и конститутивных запретов — это и есть формула дискурса толерантности, которым живет сегодняшняя Германия.

Стоп-кадр ноги человека, пересекающего уже не существующую (и поэтому почти не заметную) границу, отделявшую Западный Берлин от Восточного, является художественным символом, да леко выходящим за пределы смыслов, связанных только с Бер линской стеной. Этот моментальный фотокадр представляет собой метафору глобального (трансграничного) мира, который возможен только как мир открытости и толерантности к любым различи ям культурным, языковым, этнорелигиозным, гендерным, сек суальным.

Культурное пространство Германии, таким образом, представля ет собой несколько взаимно переплетающихся нарративов, каждый из которых содержит в себе смыслы, конститутивные для рамок вос приятия соседних стран, включая Россию. С нашей точки зрения, именно ярко выраженный эстетический компонент этих нарративов дает сильный политизирующий эффект, который, в отличие от бо лее традиционных посланий, исходящих от официальных властей, «спускается» не сверху вниз, а функционирует внутри самого обще ства, как составная часть постоянного процесса его переосмысле ния и переопределения. Само стирание дистанции между историей и современностью является приглашением к дебатам о ключевых политических вопросах о добре и зле и границе между ними, о политическом сообществе и его контурах, о соотношении универ сальных принципов нормативности и морали и частных идентич ностей и т. д. Язык этих дебатов существенно отличается от языка государственно-политического дискурса большей креативностью, ви зуализацией, аутентичностью и достоверностью. Именно на основе этих языков исторического самоописания и возникают (либо обнов ляются) генеалогии актуальных политических смыслов, формирую щих рамки восприятия России.

Глава 6. ПОЧТИ ЛУЧШИЕ ВРАГИ: РОССИЙСКИЙ ДиСКУРС о наТо во вРеМЯ ПеРвЫХ ДвУХ СРоКов ПРЕЗИДЕНТСТВА В. ПУТИНА (2000-2008 гг.) Маттиас Конрад Отношения между Россией и НАТО в xxI в. похожи в чем то на сценарий трагедии человеческих отношений: после периода неожиданной и страстной любви (2000-2003 гг.) нарастают пред знаменования больших конфликтов (2004-2006 гг.), которые пере текают в развод и супружескую ссору (2007-2008 гг.) и, в конце концов, в раздел прав родительской опеки в сфере безопасности (2009-2012 гг.). Результатом этого является осознание того факта, что на основе общих обязательств и исходя из интересов самоза щиты необходимо достигать прагматических договоренностей. Огонь потушен, но травмы до сих пор стоят на пути настоящего сближения (2012-2022 гг.).

Отношения между Россией и НАТО носят турбулентный харак тер. Особенно первый срок президентства Владимира Путина ха рактеризовался неожиданным партнерством и риторикой общности, которые еще в 1999 г. вряд ли казались возможными, и абсолютно негативный уровень отношений между Россией и НАТО в период российско-грузинской войны был достигнут в год, когда Путин пере давал свои обязанности приемнику — Дмитрию Медведеву. Как можно объяснить такие резкие изменения? Чтобы ответить на этот вопрос, мы проанализируем российский дискурс в отношении НАТО в период первых двух сроков президентства В. Путина.

С поставленной целью связано три основные задачи. Во-первых, на уровне политологических дискуссий необходимо внести вклад в дискуссию о возникновении и эрозии т. н. сообществ безопасности.

Этот социал-конструктивистский концепт хорош тем, что он может лучше объяснять изменения в международных отношениях, чем не олиберальный институционализм или неореализм. К нему можно прилагать и метод дискурс-анализа.

Во-вторых, в сфере регионалистских исследований необходимо внести вклад в лучшее понимание доминирующих дискурсов в рос Маттиас Конрад, сотрудник Немецкого общества международного со трудничества (GIZ) сийской внешней политике. Это имеет значение, так как российские дискурсы крайне мало осмысляются в публичных дебатах, в том числе немецких. Потверждением служит факт смущения, которое вызвала путинская Мюнхенская речь 2007 г. в среде западных офи циальных лиц, хотя она всего лишь резюмировала тезисы, которое уже долгое время циркулировали в Москве.

