авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФГАОУ ВПО «Российский государственный профессионально- педагогический университет» Учреждение Российской академии ...»

-- [ Страница 5 ] --

zu verschonen. (Der 02.12.2005) 4) Существительные, обозначающие наименование лица по полу (der Mann мужчина‘, die Frau женщина‘, die Dame дама‘, der Herr господин‘, der Junge мальчик‘, das Mdchen девочка‘ и др.), напр.:

Мужчина вцепился пальцами в Der Mann krallte seine Finger ins Tischtuch, um Fischteller und Getrnke скатерть, пытаясь спасти тарелку zu retten, die Frau bat die Kinder mit с рыбой и напитки, женщина же вс Stimme, более истеричным голосом просила zunehmend hysterischer endlich aufzuhren. (Die Zeit, 2006, № детей наконец-то успокоиться.

12) 5) Существительные, обозначающие наименование лица по национальности (die Deutschen немцы‘, die Amerikaner американцы‘, die Russen русские‘, die Chinesen китайцы‘, die Britin англичанка‘, der Kolumbianer колумбиец‘ и др.), напр.:

Китайцы обратились к Далай Die Chinesen forderten den Dalai Lama auf, zu verknden, dass jede Ламе с призывом объявить запрет Kritik als „konterrevolutionr“ на критику как явление «контрреволюционное».

verboten sei. (Stern, 06.02.2004) 6) В материале также обнаружены единичные примеры с существительными разнообразной семантики, не относящимися ни к одной из вышеперечисленных групп, например: die Besucher посетители‘, die Mitglieder члены‘, die Brger граждане‘, die Europer европейцы‘, die Oppositionellen оппозиционеры‘, die Geiseln заложники‘, die Gegner противники, враги‘, der Tter преступник‘, der Anhnger соратник, последователь‘, die Forscher исследователи‘, der Kollege коллега‘ и др., напр.:

Вслед за рокером Оззи Осборном Nach Rocker Ozzy Osbourne lassen neuerdings viele Stars ihr в последнее время многие звзды Privatleben filmen. (Der Spiegel, позволяют снимать фильмы об их частной жизни.

27.06.2005) Противники упрекают его в Gegner werfen ihm vor, Gauner methoden zu nutzen. (Der Spiegel, использовании мошеннических методов.

09.03.2006) В нашем материале на русском языке представлены:

1) Существительные, обозначающие наименование лица по профессии, занимаемой должности, званию и т.п. (врачи, учительница, балерина, психоаналитик, прокурор, председатель, командир, президент, депутаты, генпрокурор, комдив, генеральный секретарь ООН и др.), напр.:

Однажды вахтр попросил знаменитого журналиста-международника предъявить пропуск. (Литературная газета, 2002, № 32) Директор Дома культуры областного управления «Трудовые резервы»

разрешил Блохину с семьй поселиться в комнате, которая была закреплена за духовым оркестром. (Культура, 2004, № 10) 2) Существительные, называющие фамилию, имя, отчество субъекта, напр.: Все праздники затмил Международный женский день, особенно когда незабвенный Леонид Ильич приказал его сделать «красным» днм календаря – нерабочим. (Литературная газета, 2003, № 9) Молотов велел устроить ему такой банкет, чтобы он навсегда запомнил русское гостеприимство. (Аргументы и факты, 2001, № 16) 3) Существительные, обозначающие наименование лица по родственной принадлежности (мать, отец, родители, сын, дочь, брат, сестра и др.), напр.: Есть зарубежные и наши исследования, которые показывают: если родители до четырх лет насильно заставляют ребнка читать, у него не формируются те эффективные механизмы чтения, о которых мы говорили. (Российская газета, 03.08.2005) Даже сыну Максиму в утреннике в детском саду папа участвовать не разрешил. (Аргументы и факты, 2006, № 6) 4) Существительные, обозначающие наименование лица по полу (мужчина, женщина, мальчик, мальчишки, парень, девочка, девушка и др.), напр.: Красивые женщины либо снятся по ночам, либо просто мешают спать. (Литературная газета, 2001, № 24) Чтобы она (встреча) состоялась, где-то через полгода, уже окончательно войдя в доверие к чуткому другу по переписке, девушки просили выслать деньги. (Российская газета (Неделя), 2003, № 49) 5) Существительные, обозначающие наименование лица по возрасту (ребнок, взрослые, молоджь, старики и др.), напр.: Приходят смешные и очень добрые письма, где дети просят вылечить дедушку или подарить бабушке мешок долларов. (Российская газета, 20.12.2003) 6) Существительные, обозначающие наименование лица по степени дружеской привязанности (друг, товарищ, приятель и др.), напр.: Мой приятель предлагал мне ради хохмы дать в газету объявление: “Опытный мошенник берет ссуды под большие проценты”. (Литературная газета, 2003, № 25) 7) В материале также обнаружены единичные примеры с существительными разнообразной семантики, не относящимися ни к одной из вышеперечисленных групп, например: брюнет, интеллигент, реформаторы, пан, инопланетянка, жители, посетители, читатели, коммунисты, аристократ, пассажир и др., напр.: Поняв это, зануда достал из кармана мобильник и предложил взять его в залог за 1000 рублей. (Огонек, 2004, № 2) Реформаторы предлагают объединить эти три сбора и сделать единую ставку – 0,1 – 2 % от стоимости недвижимости. (Аргументы и факты, 2004, № 11) В отношении формы выражения субъекта в высказываниях, содержащих немецкие конструкции с объектным инфинитивом, необходимо отметить, что в большинстве предложений субъект выражен именем существительным (75 % построений от общего количества проанализированных нами примеров). В 25 % построений субъект выражен местоимением.

В высказываниях с субъектом – местоимением представлены личные местоимения 1-го, 2-го и 3-го лица единственного и множественного лица, а также местоимения других разрядов, такие как wer кто‘, beide оба, обе‘, alle все‘, mehrere некоторые‘, jeder каждый‘, неопределнно-личное местоимение man и др. В большинстве случаев (приблизительно в построений) в функции субъекта выступают личные местоимения 3-го лица единственного числа er он‘, sie она‘, напр.:

Карстен Шнайдер – один из Carsten Schneider ist einer der jngsten Abgeordneten in der SPD- самых молодых депутатов Bundestagsfraktion und vertritt dort бундестага от фракции СДПГ и Thringen. Trotz des Debakels in представитель Тюрингии. Несмотря seinem Heimatland fordert er die SPD на сокрушительное поражение на auf, an ihrem Reformkurs festzuhalten: своей родине он призывает СДПГ „Wir drfen jetzt nicht wackeln“. (Der придерживаться взятого курса реформ: «Сейчас недопустимы Spiegel, 13.06.2004) разброд и шатания».

Довольно широко представлены в качестве субъекта в собранном материале также местоимения 1-го лица единственного и множественного лица и 3-го лица множественного числа, напр.:

Глава СДПГ Франц SPD-Parteichef Franz Mntefering sagte nach einer Sitzung Мюнтеферинг после заседания в der SPD- Bundestagsfraktion in Berlin: Берлине фракции партии сказал:

“Ich empfehle, nicht zuzuwarten, «Я рекомендую не занимать sondern schnell zu Entscheidungen zu выжидательную позицию, а быстрее kommen“. (Die Welt, 18.03.2005) переходить к принятию решений».

Am Eingang des Mnnerdusch- У входа в мужской душ висит bereichs hngt ein Schild: “Wir bitten табличка: «Мы просим Вас по Sie, aus hygienischen Grnden von причинам гигиены отказаться от Duschbereich бритья в душе».

Enthaarungen im abzusehen”. (Die Welt, 19.08.2006) Местоимения других разрядов для обозначения субъекта действия в анализируемых высказываниях отмечаются редко, напр.:

Кто, к примеру, требует при Wer etwa fordere, die Summe des bei der Berechnung des neuen пересчте нового пособия по Arbeitslosengeldes zu schonenden безработице увеличить его сумму до Privatvermgens zu erhhen, solle величины приличного частного bedenken, dass dies aus Steuergeld капитала, должен думать о том, bezahlt werden msse. (Die Welt, что оно должно будет выплачиваться из налогов.

14.08.2004) Личное местоимение 2-го лица единственного числа представлено в роли субъекта в нашем материале единичным примером:

Используя методику Фрейда, ты Du bittest die Person auf der Freudschen Couch sich zu ffnen, und усаживаешь человека на диван и ein bertragungsprozess beginnt. (Die просишь его открыться, и вот сеанс начинается.

Welt, 29.04.2004) Личные местоимения 2-го лица множественного лица в функции субъекта в материале засвидетельствованы не были.

