авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 |

«Оглавление Личность...................................................................................................................9 IV. ...»

-- [ Страница 24 ] --

Напридумал всякого. Он увлекает, да, конечно. Сам увлекается. Но это-то ведь и плохо. Хотите я вам хорошую книгу подарю? У меня недавно вышла книга. Хотите?» 3. От счастья и смущения я сказал: нет, я уже купил. «А то подарю. Я хотел вам подарить. Надпишу и подарю. Кажется, уже надпи сал…». Так я был смущен, так выбит из колеи, что с каким-то бессмыслен ным ожесточением повторял: да нет, не надо мне, зачем. «Ну, как хотите», — сказал A. М. с сожалением. Так и нет у меня книги с его надписью. До сих пор жалко самого себя за глупость.

Марр, наверное, на какое-то короткое время заворожил А. М. Сухотина.

Он был человек увлекающийся, необыкновенно отзывчивый на всякую чест ную научную мысль (a Марр тогда многим, вероятно, не казался нечест ным) 4;

может быть, A. М. был в поле притяжения Марра всего какую-нибудь Надо принять во внимание, что эта статья — еще не настоящий марризм, не яфетическая теория. Сал-бер-йон-рош’а здесь еще нет. И компаративизм не изничто жается.

Речь шла о книге: Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропей ских языков / Пер. Д. Кудрявского, перераб. и доп. по 7-му фр. изд. А. Сухотиным.

М.;

Л., 1938.

Н. Я. Марра Алексей Михайлович, видимо, отделял от толпы марристов. Как то он сказал: «Беда не в большом Марре, а в маленьких подмаррках». (В конце 30-х годов была первая попытка аракчеевщины в языкознании — во славу Марра.) Часть VIII. История отечественного языкознания неделю, месяц — когда готовился к лекции о яфетидологии. Чувствуя свой «грех», испугавшись, что соблазнил Марром «младенцев», A. M. на заседа нии лингвистического кружка принялся сокрушать всякие его фантазии и выдумки.

Желая разобраться в дивергенции и конвергенции языков, я, в то время студент 3-го курса, написал какой-то доклад на эту скользкую тему. По моим предположениям выходило так: дивергенция — основной тип жизни языков, господствующий во времени. Он характеризует периоды их эволюции. Но есть еще и периоды революций в языке, они в том и состоят, что языки бурно скрещиваются, сходятся, конвергируют. Фактами это было обставлено очень скудно. Сама мысль была неопределенно-двойственна: с одной стороны, гос подствует дивергенция, времени на нее приходится львиная доля;

с другой — господствует конвергенция, потому что революция главнее эволюции и за короткое время может сделать такое, что эволюции и не снилось.

A. M. доклад прочел и решил устроить его обсуждение на студенческом лингвистическом кружке. Во время чтения доклада A. М. проявил свою обычную заинтересованность и внимание.

О докладе он сказал, примерно, так. (Точная передача его слов уже не возможна.) Доклад, говорил Сухотин, составлен по разным источникам, это — компиляция. А новое, то, чего я раньше нигде не читал, это мысль:

расхождение языков равно эволюции, схождение — революции. Не знаю, верно ли… И здесь А. М. привел удивительнейшие факты, огромное количество примеров из истории языков Европы, Азии, даже, кажется, из языков Амери ки, и все время вывод был на острие ножа: то он соглашался с выводами до кладчика, то опровергал их.

Тут-то стало понятно, почему он ценил вселенский размах у Марра: он сам любил и умел оперировать фактами из языков разных систем, от их не обыкновенной пестроты восходя к общеязыковым выводам.

Марина Бунина 5, поверив, что доклад и в самом деле прямо ведет к тем соображениям, которые высказал A. M., предложила его напечатать (Марина Бунина была старостой нашего кружка. Она была гордостью нашего кружка.

Она была душой нашего кружка. Своим обаянием, красотой, юной доверчиво стью, умной проницательностью она много способствовала тому, что студенты любили наш кружок. Вот она, по доброте, и предложила напечатать доклад).

Сухотин улыбнулся — так ясно и светло, как он умел (почти ослепитель ная у него была улыбка).

Потом, после войны — преподаватель той же кафедры, доктор филологиче ских наук.

Воспоминания об Алексее Михайловиче Сухотине — Напечатать нельзя. Нужны факты. А здесь — ну, скажу так: фантазия.

Фантазией заниматься — тогда надо по-настоящему, как Гофман и Гоголь.