В-третьих, в экспертном плане необходимо дать прогноз, каким образом история отношений НАТО–Россия первых двух сроков пре зидентства Путина может повлиять на их будущее при новом старом президенте.

Большая загадка амбивалентности Через несколько дней после начала российско-грузинской войны 2008 г. Совет Россия–НАТО (СРН) прекратил свою работу, а кон фронтационная риторика с обеих сторон достигла своего пика1. От ношения достигли своего исторического минимума спустя десять лет после Косовской войны. Дискурсы на Западе и в России были под влиянием образов врага и самовосприятия, которые вполне укладыва лись в логику холодной войны. Это ухудшение отношений находится в резком контрасте с нарративами общей идентичности и институ ционализированного партнерства, которые были определяющими для большей части президентства В. Путина. Уже в 2000 г. новоизбранный президент говорил о перспективах членства России в НАТО2. В осо бенности вследствие 11 сентября Москва и Альянс беспрецедентно сблизились. Когда в 2002 г. был создан Совет Россия–НАТО, британ ский министр иностранных дел Д. Стро заявил: «Не может быть боль шего изменения… Это последние почести, похороны холодной войны… Пятнадцать лет назад Россия была врагом, сегодня Россия становится Глава Государственного Департамента Кондолиза Райс обвинила Рос сию в «параноидальных и агрессивных импульсах, которые были частью более ранней российской истории» // Время новостей, 19. 09. 08 http://www. vremya. ru/2008/173/5/213033. html Vincent Pouliot (2007): Pacification without Collective Identification. Rus Vincent Pouliot (2007): Pacification without Collective Identification. Rus sia and the Transatlantic Security Community in the Post-Cold-War Era. In: Journal of Peace Research, Vol. 44, No. 5 p. 610. нашим другом и союзником»1. При ближайшем рассмотрении отноше ния России и НАТО были очень турбулентны в первую декаду ново го столетия, дисконтинуальность является характерной особенностью этих отношений. Как можно объяснить это непостоянство?


Сотрудничество и антагонизм в международных отношениях Вопрос о предотвращении вооруженных конфликтов и установле нии мира является центральным вызовом для политической науки, и обширная литература по исследованиям причин войн это доказывает.

Объяснение мирных изменений, напротив, привлекает явно меньше внимания.2 В представлении (нео)либеральных институционалистов го сударства создают через коммуникацию, международные организации, торговлю и другие взаимодействия сеть отношений, которая продуци рует в международной системе определенные гарантийные ожидания3.

Вследствие этого акторы международной системы способны, исходя из соображений максимизации выгод, использовать долгосрочные эф фекты от сотрудничества. Институты делают возможным преодоление дилеммы безопасности, которая в реалистической трактовке предпола гает, что государства, преследуя собственные интересы безопасности, в конце концов продуцируют политическую нестабильность. Нео(реалистский) подход встречает более серьезные трудности с тем, как встроить сотрудничество в свою теоретическую матрицу.

Основа этой теории состоит в интерпретации международной систе мы как анархичной и государств как постоянно борющихся за мощь и влияние. В этом гоббсовском «естественном состоянии» междуна родная система является ареной войны всех против всех5. В итоге The Guardian, 15.05.2002 http://www.guardian.co.uk/world/2002/may/15/ russia. iantraynor2[Zugriff am 16. 12. 2012] Amitav Acharya (2001): Constructing a Security Community in Southeast Asia. ASEAN and the problem of regional order. Routledge, London/New York, p. 1 ff. Robert Keohane (1989): International institutions and state power. Essays in International Relations theory. Westview Press, Boulder, p. 163. Vgl. David Lake (2001): Beyond anarchy. The importance of security insti tutions. In: International Security, Vol. 26, No. 1, pp. 129-140. Vgl. Kenneth Waltz (1979): Theory of International Politics. McGraw Hill, New York. данное состояние анархии ведет к гонке вооружений и дилемме без опасности1. Однако (нео)реализм также способен объяснить сотруд ничество, например, в форме альянсов. В то же время эти альянсы отражают лишь динамику распределения мощи в международной системе, в их основе нет измененной логики поведения.

Неореализм обязан своим влиянием во многом развитию холод ной войны. Исходя из этого, кажется очевидной возможность описы вать отношения между Россией и НАТО в данной перспективе. Но фокус настоящего исследования лежит в объяснении изменений, а в этом неореалистская перспектива имеет серьезные ограничения.