Что касается формы выражения субъекта в высказываниях, содержащих русские конструкции с объектным инфинитивом, то анализ нашего материала показывает, что в большей части предложений субъект выражен именем существительным (2067 примеров, что составляет 69,5 % от общего количества проанализированных построений). В 764 высказываниях (25,7 % от общего количества проанализированных примеров) субъект выражен местоимением. В 9 предложениях (0,3 % от общего количества проанализированных примеров) субъект является субстантивированным прилагательным. Необходимо отметить, что в 135 высказываниях (4,5 % от общего количества проанализированных примеров на русском языке) субъект материально не выражен, но легко узнатся из контекста. Здесь речь идт, как правило, об определнно-личных и неопределнно-личных односоставных предложениях, а также неполных двусоставных предложениях, напр.: Обстоятельства изменились, когда Власову в январе 1942 г. приказали прорвать блокаду Ленинграда. (Аргументы и факты, 2006, № 39) «Прошу системно работать над созданием в Вооруженных силах здорового морально-психологического климата», - заявил президент России, встречаясь с высшими офицерами по случаю их назначения на новые должности. (Российская газета, 27.07.2006) В построениях с субъектом – местоимением представлены личные местоимения 1-го, 2-го и 3-го лица единственного и множественного лица, а также местоимения других разрядов, такие как тот, кто, что, никто, ничто, сам, все и др. Приблизительно в половине высказываний в качестве субъекта выступают личные местоимения 3-го лица единственного числа он, она, напр.: Жестокость князя не знала пределов: один раз он велел посадить на кол сразу 10 000 человек – вс (!) население небольшого городка, которое недоплатило ему при сборе налогов две мелкие серебряные монеты.

(Аргументы и факты, 2002, № 3) В проанализированном материале в функции субъекта также широко представлены личные местоимения 1-го лица единственного и множественного лица, 3-го лица множественного числа, а также местоимения кто, что, напр.: Медики сделали вс, что обычно делают у нас в таких случаях. Они не разрешили приносить младенца матери – если женщина ни разу не покормила малыша грудью, ей проще от него отказаться.

(Аргументы и факты, 2002, № 5) Что-то заставило Анфису выскочить из троллейбуса, подойти к праздничной группе. (Литературная газета, 2004, № 24) Местоимения других разрядов для обозначения субъекта действия в рассматриваемых высказываниях отмечаются редко, напр.: Так вот хозяин мой и привз эту идею в одну большую страну и подарил е местному халифу, а тот приказал назвать вс это управляемой демократией и вынести е за рамки гарема. (Литературная газета, 2004, № 3) Сайгак – упорное животное. Случись с ним несчастье – отбился от стада, потерялся, - ничто не заставит его остановиться, пока он жив: ни одиночество в степи, ни ночной волчий вой, ни люди с винтовками. (Вокруг света, 2005, № 10) Личные местоимения 2-го лица единственного и множественного числа представлены в роли субъекта в нашем материале единичными примерами: Ты просишь продавца показать изумительную по красоте статуэтку амура, причем так важно и умно разглядываешь е, что можно подумать, что у тебя, юнца желторотого, в кармане, по меньшей мере, пятьсот рублей. (Литературная газета, 2003, № 10) А почему вы с Вадимом не разрешили сфотографировать вас в вашей квартире? (Аргументы и факты, 2005, № 14) В 9 высказываниях субъект выражен субстантивированным прилагательным, напр.: Но военные считают, что наказание сегодня слишком либерально, и предлагают ужесточить его. (Российская газета (Неделя)., 2003, № 49) Таким образом, сопоставительный анализ семантики и формы выражения субъекта в высказываниях, содержащих немецкие и русские конструкции с объектным инфинитивом, показывает, что в анализируемых высказываниях в сопоставляемых языках употребляется одушевлнный и неодушевлнный субъект. В большей части высказываний в сравниваемых языках субъект является одушевлнным, что объясняется тем, что большинство конструкций с объектным инфинитивом в обоих языках предназначено для обозначения целенаправленных действий человека. В случаях с неодушевлнным субъектом ситуация целенаправленного действия выступает в трансформированном виде.

В немецком и русском языках одушевлнный субъект может быть представлен как лицо, совокупность людей и как живое существо. В обоих языках в большинстве высказываний одушевлнный субъект выступает как лицо. В качестве субъекта-лица, в первую очередь, выступают существительные, называющие фамилию, имя субъекта;

существительные, обозначающие наименование лица по профессии, занимаемой должности, званию;

существительные, обозначающие наименование лица по родственной принадлежности;

существительные, обозначающие наименование лица по полу.

Позиция субъекта в сопоставляемых языках заполняется, прежде всего, именами существительными (в немецком языке это всех построений, в русском – приблизительно всех высказываний). В высказываний субъект является местоимением (в первую очередь, здесь представлены личные местоимения 3-го лица единственного числа он - er, она - sie).

В 4,5 % высказываний на русском языке субъект материально не представлен непосредственно в конструкции, а указан в ближайшем контексте. Здесь речь идт, как правило, об определнно-личных и неопределнно-личных односоставных предложениях, а также о неполных двусоставных предложениях. В нашем материале на немецком языке во всех высказываниях субъект представлен непосредственно в конструкции.

Библиографический список Кильдибекова, Т.А. Глаголы действия в современном русском языке.

1.

Опыт функционально-семантического анализа. – Саратов, 1985. – 160 с.

Плотникова, А.М. Глаголы с включенной актантной рамкой // Русская 2.

глагольная лексика: пересекаемость парадигм. – Екб., 1997. – С. 45-69.

А.В. Поселенова Волгоград, Россия ЯЗЫКОВАЯ ЛИЧНОСТЬ: ПРОБЛЕМЫ ТЕОРИИ И ТИПОЛОГИИ В современной лингвистике учение о языковой личности приобрело небывалую популярность, поскольку оно дает возможность исследовать коммуникативную сущность языка. При этом по сей день не существует более или менее универсального определения понятия «языковая личность»

(далее ЯЛ).

В 1995 г. Ю.Н. Караулов обобщил некоторые распространенные представления о ЯЛ: «Языковая личность: ниша в предмете (лингвистики);

субъект (осмысливший мир и отразивший его в своей речи);

индивид;

автор текста;

носитель языка;

информант;

активный информант;

пассивный информант;

говорящий;

речевой портрет» [Караулов 1995: 63-65]. С 1995 г.

ряд обозначений ЯЛ существенно расширился.

Так, К.Ф. Седов видит в ЯЛ «человека в его способности совершать речевые поступки» [Седов 2004: 5]. В работах Е.В. Барсуковой ЯЛ представлена как «носитель ценностных ориентаций и создатель текстов, использующий системные средства языка для отражения восприятия и видения окружающей действительности, для достижения определенных целей в этом мире» [Барсукова 2007: 7]. В.В. Красных утверждает, что ЯЛ – это «личность, проявляющая себя в речевой деятельности, обладающая определенной совокупностью знаний и представлений» [Красных 2003: 51], а в коллективной монографии «Лингвоперсонология: типы языковых личностей и личностно-ориентированное обучение» ЯЛ рассматривается как «носитель языковой способности определенного качества, данного ей изначально и далее развиваемого в соответствии с заложенным в ней потенциалом» [Лингвоперсонология 2006: 10].

При кажущемся многообразии определений понятия «языковая личность», суть многих из них сводится к одному: «языковая личность» = «человек». Наиболее категоричен в этом убеждении В.В. Наумов:

«Абсолютно все носители языка являются индивидуумами, языковыми личностями, наделенными одинаковыми потенциальными возможностями в отношении родного языка» [Наумов 2006: 26]. В результате термин, введенный В.В. Виноградовым и Ю.Н. Карауловым, не только лишился своего изначального обобщенно-отвлеченного значения, но даже в какой-то степени потерял свой терминологический статус. Завершился этот процесс тем, что термин начали использовать в форме множественного числа («языковые личности»), и языковой личностью стали называть «абсолютно всех» конкретных носителей языка, в том числе и вымышленных.

Некоторые ученые предприняли попытку решить проблему, разграничив общее, универсальное и частное, конкретное. На основе дихотомии «язык – речь» возникла дихотомия «языковая личность – речевая личность». Л.П.

Клобукова пишет, что «любая языковая личность представляет собой многослойную и многокомпонентную парадигму речевых личностей»

[Клобукова 1995: 322-323]. Ю.Е. Прохоров конкретизирует эту мысль: «Если языковая личность – это парадигма речевых личностей, то, наоборот, речевая личность – это языковая личность в парадигме реального общения, в деятельности» [Прохоров 1997: 59] и утверждает, что языковая личность – в ее соотношении с речевой – это некая «вещь в себе», фантом, а не «реальный говорящий», отстаивая тем самым исходную обобщенность понятия «языковая личность».

Несмотря на теоретическую оправданность появления термина «речевая личность», все же закономерно возникает вопрос: насколько оправданна подмена понятия «речевое поведение личности» понятием «речевая личность»? Первый термин уже давно зарекомендовал себя и успешно используется в лингвистике для обозначения системы конкретных целенаправленных реализаций разнообразных средств языка в речи реальной личности. Термин же «речевая личность», как мы предполагаем, переносит акцент исследования с речевого поведения на личность субъекта речи.

