авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 25 |

«Оглавление Личность...................................................................................................................9 IV. ...»

-- [ Страница 18 ] --

О «Российской грамматике» А. А. Барсова отвт: что дано за дворъ? дано пять тысяч рублей, дв тысячи рублей, сто воловъ. Но предлогъ сей часто пропускается, и такъ вещь остается просто въ винительномъ падеж безъ предлога, на пр. что дали шубу? шубу дали два рубля, сто рублевъ, тысячу рублевъ. При страдательномъ глагол прошедша го совершеннаго времени сей винительный простой превращается еще въ именительный, съ которымъ оный глаголъ и соглашается въ числ и въ род, а число денег остается такъ, как при дйствительномъ глагол, на пр. Что да на шуба? Шуба дана два рубли, пять рублевъ, три тысячи рублевъ, тысячу рублевъ, но вмсто сего послдняго говорится также тысяча» (Б., 381).

А. А. Барсов — внимательный исследователь языка. У него множество тонких наблюдений над грамматическими значениями: «Разность между двое и оба есть та, что первое говорится вообще о неизвстныхъ двухъ лицахъ или вещахъ общесуществительныхъ, а послднее объ извстныхъ и преждеобъ явленныхъ: несли оба брата» (М., 170—171) 22.

Особенно много наблюдений над бытовым, разговорным стилем языка.

Их значительно больше, чем наблюдений над строгим, торжественным или канцелярским. В этом сказался несомненный демократизм вкусов и склонно стей А. А. Барсова 23.

У Ломоносова грамматика была философской и инструменталистской.

Философски истолковывались грамматические значения;

инструменталист ски разъяснялось, как создать нужные грамматические способы для выраже ния этих значений. И хотя философствование было часто глубоким, описа нию значений не хватало грамматической определенности и характерности.

Грамматика растворялась в философствовании и логицировании. С другой стороны, инструкции о способах выражения обычно у Ломоносова практиче ски полезны, но все же иногда он слово режет «по живому» (выделяя аффик сы), часто безразличен к внутриязыковой специфике этих способов.

А. А. Барсов попытался сдвинуть, соединить эти широко расставленные у Ломоносова стороны языка. Грамматические значения и грамматические способы впервые стали изучаться как две стороны одной языковой сущности.

Забрезжило, хотя еще и туманно, вдали, понятие грамматической формы.

Так в XVIII в. наметилось то, что стало подлинным достижением лин гвистики, четко и ясно продуманным у Фортунатова.

Много связей у Барсова с нашей лингвистической современностью. Не парадоксально ли это? И возможно ли?

Заметим, что Барсов первый описал (конечно, очень кратко) интонацию, соот ветствующую разным знакам препинания (Б., 95).

Ср. у Н. М. Карамзина: «Но сей огненный любовник правил не может терпеть излишно строгих». Соч. Т. 3. С. 325.

Часть VIII. История отечественного языкознания Работы А. А. Барсова — высшее достижение нашего языкознания XVIII в., языкознания в принципе синхронного 24. Далее диалектическая спираль язы коведения повернула в сторону исторического, диахронического изучения языка (А. X. Востоков, Ф. И. Буслаев и др.). Лишь в конце XIX в. в результате развития историзма в науке наметился новый поворот к синхронической лин гвистике — на новом уровне диалектической спирали. Ф. Ф. Фортунатов ока зался «вблизи» от А. А. Барсова не по времени, а по научному пониманию языковых фактов.

Знал ли Фортунатов грамматику Барсова? Она в течение века пользова лась вниманием лингвистов: о ней писали Ф. И. Буслаев, М. Н. Сухомлинов и др. Неизданная, рукописная, она оказывала влияние на лингвистическую мысль. Об этом говорит хотя бы то, что многие терминологические новации Барсова получили распространение и признание: «В грамматической терми нологии Барсов иногда уклоняется от Ломоносова и принимает названия, удержавшиеся в грамматиках до настоящего времени. По терминологии Бар сова, слог (Sylbe) — склад, как и у Ломоносова, и слог;

сравнительная сте пень — рассудительная или уравнительная степень: у Ломоносова — разсу дительный степень;

предложение (Satz) — речь и предложение: у Светова — член…, у Ломоносова — речь…;

части речи — части речи;

у Ломоносова — части слова, у Светова — и части слова, и части речи … и т. д.» 25.

Профессор Московского университета Ф. Ф. Фортунатов, зная, что в библиотеке университета хранится рукопись Барсова, вряд ли пренебрег зна комством с ней. Грамматика Барсова могла быть одним из источников, пи тающих исследовательскую мысль Фортунатова. Этим не умаляется научный подвиг основателя Московской лингвистической школы. Мощь его мысли, бесспорно, в любом случае велика, но и таким ученым, как Фортунатов, нуж на помощь предшественников-единомышленников.

Конечно, наше предположение о знакомстве Фортунатова с трудом Бар сова остается предположением.

Приближается двухсотлетие со дня создания «Российской грамматики»

А. А. Барсова. Долг языковедов-русистов — подготовить издание этого вы дающегося научного исследования.

Отступления от синхронии у него были ввиду неразработанности диахрониче ского языкознания.

Сухомлинов М. Н. История Академии Российской. Т. 4. С. 271.

О преподавании «Истории отечественного языкознания»* Задачи курса «История языкознания» достаточно сложны. Он должен по казать непрерывность лингвистической традиции;

объяснить взаимодействие и связь собственно лингвистических убеждений и мировоззрения;

нарисовать историю взаимодействия языкознания с другими науками;

изучить борьбу школ и течений, постепенную разработку новых приемов лингвистического исследования;

исследовать процесс создания, причины возникновения и сме ны научных концепций;

оценить значительность каждого вклада в науку, сравнивая его не только с современностью, но и с «предшественностью»;

проследить общие закономерности в изменении лингвистических идей. Надо, иначе говоря, установить закономерности развития лингвистической науки.

В зависимости от особых педагогических задач этот курс может приближать ся к другим курсам, взаимодействовать с ними. В университете он близок по задачам к курсу «Общее языкознание», на инфаках педвузов связан с курсом «История грамматических учений», на литфаках тех же педвузов он стоит в одном ряду с курсами «История критики», «История педагогики» и т. д. Но, взаимодействуя и кооперируясь с этими дисциплинами, курс «История язы кознания» всегда сохраняет свою самостоятельность, свои особые внутрен ние задачи.

В дальнейшем я остановлюсь на тех вопросах, которые возникли при чтении лекций по курсу «История отечественного языкознания» на факульте те русского языка и литературы педагогического института 1.

*** Очень часто мы в любой лингвистической дискуссии стараемся найти борьбу материализма с идеализмом. Иногда это удается сделать только путем целого ряда натяжек. Нет никакого сомнения, что борьба материалистиче * Вопросы языкознания. 1957. № 3. С. 84—93.

Лекции читаются в качестве спецкурса.

Часть VIII. История отечественного языкознания ской и идеалистической мысли в языкознании — важная сторона истории этой науки, но к ней не сводится вся история языкознания. Философское ис толкование фактов языка важно и необходимо;

но для языкознания это толь ко одна сторона дела — есть и собственно языковедческое их истолкование;

языкознание связано с философией языка, но не растворяется в ней.

Все мы считаем — думается, с основанием — материалистическими взгля ды М. В. Ломоносова, высказанные им в «Первом наставлении» его «Россий ской грамматики». Но эти материалистические взгляды не встретили в языко знании противодействующей критики;

критика труда Ломоносова в после дующей традиции пошла по иной линии;

спорили о его видо-временной схеме глагольных форм, о правильности грамматических норм, указанных Ломоно совым, и т. д. С другой стороны, идеалистическая философская концепция А. А. Потебни, построенная на основе языковедческих исследований, в язы коведении тоже не породила никаких дискуссий. Философский вывод, что имманентно развивающийся язык направляет развитие национальной мысли, порождает индивидуальные явления науки и искусства каждого народа, — этот вывод оказался бесплодным для языкознания и был оставлен в тени.

Языковеды спорили с А. А. Потебней по вопросам, не связанным с борьбой двух философских течений. Таким был, например, вопрос о фонетических за конах;

такими были вопросы: являются ли смены грамматических конструк ций, которые устанавливал А. А. Потебня, подлинными сменами или это об разования синхронные;

действительно ли взаимосвязаны и взаимообусловле ны два движения в синтаксисе: усиление «синтаксической перспективы», т. е.

дифференциации членов предложения, и увеличение «слитности», синтакси ческого единства предложения? А это все проблемы, н е с в я з а н н ы е с ос новным вопросом философии о первичности духа или материи.

С. Д. Никифоров писал: «Идеалистическое толкование категории накло нения находим у М. Н. Петерсона: «Форма наклонения выражает отношение говорящего к мыслимости явлений, о которых говорящий сообщает. Явления эти могут мыслиться как действительно происходящие… как требуемые, же лаемые…». Само собою разумеется, что в языке как важнейшем средстве че ловеческого общения категория наклонения выражает не «отношения гово рящего к мыслимости явлений», а «отношение обозначенного глаголом дей ствия к реальной действительности» 2. Каково же может быть отношение каждого данного действия к действительности? Очевидно, что это действие само есть «частица, клеточка» действительности. Никакого идеализма в опре делении М. Н. Петерсона (может быть, и не во всех отношениях удачном) Никифоров С. Д. Глагол, его категории и формы в русской письменности вто рой половины XVI века. М., 1952. С. 12.