В противоположность представителям (нео)либерального институ ционализма и (нео)реалистского подхода «конструктивистский пово рот» в международных отношениях поставил под вопрос тезис о том, что т. н. международная система детерминирует основы поведения акторов. Международная система также, в соответствии с этим пред ставлением, представляет собой изменяющийся социальный инсти тут, который формируется на основе интерсубъективных процессов взаимопонимания2. Исходя из того, что отношения между Россией и Западом в начале I в. сильно колебались между сотрудниче ством и антагонизмом, социал-конструктивистский подход является многообещающим.

Россия и НАТО как сообщество безопасности?

В этой главе применяется концепт «сообщества безопасности», который был разработан Карлом Дойчем3. Этот концепт был развит дальше Адлером и Барнетом и снабжен социал-конструктивистским базисом. В соответствии с этим концептом сообщества безопасности Cf. Richard Grieco (1995): Anarchy and the limits of cooperation. In: Charles Kegley (eds.): Controversies in IR theory — realism and the neoliberal chal lenge. St. Martin’s Press, New York, pp. 151-172. Cf. Alexander Wendt (1995): Constructing International Politics. In: Inter national Security, Vol. 20, No. 1, pp. 71-81. Or for the famous phrase: Alexander Wendt (1992): Anarchy is what States Make of it. The Social Construction of Power Politics. In: International Organization, Vol. 46, No. 2, pp. 391-425. Cf. Karl W. Deutsch et al. (1957): Political Community and the North At (1957): Political Community and the North At lantic Area: International Organization in the Light of Historical Experience. Princ eton, NJ: Princeton University Press, p. 5. определяются как «транснациональные регионы, состоящие из суве ренных государств, чьи народы имеют надежные ожидания мирных изменений». При этом понятие «мирное изменение» не предполагает ни ожидания, ни подготовки к организованному насилию для разре шения межгосударственных конфликтов1. Существование сообществ безопасности определяется по пяти критериям: Мультилатерализм: институционализированная сеть, которая от ражает существование внутри сообщества взаимного доверия.

Укрепленные границы: несмотря на то, что границы продолжа ют существовать, пограничный контроль и патрули служат не от ражению организованной военной интервенции, а мониторингу от «мягких» угроз.

Измененное военное планирование: члены сообщества исключа ют наихудшие сценарии.

Совместное определение угроз: наличествует общее восприятие и определение угроз.

Язык и дискурс сообщества: дискурс государственных предста вителей нормативно определяется идентичностью сообщества.

В дальнейшем мы оценим отношения между Россией и НАТО в период 2000-2008 гг. с помощью этих индикаторов.

Мультилатерализм Существовал высокий уровень институционального переплете ния: НАТО и Россия взаимодействуют в Совете евроатлантическо го партнерства и программе Партнерство ради мира. Чтобы отме тить значимость отношений, в 1997 г. был создан Постоянный совет НАТО–Россия, которому на смену пришел Совет Россия–НАТО.

В то же время эти институты не работали, когда в них существовала наибольшая необходимость, в особенности в период войн в Косово и Грузии. Несмотря на высокий уровень мультилатерального сотруд ничества между Россией и НАТО эти институты все время находят ся в центре критики и явно могли бы еще развиваться.

Emanuel Adler/ Michael Barnett (1998a): A Framework for the Study of Security Communities. In: Adler/Barnett (Eds.): Security Communities. Cambridge, University Press, 1998, p. 30 and Ebd. Укрепленнные границы Масштаб демилитаризации между Россией и НАТО огромен: до 2003 г. Вашингтон сократил количество дислоцированных в Европе солдат более чем вдвое по отношению к уровню 1992 г.;

Россия в первой половине 1990-х гг. вывела свои воинские подразделения полностью из Прибалтики, Германии и Польши.1 В апреле 2005 г. российский ми нистр иностранных дел подписал соглашение о статусе войск (SOFA), которое обязывает подписавшие стороны давать воиским подразделени ям других подписантов те же привилегии, иммунитеты и возможности, что и своим2. В то же время и здесь есть противоположный опыт: спор о ратификации Договора об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ), конфликт по поводу войск России в Грузии и Молдавии, а также американские военные базы в Румынии и Болгарии3. Результат в этой сфере крайне противоречивый. Необходимо отметить, что моменты демилитаризации совпадают с фазами риторической конфронтации.

