авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФГАОУ ВПО «Российский государственный профессионально- педагогический университет» Учреждение Российской академии ...»

-- [ Страница 3 ] --

В рамках указанной тематики наибольший интерес привлекли сообщения М.Н.Володиной (МГУ, Россия) «СМИ и информационно-языковая экология общества», Е.В.Комлевой из Технического университета г.Дортмунда (Германия) «Антропоцентричность ядерной энергии», С.Кршиаковой Эриксон из Тринити колледжа г.Дублина (Ирландия) «Семья и иммиграция:

интергенерационная трансмиссия культуры, языка и этническое самосознание в русскоязычных семьях, проживающих в Республике Ирландия», Л.Л.Попова (МИИЯ, Россия) «Информационное общество:

проблемы развития, культуры, экологии и права», Г.С.Турищевой (МГУ, Россия) «Политико-мировоззренческий раскол в рядах британской Консервативной партии по вопросу евроинтеграции (1979-1997)», Б.И.Элгхаеша из университета г. Манчестера (Великобритания) «Роль религии в политическом дискурсе в современном Египте», Т.А.Асон (МИИЯ, Россия) «Слияние и поглощение компаний как форма объединения компаний», О.Г.Орловой (Кемерово, Россия) «Стереотипы противостояния в структуре концепта Russia», Е.П.Буториной (РГГУ, Россия) «Семантические карты для экспертных систем по нормативно-правовой базе ВТО».

В большинстве представленных сообщений ключевым понятием для современного общества практически во всех сферах его деятельности является глобализация, порожденная бурным развитием информационных технологий, созданием планетарных коммуникационных сетей, либерализацией международной торговли, развитием транспортных сетей.

Однако помимо новых возможностей и решений, ускорения темпов технологизации общества, преодоления национальных и политических границ, стандартизации культур, глобализация несет с собой и новые проблемы в области экологии, духовной жизни, финансово-экономической сфере, которые захватывают мир подобно эпидемии. Ученые констатируют, что эти проблемы проявляют себя как объективный фактор развития современного общества, которые человеку необходимо прогнозировать и учитывать в повседневной деятельности.

Библиографический список 1. Язык и культура. Материалы международной научной конференции.

Москва: отделение языка и культуры РАН, 2001, 2003, 2. Язык, культура, общество. Материалы международной научной конференции. Москва: отделение языка и культуры РАН, 2007, Т.А.Знаменская Екатеринбург, Россия ИСТОРИЯ СТАНОВЛЕНИЯ ГЕНДЕРНОЙ ТЕОРИИ В КОНТЕКСТЕ СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ ХХ в.

Социологические описания доминантных социальных факторов и ценностей различных обществ, которыми были отмечены исследования второй половины. ХХ века, опирались на парадигму, включающую наряду с другими параметрами такой обязательный фактор, как «гендер». Так, в работах Дж.Хофстеда [Hofstede 1980,1991], посвященных социальной структуре современного общества в национальном и историческом контексте, рассматривается среди прочих оппозиция мужской и женской гендерной роли в обществе. По соотношению этих социальных ролей он выделяет три типа обществ – мужские (с жестким разделением социальных гендерных ролей), женские (с максимальным совпадением таких ролей) и нейтральные (не акцентирующие такое разделение). На основании социологических, в том числе квантитативных, исследований ряд конкретных стран был отнесен к каждому из этих типов. Среди «женских»

стран оказались Скандинавия, Нидерланды, Франция, Испания, Португалия, Африка и др., среди «мужских» - Япония, Италия, Германия, Мексика, Венесуэла, а в разряд нейтральных стран попали англо-саксонские страны и некоторые азиатские. Таким образом, Англия и США по этой классификации представляют собой страны с нейтральным восприятием социальных гендерных ролей. Однако социолингвистические исследования показывают, что дифференциация гендерного речевого поведения существует и в англоговорящих странах.

Начиная с 60х годов прошлого века, этой проблеме было посвящено значительное количество социолингвистических работ, во многом опирающихся на данные социологических, антропологических, психологических и культурологических исследований. Впервые термин гендер в значении «социальный пол» был введен в научный обиход американским психоаналитиком Робертом Столлером, когда в 1968 году вышла его работа «Пол и гендер: о развитии мужественности и женственности» [Stoller, 1968]. По мнению Столлера, гендер – это понятие, которое базируется на психологических и культурных пояснениях, достаточно независимых от тех, которые толкуют биологический пол. Начиная с этого времени, тема гендера в языке активно исследуется различными лингвистами и учеными Америки и Европы и начинает приобретать статус предмета научных лингвистических трудов.

Опыт изучения различий между мужским и женским языком, накопленный на базе изучения «примитивных» языков, стал постепенно распространяться на «цивилизованные» европейские языки: английский, французский, немецкий.

Интересные исследования были проведены по восприятию мужчиной и женщиной цветов и форм объектов, своих социальных и статусных ролей, и соответственным отражением этих особенностей в их вербальном поведении. Проводились эксперименты с учетом влияния ряда социально психологических факторов на речь испытуемых. Изучалась как устная, так и письменная речь, но преимущество в изучении отдавалось устной речи вследствие того, что она более спонтанна и менее подвержена контролю сознания;

поэтому в устной спонтанной речи гендерные различия проявляются более контрастно. При исследовании количественных особенностей вербального поведения полов одной из самых изученных и популярных тем стало изучение мужских и женских дискурсивных практик.

В процессе развития лингвистической мысли по вопросу гендера появляются первые публикации, посвященные анализу языка в социальном контексте, или, по Дж. Фишману, анализу «шести W» (who speaks?, with whom?, what?, when?, where? and why?) [Fishman, 1971: 8]. Американский ученый Дж.

Фишман в своей работе «Социология языка» представляет «социально обусловленную вариативность языкового употребления», а также определяет социально обусловленные языковые варианты как цели, препятствия и стимуляторы социального взаимодействия, а самих пользователей языка и способы употребления ими языковых вариантов – как аспекты более общих социальных систем и процессов. Фишман утверждает, что именно в языковом употреблении, которое обычно считается явлением индивидуальным и окказиональным, можно обнаружить системные и регулярные признаки. Весьма интересны замечания Фишмана о том, что одни и те же общества могут использовать разную логику относительно национально-языковой идентичности в зависимости от условий коммуникации (пол, возраст коммуникантов, внешние факторы). Дж.

Фишманом была основана новая парадигма социолингвистики, превратившая языковое употребление в центральный объект исследования.

В контексте данной парадигмы в 70х гг. сформировалась и так называемая социолингвистическая концепция дифференциальной теории Уильяма Лабова, основателя методологии социолингвистики [Labov W., 1972], являющейся теоретической базой квантитативных исследований в современной социолингвистике вообще и в лингвистической гендерологии в частности. Лабов доказал, что вариативность в языковых коллективах не случайна, а систематична и упорядочена.

У. Лабов ввел в социолингвистику, такое понятие как социолингвистическая переменная, а также ее варианты – индикатор и маркер [Лабов, 1975:145]. Под социолингвистической переменной ученый понимает величину, которая зависит от некоторой нелингвистической переменной социального контекста: говорящего, слушающего, аудиторию, условия коммуникации и т. п. Под «величиной» здесь понимается частота использования какого-либо языкового варианта. Среди социолингвистических переменных он предлагает различать индикаторы и маркеры: индикаторы – это переменные, которые зависят от социально экономических, возрастных и этнических факторов, а маркеры – это «более тщательно разработанные социолингвистические переменные», которые «обладают не только социальной дистрибуцией, но и стилистически дифференцированы» [Лабов, 1975: 150]. Языковое варьирование предполагает наличие социолингвистических переменных (маркеров, индикаторов) на всех уровнях языковой системы, включая фонетику, лексику, грамматику и целый текст.

В своих исследованиях, проведенных на анализе нарративов афро американских языков, У. Лабов учитывает статистические социолингвистические переменные и прослеживает соотношение особенностей языковой реализации с социальной принадлежностью, возрастом, полом и этнической группой. На основе данных исследований Лабов строит свою социолингвистическую концепцию, которая заключается в том, что языковое варьирование в речи обусловлено, во-первых, самоидентификацией говорящего с определенной социальной группой и, во вторых, следованием нормам, принятым в этой группе. Если рассматривать женщин и мужчин как две социальные группы, то различия в их речи, обусловленные соотнесением себя с мужчиной или женщиной, могут рассматриваться как гендерные социолингвистические переменные.

Рассматривая гендер в речи американцев, Лабов пришел к выводу, что женщины употребляют меньше осуждаемых форм, чем мужчины, и более склонны к престижным моделям [Л а б о в, 1975: 288]. Однако, языковая вариативность в зависимости от нелингвистических факторов, по мнению Лабова, неслучайна. Социолингвистические переменные, обусловленные такими факторами как пол, возраст, социальный статус говорящего, находят систематичное и упорядоченное отражение в речи. Например, Лабов установил, что частота различий в произношении у мужчин и женщин в английском языке значительно снижалась с повышением их социального статуса и уровня образования.