О преподавании «Истории отечественного языкознания» обнаружить нельзя. Так же неудачны и попытки объявить субъективно идеалистическими некоторые определения временных глагольных значений.

Это было кратко и очень убедительно показано А. И. Смирницким 3.

Не будучи главной и единственно существенной стороной развития язы коведения, борьба материализма с идеализмом все же очень важна в истории нашей науки. В результате энергичных поисков идеализма в лингвистических трудах, написанных до 1950 г., языкознание оказалось единственной наукой, не имеющей никакого материалистического прошлого. Знаменитые слова В. И. Ленина о солидной материалистической традиции в России мы относи ли ко всем наукам — к социологическим, философским (Белинский, Герцен, Чернышевский), к биологическим (эволюционисты от Каверзнева до Сечено ва и Павлова), к точным, но не к языкознанию. Получалось, что материали стическую традицию в русской лингвистике представляли лишь М. В. Ломо носов (потому что его естественнонаучные труды материалистичны) и Н. Г. Чернышевский (он ведь автор философских, эстетических, публицисти ческих работ, написанных в духе материализма).

Между тем материалистическая линия в русском языкознании гораздо более заметна. Материализм и идеализм очень часто борются в трудах одного и того же ученого. Например, в исследованиях Ф. И. Буслаева можно найти столкновение той и другой философской традиции 4. То же самое у И. А. Бо дуэна де Куртенэ: с одной стороны, это «наивный материалист», как верно определил основную линию его философских взглядов Л. В. Щерба;

с другой стороны, он иногда склонен был делать серьезные уступки идеалистам (за что ухватились многие «проработчики», раздувая, необъективно преувеличи вая эту сторону его взглядов).

При исследовании философских тенденций в творчестве того или иного ученого необходимо отличать случайные оговорки от внутренне оправдан ных и подготовленных заключений. У А. А. Шахматова читаем: «Род. пад.

имени означает, что представление, соответствующее имени, находится в пределах действия, выраженного глаголом, затрагиваясь им лишь отчасти… Твор. пад. имени означает, что действие совершается при помощи представ ления об этом имени, что это представление — орудие действия» 5. Здесь лег че легкого заметить неточность: н е п р е д с т а в л е н и е — орудие действия.

См.: Иностр. яз. в шк. 1953. № 2. С. 109.

Ср. критику материалистических сторон языковой концепции Ф. И. Буслаева в рецензии А. [А.] Майкова на «Историческую грамматику» Ф. И. Буслаева (Библиоте ка для чтения. 1859. Ноябрь. С. 13—18).

Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка. М., 1941.

С. 122.

Часть VIII. История отечественного языкознания При желании можно сделать вывод: А. А. Шахматов по-махистски рассмат ривает действительность как представление;

но ведь ясно, что это просто оговорка (может быть, сделанная под влиянием ходячей философской фра зеологии);

никаких последствий для дальнейшего изложения материала в книге она не имеет.

*** Положение лингвистики среди других наук очень своеобразно. Языко знание принадлежит к общественным наукам. Оно связано с философией, психологией, историей, социологией. Но от других общественных наук его отличает то, что оно исследует такое общественное явление, которое нельзя считать классовым, надстроечным или базисным. Отсюда — и сложность во проса, в какой мере этапы развития языкознания можно делить на феодаль ный (дворянский), буржуазный, социалистический?

Классовая борьба находит отражение в языкознании. Не бескорыстной в социальном отношении была языковедческая деятельность, например, А. Шишкова, Н. Греча. Но справедливость требует сказать, что все классики нашего языкознания — А. X. Востоков, А. А. Потебня, И. А. Бодуэн де Кур тенэ, Ф. Ф. Фортунатов, А. А. Шахматов — в своих собственно языковедче ских трудах не были защитниками той или иной узкой социальной группи ровки. Может быть, этих языковедов следует считать буржуазными учеными, поскольку их языковедческим взглядам присуща историческая ограничен ность, связанная с буржуазным этапом развития общества? В этом случае необходимо определить, в чем заключается такая ограниченность и почему ее надо считать буржуазной. Каждый исследователь «ограничен» знаниями своей эпохи (некоторые из которых он сам помог добыть). Ф. Ф. Фортуна тов, разумеется, не знал того, что стало известно советским исследователям.

Дает ли это нам право говорить о том, что он представитель буржуазного языкознания?

Если напоминание о кадетских политических взглядах А. А. Шахматова помогает нам уяснить эволюцию его взглядов на происхождение русского аканья, на систему русских говоров, на типы синтаксического строения пред ложений, тогда такое упоминание должно быть сделано в курсе «История языкознания», а сам А. А. Шахматов должен рассматриваться как буржуаз ный языковед. В противном случае «кадетство» Шахматова останется фактом его личной, а не научной биографии. Серьезно и строго подходя к вопросу, мы в одних случаях, при анализе одних работ можем и должны говорить о буржуазном языкознании, в других — лучше обойтись без ярлыка.

О преподавании «Истории отечественного языкознания» *** В курсе «История языкознания» необходимо показать, как разрабатыва лись новые научные концепции, как создавались методы лингвистического исследования. Надо дать глубокий анализ борьбы мнений, теорий, школ, на правлении в языкознании. Чем обусловлена эта борьба? Отчасти — наличием двух философских линий, отражающихся и в лингвистических исследовани ях. Сами эти философские линии имеют, как известно, свои социальные и гносеологические корни. Но борьба материализма и идеализма только в неко торых случаях объясняет историческую смену мнений и теорий в языкознании.

Борьба мнений в языкознании иногда обусловлена самим развитием объ екта изучения — языка. А. X. Востоков в своей работе «Русская грамматика»

впервые указал на важный грамматический признак предложения: необходи мость спрягаемого глагола. Это определение было важным шагом в развитии теории предложения: до А. X. Востокова (и долгое время после него) пред ложение просто приравнивали к суждению. Многие языковеды последующих лет определяли предложение по-востоковски («спрягаемый глагол и слова, с ним грамматически связанные»). В начале XIX в. назывные предложения только еще искали пути в литературный язык, не могли считаться нормой для него 6. Для того времени определение Востокова было справедливым. Но раз витие категории назывных предложений в языке показало ограниченность этого определения: оно оказалось верным лишь для известной эпохи, и по следующие школы, в той или иной степени развивая и дополняя теорию предложения, должны были отказаться от односторонности определения, данного Востоковым. Борьба, возникшая вокруг этого определения, до из вестной степени была обусловлена изменчивостью, развитием самого языка.

Объем наших знаний о языке может увеличиваться и по другим причи нам. Открытие новых фактов — одним они кажутся существенно меняющи ми дело, другие видят в них случайную аномалию — ведет к борьбе мнений, к созданию новых теорий. Известно, например, какое значение для языкозна ния имело изучение санскрита. Но есть еще причина, вызывающая борьбу мнений, и она — одна из важнейших: существуют определенные внутренние законы, по которым «развертываются» гипотезы или теории.

Энгельс так рисует этапы развития теоретической мысли: «Когда мы подвергаем мысленному рассмотрению природу или историю человечества, или нашу собственную духовную деятельность, то перед нами сперва возни кает картина бесконечного сплетения связей и взаимодействий, в которой См. статью: Перльмуттер Л. В. Назывные предложения и их стилистическая роль // Рус. яз. в шк. 1938. № 2.

Часть VIII. История отечественного языкознания ничто не остается неподвижным и неизменным, а все движется, изменяется, возникает и исчезает. [Таким образом, мы видим сперва общую картину, в которой частности пока более или менее отступают на задний план, мы больше обращаем внимание на движение, на переходы и связи, чем на то, что именно движется, переходит, находится в связи]» 7. Это «первое, наивное воззрение обыкновенно правильнее, чем позднейшее, метафизическое» 8.

«Несмотря, однако, на то, что этот взгляд верно схватывает общий харак тер всей картины явлений, он все же недостаточен для объяснения частно стей, из которых она слагается, а пока мы не знаем их, нам не ясна и общая картина. Чтобы познавать отдельные стороны (частности), мы вынуждены вырывать их из их естественной или исторической связи и исследовать каж дую в отдельности по ее свойствам, по ее особым причинам и следствиям и т. д.» 9. Выходом из второго периода, периода познания «отдельностей», яв ляется третий (ступень отрицания отрицания), когда накопленный материал обобщается и осмысляется в его единстве, в его различиях и связях.

Многие взгляды в языкознании развивались по этому пути. Возьмем ис торию изучения вида и времени у глагола. М. В. Ломоносов считает времен ными формами одного глагола такие морфологические единицы: бросаю — бросал — бросил — брасывал — буду бросать — брошу;

или: пишу — писал — буду писать — напишу. Для Ломоносова все это — временные категории, видоизменения одной величины. Видовые значения уже были очень тонко уловлены исследователем;

об этом говорят такие характеристики: «Прошед шее неопределенное время заключает в себе некоторое деяния продолжение или учащение и значит иногда дело совершенное: Гомер писал о гневе Ахил лесове;

иногда несовершенное: он тогда ко мне пришол, как я писал…» 10.

«Будущее неопределенное, — пишет далее Ломоносов, — значит буду щее деяние, которого совершение неизвестно;

… прошедшее и будущее со вершенное значат полное совершение деяния» 11. Таким образом, М. В. Ломо носовым уже было точно определено значение глаголов совершенного и не совершенного вида. Но ряд временных видоизменений не был отграничен от ряда видовых изменений — они представлялись одним целым;

видоизмене ния одной лексемы объединялись с видоизменениями другой лексемы (пле Энгельс Ф. Анти-Дюринг. Госполитиздат, 1951. С. 20.