Измененное военное планирование Официальная концепция внешней политики России 2000 г. вы ступала за «конструктивное взаимодействие» с НАТО4. В стратегии НАТО от 1999 г. подтверждалась приверженность инклюзивному миру с Россией в евроатлантическом пространстве5. Однако эти де кларации не были реализованы не только в плане времени, они отрицались даже в рамках тех же самых документов6. Эта противо Vincent Pouilot (2008): Security Communities in and through Practice. The Power Politics of Russia-NATO Diplomacy., S. Vgl.http://www.nato.int/cps/en/natolive/topics_50086. htm [Zugriff am 24.12.2012] Cf. the speech by Vladimir Putin at the Munich Security Conference in Feb ruary 2007. http://de.rian.ru/analysis/20070213/60672011.html[accessed 19.09.09] См. the Foreign Policy Concept of the Russian Federation from 2000 http:// www. fas. org/nuke/guide/russia/doctrine/econcept. htm[accessed 08.01.13] См. § 36 of NATO’s Strategic Concept: http://www. nato. int/cps/en/natol ive/official_texts_27433. htm[accessed 08.01.13] В концепции внешней политики РФ говорилось: «Во множестве пара метров политические и военные приоритеты НАТО не соответствуют интере сам Российской Федерации, а иногда входят с ними в прямое противоречие». См.: the Foreign Policy Concept of the Russian Federation from 2000 http://www. fas. org/nuke/guide/russia/doctrine/econcept. htm речивость отражалась также и на оперативном уровне военного со трудничества. Несмотря на серьезные расхождения, солдаты Рос сии и НАТО взаимодействовали на Балканах, Москва и Брюссель инициировали операцию ctive ndeveavour в Средиземном море, которая соответствует ст. 5 Вашинтонского договора о коллективном ответе на угрозы. Ратификация SOFA являлась серьезным сигналом измененного военного планирования. В то же время состоялись во енные учения, которые показали, что Россия и НАТО до сих пор рассматривают друг друга как потенциальных агрессоров. Россия назвала свои самые крупные военные учения «Запад 99» и «За пад 09». И НАТО свое самое большое учение провело в Польше и Норвегии, и при этом симулировалась угроза с севера. Все это пока зывает парадоксальное наложение мирных и враждебных элементов в восприятии и репрезентации друг друга.


Совместное определение угроз С одной стороны, существует значительное согласие между НАТО и Россией по поводу определения угроз. С другой — они сконцентри рованы на определенных темах и по времени локализованы в четко ограниченных временных рамках. 11 сентября привело к значитель ной общности в определении врага и сделало возможным возникно вение языка сообщества и его общей идентичности. При этом преоб ладают примеры, когда НАТО и Россия оценивали угрозы полностью по-разному. Здесь стоит упомянуть ядерную программу Ирана и аме риканскую ПРО в Центральной Европе. Произошел возврат к ритори ке сдерживания, стороны сделали друг друга центральным пунктом системы угроз. Конфликты вокруг «цветных революций» на постсо ветском пространстве показали, что этот феномен не ограничивается спором о ПРО. 1 В целом стоит отметить, что общее определение угроз местами возникало, но оставалось поверхностным и отрывочным.

Язык сообщества Если посмотреть на сегодняшнее время, то тот факт, что пре зидент Медведев оценил расширение НАТО и планы по созданию ПРО как «пробу сил» и объявил о размещении ракет в Калинин Dmitri Trenin (2009): Russia’s Spheres of Interest, not Influence. In: Was In: Was hington Quarterly, Vol. 32, No. 4, pp. 3-22. градской области, предотвращает, казалось бы, любые разговоры о языке сообщества. И в контексте российско-грузинской войны уже нельзя распознать никаких следов общего языка. Тем важнее отме тить, что был такой период, в котором язык сообщества был вездесу щим. Особенно в контексте 11 сентября Россия и НАТО относились друг к другу как партнеры, союзники и друзья1. Европейский Союз приветствовал «возвращение России на ее изначальное место в ев ропейской семье»2.