В рамках социолингвистической концепции Лабова можно утверждать, что говорящие используют язык, опираясь на личные представления о себе, как участнике определенной социальной группы. Часто данные представления сопряжены с социальными стереотипами. По словам У. Лабова, существует следующая общая аксиома социальной структуры языка: коррелятом регулярной стратификации социолингвистической переменной в сфере языкового поведения является систематическое совпадение субъективных реакций на эту переменную. Если применить данное утверждение к гендеру, то оно означает, что мужчина и женщина, используют в своей речи те фразы и выражения, которые соответствуют не только их собственным представлениям о том, как они должны использовать язык, но и представлениям общества в целом об образе мужчины и женщины, включая их речь и способ выражения мысли. Другими словами, мужчина и женщина в своей речи используют маркеры (социолингвистические переменные) двух типов: те, которые они считают приемлемыми для себя, и те, которые общество считает приемлемыми для них и которые ожидает от них услышать. Социолингвистические переменные первого типа чаще соотносятся с представлением говорящего об идеальном «я». Мужчина или женщина используют в своей речи фразы и выражения референтных представителей соответствующего пола, т.е. как бы копируют речевое поведение референтных индивидов мужского и женского пола. Общаясь с представителями того же пола, имеющими более высокое социальное положение, (например, знаменитыми политиками, писателями и т.п.) как женщины так и мужчины копируют речевые структуры, высказывания, отдельные фразы-клише, и другие социолингвистические переменные у собеседника. Социолингвистические переменные второго типа, как было сказано раннее, связаны с социальными стереотипами. По Лабову, стереотипы, проникшие в общественное сознание, могут реально выражать устойчивые оппозиции языковых форм, опирающиеся на две противостоящие системы глубинных социальных ценностей. [Лабов, 1975:197]. Это значит, например, что в своей речи мужчина активнее использует грубую сниженную лексику, употребляет слова с конкретными значениями, в то время как женщины склонны употреблять более мелиоративную лексику, расплывчатые формулировки и эвфемию. Однако стоит отметить, что гендер в речи, как и другие социолингвистические переменные, проявляет себя по-разному в зависимости от условий коммуникации, вплоть до полного исчезновения в некоторых видах коммуникации. Например, официально-деловой или научный стиль речи классифицируются как наиболее нейтральные в отношении проявления гендера.

Во второй половине XX века происходит всплеск интереса к гендерным аспектам коммуникативных процессов, который связан с развитием философии постмодернизма. Одним из основных принципов постмодернизма в лингвистике является концепция деконструкции Жака Дерриды [Деррида Ж., 2007]. Основная идея деконструктивизма строится на том, что смысл фразы конструируется в процессе слушания, а привычное восприятие либо поверхностно и лишено глубины, либо навязано репрессивной интенцией автора. Поэтому необходима провокация, инициирующая мысль и освобождающая скрытые смыслы речи, не контролируемые автором.

Лингвистический поворот философии XX века поставил в качестве основной задачи создание или поиск иного неиерархического языка как основы новой культуры. Ж. Деррида писал, что «для этого следует перевернуть все привычные представления о смысле, знаке, знании всех традиционных концептов, в особенности концепта коммуникации» [Деррида, 2007: 192].

Труды Ж. Дерриды связаны с попыткой переосмысления устаревших представлений о различиях в языке, которые основываются лишь на осознании распределения полоролевых обязанностей и прав в обществе.

Новым по отношению к предыдущим работам гендерологов стал взгляд Жака Дерриды на проблему гендерной асимметрии в языке, который предлагает не изучать признаки различий в языке по дихотомии «мужчина женщина», а создавать новый язык, где эти признаки будут недифференцированы.

В эпоху развития постмодернизма во Франции и Европе возникает новое политическое движение в США и Германии;

которое колоссально повлияло на гендерные исследования в языке. В результате женского движения, которое выступало за равноправие полов и признание за женщинами полной политической дееспособности, возникло новое направление – феминистская лингвистика.

Феминистская лингвистика или же феминистская критика языка возникла в языкознании в 60-70 годы века. Основополагающей стала работа Р. Лакофф «Язык и место женщины» [Lakoff, 1975: 34], обосновавшая андроцентричность (ориентированность на мужчину) и ущербность образа женщины в картине мира, воспроизводимой в языке. По мнению Р. Лакофф, речевое поведение женщины отличается неуверенностью, меньшей агрессивностью по сравнению с мужским, большей гуманностью и ориентированностью на своего партнера по коммуникации. Женщина более внимательно выслушивает мнение собеседника, не стремится доминировать над ходом беседы. Мужчины же в диалоге более агрессивны, стремятся в беседе «держать ситуацию под контролем», менее склонны к компромиссам.

В связи с этим такой речевой стиль женщины создает ореол неуверенности в себе и некомпетентности, что наносит ущерб е имиджу. Какие же черты женской речи способствуют этому? Р. Лакофф полагает, что в английском языке к этим чертам можно отнести предпочтение женщин к употреблению разделительных вопросов, использование повышающейся интонации там, где должна быть понижающаяся, употребление семантически опустошенной лексики, специальных пластов словаря, описывающих традиционно женские сферы жизнедеятельности, частое употребление эмфазы, различного плана интенсификаторов и модальных частиц. К тому же «женские» модальные средства гораздо разнообразнее и употребляются женщинами чаще. И в довершении всего, женщины шутят гораздо реже мужчин. Некоторые авторы утверждают, что юмор это тоже показатель гендерной асимметрии, которая подчеркивает мужское стремление выделяться и первенствовать во всем, всегда контролировать ситуацию не только физически, но и интеллектуально, что ведет к более агрессивным и рискованным формам юмора, несвойственным женщинам [Lyman, 1997]. Если же женщина начинает использовать «мужские» речевые тактики, то она воспринимается как неженственная наглая феминистка [Lakoff, 1975: 178]. Р. Лакофф считает, что такое речевое поведение женщины часто приводит к коммуникативным неудачам и называет такое положение вещей «ситуацией двойной связанности» [Lakoff, 1975;

191].

В работах последующего поколения ученых была даже выдвинута гипотеза «дефицитности» женской речи, которой не хватает «речевых средств» для выражения своей уверенности и возможности доминировать в диалоге. Эта гипотеза была интересно модернизирована в «теорию двух культур» Деборой Таннен. В исследованиях Д. Таннен [Тannen, 1986: 1994, 1997] главное внимание было сосредоточено не на описании «механизмов угнетения и подавления» женщины в диалоге, а на так называемых коммуникативных неудачах, которые постигают мужчин и женщин в попытках ведения беседы в разнополых группах. Д. Таннен полагает, что стилевые особенности разговорной речи, как мужчин, так и женщин, могут быть в равной степени обманчивы. Мужчины и женщины изначально овладевают языком в двух разных мирах (мире мальчиков и мире девочек), при этом каждая группа дает оценку противоположному стилю, исходя из своего собственного. В процессе развития феминистской лингвистики особо выделяется исследование языка с целью выявления языковых асимметрий, направленных против женщин – языкового сексизма. Речь идет о патриархальных стереотипах, зафиксированных в языке и навязывающих его носителям определенную картину мира, в которой женщинам отводится второстепенная роль и приписываются, в основном, негативные качества, что, в свою очередь, способствует игнорированию женщин в картине мира.

Во многих из этих исследований главным элементом в формировании человека как социального существа считается не биологический пол, а культура. Выдвижение такого постулата опирается на весьма популярную в американской лингвистике теорию лингвистической относительности Сэпира-Уорфа, согласно которой язык детерминирует мировоззрение того, кто на нем говорит. Отсюда вытекает очевидная взаимосвязь «язык — культура». Изучение различных культур показало недостаточность объяснения поведения мужчин и женщин только биологическим полом.

Поведенческие черты, которые проявляют мужчины и женщины в одной культуре, могут считаться неженственными и немужественными в другой [Lakoff, 1997]. Язык как раз и запечатлевает культурные различия и разную концептуализацию одних и тех же явлений.

Работы Р. Лакофф и Д. Таннен и многих других лингвистов коренным образом повлияли на развитие гендерологии в целом. Одно из центральных направлений в феминистской лингвистике имело своей целью доказать существование патриархального уклада жизни многих цивилизованных стран (независимо от уровня их политического и экономического развития), что накладывало отпечаток на язык мужчин и женщин. Основываясь на теории Сепира-Уорфа, что язык не только продукт общества, но и средство формирования его мышления и ментальности, сторонники феминистской лингвистики утверждают, что все ныне функционирующие языки - это мужские языки и строятся они на основе мужской картины мира. Целью этого направления феминистских исследований было стремление выявить и преодолеть языковой сексизм в языке.

Второе направление исследований феминистской лингвистики – гендерные особенности коммуникации в однополых и смешанных группах. Анализу подверглись самые разные коммуникационные аспекты: телевизионные ток шоу, диалоги врачей и пациентов, речевое общение в семье и т.д. В основе исследования лежит предположение о том, что на базе патриархальных стереотипов, зафиксированных в языке, развиваются разные стратегии поведения женщин и мужчин. В рамках этого направления исследуется влияние пола на языковую социализацию личности. Несмотря на столь открытую политическую ангажированность феминисток, значимость данного лингвистического направления существенна. Стремление феминистской лингвистики изменить нормы языка и собственно языковую систему вызвали широкий резонанс и междисциплинарную дискуссию. Феминистская критика языка во многом способствовала развитию методов дискурсивного анализа, инициировала создание новых дискурсивных практик, что значительно облегчило решение ряда проблем межкультурного и межгруппового общения. Кроме того, это направление гендерологии способствовало более глубокому изучению словообразовательной и номинативной систем языка, а также культурных стереотипов фемининности и маскулинности в целом.