Причем, если для изучения языковой личности имеется богатейший материал в статике (словарный материал, тексты художественных произведений и т.п.), то исследование реальной «речевой» личности во многих ее параметрах вряд ли возможно только с помощью лингвистических методов. Тем более, последователи антропоцентрической лингвистики предлагают включить в понятие «речевая личность» физическую и физико-физиологическую стороны речевого поведения, в том числе смех, улыбку, выражение глаз и т.п. [Лингвоперсонология 2006: 205]. И еще один «подводный камень»

термина «речевая личность»: его введение делает невозможным восприятие языковой личности как инварианта речевого поведения, зафиксированного в языке, следствием чего может стать подмена исходного лингвистического понятия понятием психологическим.

Поскольку нет единого понимания термина «языковая личность», отсутствует и более или менее завершенная типология ЯЛ. Следствием известного равенства «языковая личность» = «человек» является то, что понятие «языковая личность» расширяется практически до бесконечности, и исследователи выбирают для своих классификаций самые разные основания, далеко не всегда существенные:

1) гендер (мужская языковая личность, женская языковая личность);

2) профессиональную принадлежность, вовлеченность в определенный вид деятельности (языковая личность политика, государственного служащего, журналиста, телеведущего и т.д.);

3) отнесенность к определенному культурно-языковому сообществу (русская языковая личность, языковая личность билингва);

4) степень владения языком, уровень речевой культуры (элитарная языковая личность, среднелитратурный тип языковой личности, жаргонизирующий субъект и т.д.);

5) использование письменной или устной форм речи (письменная языковая личность, говорящая языковая личность);

6) способность к кооперации в повседневном речевом поведении (конфликтный, центрированный, кооперативный типы языковых личностей);

7) стиль управления в коммуникативном поведении (авторитарная языковая личность) и т.д.

Действительно, «языковая личность = человек» может соответствовать сразу нескольким из перечисленных критериев: выбирать преимущественно устную форму речи и авторитарный стиль управления, относиться к мужскому полу, быть государственным служащим, владеть родным языком на высоком уровне, демонстрировать неспособность к кооперации в повседневном речевом поведении. Следовательно, данный индивидуум должен рассматриваться одновременно как говорящая, авторитарная, мужская, элитарная, конфликтная ЯЛ и ЯЛ государственного служащего. Насколько вероятно, чтобы реальный субъект относился сразу к нескольким личностным типам? Если же известные параметры имеют определенные точки пересечения (например, авторитарная ЯЛ демонстрирует низкий уровень способности к кооперации), то не будет ли более логичным рассматривать обозначенные параметры не как разные типы ЯЛ, а как фрагменты одной ЯЛ? А если точки пересечения отсутствуют?

Далеко не каждый государственный служащий страдает профессиональной деформацией личности, а значит, в кругу своей семьи он может вести себя иначе, чем в общении с подчиненными и посетителями. Совершенно непонятно, как собрать и систематизировать богатейший материал имеющихся исследований языковой личности, как довести результат усилий многих ученых до высшей точки обобщения, до статуса теории языковой личности.

Интересно, что охарактеризованные выше процессы в области исследований ЯЛ некоторые ученые оценивают как прогрессивные:

«Исследования в области создания абстрактных моделей носителя языка сравнительно быстро уступили место комплексным практическим исследованиям реальных носителей языка различных типологических групп»

[Кочеткова 1998: 23]. Автор же настоящей статьи предпринимает попытку:

обосновать необходимость упорядочения исследований ЯЛ и 1) возврата к использованию термина «языковая личность» в обобщенно отвлеченном значении;

уточнить специфику лингвистических исследований ЯЛ;

2) определить основной системный признак ЯЛ, который может 3) стать основой для более или менее универсальной типологии ЯЛ.

Первая задача, как мы предполагаем, уже отчасти решена посредством демонстрации типичных проблем, возникающих в процессе обобщения результатов исследования ЯЛ как человека (индивида, субъекта, конкретного носителя языка и т.п.).

В формулировании определения ЯЛ, на наш взгляд, нужно руководствоваться психологическими трактовками термина «личность»

(именно на их основе возникло понятие ЯЛ) с учетом специфики языка как особой системы.

В психологии личность рассматривается как:

1) индивид в единстве его социально-биологических характеристик;

2) системное качество индивида, формирующееся в совместной деятельности и общении [Психология 1990: 193].

Первое из представленных определений, по нашему мнению, скорее соотносится в лингвистической науке с понятиями «речевое поведение личности» и «речевая личность». Поскольку отдельный индивид не может (в силу своих психологических, интеллектуальных и других особенностей) использовать все многообразие системных средств языка даже из числа характерных для того психологического типа, к которому он принадлежит, его коммуникативная деятельность скорее относится к «речевому», нежели к «языковому». Еще один аргумент в пользу выдвинутого предположения:

языковая система не формируется на уровне речевых поступков конкретного индивида, она развивается только в коллективной речевой деятельности всего языкового сообщества.

Понимание личности как «системного качества индивида» («личность»

«человек») может рассматриваться как вариант определения ЯЛ:

«Языковая личность есть личность, выраженная в языке и через язык, есть личность, реконструированная в основных своих чертах на базе языковых средств» [Караулов 1987: 38]. В лингвистике существует несколько реализаций такого понимания.

Так, С.А. Сухих и В.В. Зеленская считают, что языковая личность - это «сложная многоуровневая функциональная система, включающая уровни владения языком (языковую компетенцию), владения способами осуществлять речевое взаимодействие (коммуникативную компетенцию), и знания мира (тезаурус)» [Сухих 1998: 73-74]. Другие исследователи представляют ЯЛ как носителя «механизмов речевых актов» [Маркова 1992:

6], как «обобщенный образ носителя культурно-языковых и коммуникативно-деятельностных ценностей, знаний, установок, поведенческих реакций» [Языковая личность 1996: 3] и т.д.

Обобщив различные представления о ЯЛ как о системе, обобщенном образе и приняв во внимание объективные трудности исследования ЯЛ лингвистическими методами, предполагаем, что изучение языковой личности в широком понимании следует оставить в компетенции психологии и психолингвистики. Лингвистическими методами возможно исследовать речеповеденческий тип коммуникативной личности, феномен, который может быть определен, как «концептуализированное в языковой картине мира представление об особой системе речеповеденческих стратегий, тактик, стереотипов, речевых поступков, которая объективируется в речевом поведении говорящего индивида в соответствии с его психологическими и социальными характеристиками и проявляется в осознанном / неосознанном выборе и использовании средств языка»

[Поселенова 2008: 299].

Данный феномен абсолютно не противоречит представлению о трехуровневой структуре ЯЛ, в которую включаются лексикон, тезаурус и прагматикон (Ю. Н. Караулов): означенная система речеповеденческих стратегий и тактик может быть объективирована только с помощью относительно замкнутого комплекса лексических единиц, в рамках особой концептосферы с конкретным набором доминирующих концептов. То есть ЯЛ как система не может противоречить сама себе, языковые средства, используемые в пределах системы, не могут противоречить самой системе.

Предложенное определение речеповеденческого типа коммуникативной личности прежде всего делает акцент на том, что «языковая личность»

«человек», что ЯЛ – обобщенная, типологизированная подсистема языка в его коммуникативном измерении.

В связи с этим основным системным признаком ЯЛ в лингвистических исследованиях мы предлагаем считать концептуализацию понятия соответствующего инварианта речевого поведения в разноуровневых единицах языка, прежде всего в системе номинативных единиц. Такой подход позволяет создать более или менее завершенную типологию речеповеденческих типов, составляющих ядро русской коммуникативной / языковой личности: достаточно проанализировать и особым образом сгруппировать все имеющиеся в русском языке, номинативные единицы, обозначающие лицо и характеризующие его по речеповеденческому признаку.

Например, пройдоха в речеповеденческом аспекте – это человек, который в общении стремится обмануть, перехитрить собеседника, обманом получить какую-то выгоду от него, причем почти всегда успешно.

Номинативную единицу пройдоха можно сгруппировать с другими номинативными единицами, многие из которых являются синонимами:

ловкач, проныра, пролаза, вьюн, махинатор, жук, сачок, ловчила, хват, пройда, хлюст, прохиндей, гусь лапчатый, протобестия, продувная бестия;

мошенник, плут, аферист, авантюрист, прохвост, проходимец, жулик, прощелыга;

обманщик, шарлатан, лгун, очковтиратель, надувала, темнила;

лгун, лжец, враль, врун, вруша, брехло, показушник, Мюнхаузен и т.д.

[Александрова 2006]. Если выбирать все номинативные единицы, имеющие в семантической структуре речеповеденческий компонент «обманывать, хитрить», то к выделенной группе можно также отнести слова притворщик, комедиант, актер, притвора, симулянт;

манипулятор, лицемер, фарисей, ханжа, иезуит, волк в овечьей шкуре, Тартюф, двуликий Янус;

льстец, низкопоклонник, угодник, подхалим, лиса, лисица, подлипала, подлиза, Молчалин;

соблазнитель, совратитель, искуситель, обольститель, прельститель;

кривляка, ломака, позр, жеманница и многие другие.