Описывать отношения между НАТО и Россией с помощью кон цепта «возникающего сообщества» (Vincent Pouliot) было бы навер ное чересчур. Действительно, все конфликты между двумя сторо нами разрешаются без применения насилия. Но факт в том, что в российско-грузинской войне 2008 г. дело дошло до военного кон фликта между Москвой и кандидатом на вступление в Альянс.

Поражает то, что анализ шести индикаторов не дает однозначной картины. Отношения были подвержены колебаниям по всем инди каторам, вследствие чего сложно однозначно категоризировать. По следующий анализ российского дискурса по поводу НАТО покажет причины такой амбивалентности.

Российский дискурс о НАТО (2000-2008 гг.) Онтологически и эпистемологически данное исследование бази руется на конструктивизме, который говорит о взаимном конструиро вании знания и реальности3. Это означает, что феноменологический мир не существует вне пределов социально конструируемой репре зентации4. Репрезентация — это процесс, который придает значение социальным фактам, по большей части в языковой форме. Значение в этой связи является разделяемым на интерсубъективном уровне восприятием социального факта через язык и действие. Этот процесс См. Репортаж о создании Совета Россия–НАТО, The Guardian, 15.05.2002 http://www.guardian.co.uk/world/2002/may/15/russia.iantraynor2[accessed 25.09.09]. European Council 1999, uote from Pouliot (2007a): Ibid., p. Peter L. Berger/Thomas Luckmann (1991): The Social Construction of Re ality. A Treatise in the Sociology of Knowledge. Penguin, London. vgl. Stefano Guzzini (2000): A Reconstruction of Constructivism in Inter national Relations. In: European Journal of International Relations, Vol. 6, No. передачи значения через язык обозначается как перформативный языковой акт1. В этом смысле доминирующий дискурс, то есть то, что может быть сказано, детерминирует коридоры возможностей для действия2. Что мы в дальнейшем будет называть российским дискур сом о НАТО, является совокупностью российских СМИ3, сообщений информационных агентств и официальных заявлений политиков или влиятельных экспертов. Речь идет не о хронологической полноте, а об идентификации ключевых мотивов, которые структурируют рос сийский дискурс.

31 декабря 1999 г. Владимир Путин становится президентом России;

в марте 1999 г. Польша, Венгрия и Чехия стали членами НАТО. Менее чем через две недели НАТО начинает свою опера цию в Косово. Так как Альянс провел операцию без мандата ООН, Россия отозвала своего посла и прекратила сотрудничество с НА ТО4. События 1999 г. значимы: во-первых, «Косово» стало лейтмо тивом во внешнеполитическом дискурсе России. Во-вторых, косов ский конфликт привел к дискредитации прозападных сил в России и формированию реалистского консенсуса в российских элитах по поводу НАТО5. В-третьих, катастрофическое состояние отношений важно для понимания того, какой поворот осуществил Путин в от ношении НАТО.

John L. Austin (1962): How to Do Things With Words. Oxford University Press, Oxford;

John Searle (1969): Speech acts. An essay in the philosophy of lan guage. Cambridge University Press, Cambridge Michel Foucault (1984): The Order of Discourse. In: Michael J. Shapiro (eds.): Language and Politics. Blackwell, Oxford/Cambridge, p. Аргументы и факты, Известия, Коммерсант, Комсомольская правда, Красная Звезда, Независимая газета, Новая газета, Независимое военное обо зрение, Новые известия, Российская газета, TheMoscowTimes, Ведомости, Военно-промышленнный курьер, Время новостей Уже в 1998 г. немецкий министр обороны Фолькер Рюе призвал к «во енной интервенции НАТО в Косово, даже если это будет означать действовать против воли России». Цит. по: Pouliot (2008): Ibid., p. Andrei P. Tsygankov (2001): The final triumph of the Pax Americana? Western intervention in Yugoslavia and Russia’s debate on the post-Cold War order. In: Communist and Post-Communist Studies, Vol. 34, pp. 133-156;

see also Hopf (2002);