Феминистская лингвистика усовершенствовала и лингвистический инструментарий, разработала новый метаязык, усовершенствовала методики для изучения коммуникативного взаимодействия, квантитативные социо- и психолингвистические методы.

Обилие исследований в области гендерной лингвистики привело в конце ХХ в. к развитию ряда социолингвистических направлений на стыке наук;

например, изучение гендерных различий в языке, с учетом данных антропологии и культурологии [Fausto-Sterling, 1985], психологии (в том числе социальной психологии) [Lyman, 1997, Kotthof, 2001], биологии и политологии [Connell, 1987, Brooks, 1995, Lakoff, 1990, Messner, 1990,1997].

В этих работах гендерные отношения рассматриваются как фундаментальная основа формирования идеологических ценностей, заложенных в современной конкурентной иерархической культуре общества. Так, М.

Месснер в своих работах утверждает, что спорт как древнейший ритуал отражает в гендерном плане стремление мужчин к победе, конкуренции, соревнованию как природной составляющей их маскулинности, что, в конечном счете, определяет их направленность на власть и доминирование.

Анализ всевозможных проявлений гендерной асимметрии, зафиксированных в культурных и психологических стереотипах, выявил наличие глубоко укоренившейся системы гендерных кодов как скрытой системы неравенства даже в таком оплоте демократии, как США.

Свидетельство существования гендерных кодов можно обнаружить во всех сферах и аспектах американской жизни – от бизнеса до службы в армии, от журналистики до законотворчества, от спортивных сотязаний и политики до понятий дружбы, чувства юмора и т.д. [ Signs of Life in the USA, 1997]. Это направление складывается в новую научную школу, которую можно назвать гендерной семиотикой. Именно это направление открывает новые перспективы развития гендерологии в ХХI веке.

Библиографический список 1. Hofstede, G. Culture‘s consequences: international differences in work-related relations. Beverly Hills CA, Sage Publications, 2. Hofstede, G. Cultures and organiszations. Software of the mind. London, McGraw-Hill, 3. Stoller R. J. Sex and Gender. Vol. I: The Development of Masculinity and Femininity // New York: Science House, 1968.

4. Fishman J. The Sociology of Language// Readings in Sociology of Language.

– The Hague: Mouton, 1971.

5. Labov W. Principle of linguistic change, Wiley Blackwell, 6. Лабов У. Исследование языка в его социальном контексте, http://www.classes.ru/grammar/154.new-in-linguistics 7/source/worlddocuments/.htm 7. Labov W. Variation in Language // The Learning of Language. National Council of Teachers of English. N. Y., 1971.

8. Fausto-Sterling A. Myths of Gender: Biological Theories about Men and Women, NY: Basic Books, 9. Lyman P. The Fraternal Bond as a Joking Relationship, // Signs of life in the USA, Bedford Books, Boston, 10. Kotthoff H. New Perspectives on Gender Studies in Discourse Analysis // Доклады первой международной конференции «Гендер: Язык, Культура, Коммуникация», М.: МГЛУ, 2001.

11..Connell R.W. Gender and Power, Stanford: SUP, 12. Brooks G.R. The Centerfold Syndrome, OTVC, Texas, 13. Lakoff R. Talking Power:The Politics of Language in Our Lives //NY, 14. Messner M.A. Sport, Men and Gender Order: Critical Feminist Perspectives, 15. Messner M.A Power at Play: Sport and Gender Relations Signs of life in the USA, Bedford, Boston, 16. Lakoff R. Women‘s Language//Signs of life in the USA, Bedford Books, Boston, 17. Деррида Ж. Позиции // Академический проект, М, 18. Lakoff R. Language and Woman's Place // NY: Harper, 1975.

19. Tannen D. You Just Don‘t Understand: Women and Men in Conversation, NY, 20. Tannen D. Gender and Discourse, Georgetown UP, 21. Tannen D There is No Unmarked Woman// Signs of life in the USA, Bedford, Boston, 22. Signs of life in the USA, Ed. S.Maasik, J.Solomon//Bedford, Boston, Н.Н. Кошкарова Челябинск, Россия КОНФЛИКТНЫЙ ДИСКУРС В ПОЛИТИЧЕСКОМ ИНТЕРВЬЮ:

ВЗГЛЯД ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ Прежде чем перейти к анализу способов и средств реализации конфликтного дискурса в жанре политического интервью межкультурного уровня хотелось бы определить ряд теоретических положений, которые находятся в основе настоящего исследования.

1. Конфликтный дискурс мы понимаем как деструктивную деятельность участников общения, речевое взаимодействие адресанта, адресата и целевой аудитории, совокупность способов речевого воздействия, стратегий речевого поведения в конфликтной коммуникации, речевых тактик и порождаемых речевых реакций, определяющих эксплицитное и имплицитное содержание соответствующего поведения коммуникантов, в ходе чего происходит актуализация их национального и культурного опыта с установлением отношений определенной тональности (в случае конфликтного дискурса эти отношения будут носить деструктивный характер). Коммуникация в большинстве случаев реализуется как диалог между культурами и индивидами, выступающими носителями данных культур. В таком случае мы говорим о межкультурной коммуникации.

2. Конфликтный дискурс представляет из себя следующую триаду: любой конфликт как столкновение интересов коммуникантов порождает речевую агрессию, которая затем воплощается в коммуникативном конфликте.

3. Средством репрезентации и объективации речевой агрессии в процессе общения является коммуникативный конфликт. Коммуникативный конфликт можно охарактеризовать как имеющий место в любой сфере человеческой деятельности, проявляющийся на уровне «группа-группа» или «личность группа (коллектив)», выраженный словесно. Проявление остальных характеристик коммуникативного конфликта будет зависеть от конкретной ситуации его возникновения, развития и разрешения (или неспособности его участников прийти к конструктивному решению). Средствами реализации коммуникативного конфликта будут являться инвектива, угроза, оскорбление, представляя при этом самостоятельные стратегии конфликтного дискурса.

4. Разновидностью коммуникативного конфликта является конфликтный диалог. Конфликтный диалог представляет собой языковое и речевое воплощение агрессивного и негативного состояния человека, его отношения к внешнему миру, происходящим в нем событиям, взаимоотношениям в социальной среде. Наиболее продуктивным является изучение способов реализации конфликтного диалога в жанре интервью, где особенно ярко будут проявляться статусные роли собеседников, отличия в их социальном опыте, степень речевой культуры, то есть все факторы, которые в той или иной степени влияют на успех/неуспех коммуникации. В конфликтном типе дискурса нарушается асимметрия ролей партнеров, что в некоторых случаях приводит к несоблюдению нейтралитета интервьюра. Интервьюер не всегда лишен права для выражения своего мнения. В некоторых случаях, высказывая свою точку зрения по тому или иному вопросу, комментируя высказывание собеседника, интервьюер провоцирует интервьюируемого на конфликтный диалог, тем самым воздействуя на целевую аудиторию в эмоциональном плане и создавая у реципиента информации желаемое психологическое состояние.

5. Проведение исследования конфликтного дискурса возможно с учетом социальных, психологических и культурно значимых условий и обстоятельств. Такая интерпретация дискурса продиктована утверждением о том, что общение в целом, его конфликтный вид в частности, определяется личностной, социальной и национально-культурной парадигмой.

Индивидуальные особенности речевого поведения человека всегда включены в систему норм, конвенций и правил, которые вырабатываются в той или иной культуре. Наиболее яркое проявление эти индивидуальные свойства носят в коммуникативном конфликте, который, с одной стороны, детерминирован личностной парадигмой, а, с другой стороны, – особенностями национально-культурного пространства. В таком случае мы говорим о межкультурной коммуникации.

Нами предложено многовекторное описание конфликтного дискурса в одной из его жанровых разновидностей – интервью, анализируемого с позиции конфликтного дискурса через призму теории межкультурной коммуникации. При этом нашей главной целью является стремление уйти от такого контрастивно-прагматического описания конфликтного взаимодействия представителей различных культур, которое, по мнению А.

Вежбицкой (1999), страдает этноцентризмом и принимает за точку отсчета американскую и английскую речевые культуры. Автор предлагает вести анализ культурных различий в способах осуществления дискурсивной деятельности с универсальных и нейтральных позиций, что важно и при исследовании конфликтных форм взаимодействия. Мы считаем, что рассмотрение конфликтного дискурса в аспекте межкультурной коммуникации правомерно на основании мысли о том, что дискурс образуется при отношениях между объектом конфликтного дискурса (предметом конфликта), субъектом конфликтного дискурса (реципиентом конфликтного дискурса) и еще одним реципиентом. В жанре интервью, как известно, взаимодействуют три стороны: интервьюер, интервьюируемый и целевая аудитория (которая, в свою очередь, может быть неоднородной).

Пропозиция (то есть определенная конфигурация фактов) складывается таким образом, что стороны находятся в столкновении друг с другом, и общение характеризуется наличием конфликтных иллокутивных намерений.

Интервью как жанр устной публичной речи имеет несколько типов в зависимости от возникающих в нем коммуникативных позиций. Е.И.