Речеповеденческий тип, который концептуализируется в данной группе номинативных единиц, можно условно назвать манипулятивным, т.к. в основе манипуляции как коммуникативной стратегии или тактики, в том числе речевой, лежит обман собеседника, намерение получить выгоду, использовать дружеское расположение, слабости, пороки собеседника в корыстных, эгоистических целях. Кроме того, анализ семантической структуры приведенных номинативных единиц показывает, что в них отразились практически все основные формы манипулирования личностью в процессе коммуникации: обман (злоупотребление доверием собеседника), симуляция (стремление вызвать жалость, сострадание у собеседника, злоупотребление его добротой), лесть (игра на человеческом тщеславии, стремление заставить собеседника поверить в наличие у него несуществующих достоинств и преимуществ), соблазнение (замаскированное, обманное принуждение собеседника к действиям, которых он по доброй воле, возможно, не совершил бы), лицемерие (спекуляция на желании собеседника быть признанным, принятым другими членами сообщества, сокрытие истинного отношения к собеседнику с целью получения от него какой-либо информации, принуждения к «добровольному» совершению какого-либо действия) и др.

Для подтверждения того, что манипулятивный речеповеденческий тип, действительно, надежно концептуализирован в русской языковой картине мира, нами был проведен опрос с участием 200 респондентов старше 18 лет.

Один из вопросов был сформулирован следующим образом: «Какие наименования и прозвища вы используете в повседневной речи для определения манипуляторов»? Ответы респондентов в основном продублировали отобранный словарный материал: эгоист, хитрец, провокатор, умник, лжец, обманщик, скользкий человек, лис, ханжа, лицемер, лиса, мутный тип, психолог и т.д. А это значит, что у носителей языка сформировано обобщенное представление об инварианте речевого поведения личности с условным наименованием «манипулятивный», и это представление в целом соответствует результату, который дает нам анализ системных средств языка. На наш взгляд, именно такое соотношение соответствует известному представлению Ю.Н. Караулова о ЯЛ как «личности в языке».

При этом большая группа номинативных единиц, обозначающих манипулятивный речеповеденческий тип, прежде всего свидетельствует о надежной концептуализации соответствующего понятия в языковой картине мира и помогает ограничить круг базовых речеповеденческих типов, а также найти наиболее точное наименование для конкретного инварианта речевого поведения, который, естественно, будет объективироваться в речи говорящего субъекта и с помощью других системных средств языка, например, синтаксических.

Несомненно, исследование речеповеденческих типов коммуникативной личности должно проводиться не только на словарном материале, но и в ходе анализа естественного и художественного дискурсов. Однако здесь следует сделать оговорку: реальный говорящий (пишущий, персонаж художественного произведения), репрезентирующий тот или иной речеповеденческий тип, должен быть личностью с психологической точки зрения:

представлять собой вполне сформировавшуюся личность 1) (границы этой «сформированности» еще предстоит уточнить) с более или менее завершенным периодом социализации (А.Н. Леонтьев представлял личность как особое качество, которое природный индивид приобретает в системе общественных отношений);

быть психически полноценным;

то есть его речевое поведение 2) должно быть осознанным, целенаправленным и подконтрольным его воле (наличие мотива и цели – основа любой деятельности, в том числе и речевой;

если поведение субъекта бесцельно и неконтролируемо, он вряд ли может считаться личностью в прямом смысле слова, и маловероятно, что он способен без существенных искажений воспроизводить в своем речевом поведении логически сбалансированные и сложные подсистемы языка, каковой является речеповеденческий тип коммуникативной личности).

Библиографический список 1. Александрова З. Е. Словарь синонимов русского языка: практ.

справочник: около 11000 синоним. рядов / З. Е. Александрова. - 14-е изд., стер. Москва: Русский язык-Медиа: Дрофа, 2006.

2. Барсукова Е. В. Языковая личность как категория исторической культурологи (на материале «Архива князя Воронцова»): автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата культурологии. М., 2007.

3. Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. М.: Наука, 1987.

4. Караулов Ю. Н. Что же такое «языковая личность»? // Этническое и языковое самосознание. М., 1995. С. 38-65.

5. Клобукова Л. П. Феномен языковой личности в свете лингводидактики // Международная юбилейная сессия, посвященная 100-летию со дня рождения акад. В. В. Виноградова: Тезисы докладов. М., 1995. С. 322-323.

6. Кочеткова Т. В. Языковая личность в лекционном тексте. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1998.

7. Красных В. В. «Свой» среди чужих: миф или реальность? М.: ИТДГК «Гнозис», 2003.

8. Лингвоперсонология: типы языковых личностей и личностно ориентированное обучение: Монография / Под ред. Н. Д. Голева, Н. В.

Сайковой, Э. П. Хомич. Барнаул;

Кемерово: БГПУ, 2006.

9. Маркова Н. А. Прагматическая переинтерпретация значения слов в речи персонажа как проявление его языковой личности: автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. СПб., 1992.

10. Наумов В. В. Лингвистическая идентификация личности. М.: КомКнига, 2006.

11. Поселенова А. В. Речеповеденческий тип коммуникативной личности как объект прагмалингвистического анализа // Русское слово в контексте культуры: Материалы конференции. Орел: ООО «Издательский дом «ОРЛИК» и «К», 2008. С. 297-301.

12. Прохоров Ю. Е. Национальные социокультурные стереотипы речевого общения и их роль в обучении русскому языку иностранцев. М.: ИКАР, 1997.

13. Психология: Словарь / [Абраменкова В. В. и др.];

Под общ. ред. А.

В. Петровского, М. Г. Ярошевского. - 2-е изд., испр. и доп. Москва:

Политиздат, 1990.

14. Седов К. Ф. Дискурс и личность: эволюция коммуникативной компетенции. М.: Лабиринт, 2004.

15. Сухих С. А., Зеленская В. В. Прагмалингвистическое моделирование коммуникативного процесса;

Кубан. Гос. ун-т. Краснодар, 1998.

16. Языковая личность: культурные концепты: Сб. науч. тр. / Волгогр. гос.

пед. ун-т, Науч.-исслед. лаб. "Яз. и личность", Помор. междунар. пед. ун-т, Центр концептол. исслед.;

[Науч. ред. В. И. Карасик]. Волгоград:

Архангельск: Перемена, 1996.

В.П. Пылайкина Екатеринбург, Россия ПРИЕМЫ НЕЙТРАЛИЗАЦИИ МУЖСКОГО РОДА ПРИ СОГЛАСОВАНИИ С ГЕНДЕРНО-НЕЙТРАЛЬНЫМИ СЛОВАМИ В АНГЛИЙСКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ Гендерно-нейтральными словами в английском языке являются существительные двойного рода (teacher, student) и неопределенно-личные местоимения (everybody, someone, nobody, anyone). Они могут обозначать мужчин и женщин. В английском языке, как и во многих индоевропейских языках, нет местоимения 3 лица единственного числа, которое одновременно обозначало бы лицо мужского и женского пола. Традиционная грамматика предписывает использовать формы личного местоимения мужского рода (he, his, him) для обоих полов, когда непонятно, о ком идет речь. Например: A politician may try to be honest, but he always finds he has to compromise или Everyone should do what he considers best. No one must fool himself.

В современном английском языке грамматические нормы подвергаются пересмотру. Использование местоимений мужского рода рассматривается как невежливое и некорректное, исключающее лиц женского пола из языковой реальности. Поиск решения данной проблемы ведется лингвистами, писателями, издателями, представителями общественности по двум направлениям: 1) искусственно создаются местоимения 3 лица единственного числа;

2) корректируется употребление имеющихся языковых средств.

Создавать местоимения начали в ранненовоанглийский период. В 1789 году Уильям Маршал фиксирует наличие местоимения общего рода единственного числа ou‘ в диалектах английского языка. Ou will‘ обозначало he will, she will, it will. Маршал считает, что ou‘ восходит к местоимению общего рода среднеанглийского периода a‘ – редуцированной формы местоимений мужского и женского рода (he и heo). Местоимение a‘ используется в произведениях писателя XIV века Джона Тревизы. Вероятно, это местоимение и следует считать самым ранним местоимением общего рода [Baron 1986: 197].

Начиная с XVIII века, было предложено более 80 гендерно-нейтральных местоимений. Процесс создания таких местоимений является авторским и практически не поддается анализу, поскольку местоимения исчезают так же быстро, как и появляются. В 1884 году американский юрист Чарльз Конверс создал наиболее разрекламированное местоимение thon‘, смесь слов that и one, которое было зафиксировано во втором издании словаря Уэбстера.

Большинство создателей гендерно-нейтаральных местоимений образуют новые слова из смеси окончаний местоимений женского и мужского рода he, his, him, she, her. Чаще всего создавалось притяжательное местоимение hiser.

Список местоимений включает: ne, nis, nim (1850);

thon, hi, le, hiser, ip (1884);

e, es, em (1890) herm (1985), heesh, hesh, hir, hirm, ho, mon, na, po и т.д. [Baron 1986: 205-209;

Crystal 1995: 368]. Ни одно из нововведений не нашло должной поддержки у носителей языка, хотя ряд из них использовался в художественной литературе и в некоторых диалектах в течение непродолжительного времени.