Fischer (2003) Неожиданное сближение — курс на Запад (2000-2003 гг.) Ориентация России на Запад в первое президентство В. Пути на была неожиданной1. События 11 сентября и демонстративная со лидарность Путина с Вашингтоном стабилизировали этот курс и сделали возможным появление дискурса сообщества. Важно то, что такое поведение не было тактическим маневром, а соответствовало стратегической ориентации России, как ее видел Путин. Этот курс можно описать как модернизационный, и он был направлен на ин теграцию с Европой и США2. Поэтому новая ориентация во внешней политике была путинским решением, которое он принял, несмотря на большое сопротивление со стороны политических элит3. Этот новый вектор сразу же выразился в улучшении двусторонних отношений с НАТО и изменении российского дискурса. Уже в марте 2000 г. Пу тин удивил мир в интервью BBC, когда на вопрос о потенциальном членстве России в НАТО он ответил: «Не знаю, почему бы и нет»4.

Он повторял это многократно5. Влиятельный эксперт Сергей Карага нов отметил: «Каждый русский националист должен сегодня сделать все, для того чтобы развивать интеграцию России с НАТО и ЕС»6.

Фундаментальное изменение можно усматривать и в публикации Совета по внешей и оборонной политике, в которой сказано, что Рос сия должна принять НАТО-центричную архитектуру безопасности, так как «игры в мультиполярность, особенно на риторическом уров не», слишком затратны и непрактичны7. Этот призыв был поддержан Roland Gtz (2003): Russland am Beginn von Putins zweiter Amtszeit. Studie der Stiftung Wissenschaft und Politik, Berlin. Путин постоянно повторял в свой первый президентский срок, что «интеграция» является его самой главной целью. Vgl. BoboLo (2003): Vladimir Putin and the Evolution of Russian Foreign Policy. Blackwell, p. Falk Bomsdorf (2002): Russland und der Westen nach dem 11. September. Beginn einer wirklichen Partnerschaft? In: Studie der Stiftung Wissenschaft und Po litik, Berlin, p. http://www. ng. ru/politics/2000-03-07/1_nato. html http://www. ng. ru/world/2000-06-14/6_collaboration. html Цит. по: Mette Skak (2005): The Logic of Foreign and Security Policy Change in Russia. In: Jakob Hedenskog et. al. (eds.): Russia as a Great Power. Di mensions of Security under Putin. Routledge, London/New York, p. Цит. по: Thomas Ambrosio (2005): Challenging America’s Global Preemi. по: Thomas Ambrosio (2005): Challenging America’s Global Preemi по: Thomas Ambrosio (2005): Challenging America’s Global Preemi : Thomas Ambrosio (2005): Challenging America’s Global Preemi nence. Russia’s Quest for Multipolarity. Ashgate, Burlington, p. 140. десятками официальных лиц, в том числе такими ястребами, как Евгений Примаков и Дмитрий Рогозин. Смена парадигмы продол жилась и в 2002 г.: в преддверии саммита НАТО в Риме интенсивно дебатировался вопрос о том, что служит интересам России боль ше — НАТО в формате двадцатки или в формате «19+1»1. Создание Совета России–НАТО было институциональным доказательством этого изменения. Сергей Иванов, в то время министр обороны РФ, высказал даже мнение, что Совет имеет потенциал глобального ин струмента безопасности2. Этот энтузиазм поспособствовал сотрудни честву России и НАТО. Помимо множества других тем, Москва и НАТО провели свыше 20 совместных учений.

События 11 сентября 2001 г. придали прозападному курсу Пу тина чрезвычайный импульс. Путин «перевел Россию и НАТО на одну сторону», как выразился генсек НАТО лорд Робертсон3. Россия представила свою войну в Чечне как часть борьбы против междуна родного терроризма, и немецкий канцлер Шредер призвал к тому, что «в отношении Чечни международное сообщество должно придти к дифференцированному подходу»4. Общая борьба против междуна родного терроризма подействовала как быстрый клей, который связал, как казалось, неразрывно, Россию и Запад. «Новый враг, терроризм, сменил в этой роли НАТО», писало «Время новостей»5. Произошли сенсационные изменения: Россия приняла вступление в НАТО бал тийских стран, военные базы США в Центральной Азии и амери канских военных консультантов в Грузии6. Спустя несколько недель после 11 сентября Россия открыла свое воздушное пространство для транзита, согласилась на взаимодействие спецслужб и проголосовала за резолюцию ООН по военной операции в Афганистане7.