Голанова (2000) выделяет три наиболее типичных разновидностей интервью:

1. Партнеры по диалогу выступают как равноправные собеседники (и с социальной, и с языковой точек зрения).

2. Интервьюер – один из представителей журналистов «новой волны», известных своей психологической и языковой раскрепощенностью, индивидуальной «речевой маской».

3. Инициатор беседы (журналист) подчеркнуто вежлив, корректен, ведет разговор без панибратства, стремится не отступать от известных правил и норм публичной речи, выдерживает коммуникативно-этикетную дистанцию.

В процессе общения членов российского эшелона власти и журналистов, представляющих зарубежные СМИ, перечисленные выше разновидности интервью реализуются с разной степенью полноты. Мы не может утверждать, что партнеры по диалогу в интервью межкультурного уровня могут выступать как равноправные собеседники с языковой точки зрения. Паритетность участников коммуникативного акта в ходе межкультурного политического интервью ощущается только на уровне статуса государств, которые они представляют. Ценностные установки интервьюера и интервьюируемого как индивидов и социальных субъектов, личностные системы верований, групповые традиции, традиционные системы убеждений в пространстве конфликтного дискурса играют немаловажную роль по причине того, что каждый из участников коммуникативного взаимодействия транслирует свои ценности на партнера по интеракции или целевую аудиторию, а в случае несовпадения провозглашаемых идей или ценностей с уже имеющимися у другой стороны представлениями возникает коммуникативный конфликт.

Анализ языкового материала показывает, что в случае реализации любой из описанных выше моделей интервью диалог может носить конфликтный характер, а общение ведется в деструктивном русле, так как экстралингвистические показатели не могут не влиять на процесс коммуникации, особенно в случае общения представителей двух разных лингвокультур. Не отрицая роли и важности собственно языковых условий порождения коммуникативного конфликта, необходимо признать, что специфика общения в рамках той или иной лингвокультуры накладывает отпечаток на возникновение конфликта в языке и речи. Специфические характеристики поведения в той или иной национальной общности с наибольшей силой проявляются, когда в контакт вступают представители разных культур, что приводит к сбоям, нарушениям и даже невозможности общения.

В данной статье нам хотелось бы проанализировать некоторые способы речевого воздействия в конфликтном дискурсе – упрек и оскорбление.

Принадлежность интервьюера и интервьюируемого к разным национально культурным сообществам играет, на наш взгляд, важную роль при анализе упрека как способа речевого воздействия. Различия в степени владения знаниями и представлениями у членов разных этно-социумов не может не отложить отпечаток на восприятие одной и той же ситуации партнерами по коммуникации, принадлежащими к разной культуре. Как следствие – непонимание проблемы инокультурным партнером и упрек со стороны его собеседника. Так, например, в уже анализируемом интервью Владимира Путина журналу Time журналист интересуется у Президента России, может ли он повлиять на американские выборы (вопрос был задан уже ближе к середине интервью). В. Путин отвечает: «Я вижу, что Вы ничего не поняли.

Принцип нашей работы заключается в том, что мы считаем вредным вмешиваться во внутренние дела других стран. Мы и себе не позволяем и не позволим вмешиваться, но и в дела других стран вмешиваться не собираемся». В другом месте этой же беседы на вопрос о месте России через 30-50 лет В. Путин упрекает журналиста за отказ от желания уйти от периода «холодной войны»: «Видите, Вы никак не можете, мы с вами никак не можем уйти от периода „холодной войны и супердержавного мышления». В данном случае упрек выражен в вполне корректной и толерантной форме с использованием собирательного «мы».

Следовательно, диалогическое взаимодействие с агрессивным потенциалом упрека партнеров различных национальностей характеризуется прагматическим и когнитивным очуждением, так как, по замечанию П.Н.

Донца (2004), основным дифференциальным свойством межкультурной коммуникации по отношению к обычной, внутрикультурной коммуникации выступает контакт с «чужим» – с «чужим» коммуникантом, текстом, кодом, ситуацией. Не вызывает сомнения тот факт, что последствия этого контакта будут иметь негативный характер в случает деструктивных форм взаимодействия. Прагматические очуждение при диалогическом взаимодействии с агрессивным потенциалом упрека проявляется в пониженной или завышенной оценке чуждых феноменов (в некоторых случаев одних и тех же феноменов, но рассмотренных представителями различных культур с присущей им точки зрения), когнитивное очуждение реализуется в неполном знании о чуждых феноменах (или нежелании иметь полное представление о тех или иных феноменах, универсальных для различных общностей).

По нашим наблюдениям, в современных интервью при реализации оскорбления как способа речевого воздействия анализируемый агрессивный речевой акт может реализовываться в следующих значениях: 1) сам поступок, направленный на понижение социального статуса оппонента;

2) речевые средства, адресованные объекту оскорбления;

3) проявление враждебности против государства;

4) обида на какое-то действие, совершенное оппонентом (третьим лицом);

5) неудовлетворенность существующим положением дел;

6) оценка чьих-либо действий (констатация факта) как оскорбительных;

7) юридическая оценка того или иного события.

Рассмотрим приемы семантизации описанных выше значений оскорбления как агрессивного речевого акта. Вероятнее всего, совершение поступка с целью понижения социального статуса оппонента (или третьего лица) в современных политических интервью проявляется уже в самом факте описания или характеристики действий адресата оскорбления как неадекватных, несоответствующих общепринятым нормам, противоречащих мировым стандартам. Поступок подобного рода в речевом плане проявляется в особом наборе языковых средств, которые деструктивно воздействуют на процесс коммуникации в анализируемой нами области человеческой деятельности. Так, например, еще на посту Президента России Владимир Путин в интервью американским журналистам [электронный ресурс], иллюстрируя положение о политике двойных стандартов, приводит в пример ситуацию с Зелимханом Яндарбиевым, включенным в список международных террористов и проживающего сейчас в Катаре. В. Путин так характеризует этого человека: «И у нас есть примеры и сведения о том, что американские чиновники встречаются с людьми такого же сорта, с подонками».

Проявление враждебности против государства может не манифестироваться в особом наборе языковых средств в силу стремления глав государств к максимально толерантному общению и сохранению стабильных отношений между странами. Однако обида на действия того или иного государства, неудовлетворенность существующим положением дел может выражаться через особые синтаксические средства, обращение к журналистам как представителям своей державы, сравнением (не всегда в пользу адресата оскорбления) с другими государствами и цивилизациями. В интервью Владимира Путина журналу Time тогда еще Президент России так описывает проблему в отношениях между Россией и США: «Но, во-первых, почему вы решили, что ваша цивилизация самая лучшая? Есть гораздо более древние цивилизации, чем американская. А во-вторых, нам тихо дают понять, на ухо шепчут: «Мы вас готовы принять, но вы имейте в виду, что у нас патриархальная семья, и мы здесь старшие, и вы нас слушайтесь». Не вызывает сомнения тот факт, что различные значения оскорбления как агрессивного речевого акта не существуют разрозненно, а реализуются только в их совокупности и единстве. Мы полагаем, что проявление враждебности против государства, обида на какое-то действие оппонента или третьего лица, неудовлетворенность существующим положением дел, оценка чьих-либо действий как оскорбительных настолько близки в плане репертуара средств их семантизации, что иногда очень сложно провести грань между тем или иным значением оскорбительного речевого действия. В том же интервью Владимира Путина журналу Time интервьюируемый так характеризует представителей прессы (естественно, не называя конкретных имен): «Но должен Вам откровенно сказать, хотите – печатайте, хотите – нет, Вы и сами об этом знаете: есть люди, которые очень ангажированы, несмотря на всю свободу западной, в том числе американской прессы. Они просто отрабатывают деньги, которые им платят хозяева, и не хотят ссориться со своим начальством».

По нашему мнению, юридическая оценка тех или иных действий как оскорбительных характерна лишь для интервью на специальные темы и крайне редко встречается в беседах по политическим и общественным проблемам, так как вопросы юридической практики – это прерогатива специалистов другого профиля.

В качестве итога хотелось бы высказать мысль, к которой мы пришли в ходе нашего исследования. Интервью (диалог) между представителями государств, которые способны влиять на ситуацию в мировой политике и которые делают это не в всегда совпадающей манере, отличаются наличием большого количества провокационных вопросов со стороны интервьюера, настороженного (иногда оборонительного) отношения к странам-оппонентам со стороны интервьюируемого, в случае несовпадения взглядов политиков этих держав – агрессивных речевых актов с интенцией угрозы, оскорбления или упрека. В случае мирного сосуществования двух государств, совпадения точек зрения по всем принципиальным вопросам мировой политики в действиях обеих сторон общение между представителями этих стран носит вполне конструктивный характер, лишенный агрессивного и конфликтогенного потенциала, коммуникация строится на принципах толерантности.

Библиографический список Вежбицкая, А. Семантические универсалии и описание языков 1.

[Текст] / А. Вежбицкая. – М.: Яз. рус. культуры, 1999. – 776 с.

Голанова, Е.И. Устный публичный диалог: жанр интервью [Текст] / 2.

Е.И. Голанова // Русский язык конца XX столетия (1985-1995). – 2-е изд. – М.: «Языки русской культуры», 2000. – С. 427-452.

Донец, П.Н. Теория межкультурной коммуникации: специфика 3.

культурных смыслов и языковых форм: Дис. … доктора филол. наук: 10.02.