Его же. Диалектика природы. Госполитиздат, 1950. С. 224.

Его же. Анти-Дюринг. С. 20—21.

Ломоносов М. В. Полное собр. соч. Т. 7. М.;

Л., 1952. С. 480. Иначе говоря, «глаголы несовершенного вида выражают процесс без указания на его закончен ность» (Аванесов Р. И., Сидоров В. Н. Очерк грамматики русского литературного языка. Ч. 1. M., 1945. С. 166).

Ломоносов М. В. Указ. соч. С. 481.

О преподавании «Истории отечественного языкознания» скал — плеснул);

не разграничивались синтетические и аналитические формы (плеснул — бывало плескал).

Все это было задачей следующего периода в развитии теории видов. Ра боты А. В. Болдырева, А. X. Востокова, А. А. Потебни намечали все более и более определенно разграничение категорий вида и времени. Стремление от толкнуться от ломоносовского учения и выделить, подчеркнуть категорию вида привело к изобретательным и интересным крайностям взглядов К. С. Ак сакова и Н. П. Некрасова.

Последующая традиция, как будто, снова поворачивает к Ломоносову.

И сейчас многие теоретики согласятся, что формы бросал — бросаю — буду бросать — бросил — брошу — брасывал принадлежат одной лексеме. Разни ца т о л ь к о в одном: в названиях этих форм. Бросал — не «прошедшее не определенное», а «прошедшее несовершенного вида». Но это т о л ь к о — весьма значительно: новое название вобрало в себя долгий опыт языковедче ских исследований и сопоставлений. А те лингвисты, которые не считают морфологические образования бросил — бросал — брасывал принадлежащи ми одной лексеме, указывают на сложные лексико-грамматические взаимо отношения между различающимися по виду глаголами, изучают видовые и временные категории в их многосторонних взаимосвязях как единую систему (но не внутри одной лексемы). И здесь вся совокупность глагольных форм изучается, как и в эпоху Ломоносова, в ее единстве. Но это не возврат к ста рому, скорее — «подъем по спирали».

Многие другие лингвистические теории развиваются, проходя подобные же этапы. Закономерность в развитии теоретической мысли, указанная Ф. Эн гельсом, несомненно, не является единственной. Исследование таких законо мерностей необходимо.

Часто возникают опасения: не делаем ли мы опасной уступки идеализ му, если говорим об определенных закономерностях в развитии мысли, ко торые не прямо связаны с изменением объекта мысли, а обусловлены самим поступательным ходом исследования? Думается, эти опасения неоснова тельны.

Существуют законы логики — «синхронные» законы мышления;

они, действуя одновременно и вместе, направляют мысль. Эти законы — не авто номное порождение мысли как мысли, а своеобразное отражение законов действительности. Положение это достаточно четко развернуто советскими логиками 12. Следовательно, действительность отражается в понятиях, сужде ниях, умозаключениях — и в самих законах, по которым эти суждения и умо заключения строятся.

См.: Асмус В. Ф. Логика. Госполитиздат, 1947. С. 12 и сл.

Часть VIII. История отечественного языкознания Так же и «диахронные» законы 13, законы смены одних «синхронных»

теоретических построений другими, отражают определенные диалектиче ские закономерности действительности. Реальность этих законов — несо мненный факт.

*** Практическая деятельность — важнейший стимул развития науки. Но взаимоотношения науки и практики тоже исторически изменчивы. Языкозна ние, как и другие науки, в истоках своих было чисто прикладной дисципли ной. Этот характер лингвистика сохраняла в России до середины XVIII в.

«Российская грамматика» Ломоносова — учебник;

цель его — научить пра вильно пользоваться литературным языком. «Разговор об ортографии» Тре диаковского — по задачам своим — инструкция (весьма объемистая) к со ставлению алфавита и свода орфографических правил. Неприкладных трудов по языкознанию в те времена еще не существует. Наука выполняет «разо вые», для каждого случая узко ограниченные задания практики. Она является собранием рецептов, хотя бы и составленных обдуманно, тщательно, с тол ком. Таково «прикладное направление, характеризующее младенчество нау ки» (К. А. Тимирязев).

В дальнейшем связи языкознания и практики перестают быть столь не посредственными и простыми. Заметный перелом наступает в начале XIX в.

У П. Соколова, И. Давыдова языкознание все еще представлено жанром учебника или наставления учащемуся. А. X. Востоков свою «Русскую грам матику» выпускает уже в двух редакциях: сокращенная — учебник;

«про странно изложенная» — теоретический труд, не ставящий узкоприкладных целей.

Поскольку практика настойчиво и непрерывно напоминает, что научные исследования имеют или будут иметь не сегодня, так завтра деловую, кон кретную ценность, постольку научное развитие получает известный кредит:

возникают чисто теоретические построения, которые лишь в будущем при каких-то условиях могут оказаться практически полезными. Этот кредит ну жен и научному исследованию, и еще более практике: ей уже недостаточно рецептов, нужны всесторонне обоснованные и надежные рекомендации, и ради надежности их необходима разработка многих отвлеченных теорий, ко торые сами по себе кажутся оторванными от практики.

Разумеется, слова «синхронные», «диахронные» здесь употребляются до из вестной степени метафорически (по отношению к соответствующим терминам язы кознания).

О преподавании «Истории отечественного языкознания» В 70-х годах XIX в. были разработаны основы фонологии (в трудах Бо дуэна де Куртенэ). Это было чисто теоретическое построение, абстракция высокой степени. Практические плоды эта теория принесла через 60 лет;

лишь с 30-х годов XX в. она помогает решать вопросы создания новых алфа витов, упорядочения орфографии и т. д. Связь науки с практикой не оборва лась, но стала сложнее. Сложные, многообразные, непрямые, исторически изменяющиеся формы взаимодействия теории с практикой должны быть ос вещены в курсе «История языкознания». При этом необходимо подчеркивать право науки на «задел», на «абстрактное теоретизирование» — именно оно и даст в конце концов наиболее надежный практический результат.

*** Языкознание взаимодействует с другими науками. Исторически измен чиво и это взаимодействие. В эпоху господства рационалистической, «фило софской» грамматики лингвистическая наука порабощена логикой. Это — тяжелая зависимость: законы одной науки выкраиваются по мерке другой.

Сама эта бесправная зависимость от «ментора» — свидетельство младенчест ва языкознания. Борьба с логицизмом занимает большой период истории лингвистики.

Во второй половине XIX в. языкознание стало данником психологии;

но здесь уже иные взаимоотношения. Вспомним, например, «психологизм»

А. А. Потебни. Действительно, А. А. Потебня отдал щедрую дань психоло гизму. Но пафос 14 его деятельности был определен именно лингвистически ми целями;

они не были принесены в жертву психологии.

В чем же заключается пафос его деятельности? Потебня показал в своих трудах непрерывную текучесть, бесконечную изменчивость, «постоянное не постоянство» языка. Все время меняется значение слова, каждое новое при менение слова — это по существу новое слово;

более того: повторение слова в разных контекстах — это уже его существеннейшее изменение;

и еще более того: даже единожды произнесенное слово для произносителя и для слушате ля — разные единицы. Ярко творчески и своеобразно претворил Потебня в своих трудах положение В. Гумбольдта: язык — не вещь, а деятельность.

Язык Потебня изучал в его мгновенных речевых преломлениях, в его непре рывном течении. Исторически изменчивы и слово, и предложение;

многооб разные следы этой изменчивости обнаруживаются при сопоставлении родст венных языков.

Слово пафос здесь разумеем в том смысле, какой был придан ему В. Г. Бе линским в статьях о Пушкине (см.: Белинский В. Г. Полное собр. соч. Т. 7. М., 1955.

С. 311—315).

Часть VIII. История отечественного языкознания Историческое языкознание до Потебни было в значительной степени ме ханистично. Действовали формулы: явление А вытеснено явлением Б;

место А заняло Б;

А выпадает, освобождая место для Б. Вопрос о том, откуда это «заменяющее» Б и почему оно заменяет, оставался нерешенным или решен ным лишь формально (заимствовано из говора, из иного типа склонения и т. д.). У Потебни А «превращается», «изменяется», «п е р е т е к а е т» в Б.

Проследить диалектически противоречивое, непрерывно-изменчивое разви тие языка — вот та большая задача, которая вдохновляла Потебню-лин гвиста. И при выполнении этой задачи естественно было опереться на психо логию: во-первых, потому, что психология в ту эпоху овладевала диалекти кой последовательнее, активнее, чем языкознание;

во-вторых, потому, что непрерывный поток человеческой мысли действительно объясняет многое и существенное в процессе непрерывной изменчивости языка. Для Потебни психологизм был удобной формой, которая позволяла выявить лингвистиче ское содержание его теории.

Иным был психологизм И. А. Бодуэна де Куртенэ. Идея, объединяющая едва ли не все его работы, — это идея различения синхронности и диахрон ности в языке («статической» и «динамической» лингвистики, по терминоло гии самого Бодуэна). Эта идея была продолжением и последовательным раз витием исторического языкознания;

она означала: одну эпоху развития языка нельзя мерить аршином другой эпохи;

необходимо полностью избавиться от представления, что в вечно изменяющейся системе языка остаются отдель ные «острова», отдельные неизмененные элементы. Такой взгляд был ранее распространен: язык определенной эпохи рассматривали как конгломерат но вых, древних и древнейших явлений. Уже Потебня замечал, что в языке от присутствия нового изменяется и сущность стоящего возле древнего, это древнее обновляется и само становится иным. Дальнейшее развитие этих идей и выдвинуло концепцию Бодуэна.