Независимая газета, 22.03.02 http://www. ng. ru/ideas/2002-03-22/7_ stripes. html;

см. также: TheMoscowTimes, 24.04. Красная Звезда, 10.12. NATO SG Lord Robertson, 13.12.02 http://www. nato. int/docu/ speech/2002/s021213a. htm Der Spiegel, 25.10.02 http://www. spiegel. de/politik/deutschland/fischer-und der-tschetschenien-krieg-rebell-oder-terrorist-eine-frage-des-datums-a-219806. html Время новостей, 29.10.02 http://www. vremya. ru/2002/200/4/28619.html Trenin (2009): Ibid., p. Коммерсант, 25. 09. 01 http://www. kommersant. ru/doc. aspx?DocsID= 84264&ThemesID= В особенности же персонализированные отношения Дж. Буша младшего и Владимира Путина повлияли на отношения России с За падом. Личные обещания сопровождались значительными уступка ми, в частности, в виде спокойной реакции Москвы на выход США в 2001 г. из договора по ПРО или при оценке чеченской войны.

Полемика вокруг Иракской войны 2003 г. является хорошим доказа тельством благожелательности России: несмотря на сопротивление Москвы американскому вторжению в Ирак в Совете безопасности ООН, Россия удержалась от искушения увеличивать трансатланти ческие противоречия. Министр иностранных дел И. Иванов заявил:

«Поддержание единства евроатлантического сообщества, частью ко торого является Россия, представляет собой очень важную задачу»1.

Тем не менее фундаментальные расхождения остались. В осо бенности тезис о расширении НАТО доказывает факт глубоко укорененного недоверия. Во время переговоров о создании Совета Россия–НАТО Альянс провел учения Strong Resolve, что, по мне, нию российской прессы, доказывало, что он все еще представляет угрозу для России2. Также и создание Совета трактовалось как тро янский конь «враждебного блока, который приближается к границам России»3. Вступление в НАТО восточноевропейских и в особенности бывших советских республик было красной тряпкой для Москвы4.

Вхождение в Альянс трех прибалтийских стран рассматривалось в российской прессе как серьезный вызов безопасности5. В этой связи показательно сравнение алармистского тона прессы с официальной линией российского руководства. Путин заявил, что расширение НАТО не вредит России и что тесное партнерство с Западом и осо бенно НАТО входит в интересы России6.

Hannes Adomeit (2005): Putins Westpolitik. Ein Schritt vorwrts, zwei Schritte zurck. In: Studie der Stiftung Wissenschaft und Polik, Berlin, S. Красная Звезда, 27.02.02;

см. также Независимая газета, 27.02.02 http:// www. ng. ru/world/2002-02-27/6_mobilization. html Известия, 16. 04. 02 http://www. izvestia. ru/russia/article17179/ Malek (2003): Ibid., p. КраснаяЗвезда, 17.01.02, такжеНезависимая газета, 29.09.03 http:// www. ng. ru/courier/2003-09-29/9_game. html 6 Независимая газета, 16.02.02 http://www. ng. ru/ideas/2002-02-16/11_ way. html В общем, в начале путинского пребывания у власти отмечалось сложно представляемое ранее сближение с Альянсом. Тем не менее, фундаментальные расхождения остались, хотя они и перешли на второй план. Важно то, что путинское стратегическое решение об интеграции с Западом не было подобострастным жестом, а следова ло императиву, что статус России как великой державы должен быть восстановлен1. Он искусно реанимировал, с одной стороны, россий скую национальную гордость (например, через возвращение импер ских символов царского времени), а с другой — убедил междуна родную общественность, что Европа является естественным домом для России2.

Вниз по течению (2004-2006 гг.) Второй срок президентства Путина отличается растущим коли чеством расхождений между Россией и НАТО. Но на уровне воен ного сотрудничества отмечался впечатляющий прогресс: на учениях «Авария 2004» симулировались несчастные случаи с радиоактив ным оружием, так что, по сообщению Независимой газеты, «брюс сельские эксперты получили возможность заглянуть в святая святых российской системы безопасности»3. В сентябре Россия объявила о готовности предоставить военные корабли для операции НАТО Ac-c tive ndeavour. Еще одним впечатляющим шагом было подписание соглашения о статусе войск в апреле 2005 г.