А в науке фантазировать… Стыдно. Начинать с фантазии можно, но потом от нее надо уходить. Все дальше, дальше от нее.

Мы задумались. Приступили к пониманию. Молчали. Может быть, Алек сею Михайловичу показалось — удрученно. И он добавил:

— Да, стыдно. Стыдно. А впрочем! Люди постоянно занимаются тем, что стыдно… Ничего. Иногда — посмотришь — прекрасные результаты… Алексей Михайлович несколько раз видел у меня на столе в Историче ской библиотеке томики «Собрания сочинений» В. Хлебникова. И забеспо коился. Работы Марра показали опасность беспочвенных фантазий в науке;

A. M. боялся влияния на молодых филологов и «беспочвенных фантазий»

Хлебникова — вероятно, так.

— Хотите, я вам расскажу про Хлебникова? Я его всего один раз ви дел — на студенческой сходке в университете. Время было горячее, шла на пряженная безостановочная дискуссия между большевиками, меньшевиками, эсерами, анархистами. Очень резко расслаивалось студенчество. Серьезно изучали Маркса, философию, политэкономию. Обсасывался каждый пунктик каждой политической платформы. И помню — на одной такой сходке в уни верситете появился на кафедре студент, долго молчал, а потом начал гово рить, страшно тихо, но все заинтересовались, замолкли — вы знаете о чем?

Надо вернуть язычество. Надо вернуться к язычеству. Слушали пять минут, потом мы все разом фыркнули! Просто нелепо. Он стоял еще, бесшумно ше велил губами, а мы смеялись и кричали. Нелепо! Чем он вас привлек?

Я понимал боязнь Алексея Михайловича. Слишком много было соблаз нов, уводящих от науки — в фантазию, честную или спекулятивную, в игру фактами.

Все же этот разговор с ним был мучителен.

Вскоре этот разговор нашел свое продолжение — в широком и светлом коридоре Московского городского педагогического института. А. М. снова вернулся к своему впечатлению от Хлебникова. (Возможно, он чувствовал, что разговор остался с острым краем.) — Я тогда подумал, и всерьез! А что, если он марсианин? Как раз выхо дили фантастические романы о марсианах. Это казалось возможным. Среди людей — марсианин! Так он был целиком не у нас, весь окружен своим.

Марсианин. Как вы к этому?

Мне понравилось. Я понял, что А. М. не отталкивает Хлебникова, а хочет его понять. И я с благодарностью закивал головой, вверх-вниз (знак: согла Часть VIII. История отечественного языкознания сен, да!). Тут же понял, что Хлебников от меня уходит. Если он марсианин, то — чужой, мне не нужен. И я энергично замотал головой слева направо (знак: нет, не согласен!). Может, что-то я при этом и сказал, не помню.

A. M., глядя на эти манипуляции, задумчиво промолвил:

— Вы умеете быть последовательным. — Видимо, шутил.

Стало известно: А. М. Сухотин вернулся из отпуска (было это глубокой осенью) и готовит доклад о языке Маяковского. Все радостно ждали и Алек сея Михайловича, и его доклада.

И вот — филологи шумно стекаются на его доклад. Комната битком на бита. Дверь открылась — явился Сухотин. Мы его впервые увидели после отпуска. Наголо бритый, дочерна загорелый. Решительным, широким шагом подошел к столу;

сурово нахмурен. Взял, резко вздынул портфель над сто лом, перевернул, вывернул его за углы — на стол грохнули книги.

— Я! сегодня! про Маяковского читаю! В докладе — три части: звук!

слово! конструкция!

Почти прорявкал — отрывисто и громко, низким голосом.

Мы поняли: Алексей Михайлович так вошел в свою тему, что он уже сам для себя превратился в Маяковского.

В это время двери приоткрылись и в них заглянул Александр Алек сандрович Реформатский. Немножко близоруко, поверх очков, он обвел взглядом комнату, не зная еще, здесь ли доклад. Гневно обернулся к нему Сухотин.

— Это чья? борода? торчит?! — насупившись провозгласил он.

— Ах, это ты, Александр Александрович, прошу, очень-очень я рад, что пришел, — на минуту стал самим собой любезный и вежливый Алексей Ми хайлович.

Но вот он снова — Маяковский.