Где же критерий, позволяющий отделить подлинное живое в языке дан ной эпохи от мертвого, принадлежащего прошлому? Бодуэн нашел этот кри терий в сознании говорящих. То, что доступно и ясно чутью говорящих, при надлежит языку их эпохи. Отсюда — склонность к психологизму, с течением времени все разраставшаяся у Бодуэна. И у него психологизм был формой выявления и защиты лингвистического содержания его теории.

В работах по истории языкознания, к сожалению, обычно обращают внимание только на эту психологическую оболочку, на форму, в которой идет защита лингвистической концепции, а самое существо этой концепции нередко ускользает от внимания. Если в программах по истории языкознания уделена всего одна строчка Бодуэну, то, конечно, сказано только одно: что он психологист. Это считается самым важным. Получается, что подчинение О преподавании «Истории отечественного языкознания» лингвистики логике заменилось таким же подчинением психологической науке. На самом деле это не так: языкознание уже не следует послушно за выводами другой науки, а использует их в своих целях. Но, с другой стороны, психологическая «поддержка» нужна была языкознанию отчасти и потому, что не хватало собственно языковедческого, п о с л е д о в а т е л ь н о-языко ведческого обоснования теории. Некоторые ее участки, «пролеты», не вы держивали собственной тяжести, провисали — и вот к ним были подставлены психологические «быки», подпорки. В дальнейшем синхроническое изучение языка было разработано на чисто лингвистической основе.

У Ф. Ф. Фортунатова исследование языка выступает уже без всяких не лингвистических одеяний и оболочек;

тем самым открывается путь к свобод ному и равноправному «кооперированию» наук. Обычное мнение, что и Фор тунатов был психологист, — совершенно ложно, оно возникло благодаря то му, что Фортунатова «подравняли» к младограмматикам и приписали ему все младограмматические достоинства и промахи. Ф. Ф. Фортунатов к данным психологии прибегает очень редко, и его теории всегда достаточно обоснова ны лингвистически;

психологические экскурсы служат или способом попу лярного разъяснения этих теорий, или косвенным подтверждением их, или раскрытием, истолкованием с психологической стороны специфически язы ковых закономерностей. Например, определяя предложение, Фортунатов подчеркивает его функциональные отличия: оно не называет, а сообщает;

это все разъясняется в популярной «психологической» форме.

В курсе «История языкознания» необходимо отметить разные типы взаимодействия наук и — самое главное — надо за внешними формами «психологизма», «биологизма», «этнографизма» видеть внутреннее существо лингвистических теорий.

*** Наша наука издавна развивается, творчески воспринимая и перерабаты вая лучшее, что создано на Западе. В рассматриваемом курсе поэтому не обойтись без сжатого анализа деятельности ряда крупнейших зарубежных ученых. Освещая деятельность А. А. Потебни, нельзя не рассказать о трудах В. Гумбольдта. Необходимо подчеркнуть схождения и расхождения с младо грамматиками у Ф. Ф. Фортунатова и И. А. Бодуэна де Куртенэ. В своих тео риях Бодуэн продолжал не только традиции русского языкознания (А. А. Потебни;

М. А. Тулова и П. К. Услара;

И. И. Срезневского), но и поль ского (Ю. Мрозиньского и др.). Это также должно быть отмечено.

Сопоставления работ отечественных и западных ученых должны быть строго объективны. Слишком много у нас читалось лекций, где все сопостав Часть VIII. История отечественного языкознания ления своего и «чужого» преследуют одну цель: показать товар лицом. Сту дентам оставалось на выбор: или признать, что наука развивалась только у нас, или глубокомысленно заключить, что какое ни возьми «наше» исследо вание — на Западе можно подобрать гораздо хуже.

Строго объективное исследование покажет, что у нас есть чем гордиться, но это же исследование подчеркнет, что творчество русских ученых никогда не было изолировано от западного научного опыта. Оригинальность путей, которыми шли отечественные ученые, в значительной степени обусловлена критическим усвоением опыта западнославянской, германской, французской филологии. Традиции русских и западноевропейских ученых — не две враж дующие и взаимоисключающие стихии;

они, напротив, взаимодействуют и дополняют друг друга.

А. X. Востоков, например, подошел к сравнительно-историческому ис следованию языков иным путем, чем Ф. Бопп и Р. К. Раск. Бопп, как извест но, первоначально ставил себе целью найти в глагольных флексиях индоев ропейских языков видоизмененную, преобразованную связку «быть». Это да ло бы возможность научно подтвердить тождество суждения (субъект — связка — предикат) и предложения. Глагол-сказуемое оказался бы объедини телем логических единиц: связки и предиката. Таким образом, в истоке всех поисков Боппа лежит мысль о соотношениях языка и мышления, суждения и предложения. Решая эту задачу, Бопп далеко отошел от своих первоначаль ных целей. Раск в первую очередь стремился установить родственные связи ряда германских языков. Все эти цели были чужды Востокову. Он рано сумел преодолеть схемы рационалистической грамматики, сумел отказаться от при равнивания предложения к суждению. Об этом говорит его «Русская грамма тика». Определяющим признаком предложения, по Востокову, оказывается наличие спрягаемого глагола — примета вполне языковая, не логицистская.

Доказывать родство славянских языков Востоков также не считал необходи мым: родство это достаточно очевидно. Цель его была иной — сравнивая языки, определить признаки, особенности некоторых мертвых языков, в част ности старославянского. Справедливы слова И. И. Срезневского, что А. X. Вос токов, «никем не предупрежденный, сам собою попавший на прямую дорогу, в то время, когда на западе Европы еще не чуялось свежее дыханье нового исторического направления филологии и языкознания» 15, высказал и обосно вал взгляды, исключительно новые для своего времени.

Сразу использовав сравнительно-исторический метод по его прямому на значению, Востоков в своих исследованиях стремился к установлению пре Срезневский И. Обозрение научных трудов А. X. Востокова // Востоков А. X.

Филологические наблюдения. СПб., 1865. С. LV.

О преподавании «Истории отечественного языкознания» дельно точных, не знающих исключений фонетических соответствий между родственными языками. Этого требовала сама цель его исследования — уста новление звуковых особенностей старославянского языка. Встречая исклю чения, Востоков верно нащупывал некоторые пути к их объяснению. Напри мер, сопоставляя формы род. падежа ед. числа доушґ, волґ (старослав.) — % duszy, woli (польск.), Востоков предполагает, что польский язык в этих фор мах «издревле не имел» носового произношения (т. е. предполагает диалект ные расхождения в самом общеславянском языке) или «потерял оное». (Как видим, ученому еще чужда была мысль об аналогических изменениях в язы ке.) Убеждение Востокова в невозможности необусловленных, в одном толь ко слове (или в одном форманте) обнаруженных случайных уклонений от фонетических законов оказало большое влияние на последующее развитие отечественной науки. Эту идею поддержал И. И. Срезневский;

его ученик И. А. Бодуэн де Куртенэ превратил ее в строгий принцип исследования (раньше, чем это сделали младограмматики на Западе).

У Боппа и многих других первооткрывателей-компаративистов не было такой строгости в их фонетических сопоставлениях: сама цель исследова ния не требовала этого;

у Боппа она даже мешала такой строгости. Откры тие логической связки в глагольных флексиях требовало некоторых вольно стей в обращении с фактами. Самое развитие сравнительно-исторического метода у Боппа было постепенным преодолением первоначальных целей исследования.

По словам Томсена, «… хотя Бопп и говорит о характерных для различ ных языков звуковых переходах как о „физических“ законах, но сам все же не признает их таковыми, так как позволяет себе постоянно устанавливать все возможные исключения из них;

в общем он рассматривает эту сторону пред мета, подобно Раску, с большой для себя свободой, и она играет у него до вольно подчиненную роль» 16.

Большой выигрыш Востокова был, однако, связан и с определенным проигрышем. Точность исследования была завоевана за счет его широты.

Востоков ограничился только сопоставлением славянских языков, оставив в стороне все другие индоевропейские, в том числе и языки балтийской ветви.

Это, разумеется, во многом обеднило фактические результаты исследования.

Недостатки работы, как это часто бывает, оказались прямым продолжением ее достоинств. Было бы неверным, анализируя в курсе лекций деятельность русских языковедов, останавливаться только на преимуществах их работ, ос тавляя в тени те недостатки, те ограничения, которые внутренне связаны с этими достоинствами и прямо продолжают их.

Томсен В. История языковедения до конца XIX века. М., 1938. С. 61—62.

Часть VIII. История отечественного языкознания *** Задачи курса «История отечественного языкознания» велики и тем более трудны, что у нас очень мало полноценных трудов о разных исследователь ских школах, о трудах наших языковедов. Нерешенных вопросов накопилось множество — и все требуют серьезного обсуждения. В этих заметках были упомянуты только некоторые — очень немногие — из самых «наболевших»

вопросов.

Московская лингвистическая школа. 100 лет* Конец XIX — начало XX и весь XX век — время становления в лингвис тике новых взглядов на язык. Он был понят как система: каждая единица оп ределяется всеми другими единицами той же системы. Этот же принцип можно сформулировать другими словами (концептуально несколько иная, но близкая формула): созидающим началом в системе являются отношения ме жду ее единицами.

Это теоретическое начало появилось в трудах Ф. де Соссюра, И. А. Бо дуэна де Куртенэ, Ф. Ф. Фортунатова, изменило лингвистику, создало семио тику — науку о знаках, вышло на просторы изучения человеческой культуры.