В то же время проявились первые трещины в фундаменте. По литическая элита в России все серьезнее была насторожена вмеша тельством Запада в дела постсоветского пространства. Совместные учения России и Китая «Миссия мир» в 2005 г. расценивались рос сийской прессой как попытка ограничить американское влияние в Центральной Азии4. Конфликтной темой было также отсутствие ра тификации ДОВСЕ странами НАТО, что Кремль рассматривал как Lo (2003): Там же. Послание Президента В. Путина Федеральному собранию // Россий ская газета. 17. 05. 03. Независимая газета, 04. 08. 04 http://www. ng. ru/events/2004-08-04/1_ nato. html Время новостей, 26. 08. 05 http://www. vremya. ru/print/132954. html серьезный вызов безопасности1. Другие случаи усилили недоверие с обеих сторон: НАТО патрулировало с начала 2004 г. воздушное пространство над Литвой, в сентябре 2005 г. Россия и Литва об менялись дипломатическими выпадами, после того как российские военные самолеты потерпели крушение на литовской территории2.

Генсек НАТО Я. де Хооп Схеффер заявил, что ратификация ДО ВСЕ не произойдет, пока российские войска находятся в Грузии и Молдавии.

НАТО все больше воспринималось в России как угроза. Вовле чение НАТО в процессы на постсоветском пространстве трактова лось Москвой как попытка сдерживания. Министр обороны Иванов заявил о том, что в связи с расширением НАТО необходимо пере смотреть стратегию безопасности, и раскритиковал НАТО за то, что Альянс якобы до сих пор оперирует логикой холодной войны. В одной российской газете под заголовком «Направление основного удара — Возможные сценарии действий НАТО против российских вооруженных сил» рассуждалось о том, как произойдет возможное нападение НАТО на Россию3.

Дискурс об эрозии отношений России и НАТО не был монолит ным и не изменился за одну ночь. На самом деле даже одни и те же люди давали иногда противоречивые оценки. Министр обороны Иванов заявил в 2005 г., что базы НАТО на постсоветском простран стве относятся к «непосредственным интересам» России в контексте борьбы с терроризмом4. Путин также в 2005 г. заявил в отношении НАТО и ЕС: «Если вы нас пригласите, мы подумаем… Я был бы очень рад, если бы это произошло»5. Несмотря на этот примири Речь министра обороны России Сергея Иванова на Мюнхенской кон ференции по безопасности, 2004, http://www.ln.mid.ru/bl.nsf/5d5fc0348b8b2d c3256def0051fa20/a484675b65509c69c3256e370034ddf1?OpenDocument Время новостей, 22.09.05 http://www.vremya.ru/2005/175/5/134963. html см. также Российская газета, 21.09.05 http://www.rg.ru/2005/09/21/litva. html Военно-промышленный курьер, 14-20.04.04 http://www.archive.vpk news.ru/article.asp?pr_sign=archive.2004.31. articles.geopolitics_ Аргументы и факты, 30.03.05 http://gazeta.aif. ru/online/aif/1274/03_ Интерфакс, 14.02. См.: полный текст интервью http://www.chile.mid.ru/rus/prd/r_054. html тельный тон, риторика в отношении НАТО стала жестче. Министр обороны Иванов упрекнул НАТО в обмане России в связи с разме щением военной инфраструктуры в государствах — новых членах1.

Лауреат Нобелевской премии А. Солженицын описал настроение в следующих тонах: «НАТО последовательно развивает свою военную машину, чтобы окружить Россию. Это включает в себя открытую финансовую и идеологическую поддержку «цветным революциям»

и абсурдное навязывание североатлантических интересов в Цен тральной Азии»2. Действительно, НАТО интенсифицировало свое сотрудничество со странами СНГ. Это как раз проявилось, когда на постсоветском пространстве происходили «цветные революции». Пу тин призвал членов СНГ идти по пути правового государства и без революционных переворотов3. Революционные настроения казались такими заразительными, что заместитель руководителя Администра ции Президента РФВ. Сурков заверил, что в России не видны пред посылки революции4.

Идея об утрате традиционной сферы влияния также изменила российский дискурс по поводу членства в НАТО Грузии и Украины.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.