Доклад был по-маяковски острым. А. М. Сухотин говорил о поэзии вы деленного звука, выделенного слова, выделенной конструкции. Это опреде ляет стиль Маяковского. A. M. описывал приемы выделения — не гармони ческого слияния всех элементов стиха, а резкого доминирования одних над другими. Это был доклад-диалог. То и дело Г. О. Винокур, А. А. Реформат ский, Р. И. Аванесов и другие вступали в спор о Алексеем Михайловичем, и он или соглашался, или резко возражал. Например, он говорил, что в стихе:

«Муча перчатки замш…» прилагательное замшевые заменено обрубком по образцу беж: перчатки-замш, как платье-беж. Г. О. Винокур тут же возра зил, что это обычная инверсия, вместо обычного «муча замшу (или замш) перчатки». Александру Александровичу очень понравилось толкование Су хотина (А. А. уже тогда был большой любитель аналитических прилагатель Воспоминания об Алексее Михайловиче Сухотине ных), но он все-таки усомнился, что это единственно возможное понимание.

В стихе бывает колебание между двумя восприятиями, и на этом может иг рать поэт. Так каждая деталь вызывала обмен мнениями и спор.

Остро сказалась в этом докладе и впечатлительность Алексея Михайло вича, и его артистизм, и замечательное искусство научного диалога. А пре вратить доклад в непрерывный диалог, где, однако, главенствует доклад чик, — это искусство и это трудный научный жанр.

Появилась книга В. В. Виноградова «Современный русский язык», вто рой выпуск. Ко мне подошел Абрам Борисович Шапиро (я был студентом, кажется, второго курса) и веско сказал, что я должен к следующему заседа нию кружка подготовить реферат: «Значения форм творительного падежа по книге В. В. Виноградова».

— Что вы! — стал я отнекиваться. — Я же фонетист!

— Именно потому, что вы фонетист, вы и подготовите такой реферат.

В тоне приказа.

Абрама Борисовича я очень уважал;

отказать ему не мог;

пришлось мне взяться за реферат. (Но почему в таком жестком тоне?) Читал я его на кружке безрадостно:

— Гэ! Значение способа действия! Пример:

Еще! в полях! белеет! снег!

А воды! уж! весной! шумят!

с неостывшей обидой, равнодушно тарабанил я.

A. M. забеспокоился, заволновался и ворвался в мою рубку стихотворе ния Тютчева:

— Погодите! Погодите! Я ничего не понимаю. — Пожал плечами. Огля нулся вокруг, приглашая и других тоже ничего не понимать. — Воды шумят весной… Когда шумят? Весной. А вы говорите — «способ действия». Да от куда вы взяли?

— Виноградов считает — способ действия, — невразумительно ответил я. (Видно было, что этот ответ огорчил A. M.) А. Б. то ли угадал стратегию и тактику Сухотина, то ли не угадал, но по спешил ему ответить:

— А вы, Алексей Михайлович, послушайте-ка… Вы послушайте! Еще в полях: белеет сне-е-е-ег… (И здесь А. Б. мечтательно задумался. Видно — представил себе этот снег. И продолжал душевно, лирично:) — А воды уж весно-о-о-ой (и он опять задумался) шумят… — Ах, вот оно что! — все понял и зарадовался Алексей Михайлович, по глядывая на меня. Да и я тоже понял.

Часть VIII. История отечественного языкознания В свое оправдание скажу, что такую рубку стихов я и сам не переносил, но здесь стало мне тоскливо, муторно стало от своего собственного реферата, и я торопился сбыть его с рук.

Такими мелочами, но памятными и, значит, нужными мелочами, зани мался Алексей Михайлович на заседаниях кружка, вообще — когда встречал ся с новичками в филологии. Урок здесь заключался не в том, что стих требу ет внимания и понимания (это-то мы все знали), а в том, что всякое дело, и нелюбимое тоже, надо делать так же отточенно и четко, как любимое. А мо жет, и никакого урока не было, а была простая заинтересованность настояще го ученого в том, что делает молодежь.

Другой случай на кружке. Еще один реферат по книге В. В. Виноградова (ее любил А. Б. Шапиро;

это он был устроителем рефератов). Тема — образо вание наречий.

Читал один мальчишечка, едва ли не с первого курса. «А еще при образо вании наречий предлог превращается в приставку. Например: в купэ».

— Разве есть такое наречие: в купэ? — удивился Сухотин.

— Есть! — с торжеством сказал мальчишечка. — Вот оно, в книжке!

— Ах, вкупе! — прочел А. М. и развеселился. — И мы все развеселились.

Мы развеселились — Алексей Михайлович на нас рассердился и накричал.

— Вы не филологи! — сказал он. — Вы не умеете ценить ошибку!