19 [Текст] / Донец Павел Николаевич. – Харьков, 2004. – 367 с.

Н.Д. Кручинкина Cаранск, Россия ТРАНСПОЗИЦИЯ ИМЕННЫХ И ГЛАГОЛЬНЫХ КОНСТИТУЕНТОВ ПРОПОЗИТИВНЫХ СИНТАГМ Процесс наиболее жесткого способа подчинения – согласования при подчинительных отношениях приводит к той или иной степени уподобления зависимого компонента главному. Такого рода уподобление происходит и в пропозитивных номинантах, т.е. событийных знаках с пропозитивным оформлением означающих. Та степень уподобления, при которой зависимый компонент синтагматически обусловленно выводит на первый план одно из вторичных значений, приводит к так называемой семантической транспозиции [Балли 1955: 130–143].

Следствие определенного семантико-грамматического подчинения зависимого конституента синтагмы главному было описано во французской лингвистике Ш. Балли, Л. Теньером, Ж. Дюбуа. Оно получило в их работах разное наименование. Ш.Балли назвал это явление транспозицией [Балли 1955: 13–131], Л. Теньер – трансляцией [Tesnire 1959: 361–642;

Теньер 1988: 375–612]., Ж. Дюбуа – трансформацией [Dubois 1967: 29–31;

44–48].

Все эти термины семантически мотивированно называют переход конституента синтагмы в другой лексико-семантический класс или подкласс, в другую категорию или субкатегорию.

Наиболее распространенным термином для означивания этого явления оказался термин Ш. Балли транспозиция. Нами он также заимствован для обозначения того явления, которое имеет в языке очень широкий диапазон действия, проникая во все сферы языка – морфологию, синтаксис, семантику и даже фонетику [Кручинкина 1995: 277–278]. Фактически транспозиция относится к числу универсальных языковых проявлений субординативных отношений [Кручинкина 2008: 117–118]. Ш. Балли, которому принадлежит введение термина транспозиция, считает, что «всякое управление предполагает транспозицию» [Балли 1955: 138].

Большое внимание уделяет этому явлению, которое он называет трансляцией, Л. Теньер [Tesnire 1959: 361–642;

Теньер 1988: 375–608]. Он признает огромную важность трансляции и описывает всю возможную многоступенчатость и глубину процесса, посвящая анализу этого феномена в своем труде значительное место. Л. Теньер, будучи синтаксистом, указывает на синтаксическую природу трансляции [Теньер 1988: 379].

Семантическая транспозиция конкретных лексем, принадлежащих к той или иной лексико-семантической группе (ЛСГ), возможна потому, что они в своей парадигматической сущности многозначны. В реальной жизни языка знаковые образования практически не бывают моносемичными. Это связано с особенностями мыслительной, а, следовательно, и означивающей деятельности носителей языка. Развитие многозначности лексем тесно связано с востребованностью каждой из лексических единиц для означивания или новых реалий, или новых семантических аспектов уже имеющегося инвариантного значения.

Внутренняя семантическая структура многозначных лексем отличается сложностью, иерархичностью организации. При транспонировании значения конкретной лексемы, либо категориальной семантемы актуализируется одно из их значений, поэтому, как отмечает В.Г. Гак, при транспозиции обычно происходит сдвиг в значении [Гак 1986: 65].

Парадигматические свойства языковых единиц могут проявиться только в определенных синтагматических условиях. При изменении парадигматически заданных лексико-семантических дистрибутивных характеристик зависимого конституента синтагмы, т.е. его синтагматического окружения, свойственного для реализации его базового значения, имеет место его семантическая транспозиция.

Мы считаем, что транспозиция единиц любого уровня языка и семантическая транспозиция в том числе обусловлены рядом факторов.

Среди них можно выделить с одной стороны факторы системного, с другой – структурного характера.

Каждый элемент языка, так как это отдельный элемент, и одновременно элемент системы, обладает свойствами внешней целостности в рамках системы и внутренней целостности (отдельности). Во всех элементах с определенной внутренней структурой существует ядро – статическая, сущностная часть, которая сохраняет свойство элемента «быть самим собой», и динамическая часть структуры – своего рода электронная оболочка. Эта неядерная часть парадигматической структуры значения, являющаяся следствием регулярных синтагматических реализаций одной или нескольких сем первичного значения, является той самой «контактирующой» с системой частью структуры значения лексемы, которая обеспечивает динамическую связь с системой.

На уровне частей речи это – тот общий содержательный сегмент значения категориального слова (части речи), который определяет возможность перехода одной части речи в другую [Кручинкина 1990: 63–64: Кручинкина 1998б: 60]. В рамках частей речи данный переход обусловлен тем, что каждая категория наряду с первичным, категориальным значением (ядром) содержит вторичные, межкатегориальные значения (периферию) [Гак 2000:

113–114], которые и создают базу для их актуализации в соответствующих условиях, т.е. при изменении характера окружения языкового элемента [Курилович 1962: 57–66]. Известно, что переход из одной сущности в другую возможен только при наличии у исходной сущности общих с производной сущностью компонентов значения (общих сегментов), подобно общему сегменту значения синонимов [Кручинкина 1998б: 60]. Поэтому процесс транспозиции характеризует все языковые уровни, начиная от фонологического. Не случайно Е. Курилович находит черты сходства (структурный параллелизм) между, казалось бы, весьма непохожими конструкциями (слогом и предложением): «звуковым комплексом» и «семантическим комплексом». В его интерпретации, «звуковые комплексы (например, слоги) и семантические комплексы (например, предложения) независимо от функциональных отношений, которые их объединяют, обладают глубоким структурным параллелизмом» [Курилович 1962: 21].

Мы находим этот параллелизм в подчинительном характере линейных отношений единиц любого уровня: в синтагмах соответствующего уровня.

Подчинительный характер связи может характеризовать не только грамматические образования, но и лексические единицы с их иерархически организованными лексико-семантическими вариантами значений (ЛСВ) в рамках парадигм значений лексем. Подчинительный характер комбинаторики фонетических конституентов синтагм на фонологическом уровне проявляется в фонетической ассимиляции и диссимиляции [Кручинкина 1995: 277–278].

В качестве транспонируемых элементов в вариантных синтагматических выражениях могут выступать отдельные лексемы, а в пропозитивных синтагмах – синтаксемы, словосочетания, члены предложения.

Ш. Балли, признавая транспозицию на всех содержательных уровнях (грамматическом и семантическом), различает грамматическую (функциональную) и семантическую транспозицию [Балли 1955: 131, 138].

Семантическая транспозиция простого знака может представлять собой: 1) конкретную регулярную речевую реализацию потенциальной парадигматической транспозиции, 2) нерегулярную речевую, контекстуальную семантическую транспозицию значения, не зафиксированную словарем [Кручинкина 1985б: 92].

Мы различаем межкатегориальные и внутрикатегориальные разновидности транспозиции. В.Г. Гак называет такие виды транспозиций, соответственно, межклассными и внутриклассными. Первые имеют место «на пересечении однотипных структур», вторые – «на пересечении разных структур» [Гак 1977а: 263].

Взаимосвязи и взаимозависимости обнаруживаются в возможности представителей однопорядковых категорий (морфем, частей речи, лексико семантических групп) переходить в другую категорию того же порядка:

например, в рамках категории частей речи – из класса существительных в класс прилагательных;

из класса существительных (находя иное суффиксальное окружение для корневой морфемы) в класс глаголов;

в рамках лексико-семантических групп – из одной лексико-семантической группы в другую и т.п.

Поэтому при описании явления транспозиции во внутрилингвистическом плане в одних случаях отмечается суть самого процесса транспозиции – переход из одной категории (лексико грамматического класса) в другую (другой), в других указывается на синтаксический аспект или лексико-семантический аспект транспозиции.

Ш. Балли обращает внимание на все эти аспекты.

Если формирование вторичных лексических значений в парадигме значений лексем происходит в диахроническом измерении, то при синтагматически обусловленной транспозиции зависимые компоненты синтагм транспонируются в синхронной системе формирования вариантов.

Соответственно, такого рода синтагматическая транспозиция проявляет склонность к большему динамизму и используется при формировании асимметричных способов выражения категориальных пропозитивных значений.

В процессе семантической транспозиции лексем происходит их вторичная, синтагматически обусловленная, номинация [Кручинкина 1996б:

Кручинкина 2003: 107–108]. Вторичные номинации 148–149;

характеризуются В.Г. Гаком как возникающие из «употребления языковых единиц вне их прямой функции» [Гак 1998: 220 – 223].

Говорящий при коммуникации и для выражения нестереотипного отражения пропущенной через сознание объективной действительности может использовать существующие имена во вторичных значениях. При этом имя помещается в несвойственное для его первичного значения лексико-семантическое или функционально-синтаксическое окружение.

Тогда оно реализует одно из вторичных значений, выводя его в данном контексте на первый план. В этом случае говорят о транспозиции первичного значения лексемы, синтаксемы, члена предложения.

Семантическая транспозиция относится к одному из этапов процесса семантического согласования. Если иметь в виду семантическое согласование не как процесс, а как результат процесса, то его следует отличать от семантической транспозиции.