Главное направление в современной лингвистике — структурализм (или, вернее, структурализмы) — изучает язык как знаковую систему;

при этом языковеды в своих работах естественно выходят за пределы языка, в области других семиотических систем.

…В некоторых восточных странах престолонаследником был не старший сын, а младший. (Это не лишено здравого расчета: смена правителя — на пряженный промежуток, и понятно желание отодвинуть его на возможно бо лее дальний срок.) …В сказках про трех братьев победителем бывает обычно самый некази стый («Средний был и так и сяк, Младший вовсе был дурак». П. П. Ершов.) …Пешка, слабейшая фигура, дойдя до последней линии на шахматной доске, становится ферзем или другой сильной фигурой.

…А возьмите такое документальное произведение, как анкета недавних времен: если на вопрос: «Кем вы были до 17 года?» отвечаете: «Камергер Его Императорского Величества», то ваше дело плохо. Отвечайте: «Ассенизатор в рабочем поселке» — и вы легко пройдете на значительный пост. Так был устроен этот жанр — анкета.

…В некоторых типах диссимилятивного яканья в предударных слогах встречаем [и]: за силм, слипй, рибй… В этих позициях гласный представ * Русистика сегодня / Отд-ние лит. и яз. РАН. Ин-т русского языка РАН. № 3/95.

С. 5—37.

Часть VIII. История отечественного языкознания лен самым невыгодным для себя образом: гласные — «ртораскрыватели», а здесь они дошли до степени [и], гласного весьма закрытого. Но в других по зициях (с ударным [о] другого качества) «пешки» становятся «ферзями», по лучают максимальную степень раскрытости — представлены звуком [а]:

сял, сляпва, рябва… В таких рядах отдельные факты могут быть обусловлены разными соци альными, психологическими причинами, но все они семиотически однород ны: единице, которой придано значение ‘минимальная’, после преобразова ний присваивается значение ‘максимальная’.

Здесь представлена модель («чучело») возможного семиотического со поставления;

оно имеет компилятивный характер, автор ее никто. Но этот пример доказывает, как легко такое семиотическое исследование минует гра ницы языка, перелетая в другие семиотические миры. Поиск ведется на без граничном пространстве знаковых систем;

задача — величественная: найти общие семиотические законы человеческой культуры. Даже когда структура листское исследование самоограничивается рамками одного языка, все равно в центре внимания остаются такие закономерности, которые могут преодоле вать границы частной знаковой системы. Именно поэтому структуралистам так удаются типологические исследования.

Это направление исследовательской мысли, очевидно, должно иметь опре деленный противовес. Язык, конечно, семиотическая система. Но язык о с о б а я система, принципиально отличная ото всех других. Хотя бы тем, что все семиотические системы можно перевести в язык и ни одна другая не обладает такой универсальностью. (Возражают: но ведь музыку нельзя пере вести в слово. Это свойство любого искусства;

картину тоже нельзя переска зать так, чтобы слово воплотило ее живописную силу. Видно, искусство — не только знаковая система.) Закономерности, свойственные языку, во многих случаях (как правило?

обычно?) имеют чисто языковую специфику и не находят параллелей в дру гих семиотических системах. Это:

чередования, определяемые многими внутрисистемными позиционными условиями;

нейтрализация (в определенных позициях) двух — семи и более единиц;

ступенчатые преобразования, когда единица А дает основу для создания единицы Б, та — для единицы В и т. д.: бить — забить — забивать — наза бивать;

лить — перелить — переливать — попереливать;

на каждой ступе ни меняется вид;

ветвистые, многовариантные пути перестройки единиц;

синонимические и омонимические схождения-расхождения на уровне разных языковых единиц (морфем, слов, словосочетаний, предложений);

Московская лингвистическая школа. 100 лет синхроническая продуктивность единиц, т. е. «заготовление» в системе языка всегда готовых средств для ее пополнения;

закрепленные в языке пути метафорических обновлений его номинатив ных возможностей… Все это либо невозможно вне человеческого языка, в других семиотиче ских системах, либо очень там ограничено.

Язык как особая система знаков, неповторимая вне человеческого обще ния, — вот тема, проникающая все научное творчество Ф. Ф. Фортунатова.

Основа основ у него — понимание языка как отношения. Оно раскрыва ется в его трактовке вопросов грамматики. Он пишет: «Всякая форма слов, образуемая аффиксом, предполагает существование другой формы, в которой те же основы являются без данного аффикса» (I—147) 1.

Он говорит о производных глаголах с основами определенного типа (в литовском языке): «… глаголы с такими основами являются обозначенными в качестве глаголов состояния, но такое значение принадлежит этим глаголь ным основам не в соотношении их с основами непроизводных глаголов во обще, а в соотношении с основами таких производных глаголов», которые имеют определенный суффикс (III—27). И добавляет: «Форма основ может существовать, понятно, лишь в соотношении данных основ с другими осно вами, представляющими другое образование…» (III—45). Следовательно, предполагается: чтобы было у грамматической единицы определенное значе ние, нужно определенное отношение к другой грамматической единице.

Это мышление, требующее в определении языковых реальностей исхо дить из соотношения единиц, особенно ярко сказывалось в рассуждениях Фортунатова о связях друг с другом глаголов движения. Ф. Ф. Фортунатов пишет: «Что же касается недлительно-процессуальных результативных ос нов, то в них не допускаются кратные глагольные основы, сохраняющие кратное значение, и в таких случаях, как сбегать куда, слетать куда, являет ся связь по значению уже не с кратными глаголами бегать, летать, но с со ответственными некратными бежать, лететь, … вследствие чего, напр., в слететь куда основа является … производно-сложною, т. е. получающею в сочетании с приставкою видоизменение простой глагольной основы, данной в лететь» (III—119).

Здесь Ф. Ф. Фортунатов касается сложного вопроса русской морфологии:

видовые отношения у глаголов направленного / ненаправленного движения.

(Клубок сомнений вокруг этого вопроса был распутан только в 40-х годах, Условные обозначения: I — Ф. Ф. Фортунатов. Избранные труды. Т. I. М., 1956;

II — То же. Т. II. М., 1957;

III — Ф. Ф. Фортунатов. Критический разбор сочи нения… Г. К. Ульянова «Значение глагольных основ в литовско-славянском языке».

СПб., 1987.

Часть VIII. История отечественного языкознания сначала в лекциях Н. А. Янко-Триницкой, а потом в ее печатных работах.) Для решения этой проблемы понадобились два подступа: теория ступеней видового словообразования у глаголов и точное определение грамматическо го значения у глаголов направленного / ненаправленного движения. Это было невозможно, пока сам состав таких глаголов был неясен;

например, в число таких глаголов включали соотносительную пару садить — сажать. Всего таких глаголов, как оказалось, 14 пар: лететь — летать, бежать — бегать, нести — носить, идти — ходить и т. д. Глагол направленного движения (лететь, бежать, нести, идти и т. д.) показывает движение, направленное в одну сторону. Глагол ненаправленного движения (летать, бегать, носить, хо дить и т. д.) показывает движение туда — обратно или в разные стороны: бе гал по дорожке (т. е. взад и вперед), бегал по лужайке (в разных направлениях).

Ступени видового словообразования глаголов легко показать на таком примере: нулевая ступень — писать, первая — надписать, вторая — надпи сывать, третья — понадписывать. Другой пример: точить — заточить — затачивать — назатачивать. Нулевая ступень — непроизводная, первая — приставочная, вторая — с меной суффикса, третья — снова приставочная, со второй приставкой. Нулевая ступень — глагол несовершенного вида, пер вая — совершенного, вторая — несовершенного, третья — совершенного.

Поднимаясь со ступени на ступень, последовательно меняем один вид на другой.

Этот тип отношений охватывает сотни и тысячи глаголов. Подчиняются и глаголы направленного / ненаправленного движения, но у них этот кон траст во многих случаях очень затемнен. Во-первых, он стерт во многих кон текстах: Ты ей отнес книги? (отнес — глагол направленного движения);

Ты ей относил книги? (относил — туда — обратно, глагол ненаправленного дви жения). Контраст бледен;

вместе с тем слаб и контраст сов. — несов. вида.

Во-вторых, может сбивать с толку и омонимия: глагол ненаправленного дви жения = (0) летать, = (1) слетать (слетал в Петербург);

2-й и 3-й ступени нет. Глагол направленного движения = (0) лететь, (1) слететь, (2) слетать (ремень постоянно слетает со шкива);

(3) послетать (все ремни послетали со шкивов). Итак: слетать = сов., ненаправл.;

слетать = несов., направл. Та кая омонимия есть у нескольких глагольных пар в этой группе глаголов.

В-третьих, затрудняет дело и супплетивизм. Если у преподавателя возникнет необходимость «провалить» студента — лучший способ: пусть найдет видо вые ступени глаголов ходить — идти. Формы ходить, пошел, пойти, похо дил (взад-вперед) будут так мельтешить перед ним, что вряд ли он сможет найти их закономерные отношения (которые, однако, существуют). Да еще омонимия: сходил (на почту, туда и обратно, ненаправл. движение, сов. вид от ходить) и сходил (здесь он сходил с поезда и шел домой, направл. движе Московская лингвистическая школа. 100 лет ние, несов. вид от идти). Во время Фортунатова разобраться в этом было не выносимо трудно: нет теории ступеней видового словообразования, сама группа глаголов еще полностью не определена. Тем интереснее его решение.