А ошибка… может быть, это самое нужное для филолога. Извольте сейчас же подумать и сказать, почему это очень интересная, прямо замечательная ошибка.

Мальчишечка, придумавший наречие в купэ, приободрился и покрови тельственно посмотрел на нас.

Мы стали разбираться, в чем дело. Во-первых, в условности, непоследо вательности правил о слитных и раздельных написаниях. Во-вторых, в дву значности буквосочетаний пе, бе, те, де и т. д. (ведь пишется в купе).

В-третьих… В-четвертых… Разобрались. Хорошо. Сухотин похвалил нас. Студент, придумавший на речие в купэ, одобрительно кивал нам головой.

— А еще, — заявил он неожиданно, — ударения надо ставить! Чтобы не ошибаться!

Потом Алексей Михайлович стал рассказывать. Все в языке можно рас сматривать как укоренившуюся и прощенную ошибку. Он взял текст: какое то двустишие (забыл, какое) и показал, что любая фонетическая и граммати ческая норма, отраженная в этом тексте, когда-то считалась ошибкой.

— Обыватель смеется над ошибками. А вы должны оценивать их про фессионально. И любить, любить хорошие, заставляющие думать ошибки.

Воспоминания об Алексее Михайловиче Сухотине Уходя, мы крепко жали руку студенту, придумавшему наречие в купэ.

Может показаться, что Алексей Михайлович занимался с нами всякими азбучными, элементарно-простыми вещами. То стихи учил не тарабанить, то какому-то чудаку объяснил, что нет наречия в купе. Всем этим, очень про стым, действительно, занимался A. М. Сухoтин. Но были и серьезные дела.

На первом же курсе, после нескольких начальных лекций, А. М. сказал, что он разрешает, но только самым вдумчивым студентам, прочесть книгу Ф. де Соссюра «Курс общей лингвистики». Книга перед этим вышла в пере воде Алексея Михайловича.

Надо ли говорить, что книгу Соссюра после этого трудно было застать и в институтской читальне, и в библиотеке: ходила все время по рукам. И A. М.

в разговорах со студентами говорил об отдельных мыслях Соссюра, разъяс нял их, интерпретировал, иногда — спорил с ними. Теория Соссюра была его всегдашней мыслью. Творчески перерабатывая ее, Сухотин оставался верен ее наиболее плодотворным основам.

Одно из важных его расхождений с Соссюровой теорией было понима ние истории языка. А. М. не раз говорил, что исторически изменяется именно система, соотношения единиц;

изменчивость этих соотношений и есть дейст вительный объект исторического языкознания. Тогда же он говорил, что в поздних работах И. А. Бодуэна де Куртенэ реализована эта идея.

Как-то на лингвистическом кружке студенты разбирали темы для рефе ратов. Юра Юрковский встал и медленно, как всегда, с раздумьем, сказал:

— Вот. В прошлом году… у нас… был… Соссюр. (Значит: в прошлом году для рефератов были предложены темы и по книге Соссюра.) Алексей Михайлович вскочил, подбежал к Юрковскому, выкрикивая:

— Соссюр был в прошлом году! Соссюр есть в этом году! Соссюр будет и в будущем году и еще потом-потом-потом! Соссюр явление не сезонное!

Потом мы и по лекциям А. М. Сухотина узнавали, насколько глубоко продумал он, в самых ярких ее сторонах, теорию Соссюра, насколько творче ски ее применял к языковым фактам. Для него, как и для всей живой лин гвистики, Соссюр был явлением не сезонным. Идеи Сосоюра были близки и подлежали развитию.

У Сухотина были очень своеобразные, чисто лингвистические шутки.

Если бы так шутил не А. М., живой, стремительный, острый, то они могли бы показаться педантическими. Но связанные памятью именно с образом Алек сея Михайловича, они сохраняют свое обаяние.

Идет разговор об этимологии слов Пошехонье и Шексна.

— Здесь какая-то ошибка… — замечает A. М.

Часть VIII. История отечественного языкознания — Какая же ошибка?

— Просто русское ха прочли как латинский икс.

Или другая шутка.

— Бульварная литература, — говорил A. М., — это то же, что во фран цузском littrature boulevardre.

— А у них, — неожиданно и серьезно добавил он, — конечно калька с русского. Скверьная литература. Не знали, что такое скверьна. Думали — от сквер.

Лекции Алексея Михайловича были необычны. Он говорил о том, что его сейчас, в день лекции (или в неделю лекции) волновало, не всегда стремясь точно приноровить тему разговора к вузовской программе.