При семантическом согласовании как процессе речь идет о самом жестком варианте подчинения – семантическом уподоблении семантически зависимого члена семантически главному. Семантическая транспозиция, как и транспозиция конституента синтагмы любого уровня (в том числе фонологического), собственно, и является следствием этого жесткого подчинения: при изменении лексико семантического окружения грамматически подчиненный компонент синтагмы претерпевает семантическую модификацию в зависимости от этого измененного окружения. При этом синтагматически актуализируется одна или несколько сем семантической парадигмы значения лексемы, выходя в соответствующей лексико-семантической дистрибуции на первый план в рамках принципа семантического согласования [Кручинкина 2002: 86–91].

Проблема транспозиции языковых единиц, тем более как конституентов такой сложной языковой единицы, как предложение, затрагивает множество фундаментальных вопросов, в том числе и до конца не разработанный вопрос категориальной номинации (первичное знакообразование) на уровне предложения. Проблема вторичной, косвенной номинации (с семантической транспозицией пропозитивных конституентов) тесно связана с проблемой первичной номинации.

Основными разновидностями семантической транспозиции являются метонимизация и метафоризация лексем, в том числе и лексем, являющихся конституентами пропозитивных синтагм.

Метафоризация и метонимизация могут быть изучены в разных аспектах.

Наиболее интересной в своих проявлениях исследователям представляется метафора. Существуют работы по философско-логическому осмыслению метафоры как семантической формы проявления транспозиции [Konrad 1958:

7–130;

Molino 1979a;

1979b], по ее концептуальному аспекту, в том числе и как следствию создания субъективного образа объективного мира [Лакофф 2004]. Метафора исследуется также в сигнификативном и номинативном планах [Henry 1971: 53–59, 64–73;

Le Guern 1973: 12–54].

Для нас наиболее важно исследовать метафору в синтагматическом плане для выявления ее синтагматико-комбинаторного аспекта в пропозитивных номинантах при реализации вторичных семантических признаков в определенных семантико-грамматических дистрибутивных условиях. Это важно для выявления пропозитивных вариантных выражений того или иного категориального пропозитивного инварианта.

Семантическая транспозиция пропозитивного характера в рамках целостной пропозитивной синтагмы имеет место при различного рода трансформациях ядерных структур и при соответствующих нарушениях симметрии между функционально-семантической структурой означаемого и позиционно функциональной структурой означающего: синтагматическое значение одушевленности и вызывает метафорический эффект называемого действия.

При метафоризации значений лексем (развитии переносных, вторичных значений), как при любой разновидности семантической транспозиции, в номинативном плане происходит вторичная номинация: рекатегоризация [Гак 2000: 126–127] или (в иной терминологии) – вторичная репрезентация таких лексем [Болдырев, Бабина 2001: 79–86] и их последующая перекатегоризация [Болдырев 2001: 40–55].

Ш. Балли интерпретирует метафору традиционно – как сравнение двух представлений и как репрезентацию результатов ассоциации двух сравниваемых понятий в виде одной лексемы, которая имеет в качестве референта (основы для сравнения) конкретный объект (objet sensible) [Bally 1919: 187]. Лингвист интерпретирует причину использования метафоры как «леность мысли и ее выражения» (paresse de pense et dexpression) [Bally 1919: 188]. Наряду с этим он, возможно, первым отметил антропоцентризм как одну из важнейших причин метафоризации значений. Им, по мнению Ш.

Балли, можно объяснить появление в языке таких метафор как le soleil se lve, le vent souffle, larbre agite les branches. Ср. также: Le soleil de midi tomba en large pluie sur les champs (Maupassant). Le vent court dans la plaine et jette des poignes de feuilles mortes dans les sillons roux (Gamarra).

При изменении лексико-грамматических характеристик существительных или их эквивалентов в роли подлежащего в глаголах звукопроизводства животного происхождения (glapir, hurler, beugler, mugir, roucouler и др.) в сочетании с другими антропонимами на базе категориальной семы звук‘ происходит семантическая ассимиляция значения антропонимичности под влиянием семы антропонимичности, содержащейся в семантической структуре значения лексем, выступающих в функции подлежащего:

- Non, mais vous allez vous presser tous les deux! glapit Mme Rezeau (Bazin). Il beugle ses chansons plus qu'il ne chante vraiment. Le bless hurlait de douleur. Il roucoulait auprs d'une femme (Dubois). В этих случаях имеет место синтагматически обусловленная семантическая метафоризация значений фаунонимичных глаголов.

В других случаях персонификация может быть связана с метонимизацией подлежащего, переименование которого влечет за собой синтагматически детерминированную метафоризацию глагола или глагольной синтагмы [Кручинкина 1998а: 23–28]: La petite glise recommenait sonner (Maupassant). La ville avait demi rendu lme (Hriat).

Ses lourds bracelets venaient de Tolde (Petit Robert). Une berline vint chercher rue Saint-Rles demoiselles Ruiz (Benot). Seules les maths lmentaires ouvraient toutes les carrires (Troyat).

Согласно нашим наблюдениям в пропозитивной глагольно-именной синтагме семантически подчиняющим (или подчиняющими) компонентом компонентами) являются субстантивные имена. Именно они (или формируют семантическую рамку отношений [Кручинкина 1999б].

Глагольный же компонент синтагмы в лексико-семантическом отношении синсемантичен: употребление той или иной глагольной лексемы или семантемы непосредственно связано с лексико-семантическими характеристиками субстантивных лексем пропозитивных синтагм заданных категориальных пропозитивных значений: ср: La mre donne un bonbon sa fille / La mre donne un coup de tlphone sa fille;

La mre crit une lettre sa fille / La mre lit un conte sa fille. Соответственно, в случае семантической транспозиции первичных значений субстантивных лексем при их заданных функционально-синтаксических отношениях друг с другом, в соответствии с принципом семантического согласования, глагольная лексема также претерпевает семантическую транспозицию. Ср.: Le facteur a apport des lettres, il les a dposes dans la bote (Lexis) / Cette deuxime lettre de rupture blessait plus que la premire (Troyat). Le soleil jette ses dernires clarts (Lexis). / La foule jetait les mots de compassion la femme (Berteaut) [Кручинкина 1999б: 93–94].

Метафоризация глагольных сказуемых может возникать самостоятельно/ В этом случае направление семантической транспозиции идет от глагола к имени. Метафорический импрессионизм [Kroutchinkina 1998] широко используется в художественной литературе: Le soleil de midi tomba en large pluie sur les champs (Maupassant). … Agns reut la gifle de lOccupation (Hriat). Le vent court dans la plaine et jette des poignes de feuilles mortes dans les sillons roux (Gamarra). …les moteurs dautomobile ne ronflaient plus (Hriat).

Но даже в этом случае образность представления ситуации в художественном произведении возможна при употреблении в качестве предикатов глагольных лексем, которые имеют коннотативные значения в лексически нестереотипных предикативных словосочетаниях: Oh! le lait fout la camp (Troyat). La bouilloire chantait (Troyat). Toutes les gouttires chantaient (Troyat).

Не вызывает сомнения, что метонимия как другой распространенный способ семантической транспозиции представляет не меньший интерес для изучения, чем метафора. И этот факт осознается учеными [Хованская 1984:

291-292;

Кручинкина 1998а: 23–28;

Раевская 2000: 49].

При описании функционирования языка французские лингвисты используют точку зрения Р. Якобсона, который интерпретирует метонимию и метафору как явления, принадлежащие к двум различным осям функционирования языка: оси селекции (метафорическая ось) и оси комбинаторики (метонимическая ось) [Rey-Debove 1979: 98;

Pierrot 1993:

201;

Baylon, Fabre 1978: 118]. К. Бэйлон и П. Фабр считают принадлежность метонимии и метафоры к различным осям дополнительным аспектом их сущности [Baylon, Fabre 1978: 118]. Уточняя мысль Р. Якобсона, Ж. Рей Дебов считает, что метонимия представляет собой проекцию «парадигматического плана на синтагматический» и «комбинаторную и контекстурную легкость» [Rey-Debove 1979: 98].

Отечественные лингвисты отмечают связь между метафоризацией и метонимизацией конституентов пропозитивных синтагм и их синтаксическими функциями как членов предложений [Арутюнова 1978;

Кручинкина 1998а;

Кручинкина 1996б: 148–149;

Кручинкина 2000: 330].

Метафорическая транспозиция на уровне предложения в ее квалификативной функции обычно связана с предикатом, тогда как метонимическая в ее идентифицирующей номинативной функции – с именем в функциях подлежащего, прямого или косвенного дополнений или обстоятельства [Арутюнова 1978: 251–262].

Метонимическая транспозиция пропозитивного характера связана с переименованием первичных семантических функций функциональных синтаксических конституентов предложения и является следствием трансформации ядерной структуры инварианта той или иной пропозитивной категории: 1) Son choix se portait sur la symphonie en ut mineur de Beethoven (Troyat). 2) Un lan intrieur souleva Franoise (Troyat). 3) Un bruit, au loin, lа fait tressaillir (Troyat). 4) Un vif regard de Franoise la remercia (Troyat).

Такого рода метонимизация имеет функционально-семантическую природу. Так, при функциональной метонимизации пропозитивной природы в таких случаях в роли подлежащего оказывается не агент действия (имя лица), а имя предмета (классическая пассивная трансформация – первый пример), имя причины действия (второй пример), имя события (действия) (третий пример), способа действия (четвертый пример) и др. Во всех этих случаях происходит функциональное переименование: функционально семантическая разновидность транспозиции, т.е. функционально семантическая (пропозитивная, дискурсивная метонимизация [Кручинкина 1998а: 23–28;


Раевская 1999: 3–12].