С середины XVI века вместо форм мужского рода используют местоимения множественного числа they, their для обозначения обоих полов, даже если существительные или местоимения, которые они заменяют, стоят в единственном числе: If a student needs advice about careers, they should consult the careers officer;

Everybody loves their mother.

В современном английском языке местоимение they практически вытеснило he не только в неофициальной разговорной речи, но и в официальном литературном языке. Словарь современного английского языка под редакцией Лонгмана с 1995 года рекомендует употреблять they, а также конструкции he or she или she or he вместо he, если вы хотите быть вежливыми. В самом определении местоимения they указано, что оно используется, чтобы избегать местоимения he или she после слов anyone, no one, everyone и т.д. Все словарные статьи, трактующие существительные двойного рода или использующие неопределенно-личные местоимения, построены с учетом данных рекомендаций. Например:

LEFT-HANDER – someone who uses their left hand AMBASSADOR – an important official who represents his or her government in a foreign country Основные возражения противников использования they вместо he сводятся к тому, что местоимение во множественном числе не может коррелировать со словом в единственном числе. Данная замена порождает ряд других трудностей, но она решает проблему вычеркивания женщин из языковой реальности.

Использование одной из форм множественного числа для замены существительного или местоимения единственного числа находит продолжение. В приложении новых слов словаря современного английского языка под редакцией Лонгмана 2001 года фиксируется местоимение themself, которое употребляется по отношению к одному человеку в том случае, если его пол неизвестен: It makes me happy to help someone help themself [Longman 2001: B81]. Местоимение снабжено пометой разговорное и оговоркой, что многие люди считают такое использование неправильным.

В русском языке в согласовании с гендерно-нейтральным существительным мужского рода участвует больше слов, чем в английском языке: глагол, местоимение, прилагательное и др. В соответствии с грамматическими нормами все они обычно принимают форму мужского рода вне зависимости от пола референта: Щербина – один из старейших педагогов, она – известный музыковед. Имеются случаи нарушения формального согласования по роду. В разговорной речи, в периодической печати, в художественных произведениях форма рода, обозначающая принадлежность к полу лица, названного данным существительным, выражается флексией не самого существительного, а относящегося к нему сказуемого: токарь хорошо справилась с заданием. Выражение рода существительного флексией сказуемого превратилось в явление языка в начале двадцатых годов XX века.

Впервые оно стало объектом научного рассмотрения в трудах А. М.

Пешковского, указавшего на его социальные корни: «В последнее время в связи с выдвижением женщин на всех поприщах, доступных раньше только мужчинам, в русском языке явилась большая потребность в употреблении самостоятельного женского рода глагола, т.к. названия разных специальностей и должностей не всегда допускают образование женского рода с недвусмысленным значением» [Пешковский 1956: 189].

И.П. Мучник датирует данное явление 1923 годом. Уже в то время многие лингвисты и писатели считали необходимым сохранить согласование по мужскому роду [Мучник 1971: 231]. Многие современные лингвисты также выступают против «смыслового» согласования глагола с полом референта, а не с родом наименования, обозначающего лицо. Н.П. Колесников называет сочетания продавец ответила, корреспондент обратилась, руководитель прокомментировала неграмматическими. Л.К. Чуковская возмущалась неправильным сочетанием существительных типа врач с определениями и глаголами. Она считала, что произнести Моя врач велела все равно, что сказать Моя грач прилетела… [Колесников 2002: 5-6]. Для решения проблемы необходимо либо вернуться к традиционному согласованию по мужскому роду, либо найти такие существительные женского рода, чтобы их можно было употреблять в нейтральном и официальном стиле, а не только в разговорном (врачиха).

В современном русском языке выражение пола лица флексией глагола стало привычной практикой. Н.А. Янко-Триницкая отмечает, что согласование «по смыслу» с полом референта, а не с родом существительного проявляется больше в предикативных формах (глагол, краткое причастие и прилагательное) и меньше в атрибутивных формах (полное причастие, прилагательное). Она также говорит об «эмансипации» союзного слова который, часто принимающего форму женского рода при согласовании с существительным мужского рода, называющем лицо женского пола [Янко Триницкая 1966: 193-194].

Местоимения и прилагательные при согласовании с существительным мужского рода обязаны сохранять форму мужского рода, но в последнее время в периодической печати встречаются примеры использования форм женского рода и у этих частей речи для указания на женский пол референта.

Например, в статье про Ютту Мюллер автор, не желая использовать просторечно-сниженное тренерша, обозначает пол лица с помощью флексии прилагательного: Легендарная тренер восточногерманских олимпийских чемпионов-фигуристов продолжает тренировать Катарину Витт и выходит на лед с юными учениками [«Совершенно секретно», декабрь 2003, № 12 (175), с. 34].

Таким образом, выявляется определенное противоречие в том, как в русском языке обозначаются референты женского пола. С одной стороны, существует тенденция не называть лицо женского пола существительными женского рода из-за их сниженного, просторечного характера. Велико стремление к использованию гендерно-нейтральных наименований, совпадающих по форме с существительными мужского рода. С другой стороны, усиливается потребность подчеркнуть женский пол лица, что реализуется через флексии согласуемых слов.

Имеется еще несколько возможностей уклониться от обязательного использования форм мужского рода. В справочнике по правописанию и литературной правке Д.Э. Розенталя перечислены отступления от правила согласования сказуемого с подлежащим в разговорной речи [Розенталь 1985:

246-247]. Именно они могут быть использовать как приемы нейтрализации мужского рода при необходимости обязательного согласования:

1) Сказуемое при неопределенном местоимении используется во множественном числе: Приходили кто угодно (вместо Приходил кто угодно);

За работу брались кто попало (вместо За работу брался кто попало).

2) В конструкции не кто иной, как изменение порядка слов влияет на согласование сказуемого в роде: Не кто иной, как медсестра, совершила этот подвиг (вместо Этот подвиг совершил не кто иной, как медсестра).

3) Имеются случаи обратного согласования связки не с подлежащим, а с именной частью составного сказуемого. Для сохранения согласования между глаголом и формой числительного в вопросе Кто из лыжниц пришла первой? глагол в прошедшем времени должен иметь форму женского рода.

Таким образом, сопоставление английского и русского языков выявляет стремление обоих языков использовать формы множественного числа согласующихся слов с гендерно-нейтральными существительными. В этом проявляется сходство двух языков.

В языковой системе русского языка имеются средства нейтрализации, позволяющие избегать обязательного использования форм мужского рода при согласовании: гендерно-нейтральное местоимение свой, отступления от правил согласования сказуемого с подлежащим в разговорной речи, обозначение лица флексией глагола, изменение порядка слов. Это позволяет предположить, что в русском языке имеются грамматические средства для уменьшения степени его андроцентричности в отличие от английского языка.

Библиографический список Baron D. Grammar and gender. – L.: New Haven, 1986.

1.

Crystal D. The Cambridge encyclopedia of the English language. – 2.

Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

3. Longman dictionary of contemporary English (third edition with new words supplement). – Pearson Education Limited, 2001.

Macmillan English dictionary for advanced learners. – Oxford:

4.

Bloomsbury Publishing Plc., Macmillan Publishers Limited, 2002.

Гринбаум С., Уиткат Дж. Словарь трудностей английского языка. – 5.

М.: Longman, Русский язык, 1990.

Колесников Н.П. Толковый словарь названий женщин. – М.:

6.

Астрель/АСТ, 2002.

Мучник И.П. Грамматические категории глагола и имени в 7.

современном русском литературном языке. – М.: Наука, 1971.

Пешковский А.М. Русский синтаксис в научном освещении. – М.:

8.

Учпедгиз, 1956.

Розенталь Д.Э. Справочник по правописанию и литературной правке.

9.

– М.: Книга, 1985.

10. Янко-Триницкая Н.А. Наименование лиц женского пола существительными женского и мужского рода // Развитие словообразования современного русского языка. – М., 1966.

Ф.Г. Самигулина Ростов-на- Дону, Россия ПРАГМАТИЧЕСКАЯ ЗАДАННОСТЬ КОЛИЧЕСТВЕННОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ В КОММУНИКАТИВНОМ ПРОЦЕССЕ Концептуальный анализ языка позволяет не только постулировать антропоцентричность языка и знаний, заложенных в нем в виде так называемой языковой картины мира, но и извлекать из речевой продукции сведения о специфике интерпретации человеком окружающей действительности, и, следовательно, об особенностях ее категоризации и концептуализации [Рябцева 2005:540-541]. Этому способствует извлечение в первую очередь имплицитных, недискурсивных знаний, концептуальных представлений, которые выражены в языке косвенно в виде пресуппозиции, коннотации, прагматики и др.

Например, количественная интерпретация всегда имеет аксиологический смысл. Так, в психологии восприятия интенсивность проявления признака какого-либо явления и отношение к нему почти всегда тесно связаны друг с другом, имеют большую практическую значимость в жизнедеятельности человека, по сути, выходя далеко за рамки количественно-градационной интерпретации окружающего [Рябцева 2005:542-544]. Поэтому количественная интерпретация играет особо важную роль в категоризации и концептуализации знаний о мире, что отражается не только в лексике языка, но и в грамматике, в сочетаемости, прагматике и др.