Он осветил только фрагмент данных отношений. И при этом выявились характерные черты фортунатовского лингвистического мышления (и мы не даром так долго занимаемся этим фрагментом).

Ф. Ф. Фортунатов утверждает, что грамматические отношения связывают сбегать и слетать с исходными бежать и лететь. Он развел сбегать и бе гать, слетать и летать;

он свел сбегать (сов. вид) и бежать, слететь и летать. И это бесспорно правильно. Сейчас — бесспорно, но в 1897 году только четкость научной мысли Фортунатова и его интуиция помогли это ус тановить.

Выстраиваются такие ряды:

Глаголы направленного движения Глаголы ненаправленного движения 0. бежать 0. бегать 1. сбежать 1. сбгать 2. сбегть А также:

0. лететь 0. летать 1. слететь 1. слетать (сов. вид) 2. слетать (несов. вид) Как видим, действительно, надо объединить материально неподобные основы: бежать и сбегать, лететь и слетать, и разъединить то, что кажет ся тождественным. Отношения между глаголами требуют именно такой трак товки.

У тех, кто изучает язык как систему, нередко возникают сомнения-со блазны: чему следовать, закономерностям соотношений единиц или нагляд ности, материальным (от «материал») их подобиям и сходствам. И выбор не редко делается в пользу «очевидности», т. е. в пользу внесистемных объедине ний единиц. Специфически-языковым связям предпочитаются внеязыковые:

в фонетике — физическое подобие звуков («фонология» Л. В. Щербы), в грамматике — описательно-понятийные сближения значений. Ф. Ф. Форту натов дал исследованиям иное направление: решающее значение имеет сис тема соотношений между единицами. Когда возникает конфронтация между материальной данностью и функциональными сближениями, фортунатовцы выбирают функцию.

Итак: путевой нитью в построении языковых единств, в определении то ждеств и разграничений являются не материальные (от «материал») сходства Часть VIII. История отечественного языкознания и различия, а система отношений между языковыми единицами. Место в функциональной системе определяет трактовку той или иной материально данной единицы. Вот в кратчайшем виде учение о языке Ф. Ф. Фортунатова.

МЛШ, фортунатовцы, ищут закономерности, характерные для языка как для особой, специфической системы знаков;

они ищут то, что определено ти пами связей в данном языке и специфично для него. Ищут — минуя случай ные (хотя бы и «наглядные») сходства единиц. Этот принцип, впервые после довательно проведенный в работах Ф. Ф. Фортунатова, очень пригодился в 30-х годах создателям московской фонологической теории.

Ф. Ф. Фортунатов открывает разные типы соотношений языковых еди ниц. Он замечает (систематически, т. е. при исследовании разных граммати ческих систем) нулевые показатели. Термина не вводит — это обычай боль шинства «московских» лингвистов: остерегаться нагромождения научных слов (плюс или минус? — решить нелегко). Он пишет: «… Относительно об разования форм слов при посредстве аффиксов надо иметь в виду, что не только присутствие известного аффикса в сочетании с основами служит для образования известной формы, но вследствие этого и отсутствие всякого аф фикса при тех же основах в других словах образует также форму слов по от ношению этих слов к словам, заключающим в себе те же основы в сочетании с аффиксами. Например, в русском языке в таких словах, как город, стол, форма именительного падежа ед. числа образуется … отсутствием всякого аффикса при тех же основах, которые сочетаются с различными аффиксами в других формах, соотносительных по значению с этой формой» (I — 146—147).

По отношению… соотносительных … Нулевые единицы, конечно, можно ус тановить только в соотношении единиц. А это и есть основная тема исследо ваний Фортунатова.

Принято считать, что понятие маркированности / немаркированности впервые было выдвинуто пражской лингвистической школой. Однако это важное теоретическое разграничение широко использовалось Фортунатовым и фортунатовцами (например, В. К. Поржезинским) еще в начале XX века.

И — снова без введения особого термина, но со строгими толкованиями и объяснениями;

увы, этот замечательный шаг в лингвистике остался незаме ченным. Мысль обогащена;

но надо было назвать!

Восстанавливая грамматические факты общеиндоевропейского языка, Ф. Ф. Фортунатов говорит: «… В глаголах общеиндоевропейского языка раз личались, во-первых, форма вида перфективного и форма вида имперфектив ного;

первая обозначала данный признак в полноте его проявления во времени, а вторая не имела этого значения, т. е. обозначала тот же признак без отно шения к полноте его проявления во времени» (I—161). Как немаркированные Московская лингвистическая школа. 100 лет рассматриваются форма действительного залога — по отношению к среднему залогу (I—160—161, II—264), изъявительное наклонение — по отношению к косвенным наклонениям (II—445), несовершенный вид — по отношению к совершенному (II—265), форма недлительного вида в общеиндоевропейском языке по отношению к форме длительного вида (I—161).

Иногда немаркированность единиц, установленная Фортунатовым, мо жет быть весьма сложной, выражающей разные скрещивающиеся значения.

Так, в сложных глагольных основах балтийских и славянских языков Форту натов различает «два глагольных значения: такое образование основ обозна чает, во-первых, время законченности признака как время результата в про явлении признака, и, во-вторых, в таком образовании основ обозначается за конченность данной длительности признака. Простые глагольные основы как основы несовершенного вида в их отношении к сложным основам совершен ного вида представляют исключительно отрицательное значение, т. е. в слу чаях первого рода они обозначают признак без отношения ко времени закон ченности, а в случаях второго рода данный признак обозначается в них без отношения к законченности длительности признака» (III—90—91).

B толковании понятий маркированности / немаркированности сейчас об разовались партия остроконечников и партия тупоконечников. Одни говорят:

немаркированность — отсутствие в значении слова или грамматической формы того признака, который выражен в соответствующем маркированном члене противопоставления. Другие возражают: нет, немаркированность — это присутствие признака, который сигнализирует о снятии определенного противопоставления. Ф. Ф. Фортунатов решал этот вопрос так: «В формах наклонения глаголов в общеиндоевропейском языке различались формы кос венного наклонения и формы прямого, или изъявительного, наклонения.

Формами косвенного наклонения сочетание данного признака с известным субъектом по отношению к данному времени обозначалось как ожидаемое в большей или меньшей степени (между прочим, и как желаемое, и как тре буемое) в мысли говорящего. … Формой изъявительного наклонения сочета ние данного признака с известным субъектом по отношению к данному вре мени не обозначалось как ожидаемое лишь в мысли и потому могло обозна чаться и как являющееся в действительности» (I—159). Это блестящее определение сущности немаркированности: один член противопоставления имеет ограничения в употреблении, а другой не подвержен таким ограниче ниям. Читал: время до момента речи. Читаю: не только до. Месяц тому на зад читаю приказ… Таким образом, сущность дела разъясняется не путем ссылки на логиче ские категории (немаркированный член передает понятие более широкого объема, чем маркированный), а в чисто языковом плане: по употреблению Часть VIII. История отечественного языкознания единиц. Употребление одной единицы сопоставляется с употреблением дру гой, соотносительной.

Как две единицы, имеющие известную самостоятельность, соединяются в целостность, в единицу более высокого ранга? Чем не правда отличается от неправда? (ср.: Это не правда, а художественный вымысел;

Не говори мне явную неправду). Фортунатов видит здесь различие в отношениях. Не правда:

значение составляющих не изменяется в сочетании;

не и правда сохраняют свои значения, наличные вне сочетания.

Но определенная часть языковой единицы, пишет Фортунатов, может выступать «как изменяющая известным образом значения тех знаков, с кото рыми соединяется, т. е. как образующая данные знаки из других знаков … с известным видоизменением их значения». Так, в словах «несчастье, неправ да и т. п. звуковой комплекс не может сознаваться нами как изменяющий из вестным образом значения слов счастье, правда и т. п. (именно как обра щающий данное значение в противоположное) и, следовательно, как обра зующий данные слова из слов счастье, правда и т. п. с известным видоизменением их значений» (I—123;

см. также о слове неприятель, I—173).

Важно и такое пояснение: «звуковой комплекс неправда (ложь) представляет одно слово, хотя это слово по составу не простое, так как, будучи разложен на отдельные слова не и правда, теряет данное значение» (I—132).

Затем Фортунатов делает смелый, но вполне обоснованный шаг: перехо дит к общему определению аффикса и, следовательно, грамматики: «Аффикс в слове — это та часть, которая видоизменяет значение другой части в слове, называемой по отношению к аффиксу основою;

основа в слове, следователь но, та часть в слове, значение которой видоизменяется другою частью слова, называемой аффиксом» (I — 72—73;

см. также 124).

Это определение грамматического показателя Фортунатов распространя ет и на другие грамматические средства: «Присутствие в слове делимости на основу и аффикс дает слову то, что мы называем его формою, хотя… формы слов образуются и другими способами» (I—73). Например с помощью удвое ния слова. «Удвоенное слово образуется таким повторением слова, которое сознается говорящими как изменяющее известным образом значение данного слова, например, в русском языке большой-большой (т. е. очень большой), красный-красный, едва-едва. Не всякое повторение слов образует удвоенное слово как известного рода одно цельное слово, но лишь такое повторение, которое, как я сказал, изменяет известным образом значение данного слова.

Например, в восклицании пожар, пожар повторение слова не образует удво енного слова (как отдельного цельного слова), так как не изменяет значения слова пожар» (I—174).


Московская лингвистическая школа. 100 лет Итак, одна единица изменяет другую единицу, именно ее значение. В мир грамматики внесен динамизм (словообразование Фортунатов объединял с грамматикой).