Вышла книга М. А. Рыбниковой «Введение в стилистику». Книга чем-то затронула Алексея Михайловича, он писал на нее рецензию;

две или три лек ции он нам рассказывал о стилистике, попутно иногда споря с Рыбниковой, но больше развивая свои собственные взгляды.

В журнале «Литературная учеба» появилась статья Н. А. Соколова о рифме Маяковского. «Как вы к ней?» — спросил A. M. студента Панова.

«Очень интересно! Но многое на фу-фу», — ответил студент Панов. «Вот именно! Я буду об этом в лекции…» И на самом деле: одну из лекций по языкознанию посвятил важному разговору о том, что звуковой анализ стиха должен считаться с замыслом поэта и его целостной эстетической системой.

Сэпирово различение деривационных и реляционных значений послужи ло темой двух живейших лекций по введению в языковедение. (Вышла книга Сэпира «Язык» в переводе А. М. Сухотина.) Знаменитый анализ значений в английской фразе «The farmer kills the duckling» был «переведен» Сухотиным и продемонстрирован на русском тексте (забыл я все подробности этого ана лиза, от лекций осталось только впечатление лингвистического чудотворства, живости, обаяния).

Выходили во множестве книги марристской ориентации с разглагольст вованиями о языке жестов. Маррюги считали, что «кинетическая речь» исто рически предшествовала звуковой. Мысль не пустая, но доказательств ее у сторонников «нового учения о языке» не было никаких. Как бы в ответ на эти «бубликации» (на раздачу дырок от бублика) Алексей Михайлович посвятил свою лекцию соотношению словесных и жестовых знаков — в истории и со временности.

Он изучал случаи несовпадения слова и жеста. Если говорят: «Положите на эту полку тонкую книгу (ладони отстоят далеко друг от друга, показывая значительную толщину), а на эту — толстую (ладони сильно сближаются, чуть не касаются друг друга)» — какая реакция будет у собеседника? Послу Воспоминания об Алексее Михайловиче Сухотине шается он слова или жеста? «Высокие (показывает рукой низкий рост) по дойдите ко мне, а среднего роста (показывает рукой верзилу) пока отойдите».

Словесная или жестовая инструкция победит?

A. M. считал (так он нам говорил на лекции), что в разных условиях об щения, с разной аудиторией преимущество будет отдано то слову, то жесту.

Позиционное понимание знаковой иерархии?!

Так A. M. превращал свои лекции в текучий, непрерывный отклик на то, чем ежедневно жила наука.

Странно, но фонология в лекциях Алексея Михайловича (когда я его слушал) отсутствовала полностью. Зато на кружке об этом речи были. Как-то на собрание кружка A. M. привел Александра Александровича, приговаривая:

— Это Реформатский! Это Фонематский! Про фонему знает все!

А перед этим заставил кружковцев перечитать несколько страничек из Соссюра — те, которые были нужны, чтобы понять лекцию-рассказ Рефор матского.

В 1939—40 годах А. М. Сухотин некоторые понятия фонологии ввел в свои лекции для студентов, но я эти лекции уже не слушал.

Много позднее В. Н. Сидоров говорил мне, что больше всего ему помог ли понять фонемную систему русского языка беседы с А. М. Сухотиным.

«Вначале мы с Алексеем Михайловичем больше всех об этом думали», — сказал В. Н. Сидоров.

Лекции A. M. увлекали. Но он, пожалуй, был иногда слишком щепетилен и обидчив. Рассказывает… вдруг посредине лекции замолчал. И обратился к какому-то слушателю:

— Вы зачем шелестите? — (Видимо, тот перелистывал книгу). — Вы не понимаете, что это мне мешает? А если так… А если вы не хотите… Я и со всем уйти могу! — и сделал шаг к двери.

Все затихли. Алексей Михайлович снова читает лекцию. И — опять ос тановка:

— Так тоже не надо! Совсем без звука. Вы должны сидеть с легким заин тересованным шумом!

Все рассмеялись. Напряжение исчезло. И мы опять внимательно слушали Алексея Михайловича с тем самым шумом, который он рекомендовал нам.

Рассказывая об учении Соссюра, он поведал нам и о том, как была со здана его книга: по записям студентов. A. M. сказал, как будто немного смущаясь:

— Вот и вы… получше записывайте. Может, потом выйдет книжка. Мы все… я и мои товарищи по кафедре… многое по-своему о языке передумали.