Метонимическая транспозиция пропозитивного характера связана с переименованием первичных семантических функций функциональных синтаксических конституентов предложения и является следствием трансформации ядерной структуры инварианта той или иной пропозитивной категории: 1) Son choix se portait sur la symphonie en ut mineur de Beethoven (Troyat). 2) Un lan intrieur souleva Franoise (Troyat). 3) Un bruit, au loin, lа fait tressaillir (Troyat). 4) Un vif regard de Franoise la remercia (Troyat).

Такого рода метонимизация имеет функционально-семантическую природу. Так, при функциональной метонимизации пропозитивной природы в таких случаях в роли подлежащего оказывается не агент действия (имя лица), а имя предмета (классическая пассивная трансформация – первый пример), имя причины действия (второй пример), имя события (действия) (третий пример), способа действия (четвертый пример) и др. Во всех этих случаях происходит функциональное переименование: функционально семантическая разновидность транспозиции, т.е. функционально семантическая (пропозитивная, дискурсивная метонимизация [Кручинкина 1998а: 23–28;

Раевская 1999: 3–12] Метонимическое переименование референта способствует формированию вариантов лингвистического выражения типовых ситуаций в рамках пропозитивных номинативных парадигм: Les journaux spcialiss publiaient sa photographie (Troyat) On publiait sa photographie dans les joumaux spcialiss. Un disque jouait en sourdine;

une chanson langoureuse, en italien (Troyat). Cf: On faisait jouer un disque. La porte s'ouvrit(Troyat). Cf.:

Carole ouvrit la porte.

Мы разделяем точку зрения, согласно которой метонимия в пропозитивной синтагме имеет в синтагматическом плане функционально обусловленный характер [Арутюнова 1978], т.е. относится к оси комбинаторики. Метонимический эффект, например, проявляется в том случае, когда неодушевлнное подлежащее, обозначающее неактивную субстанцию, вступает в дистрибуцию с активным глаголом-предикатом: Une dception la saisit (Troyat). Un sentiment de dlivrance le pntra (Troyat). Une stupfaction douloureuse marqua son visage (Troyat) [Кручинкина 1996а : 82– Этот факт можно объяснить также нарушением симметрии между 89].

означаемым и означающим пропозитивных знаков, что имеет место в вариантных пропозитивных выражениях категориального содержания, т.е.

при пропозитивных трансформациях. В рамках этих трансформаций семантико-функциональная рекатегоризация субстанциальных конституентов пропозитивных синтагм может быть представлена в их статусе семантико-синтаксических транспозитов.

Очень часто метонимическая транспозиция пропозитивного конституента, выраженного существительным, тесно связана, как было замечено, с асимметрией между его синтаксической функцией и его семантической ролью. В этом случае может иметь место символизация [Kroutchinkina 1998] роли агента действия благодаря его позиции грамматического подлежащего: Son regard caressait les paules, le visage de Jean-Marc (Troyat). La voiture se rangea au bord du trottoir (Troyat). Un lger bruit le rveilla (Troyat). Ce jugement rencontra en Madeleine une approbation immdiate (Troyat).

Метонимический символизм может проявляться в различных формах.

Функциональное переименование объекта является одним из вариантов его реализации: семантический объект становится грамматическим подлежащим:

La porte souvrit et Daniel entra (Troyat). La machine se rua sur moi (Vian) (cf.:

Daniel ouvrit la porte et entra. Le chauffeur dans sa voiture se rua sur moi).

Грамматические подлежащие являются своего рода символами (лексическими представителями) другого функционального содержания.

Тот же эффект представлен в Cette deuxime lettre de rupture la blessait plus que la premire (Troyat). Синтаксическое подлежащее la lettre не является субъектом действия, остается только его функциональным cимволом благодаря переименованию первичного содержания лексемы lettre в функциональной дистрибуции синтаксического подлежащего и в лексической дистрибуции, свойственной этому функциональному символу (blessait}. Агент действия (некое лицо, написавшее письмо) не указывается в предложении: он имплицирован в реализованный результат его действия (письмо). Таким образом, семантически лексема lettre в своем синтагматическом значении является средством для произведения определенного.

В определениях сущности метонимии обычно указывается на ее основной отличительный признак: переименование денотатов [Кручинкина 2004: 40].

М. Ле Герн, К. Бейлон и К. Миньо называют эту способность метонимии смещением референции (glissement de la rfrence) с одного объекта на другой [Le Guern 1973: 15;

Baylon, Mignot 2000: 210]. Однако такое переименование осуществляется не произвольно: оно происходит на основе связи смежности между исходным объектом или понятием и тем объектом или понятием, название которого послужило основой для переименования.

Она может быть 1) зримой для именующего субъекта или 2) логически осмысленной. Такая связь традиционно отмечается лингвистами во всех определениях метонимии [Лингвистический энциклопедический словарь 1990: 300;

Новиков 1982: 195, Duchaek 1967: 123;

Guiraud 1966: 52;

Lehmann, Martin-Berthet 1998: 82;

Niklas-Salminen 1997: 137;

Touratier 2000:

75;

Ullmann 1952: 284]. Поэтому понятно, почему А. Пьеро относит метонимию к денотативной, а метафору – к сигнификативной транспозиции [Pierrot 1993: 201].

Семантическая транспозиция конституентов синтагм часто является следствием их грамматической транспозиции. В пропозитивных синтагмах, которые имеют свою специфику, семантическая транспозиция может иметь место не только на уровне простых семантических изменений, которые происходят в обычном словосочетании и выявляются на лексическом уровне в изменении иерархии сем парадигматического инварианта значения лексем. Соответственно, семантическая транспозиция в глагольно именных пропозитивных синтагмах имеет место при изменении лексико грамматической или лексико-семантической дистрибуции отдельных компонентов пропозитивной синтагмы: 1) относительно глагольного релятора или 2) глагольного релятора относительно лексико-семантического субстантивного окружения.

Наш анализ пропозитивных синтагм позволил увидеть не только значимость метонимии и метафоры самих по себе, но и их взамообусловленность в пропозитивных синтагмах: …la ville avait demi rendu l me (Hriat). Un orchestre, au fond du second salon, jouait une valse (Maupassant). …il (le drapeau) offensait de son vermillon cru et de son symbole gomtrique cette facade renaissance…(Hriat).

В пропозитивных синтагмах часто имеет место синтагматическая зависимость метафоры от метонимии в рамках пропозитивного номинанта [Кручинкина 1999а: 133–135]. Мы нашли идентичный вывод у З.И.

Хованской, которая утверждает, что «метафоризация очень часто бывает связанной с метонимической транспозицией значения» [Хованская 1984:

291-292]. Такая метафора может быть названа синтагматически обуслов ленной метафорой: Que diras-tu се soir, pauvre me solitaire Que diras-tu, mon coeur...? (Baudelaire). Paris a froid, Paris a faim (Eluard). Поэтому в целом ряде случаев глаголы, традиционно интерпретируемые как самостоятельные метафоры, мы склонны считать следствием метонимизации (в частности, подлежащего). Метонимизация подлежащего в результате действия закона семантического согласования приводит в сигнификатвном плане (на лексическом уровне) к эффекту метафоризации [Кручинкина 1999а: 133– 135]: Les Bureaux trouvrent ces conditions exorbitantes…(Balzac). Ces penses se pressaient en moi (Maurois). La feuille de prsence circulait entre les lves…(Troyat). Ср. в русском:… дверь приоткрылась, и женская заплаканная голова злобно сказала: “Товарищ Коротков, идите жалование получать” (Булгаков). Канцелярия тотчас зашумела и разбежалась (Булгаков).

Вследствие нарушенного функционально-семантического согласования метонимизация обычно сопровождается метафоризацией глагола-предиката, которая является семантически синтагматически обусловленной.

Особое место в семантической транспозиции глагольных компонентов синтагм занимают устойчивые сочетания слов [Гак 1966: 236–254]. Поэтому предложения с устойчивыми сочетаниями слов представляют особый интерес [Кручинкина 1984: 67–77].

Повышенная склонность к семантической транспозиции глаголов в устойчивых сочетаниях слов связана с 1) их «широкой» семантикой, 2) с семантической перенасыщенностью постглагольного члена (второго актанта), сочетающего в себе семантику самой лексемы и, кроме того, ее деривативного генезиса (той части речи, которая послужила основой морфологической деривации). Свойство производного слова иметь и свое собственное, и заимствованное значение производящей основы Е. С.

Кубрякова относит к двойной референции [Кубрякова 1981: 152–178].

Высокая степень синсемантичности глагольных релятивов облегчает их синтагматически обусловленную семантическую транспозицию [Кручинкина 1984: 68]. Приведем пример двух устойчивых сочетаний слов с одним и тем же глаголом: Je savais qu' il allait me balancer une vacherie (Berteaut). II a de nouveau balanc Edith sa petite claque habituelle (Berteaut).