В связи с чем в статье представлен анализ прагматического потенциала идеи количества (интенсивности), репрезентированной в синтагматике в рамках оппозиции грамматической категории (далее ГК).

Установлено, что содержание и форма языкового знака находятся в состоянии подвижного равновесия и характеризуются стремлением к его нарушению, что отражается в асимметричном дуализме знака [Карцевский 1965: 85]. Коммуникативные потребности подводят к переосмыслению формы, ее наполнению новым содержанием. При этом значения слов и грамматических форм осложняются так, что обозначающее знака стремится обладать иными функциями, нежели его собственные. Например, в любом дискурсе (письменном или устном) часто встречаются оппозиции ГК, реализующие не столько свое грамматическое значение (далее ГЗ), сколько передающие дополнительную эмоциональную информацию, например: Но, к сожалению, до суда эти преступления не доходили, не доходят и не дойдут (ТВ);

Я любила, люблю и буду любить Осю больше брата, больше мужа, больше сына. Про такую любовь я не читала ни в каких стихах (Л.Брик);

Светит солнце, идут люди, стоят у лавок очереди …опять тупость, безнадежность, опять впереди пустой долгий день, да нет, не день, а дни, пустые, долгие, ни на что не нужные! Зачем жить, для чего? (И.Бунин). Это связано с тем, что человек вкладывает в язык и извлекает из его использования гораздо больше информации, чем осознает и вербализует. В данном случае значимым свойством языка выступает его способность запечатлевать и передавать имплицитные смыслы, то есть какую-либо неявно выраженную информацию, в частности, эмоциональную.

Количественная характеристика (интенсивность) является одним из важнейших параметров классификации эмоций. Выделенность сигнала, его интенсивность, ведет к экспрессивности. Экспрессивные элементы позволяют оптимально выразить, передать содержание сообщения, способствуют достижению психологических целей. Это характерно и для использования в речи оппозиций ГК. Данные экспрессивные средства подчеркивают, усиливают содержательный сигнал сообщения, позволяя тем самым воспринять имплицитные смыслы. Они способствуют трансформации логического содержания высказывания. Интенсификация высказывания за счет употребления одновременно двух членов оппозиции ГК времени способствует трансформации логического содержания, появлению имплицитного метасмысла: уверенность, убежденность говорящего в сказанном: Промотает он ее, голубушка! Дом промотал - и деревню промотает (М.Салтыков-Щедрин). Здесь наблюдается проявление коннотативного значения у оппозиции ГК времени в дополнение к основному грамматическому, что возможно благодаря асимметричности языкового знака.


Как известно, асимметрия – это преобразование семантики слова или грамматической формы (оппозиции ГК), которая способна при этом осложняться контекстуальной многозначностью, приобретая новую, необычную для не, переносную функцию, не теряет и исходной, но при этом создает еще и дополнительную нагруженность и потому усложненность высказывания [Рябцева 2005:356-358]. Вс это порождает, в свою очередь, особый эмоциональный семантический фон. Таким образом, зарождается некоторая напряженность между языковой формой и смысловым контекстом, что и ведет затем к рождению новых смыслов. В приведенном выше примере оппозиция ГК времени передает большее количество информации: она не только реализует свое основное ГЗ, но и передает новую дополнительную информацию в коннотативном значении (убежденность в сказанном): Этого не произошло и не произойдет. Я вас уверяю, есть масса вещей не просто неизвестных, а в какой-то степени непознаваемых нашими современными методами (газ.).

Известно, что элементам языковой системы свойственны два типа фундаментальных отношений (парадигматические и синтагматические), которые в свою очередь базируются на двух способах мыслительных операций: селекции и комбинации. Селекция и комбинация языковых знаков осуществляется еще до реализации в речи. В ней зримо представлена только одна сторона мыслительных операций – комбинация единиц. Естественно, что два плана языка находятся в тесной связи. Как показывают исследования в области нейролингвистики, их взаимодействие составляет основу выражения любых языковых значений. Но результатом взаимодействия двух осей языка может явиться и возникновение экспрессивности. Это происходит, если нарушается граница между этими осями. Например, при использовании в речи всех ГЗ какой-либо ГК, когда парадигма превращается в синтагму, т.е. принцип оппозиции проецируется с оси селекции на ось комбинаторики. В данном случае происходит отклонение от нормы.

Экспрессивный эффект возникает из-за того, что принцип эквивалентности, лежащий в основе отношений на оси селекции, используется в отношениях на оси комбинаторики как противопоставление и сопоставление равноценных (в лексическом плане, но вариантных в грамматическом) форм. При этом «значительное число явлений, связанных с творческим процессом, имеет в своей основе именно это нарушение, словно существует связь между эстетикой и отклонением от нормы…» [Барт 1992:

155]. При передаче рациональной информации на ОК актуализируется лишь один член виртуальной оппозиции какой-либо категории. Нечто иное происходит, если создавать высказывание, последовательно присоединяя друг к другу, например, временные формы одного глагола: …Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать… (М.Булгаков).

Здесь «наложение» друг на друга языковых осей влечет за собой видимые изменения смысла. В основе использования оппозиций ГК на оси комбинаторики лежит сознательно достигаемое напряжение между принципом сходства и принципом различия. Как и всякая категория знакового уровня ГК является двуплановой (план содержания – ГЗ;

план выражения – парадигма словоформ, объединенных общим значением этой категории). Однородные частные ГЗ, заключенные в общее ядерное значение, противопоставлены друг другу в пределах данного значения характером конкретного содержания, например, категория числа расчленяется на значения единственного и множественного. Таким образом, в структурном аспекте ГК представляет собой оппозицию составляющих ее ГЗ. ГЗ обладает особым семантическим содержанием (отражает качественные, количественные, временные и др. характеристики реальной действительности) и входит в систему семантических оппозиций. Оно организует язык в целом, «опосредуя выражение элементами языка не только рационального, но и эмоционального сознания» [Блох 1986: 5]. Это положение обусловливает потенциальные экспрессивные возможности ГК.

ГК может реализовываться в любой парадигматической системе словоформ, но минимальная граница – двучленность. Двоичные оппозиции воспринимаются всегда эмоционально. Это явление достаточно полно описано в работе В.В. Иванова, в которой он характеризует двоичное противопоставление как эмоциональное противопоставление, так как оно связано с первичной классификацией мира на полезно и вредно [Иванов 1978: 104-107]. При этом члены бинарной оппозиции ГК в эмоциональном дискурсе на оси комбинаторики структурируются двумя способами: либо противопоставляются («Князь Шуйский удавился? Иван Петрович? Лжешь!

Не удавился – удавлен он!» А.Толстой), либо сопоставляются («Они /мнимые специалисты/ книжки видали, книжки заучили, книжки повторили и в книжках ничегошеньки не поняли. Бывают такие ученые и даже ученейшие люди» В.Ленин). Приобретаемое дополнительное коммуникативное значение всегда формируется на базе основного ГЗ (является его следствием) и передает эмоциональную информацию об отношении говорящего к сказанному, о его стремлении воздействовать на воспринимающего высказывание в желаемом направлении, т.к. высказывание, текст всегда прагматически определены.

Существует два типа коммуникативных установок: информировать и повлиять. Оппозиции ГК как средство создания экспрессивности чаще применяются для реализации второй установки. Так, для создания убеждающего высказывания используется принцип симультанной реализации двух или трех семантических компонентов структуры ГЗ одной и той же ГК: Ты не совсем прав. Такие люди, как Владимир Семенович Высоцкий, как Александр Розенбаум, начинали изучать совершенно изменившийся во времени теневой, назовем его так, мир... Но сами эти достойнейшие люди никогда не переступали и не переступят букву закона (газ.). Глагольные формы, взятые по отдельности, сообщают о времени протекания действия, а в совокупности «убеждают», что это действие будет происходить постоянно, без изменений: Без риска никогда никто заработать не мог, не может и не сможет (ТВ);

Я на шестнадцати аршинах сижу и буду сидеть (М. Булгаков).

Таким образом, экспрессивный эффект на грамматическом уровне языка объясняется с учетом количественно-качественных отношений между членами оппозиции одной ГК. Изучение категории интенсивности в языке, ее анализ в парадигматическом аспекте полярности на грамматическом уровне позволяет высказать положение о поляризации смысла в связи с поляризацией формы, что согласуется с известным законом Вебера-Фехнера о силе ощущений. Это в свою очередь показывает детерминированность способности имплицировать больший объем практически значимой информации в дискурсе и выражать его минимумом языковых средств особенностями работы мозга.

Заметим, что специфика мышления человека и его восприятия определяет способы категоризации и концептуализации знаний о мире, в частности особенности репрезентации количества в языковой картине мира, его прагматическую заданность в условиях коммуникации.