Есть слово приятель. По значению приблизительно то же, что друг. Приба вим не-, получилось неприятель, о друге уже речи нет, наоборот: неприятель — это враг. Замечаем, что прибавление не- во многих случаях превращает зна чение слова в противоположность. Дано: писать;

заменим аффикс: пишу.

Было: значение действия, абстрагированного от деятеля, стало: значение дей ствия самого говорящего. Аффикс постоянно изменяет значение основы, к которой он присоединяется. Но подходит ли здесь слово изменение? Как будто настоящего изменения нет, такого, когда одно становится другим, перетекает в другое, переставая быть прежним: почка становится листом, медвежонок — медведем, весна изменяется в лето. Самого п р о ц е с с а превращения нет.

Что же есть реально? Замена одного значения другим в других условиях. Чере дование значений в условиях мены аффиксов (считая меной и прибавление их).

В известных условиях меняющиеся сущности оцениваются как одно и то же, как единая сущность, которая претерпевает превращения. (Например, о в разных позициях оценивается как то же самое о, испытывающее влияние по зиций.) Для этого нужно, чтобы мена была закономерной, т. е. охватывающей целый класс единиц, например, когда не присоединяется к классу имен. Это бывает в условиях регулярности смены сущностей.

Итак, в учении Фортунатова захвачен огромный пласт явлений, который называется чередования — одна из основных тем МЛШ.

В центре грамматической теории Ф. Ф. Фортунатова находится понятие грамматической формы. Читаем: «… Для того, чтобы слово при тождестве звуковой стороны могло представлять собою названия различных соотноси тельных между собою предметов мысли, т. е. могло иметь соотносительные значения…, необходимо, чтобы в языке существовало уже в других случаях обозначение этого различия в различных названиях или в известном различии названия, вследствие чего значение такого слова могло бы ассоциироваться с существующим уже в языке обозначением известного различия в других, од нородных предметах мысли» (III—86). Поясним примером. Падежная форма (нет) радости (род. пад.) и падежная форма (к нашей) радости (дат. пад.) — разные грамматические формы, так как есть воды (род. пад.) и воде (дат. пад.) Значение только тогда значение в языке, когда для него есть особое средство выражения. И — шире: в языковой системе есть только такие значения, кото рые установлены языком.

В каком смысле особое: отдельный отрезок слова, несущий это значение?

Нет, это годилось бы только для агглютинативных языков. Отдельное значит:

Часть VIII. История отечественного языкознания есть окончание для род. падежа и другое — для дат. падежа и т. д. И вместе с тем есть окончания для ед. числа, а другие — для мн. числа.

Иметь особое средство выражения — то есть входить в ряд противопостав лений, где данное значение имеет свое выражение. Ряды могут скрещиваться, т. е. один показатель обозначает, например, и падеж, и число. Итак, иметь свое выражение — быть в соотношении с другими показателями данного ряда.

Учение о грамматической форме создало основу для учения о частях ре чи, о системе залогов в русском языке.

В идее грамматической формы скрыто (или открыто) признание уни кальности каждой языковой системы. Если грамматическая форма языка формируется его внутренними отношениями, она не может быть при анализе перенесена из другого языка. И не может быть перенесена из логики или пси хологии.

Языку в его данном состоянии не могут быть навязаны закономерности его предшествующего состояния. Фортунатов объясняет учителям: «Важно то, чтобы учащиеся не смешивали фактов, существующих в данное время в языке, с теми, которые открываются при изучении истории языка…» (II— 445). Например, ученики должны понимать, что слова отец, удовольствие, потомство в современном языке имеют нечленимую основу. Он упрекает одного лингвиста: «… Для автора более древнее значение известной формы и образовавшееся более новое представляются одновременно существующими.

Так как мы можем думать, что когда-то индоевропейский праязык не имел падежей и что та форма, которая впоследствии стала именительною, прежде (т. е. до появления косвенных падежей) не имела такого значения, то автор находит совершенно естественным, что то же употребление этой формы про должало сохраняться и впоследствии… Это хаотическое смешение более древних значений с более поздними в значительной степени обуславливается тем, что автор не дает себе, по-видимому, ясного отчета в том, что он называ ет падежом вообще» (Ф. Ф. Фортунатов. Разбор сочинения А. В. Попова «Синтаксические исследования» / Записки императорской Академии наук.

Т. 49. СПб., 1884. С. 114—115).

Единицы формируются отношениями;

включение в их совокупность чу жой единицы (из другого состояния языка) исказит отношения. Поэтому Ф. Ф. Фортунатов — сторонник строгой синхронии при исследовании языка определенной эпохи.

Итак, пафос научных исследований Фортунатова — поиски тех отноше ний между единицами языка, которые определяют функционирование еди ниц. И определяются ими. Они уникальны для каждой языковой системы и поэтому должны изучаться внутри системы.

Московская лингвистическая школа. 100 лет У Фортунатова было много учеников. Наиболее глубоко восприняли его взгляды и дали им дальнейшее развитие Д. Н. Ушаков, Н. Н. Дурново, М. Н. Пе терсон, В. К. Поржезинский, первое поколение фортунатовцев.

Остается требованием строгое различение синхронии и диахронии:

«Смешивая факты разных эпох, школьная грамматика… не дает понимания ни фактов языка, ни его истории» (Д. Н. Ушаков. Краткое введение в науку о языке. М., 1928. С. 73. Далее: V—1).

Важнейшей частью их работы было исследование грамматической фор мы, углубление этого важнейшего понятия. Д. Н. Ушаков писал: грамматиче ская «форма может существовать в слове лишь соотносительно с другими словами;

… формы слов в языке могут существовать лишь постольку, по скольку те или иные слова соотносительны между собой… Следовательно, не может, быть в языке такой формы, которая была бы представлена только од ним словом» (V—1, с. 69). Мысль — Фортунатова, разница как будто только в стиле. Фортунатов нередко излагал свою мысль тяжеловесно;

он сообщал новые, непривычные взгляды и боялся, что они будут поняты превратно. Он разжевывает свою мысль, снабжая ее десятками оговорок — пояснений, обе регая ее от недопонимания. Д. Н. Ушаков писал в то время, когда взгляды Фортунатова среди филологов уже получили признание и понимание;

боязнь, что не так поймут, прошла. Поэтому для Ушакова возникла возможность «прекрасной ясности».

Но были и принципиальные новшества. Н. Н. Дурново определяет глаго лы так: «Глаголами называются те слова, … изменения которых показывают отношение говорящего к тому, о чем он говорит, или время того, о чем гово рится. Эти изменения, вместе с изменениями по лицам, называются спряже нием» (Н. Н. Дурново. Повторительный курс грамматики русского языка.

Вып. 1. M., 1931 (2-е изд.). С. 27). Здесь — полная верность традиции. Но в той же книге читаем: «Неспрягаемые глаголы. Такими являются только без личные глаголы нет, нету и не с отрицательным значением;

последний [гла гол] только в соединении с местоимениями-существительными: кого, кому, кем, ком, чего, чему, чем, чём, и неграмматическими наречиями: где, когда, куда, откуда, с которыми пишется в одно слово, если не отделен от них предлогами. Эти глаголы не имеют формы времени и наклонения… Приме ры: У меня нет ни отца, ни матери. Вашему пахарю моченьки нет. Мне не кого послать. Здесь даже поговорить не с кем. Некогда отдохнуть. Незачем тебе туда ходить» (Там же. С. 105—106. См. также: Д. Н. Ушаков. Русский язык. М.;

Л., 1926. С. 90). Смелость мысли, вполне достойная ученика Фор тунатова. И вместе с тем это отход от фортунатовского понимания граммати ческой формы. Во-первых, глагол нет не отвечает определению, которое да ется глаголу, см. выше. Во-вторых, нет членимости слова на две части, из ко Часть VIII. История отечественного языкознания торых одна (грамматическая) изменяет значение другой (лексической). Здесь иное понимание грамматической формы. М е с т о данной грамматической формы в ряду форм, в системе их определяет грамматическую форму едини цы. Не было дождя — Нет дождя — Не будет дождя… Целостный ряд функционально соотносительных грамматических единиц;

отношения гово рят о том, что нет — глагол.

Таким образом, понятие грамматической формы было расширено. Но ведь дух его сохранен! Членимость слова на две части, грамматическую и не грамматическую, нужна Фортунатову только для того, чтобы ввести его в сеть отношений с другими формами слов и со словами. Только в этом смысл разделения слова, которое Ф. Ф. Фортунатов называл грамматической фор мой. Но этот смысл сохранен и в новом понимании термина.

Это новшество ведет к серьезным изменениям в самой грамматической теории. Фортунатов делил единицы на грамматические (имеющие граммати ческую форму) и неграмматические. Например, кенгуру, куда, скользя, подпи сав, читать были выведены за пределы грамматики. Это единицы вне скло нения и вне спряжения, т. е. вне ряда грамматически соотнесенных форм. По новой трактовке грамматической формы многие единицы выбывают из груп пы неграмматических. Н. Н. Дурново, рецензируя книги М. Н. Петерсона (с традиционным истолкованием фортунатовской теории), пишет: «… Наречия на -о и -ски можно… присоединить к прилагательным, рассматривая их как форму, показывающую отношение прилагательного не к существительно му…, а к глаголу…» (Slavia. С. 536). Так, с расширением понятия «граммати ческая форма», без предательства сути этого ключевого понятия в граммати ке, постепенно таяла группа фортунатовских неграмматических единиц, а следующее поколение фортунатовцев совсем от нее отказалось. Грамматиче ские показатели были определены во всем их множестве и разнообразии 2.