В первом предложении семантический компонент balancer составного глагольного сказуемого в сочетании с постглагольным именем vacherie, обозначающим речевое действие, означает речевую адресацию, во втором этот глагол, в сочетании с постглагольным именем физического действия (claque), в абсолютно идентичной в синтаксическом отношении конструкции (трехактантной конструкции) при неизменном в категориальном лексическом плане составе других актантов (и первый. и третий актанты выражены антропонимами) обозначает не речевую, а материальную (физическую) адресацию [Кручинкина 1985а: 103–104].

В.Г. Гак явление глагольной транспозиции, возникающее в устойчивых сочетаниях слов, называет рассогласованием и связывает семантическое рассогласование между глагольным релятором и синтаксически связанным с ним производным существительным с десемантизацией глагольного релятора [Гак 1966: 283–284;

287–288;

Гак 1977б: 234–244]: «при десемантизации слово как бы отрывается от своего первоначального значения. Этот отрыв происходит и при возникновении у слова переносного значения. Вот почему использование слова в полуслужебной функции нередко связано с развитием у него переносного значения. Нередко мы встречаемся с тем, что в прямом значении слово используется с полным своим семантическим объемом, а в переносном – как полуслужебный элемент» [Гак 1966: 288].

В устойчивых сочетаниях слов особенно отчетливо проявляется семантически зависимая роль глаголов в функции сказуемых (в связи с их синкатегорематическим характером) и, как следствие, их семантическая транспозиция: ср.: La mre envoyait tous les jours des lettres son fils / Paul envoyait une gifle Edith (Berteaut). В первом предложении глагол envoyer означает действие адресации, связанное с почтовым отправлением благодаря лексическому окружению lettres. Во втором примере при изменении лексического окружения глагол envoyer благодаря лексико-семантическому согласованию с семантическим содержанием лексемы gifle ассимилирует ее контекстуальное значение (действие + активное + физическое + направленное). В этом лексико-семантическом контексте сема, которая означает способ действия (с помощью почтовой связи) нейтрализуется, а на первый план выступает сема действие‘.

Семантико- грамматическая перенасыщенность постглагольного существительного из-за семантической экономии порождает, с одной стороны, частичную десемантизацию глагола, присутствие которого в окружении конституента gifle отглагольного происхождения избыточно. С другой стороны, тот же факт выводит на авансцену копулятивную функцию глагола. Существительное gifle находится в семантически сильной позиции:

оно соединяет в себе семантическую значимость глагольной основы (действие‘) и семантическую значимость существительного, категориальную форму которого оно принимает и поэтому начинает обозначать субстанцию. Глагол envoyer во втором примере может быть заменен глаголом donner (donner une gifle). Семантическая избыточность глагола envoyer может быть подтверждена его опущением и заменой на глагол gifler.

Семантическая транспозиция как и любая другая транспозиция имеет место в зависимом компоненте, в нашем случае в семантически зависимом компоненте: ср.: La mre donne des bonbons sa fille / La mre donne des conseils sa fille. Если синтаксически глагол управляет своим окружением, то семантически он подчинен семантике своего окружения: в словосочетаниии глагол donner согласуется с постглагольным конституентом bonbons (конкретным существительным с материальным значением). При этом актуализируется сема материальность‘ и глагол начинает означать материальную адресацию. Во втором примере словосочетание donne des conseils представляет собой устойчивое сочетание слов, в котором глагол donner в семантически слабой позиции ассимилирует значение глагола dire благодаря лексическому окружению conseils. Эта лексема глагольной природы содержит сему способ действия‘ (слово‘), что позволяет синкатегорематическому компоненту ассимилировать значение информационной адресации.

В первых теоретических работах по семантике, как отмечает П. Гиро тропы группируются в логические рамки в зависимости от разновидности логической формы изменения значений: сужения, расширения или транспозиции (transfert) или переноса значения [Guiraud 1966: 43].

(парадигматическая когерентность логической, концептуальной модели развития значений лексем). Метафора и метонимия относятся к разновидностям переноса значений.

К транспозиции значений приводят и некоторые синтагматические операции, в этих случаях транспозиция значений оказывается результатом, а не целью этой операции. П. Гиро показывает механизм этой транспозиции.

Он приводит пример с capitale от la ville capitale de la France, которая становится capitale de la France, а затем – la capitale, и с des italiques des caracteres dimprimerie italiques.

Изменение категории транслированного конституента Л. Теньер определяет лишь как первый этап трансляции. Эта рекатегоризация, как замечает лингвист, приводит к изменению функции, что, в свою очередь, "обусловливает все структурные потенции слова" [Теньер 1988: 378].

Описание этих двух разновидностей семантической транспозиции в рамках семантической морфологии значения приводится в ряде работ [Duchaek 1967: 123–154;

Guiraud 1966: 42–66;

Ullmann 1952: 277–292;

Mounin 1972: 177–178;

Tutescu 1975: 177–178].

Метонимия отмечается при изменении не только имени обозначаемого объекта, но и при изменении функции этого объекта в синтаксисе предложения. Так, неодушевленные существительные в позиции подлежащего, по аналогии с ядерным предложением, должны представлять семантическую функцию агента действия. В том случае, когда позиция подлежащего используется для выполнения иной семантической функции, речь идет о функциональной метонимии: La btise, la navet, l'enttement de son fils le dcourageaient (Troyat). Un bruit, au loin, la fait tressaillir (Troyat).

Un vif regard de Franoise la remercia (Troyat).

Наш анализ многочисленных примеров с функциональной метонимией подлежащего (функционально-семантическим переименованием позиции подлежащего) показал, что в пропозитивных синтагмах часто имеет место синтагматическая зависимость метафоризации глагола-предиката от метонимии в рамках пропозитивного номинанта. Подобные мысли мы нашли в отдельных работах, в которых говорится о синтагматической производности метафоры [Дюбуа, Эделин, Клинкенберг 1986: 232-233;

Хованская 1984: 291–292].

З.И. Хованская, в частности, утверждает по этому поводу, что «метафоризация очень часто бывает связанной с метонимической транспозицией значения» [Хованская 1984: 291-292]. Такая метафора может быть названа синтагматически обусловленной метафорой и связанной с семантическим согласованием на уровне предварительного рассогласования (метонимизации) : Que diras-tu ce soir, pauvre me solitaire Que diras-tu, mon coeur…? (Baudelaire). Paris a froid Paris a faim (Eluard) [Кручинкина 1999в:

38].

В таких условиях, т.е. рамках пропозитивного номинанта «метонимия связана с полной трансформацией актуализирующегося значения, т.е. с эксплицитным возникновением нового значения в специфических контекстуально-ситуативных условиях» [Хованская 1984: 290].

Эту «трансформацию» можно интерпретировать и как лексическое рассогласование (диссимиляцию): …ses yeux riaient (Simenon). … ses yeux descendirent sur la ville (Saint-Exupry). Puis elle jeta un coup doeil la silhouette qui sloignait (Colette). Le malheur sest tendu partout…(Desbordes Valmore). Так, изолированно от контекста лексема yeux не может иметь общих сем с лексемами rire и descendre, лексема silhouette c лексемой sloigner, лексема malheur c лексемой s tendre.

Лексическое рассогласование производит особый стилистический эффект при последующей синтагматически обусловленной метафоре: Une voix, derrire la porte, cria… (Maurois). La feuille de prsence circulait entre les lves… (Troyat). La messe droulait sa magnifique liturgie (Troyat). Ср.: Дверь из кабинета пропустила Филиппа Филипповича (Булгаков).

Создается эффект персонификации – самопроизводящегося, как бы мистического действия. На самом же деле персонификация являет собой результат предыдущей метонимизации, которая в свою очередь есть следствие синтаксической трансформации. Метонимизация подлежащего на лексическом уровне при синтаксической трансформации ядерного предложения и при синтагматически производной в этих условиях метафоре производит тройной стилистический эффект: Les cinmas du quartier ont dvers dans la rue un flot de spectateurs (Camus). Так, в данном пропозитивном номинанте агент действия spectateurs в синтаксической функциональной структуре номинанта занимает позицию прямого дополнения, а не подлежащего, что дополняет лексическое рассогласование.

Подобное лексическое рассогласование в пропозитивных номинантах создает повышенную экспрессивность именно на лексическом уровне: …les colons allaient lglise. Le reste allait la maison (Pozner). Ср.: Дверь в кабинет… проглотила неизвестного…(Булгаков), другие воспринимаются лексически как нормативные комбинации: La porte souvrit …(Troyat). Le wagon roulait au fond dun ravin (Maurois) [Кручинкина 1999в].

Метонимия и метафора могут выступать в совмещенном виде. Можно также отметить синтагматическое чередование метафоры (… он очутился на узкой и темноватой площадке и увидал открытую пасть освещенного лифта (Булгаков)), переходящей в метонимию (Сердце ушло в ноги Короткову, пасть принимала квадратную одеяльную спину и черный блестящий портфель (Булгаков)) или чередование метонимической и прямой номинации в форме одной и той же лексемы: Череп тихо визжал и трясся.

Минуты через три крышку черепа с Шарика сняли. (Булгаков). Лишь только первый грузовик,..., выехал в переулок, служащие раскрыли рты, и весь переулок огласился популярной песней. Второй грузовик подхватил, а за ним и третий (Булгаков) [Кручинкина 1996а: 86;

Кручинкина 1999в: 39] Les joumaux spcialiss publiaient sa photographie On publiait sa photographie dans les joumaux spcialiss. Un disque jouait en sourdine;



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.