Библиографический список:

1. Барт Р. Основы семиологии // Структурализм: «за» и «против». – М.:

Прогресс, 1975 – С. 114-163.

2. Блох М.Я. Теоретические основы грамматики [Текст] / М.Я. Блох. – М:

Высшая школа, 1986. – 160 с.

3. Иванов В.В. Чет и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем. – М.:

Советское радио, 1978. – 185 с.

4. Карцевский С.О. Об асимметричном дуализме языкового знака // В.А.

Звегинцев. История языкознания XIX- XX вв. в очерках и извлечениях. – М.:

Наука, 1965. – Ч.2. – С. 85.

5. Рябцева Н.К. Язык и естественный интеллект. – М.: Academia, 2005. – с.

S. Sklar Chicago, USA IN SEARCH OF DIVINE METAPHORS An Old Metaphor The chosen people gathered in the wilderness, their enemies threatened to annihilate them, but then there came "the air blast pressing hard against people andthings, followed by the strong, sustained awesome roar which warned of Doomsday... the lightning effects beggared description. The whole country was lighted by a searing light"(1)--and World War II was won. Science triumphed and.had finally the authority that prophetic vision had held three millenia earlier, as when Eziekiel in exile had his vision of God in "an immense windstorm coming from the north, an immense cloud with flashing lightning surrounded by brilliant light and the source of this fire looked like glowing metal... " (Eziekiel 1:4-5) (2) Is the bomb God? That is intended as a metaphorical (not a rhetorical) question.

Robert Jay Lifton and Jan Oberg both speak of the deification of the nuclear, of nuclearism as a religion. (3) In America we dedicate our sacrificial taxes and the minds of our brightest students to its service. The Bomb is the most awesome creation of science, which in this Age of Reason, has authority. As Einstein said, after the first bomb's detonation, we are drifting towards unparalleled disaster, for our way of thinking has not changed. If we want to avoid nuclear holocaust (and/or environmental disintegration) our ways of thinking must change Replacing superficial old slogans with superficial new ones won't help the situation. The deep structures of western and American thought need to be examined. Most Americans favor a nuclear freeze. No one consciously wants a nuclear war. Yet American policy makers and strategists continue to court megadeath. What in my culture gives them permission to do this? Is there something in our cultural metaphors that sanctions what Dr. Helen Caldicott calls "nuclear madness?" When you study society or language you eventually confront a coherence of tradition that is not open to quantifiable analyses. This is where myth, metaphor, and cosmology function. A metaphor is a figure of comparison, which can, in a few words, contain or evoke the history or myths sacred to a particular group of people.


The bread and the wine in a Christian eucharist function in this way. The Bomb is God is a perverse metaphor. It is not one that is consciously recognized or accepted. But it contains the "myths" sacred to America and the Age of Reason. A cosmology is a system which deals with humanity's relationship to space, time, life, death, and God. The first part of this paper will deal with an American perception of God, which has its roots in European (or western) cosmology. In medieval European cosmology God ordered all things;

in the Renaissance man was a glorious manifestation of the image of God and thus the measure of all things;

in the Age of Reason (18th c.) the scientific method became the measure of all things and God became a myth. But God was always a myth, for a myth is simply a sacred story. The truth of science and the truth of myth were, throughout most of human history, interwoven. In the 18th century, reason and imagination (or science and faith) split from each other. Science took precedence over faith;

sacred stories were replaced by "ideology."

"Ideology," did not exist until the 18th century, until the Age of Reason. The word was invented by the 18th century French philosopher Destutt de Tracy and literally took the place of religion during the French Republic. Ideology replaced Church doctrine. Ideology was the theology of the Goddess of Reason;

in this science of ideas, revelation, ritual, and imagination had no place. The 19th century has been called "the age of ideology" by historians of philosophy. The Bomb in the desert was built to be used against the ideology of Hitler and as a threat to the ideology of Stalin. It now threatens everything that lives. This is not reasonable.

Life is not entirely reasonable. We have all loved, laughed, had nightmares, felt lonely, listened to music and made wishes. We all have imaginations. We have all probably thus experienced revelations (small or large). "Ideology" does not cover our cosmology. The realm of myth, as Carl Jung, Joseph Campbell, Mircea Eliade, and thousands of psychoanalysts, anthropologists, and scholars of comparative religion have shown, lives in our unconscious--and shapes our thinking. Myths are contained in metaphors and images. The bomb is God is a metaphor. And that metaphor may kill us all.

"A God outgrown becomes immediately a life-destroying demon," wrote Joseph Camp bell (about both primitive and contemporary cultures) "the form has to be broken and the energies released."(4) The sacred story of American and western culture is the story of a changing God. The God of the Old Testament and the God of the New Testament are rather different. One is memorable for His power and ethical code;

the other for forgiveness and resurrection. The old God is the first God;

that is our primary image of God in the west. And what the God of the Old Testament can look like and how that God occasionally behaves is not unlike the pillar of fire and cloud unleashed by the Manhattan Project scientists in 1945.

You cannot see God unless you are one of the elect. You have to have a very high security clearance like Moses or Abraham or Jacob. Otherwise you will die. The name of God cannot be mentioned;

he can only be referred to in special codes, such as the Pentagon gives to weapons systems. God frequently appears in the Old Testament in or through fire;

there are over 100 allusions to the fiery aspect of this deity in the Old Testament. That is how He manifests himself. He is a burning bush--or a pillar of fire and cloud in the desert. When the chosen people of Israel are fleeing from the enemy that wants to practice Hitleresque genocide upon them, God appears as a pillar of fire and cloud in the Sinai wilderness and terrifies the Egyptians (Exodus 14:24) who are destroyed in the Red Sea. The pillar of fire and cloud leads the Israelites through the wilderness for forty years;

it shows them where to camp and how to travel (Numbers 9). It guides them. It is their national security. The pillar of fire and cloud never hurts the Chosen People -- unless they are disobedient. When Miriam criticizes Moses' new wife, the Pillar of Cloud zaps her (Numbers 12:9ff) "and there stood Miriam, leprous as snow … like a stillborn infant coming from its mother's womb with its flesh half-eaten away... " But God is merciful to her and in seven days she is healed. When the Israelites "murmur against" Moses and Aaron in an assembly, the Pillar of Cloud threatens them (Numbers 16:24) "filling the tent with Glory." The frightened Israelites duck and cover -- and so they are saved. I think these stories have something to do with the belief that America can win a nuclear war. The wrath of God is only to be visited upon the enemies of God.

When the prophets describe the wrath of God the victims of Hiroshima and Nagasaki would understand it:

"The light of Israel will become afire Their Holy One aflame In a single day it will burn and consume...

( Isaiah 10:17) As a slug melts away as it moves So shall every one of them pass away Like a stillborn infant they shall not see the sun...

Before your pots can feel the heat of the kindling He shall take them away with a living whirlwind...

(Pslam 58) Hiroshima and Nagasaki were utterly destroyed in a rain of "fire and brimstone", like Sodom and Gomorrah. The Bomb "overthrew all those living in the cities- and also the vegetation in the land" (Genesis 19:27ff). Anyone who turned back was, like Lot's wife, vaporized.

Raining hellfire and brimstone upon the wicked seems to be one of the hobbies of this God of Wrath (5). This is divinely acceptable behavior. This is how God handles the enemies of the chosen people. And only the very chosen of the chosen can approach the presence of God, for if they get too close to the Presence, the Glory of it will stun them (2 Chronicles 5: 12-15) as some of the Manhattan project scientists were temporarily blinded when they forgot to put on their welder's helmets in the Los Alamos desert. (6) Lifton refers to the experience of seeing that detonation as a "nuclear conversion." Most of the scientists in the American desert did not react to the Trinity as they supposed they would. Reason fell by the wayside. "They all, even those (who constituted the majority) without religious faith or even any inclination thereto, recounted their experiences from the linguistic fields of myth and theology. (7) Robert Oppenheimer's quote from the Bhagavad-Gita, "I am become Death, destroyer of worlds" is well-known.

Brigadier General Farrell, whose description opens this article, went on to say "we puny things were blasphemous to dare to tamper with forces heretofore reserved for the Almighty."(8) William Lawrence thought it was like "the moment of Creation when God said 'Let there be light.' Another scientist said that it was "the nearest thing to Doomsday one can possibly imagine" And another told the Herald-Tribune: "one forgets the course of the war as one senses the foundations of one's own universe trembling."(9) The Trinity shattered the Age of Reason. Why the Bomb was given that sacred name is unknown and has been a subject for some speculation;

(10) I think it's very simple. No one knew whether the Bomb would work before it was tested.

Naming something, even in the Age of Reason, is a magical act. Ships are christened with champagne and most parents ritually baptize their babies, however secular their sensibility may be. The name "Trinity" was an unconscious attempt at more than nuclear power -- it was a dedication to the Ultimate Weapon, the God of Wrath. The name was a culturally unconscious attempt to insure success, just as in India the first bomb there was called Shiva (after their terrible god of wrath) and the code message for the "successful" test was "the Buddha is smiling." In America, the name Trinity was metaphorically very logical. The Trinity is God.