Таким образом, отход последователей Фортунатова от его грамматиче ского учения заключается в том, что они распространили это учение на фак Здесь было бы уместно вспомнить о мнении В. Д. Аракина (в его устных вы сказываниях). Он считал, что слова типа кенгуру, домино надо считать склоняющи мися. Существует закономерность: если основа существительного оканчивается на гласный, оно имеет омонимические нулевые окончания во всех падежах. Доказатель ство, видимо, может быть таким: в сочетаниях прыгучий кенгуру, прыгучему кенгуру, прыгучими кенгуру… прилагательное склоняется. Одно из двух: либо оно склоняется независимо от существительного, либо в зависимости от него. Если независимо, то оно само является существительным: несогласуемые падежные формы — признак существительного. Если зависимо, то с чем оно согласовано;

очевидно, с разными (хотя и омонимическими) окончаниями существительного. Это, кажется, единствен ное обоснованное решение. Неграмматический кенгуру, вероятно, на самом деле грамматичен.

Московская лингвистическая школа. 100 лет ты, которые учитель считал неграмматическими. Постепенно выяснилось, что выделение неграмматических единиц не нужно: каждая языковая единица так или иначе, разными способами, включена в грамматическую систему и выполняет в ней определенную роль, иначе выраженную определенными обозначающими, грамматическими способами. Поэтому в трудах следующе го поколения фортунатовцев (В. Н. Сидоров, П. С. Кузнецов, А. А. Реформат ский) термин «неграмматические единицы» исчез. Для такого шага понадо билось по-иному осмыслить все многообразие грамматических показателей и их, часто сложные, отношения.

Но одновременно с внутренним совершенствованием фортунатовской грамматики шло ее официальное отвержение. В начале 30-х годов были вве дены школьные стабильные учебники. Для каждого класса средней школы был дан — по всей территории Советского Союза — один непременный учебник. Пресеклось цветение педагогической мысли 20-х годов. Этот един ственный «утвержденный» учебник, конечно, следовал вековой рутинной традиции. Новые поиски в грамматике, таким образом, были отвергнуты и оказались нежелательными. В. А. Робинсон лишь в 1970 году, в первом изда нии академической грамматики, смогла напомнить о плодотворности форту натовской теории частей речи. Во втором издании той же грамматики об этой теории уже не было слышно.

Ф. Ф. Фортунатов, рассуждая о грамматической форме, говорил о двух частях слова: одна — изменяется под влиянием другой;

другая — та, которая обуславливает изменение. Само изменение есть смена каких-то сущностей под влиянием окружения, т. е. изменяющей части. Это — полная модель по зиционных чередований. Фортунатов показал их на грамматическом мате риале;

Д. Н. Ушаков и Н. Н. Дурново — на фонетическом. Простор для их исследований дали русские говоры. Диалекты оказались раем для МЛШ. Это трудный рай. Огромных и часто — героических усилий потребовали от лин гвистов-«москвичей» диалектные экспедиции. Почему «московские» диалек тологи так самоотверженно, напряженно и упорно посвящали себя исследо ванию диалектов? Первый и самый простой ответ — потому что диалекты представляют драгоценность русского языка, культуры, истории. Это так, но была и другая причина: изучение диалектов отвечало строю мысли МЛШ 3.

Ее главное поле изучения — язык в его самообусловленности. Грамматиче ские и фонетические системы дают богатейший материал для такого иссле О соотношении МЛШ и московской школы лингвистической географии см. в статье: Булатова Л. Н. О связи московской диалектологической школы с москов ской фонологической школой // Язык: система и подсистемы. М., 1990.

Часть VIII. История отечественного языкознания дования. Позиционные закономерности, которые управляют звуками в диа лектах, представляют сложные, многозвенные зависимости, которые дают представление о сущности языка, о его способностях преобразовать едини цы. В говорах постоянно разные материальные сущности могут вступать в такие отношения, что признаются изменяющимся тождеством, и, с другой стороны, одинаковые конкретные единицы могут вступать в такие отноше ния, что признаются системно различными. Для МЛШ, которая «сделала ставку» на изучение языковых отношений, это желанная область изучения.

«Опыт диалектологической карты русского языка в Европе. С приложе нием Очерка русской диалектологии» (1915) трех авторов: Н. Н. Дурново, Н. Н. Соколова, Д. Н. Ушакова дает большой материал для выяснения таких корреляционных отношений. В этих отношениях говоров друг с другом авто ры находят и динамический момент, смену систем: «… Направление в изме нении аканья (яканья) в нынешних южновеликорусских говорах можно опре делить как стремление к переходу от диссимилятивного яканья к недиссими лятивному и от более сильного к менее сильному» (с. 30).

Каждая языковая единица может рассматриваться и как континуум, не членимое целое, и как дискретность, сочетание отдельных признаков свойств. Ф. Ф. Фортунатов стремится соединить эти два аспекта изучения.

Когда он пишет о немаркированных членах оппозиций, то рассмотрение ос новано на выделении признака, на вычитании его. Это — взгляд на единицу как на дискретное целое. Когда он говорит, что аффикс меняет значение ос новы (при не- оно превращается, например, в свою противоположность), то речь идет о превращении целостности, континуума. Берется во внимание и то, и другое. Но главенствует внимание к континууму: именно оно положено в основу теории «грамматической формы».

Стремление слить эти два аспекта характерно и для ушаковского поколе ния «москвичей». Ярко это сказалось в словарной работе. Значение слова может быть представлено (в соответствии с самой природой слова) как набор признаков отношений. Это хорошо, например, удается при толковании тер минов родства. С другой стороны, то трепещущее жизнью, переливающееся красками слово, которое перетекает из одного речевого действия в другое (но является, тем не менее, фактом языка), — это континуум. Какое значение у слова бутылка, простецкого, бытового? С одной стороны, можно найти его дифференциальные признаки, показав дискретность этого значения. С другой стороны, легко обнаружить в этом значении поток разных сливающихся друг с другом осмыслений — семантический континуум. Например, такой:

БУТЫЛКА. Емкость, вместилище, в нее можно налить, из нее — вылить;

мелкое — насыпать и высыпать. Б. — удобное средство, чтобы перенести Московская лингвистическая школа. 100 лет что-н. льющееся-сыпучее (заводская огромная емкость не в подъем — уже не бутылка, а бутыль). Она имеет особую форму: нужно, чтобы был обозначен верх, горлышком или хотя бы каким-то сужением, закруглением, стенки вверху сходятся. Из Б. можно пить: не только через соломинку, но и просто запрокидывая ее. Она вертикально стоячая;

конечно, она может и лежать, но это на отдыхе, а на работе, когда в нее налито, она любит стоять. Она круг лая;

необязательно, но это ее любимая форма. Б. — посуда, т. е. то, что может стоять рядом с тарелкой, миской, стаканом и т. д. Среди этих предметов — не очень маленькая (а то получится пузырек) и не очень большая (а то перейдет в бутыль). Обычно стеклянная, деревянной уж наверняка быть не может. У нее есть пробка, и с пробкой обычно связаны разные хлопоты (и хлопанье). Б.

существо, требующее осторожности и внимания, а то может разбиться.

(Оборвано…) Значения слова здесь поставлены на поток, и этот поток на кубики дифференциалы не разрезать. Это континуум, целостно противопоставлен ный другим континуумам, значениям других слов.

Д. Н. Ушаков в «Толковом словаре русского языка» захотел объединить ту и другую сторону лексического значения. В статьях этого словаря мы ви дим тщательное разделение лексических значений у многозначных слов. Это разделение гораздо более детально, чем в предыдущих словарях, даже по сравнению со словарями Я. К. Грота и А. А. Шахматова. Располагаются эти толкования значений так, что значения соприкасаются, сделан наглядным ес тественный переход от одного к другому. В значениях выделены оттенки их;

таким образом в значениях обнаружено движение навстречу другому, сосед нему значению. Все это связывает семантическое множество в единое «по ле». Этот сплошной характер толкований углубляется еще динамикой приме ров-иллюстраций: они, даже если сопровождают одно значение слова, не то ждественны, в них тоже есть движение, — движение навстречу другому оттенку значения. Получается целостность осмыслений слова, которая явно тяготеет к континууму. Такая семантическая слитность далеко не всегда до стигается, но стремление к ней— существенная черта этого словаря.

Итак, внимание к дискретности единиц — и, вместе с тем, пристрастие к континууму. Вернемся к мнению Н. Н. Дурново, что в случаях глядит строго и по-осеннему при глаголах — прилагательные. Читатель, видимо, оценил смелость этого решения. И чисто «московский» стиль мышления.

Объединяются, признаются грамматическим тождеством, с одной сторо ны, строгий (взгляд) — прилагательное при существительном, изменяется по падежам, родам, числам. С другой стороны, (глядит) строго — здесь зависи мое слово при глаголе, не изменяется ни по падежам, ни по родам, ни по чис лам. Грамматическая характеристика целостно, вся, целиком, полностью из Часть VIII. История отечественного языкознания менилась. Это обусловленная мена;

ее причина — в различии позиций: «при существительном» и «при глаголе». Поэтому две ступени этого чередования, два к о н т и н у у м а объединяются в единство «прилагательное». Здесь уже есть тот строй мышления, который на следующей ступени приведет к мос ковской теории фонем.



Pages:     | 1 |   ...   | 16 | 17 || 19 | 20 |   ...   | 25 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.