Throughout America millions of people say that in Church every Sunday.

Nuclearism and Christian fundamentalism have been interwoven since 1945.

When America began testing bombs in the South Pacific, they had to explain to the Micronesian people why they must leave their beloved island for a time. There was no word in Marshallese (the native language) for "bomb" or "weapon." So the Defense Department told these gentle people that they were going to "test a God."

This met with no resistance, for in the Marshallese cosmology, God is gentle and kind;

he would not cripple the unborn or poison the water supply or destroy the earth. Their experience of Western civilization and its nuclear deity has not been a pleasant one. The nuclear security system has much in common with the elaborate taboos of more primitive cultures. Only the pure and chosen have access to the nuclear god. I think it's no coincidence that the secrets of megadeath are stored in high-security Apples (computers). And some of the elite frolickers in the technological Garden of Eden are beginning to think of themselves as priests, as Alvin Weinberg, director of the Oak Ridge Laboratory in Tennessee indicates:

Our committment to nuclear energy is assumed to last in perpetuity. Can we think of a national entity that possesses the resiliency to remain alive for even a single half-life of Plutonium-239? A permament cadre of experts that will retain its continuity over immensely long times hardly seems feasible if the cadre is a national body.

.. The Catholic Church is the best example of what I have in mind: a central authority that proclaims and to a degree enforces doctrine, maintains its own stability, and has connections to every country's own 'Catholic Church.(11) The metaphors of politically active Christian fundamentalists Pat Robertson, Jerry Falwell, and Ronald Reagan embrace the notion of Armaggedon (the end of all things) and reinforce the chosenness of the American people and their nuclear mission. When Reagan appealed to the American people to approve the strengthening of the nuclear arsenal one spring he said: "what better time to rededicate ourselves to this undertaking than in the Easter season when millions of the world's people pay homage to the One who taught us peace on earth, good will toward men?" (12). A rhetorical analyst, commenting on this speech, derisively noted that "middle America seems to believe it has a special covenant with God."

That is not a joke. That is true. In the explosion of the Trinity, the God of Science and the very American Puritan God of the Chosen People of the New Jerusalem merged. The God burning in the wilderness is the God of my personal and cultural childhood.

The first American colonies were Puritan settlements. These people were coming from England to establish a New Jerusalem. They were going to prepare the way for the second coming of Christ (13). They thought of themselves as a saved and saving remnant of Christianity. And they equated military success with the blessing of God. In the very first American colony, Jamestown, Sir Thomas Dale the governor called himself "a laborer in the Vineyard of the Lord," "a member of Israel building up a New Jerusalem." His victory over the Indians was a direct sign of God "lending a helping hand... " Jamestown died out, however, a direct sign of what I don‘t know. But the Pilgrims in their Mayflower founded the Massauchusetts Bay Colony -- and that was the beginning of America as we know it now.

Their governor, William Bradford, has been compared both by his contemporaries and modern scholars to one of the patriarchs of the Old Testament His annals record God's choosing of his people, their exile, and their wanderings. He writes, quoting the Old Testament, that they knew they must "follow the pillar of cloud and fire to the promised land." (14) That was America. The Puritans were not known for their religious tolerance or gaiety. Only those who were saved by God, who had undergone a specific conversion experience, were eligible to vote. Those who interferred with the building of this "New Jerusalem" were banished and in some cases, hanged. Nothing must interfere with what John Winthrop called, the building of "the city upon a hill," an image quoted by Ronald Reagan in one of his more recent speeches to the American people. An estimated 85% of the churches in the original 13 American colonies were Puritan in spirit. The God they worshipped was a God of fire and wrath. They had a spiritual deterrence doctrine, characterized by verbal helfire. For over a century this sensibility flourished. And then the scientific spirit of the Enlightenment came to America. Some of the leading Puritans were fascinated by science. They saw no threat to the ominipotent God in the works of Newton or Kepler. In fact, Cotton Mather, reknowned for his Puritan piety, was elected to the Royal Society in London for his scientific writings. But as the emphasis on man's reason grew, the Puritans indulged more and more heavily in "the preaching of terror":

The God that holds you over the pit of Hell much as one holds a spider or some loathsome insect over the fire abhors you and is dreadfully provoked... his wrath towards you burns like fire,' he looks upon you as worthy of nothing else than to be cast into the fire... you hang by a slender thread with the flames of Divine Wrath flashing round it and ready every moment to singe it and burn it asunder;

and you have no interest in any mediator, and nothing to lay hold of save yourself nothing to keep off the flames of wrath, nothing of your own, nothing that you have ever done, nothing you can do, to induce God to spare you one moment... (15) Jonathan Edwards, who wrote this sermon, "Sinners in the Hands of an Angry God" in 1741, also wrote articles about Newton's theories of optics.

He believed that God was ultimately a God of love, but that terror and emotion were sometimes necessary to inspire sinners to abandon their evil and secular ways. As he wrote a History of the Work of Redemption in the 1750s, which outlines God's plan for his chosen people in the New World and anticipates the Second Coming of Christ sometime near the end of the twentieth century, Benjamin Franklin was busy in Pennsylvania (the pacifist Quaker colony) proving that lightning bolts were merely electricity and could be grounded with the use of a lightning rod. Perhaps Americans think the flames of nuclear hell can likewise be staved off by SDI.

By 1776 the ideals and principles of the French Enlightenment were ensconced in the manifestos of the American Revolution and the subsequent new nation. The literal belief of the nation as the "New Jerusalem" became metaphorical, though throughout the 19th and 20th century preachers have declared to their congregations that America is the nation chosen by God, that America will bring about the Second Coming of Christ. The terrible beauty and wrath of the Almighty became enshrined in the 18th century aesthetic cult of the sublime, a movement General Farrell invokes when describing the Trinity's detonation: "It was that beauty the great poets dream about but describe most poorly and inadequately."

(16) American literature, from the 17th century to the present abounds with Puritan images and themes. From Mather to Faulkner to Fitzgerald to Reagan's speechwriters the imagery of our founding fathers remains alive in the American mind. The God of fire and cloud and the terrors of Revelation are central to America's "collective unconscious." The assumptions of people like Bradford and Edwards unconsciously shape our thinking. All Americans celebrate Thanksgiving, the feast day of the Puritan pilgrims. The Puritan portait of Jonathan Edwards looks down at his intellectual descendants at the university where George Bush and I studied. His Puritan ideals and metaphors are not part of how most Americans consciously think. They are part of what is taken for granted before thought begins. Many psychologists have written about the impact of fairy tales on the psyche. Bruno Bettleheim, Marie Louise Von Franz, and June Singer have all explored how certain stories can help children cope with the world -- and can shape their assumptions, strategies, and expectations. The sacred stories of our culture have even more impact on now we think Herman Kahn, Edward Teller, Ronald Reagan, George Bush, Henry Kissinger, John Foster Dulles, I, my mother, my friends, most Americans, (and some Euroepans) grow up with images of the fiery Old Testament God. When we are children we believe those stories are literally true.

When we are grown we superimpose a more reasonable and scientific reality on our old world view. Certain aspects of God become metaphorical. But the eternal child in each of us believes those metaphors. Herman Kahn and Edward Teller really believe that we can survive and win a nuclear war. Moses did not die when he met God face to face. He was one of the most Chosen. The pillar of cloud would not hurt the children of Israel. Science, economics, and reason officially shape American policies. But our metaphors underlie our reason. We are not generally conscious of them.

Bringing things to consciousness, via psychoanalysis or this kind of unscientific writing, is not taken very seriously in America--or in the rest of the west. Bringing things to consciousness, though it demands great clarity, honesty, and creativity--is not a quantifiable activity. We are supposedly still in the Age of Reason. But our lives depend on more than empirical reason. Personal and cultural consciousness is essential to change. Not knowing our condition will kill us. This is the message of many Greek tragedies. Ignorance was no excuse for Oedipus and it's no excuse for us, either. We have replaced God with a bomb and we will surely die. We are suspended over a burning pit by a single microchip. This is not good. Western people have been imagining the apocalypse for 2,000 years and a God of fire and wrath for 4,000 years. Altering the imagination is not a rational activity. The conscious mind "can no more invent or even predict an effective symbol than foretell or control tonight's dream. The whole thing is being worked out on another level not only in the depths of every living psyche but also on those titanic battlefields into which the whole planet has lately been converted," wrote Joseph Campbell in 1949 (17). An effective symbol would have to be as imaginatively interesting and powerful as the God of fire and cloud, the God of wrath, the terrible beauty of the burning desert. An effective symbol would have to transcend the sublime. That will not be easy. But there are hints of this in our culture.

Towards A New Metaphor These "hints" are like minor chords in myths, legends, and cultural history. A metaphor of peace, more interesting and powerful than the Almighty Bomb, does' not (as far as I know) yet exist. But there are images, stories, and ideas from which such a metaphor might develop in western religion, in the native cultures of America, in popular fairy tales, and in life. The images and themes of peace and peace-making must eventually, I think, evoke metaphors that transcend the sublime.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.