К Соссюру и близко, и не близко. Надо постройку закончить. Спорим. Рассу ждаем. Должно получиться.

Часть VIII. История отечественного языкознания Кафедра русского языка в Московском городском педагогическом инсти туте 6 тогда (в 30—40-е годы) была столицей московской лингвистической школы. На ней преподавали: Р. И. Аванесов, В. Н. Сидоров, А. М. Сухотин, Г. О. Винокур, И. С. Ильинская, А. А. Реформатский, П. С. Кузнецов, А. Б. Ша пиро, И. А. Василенко… Цвет МЛШ 7.

Заведующий кафедрой Р. И. Аванесов, — молодой и (тогда) смелый, — не побоялся пригласить на кафедру А. М. Селищева и В. Н. Сидорова, только что вернувшихся из лагерей. Владимир Николаевич не имел права жить в Москве и на лекции каждый раз приезжал поездом из дальней дали.

На заседания кафедры приходил Д. Н. Ушаков, спорил со своими «уша ковскими мальчиками».

Осень 1941 года. Фашисты недалеко от Москвы.

Кто-то по глупости сказал Алексею Михайловичу:

— Ну, вам-то что… Фашисты к дворянам милостивы. Не то что к про стому народу.

Сухотина это оскорбило.

— Я и есть простой народ, — ответил он.

Получил в Минпросе направление в Ульяновский пединститут и ушел из Москвы. С портфелем, в котором были рукописи.

Об этом после войны мне рассказывал В. Н. Сидоров.

В начале 1942 года мне писали из дома, что A. M. спрашивал мой воен ный адрес, хотел переписываться со своими учениками… Алексей Михайлович очень много сделал для воспитания филологов.

Почему жe в языкознании сейчас работает «сухотинцев» — раз, два и обчел ся? Или было кратковременным то увлечение лингвистикой, которое умел пробуждать А. М. Сухотин? Нет, причина иная. Война.

Юрковский, Рудаков, Растобаров, Лихачев, Скударь… (и многие другие, кого я не знаю) …Все они не вернулись. Нет, не просчеты воспитательного творчества А. М. Сухотина. Судьба.

Самое главное в Алексее Михайловиче Сухотине… Нелегко сказать.

В каждом человеке много «самого главного». Но все-таки. Что в первую оче редь? Его человеческое обаяние. И самоотверженная преданность науке, при званию, долгу… Студентов он награждал своим товариществом и видел в них будущих соратников в области науки и просвещения… В 1960 году расформирован. Не путать с Государственным педагогическим!

Фамилии перечисляю в беспорядке, чтобы подчеркнуть, что в МЛШ не было и нет чинопочитательных рангов.

Александр Александрович Реформатский* …Фонологическая теория.

Проблема собственных имен.

Фонетика в зеркале стиха.

Техническая редактура книги.

Взаимоотношения агглютинации и фузии.

Топонимика.

Словообразование;

членимость слова.

Лингвистика и математика.

Законы и парадоксы словообразования.

История языкознания.

Система в лексике.

Композиция новеллы.

Нейтрализация языковых единиц.

Письменность для дунган.

Связь грамматики и фонетики.

Типы тюркского сингармонизма.

Теория пограничных сигналов.

Орфоэпия пения.

Грамматическая синтагматика.

Теория письма.

Понятие языковой структуры.

Морфонология.

Сущность термина и терминологии.

Разграничение синхронии и диахронии.

Экспериментальная фонетика.

Вот неполный (очень, очень неполный!) перечень тем, особенно близких А. А. Реформатскому. Размах поисков очень велик. Конечно, есть ученые, у которых еще шире разброс интересов, разбег тем. Но, увы, этот разброс обычно говорит об отсутствии стержневых стимулов научного творчества:

* Фонетика. Фонология. Грамматика: К 70-летию А. А. Реформатского. М.: Нау ка, 1971. С. 5—17. (В соавторстве с Р. И. Аванесовым.) Часть VIII. История отечественного языкознания нет ствола, широко разбрасывающего ветви. Есть широко разбросанный хво рост. Эклектизм (который может быть даже талантливым) пробует свои силы на всем, потому что все по сути своей безразлично.

Нет, уж чего-чего, а такой апатичной всеядности у А. А. Реформатского искать нечего. В каждой его книге, статье, лекции, в каждом докладе и вы ступлении, во всем — что бы он ни говорил и что бы ни делал — чувствуется одно дело. Есть внутренняя целостность во всех его словах и делах. Если это помнить и сравнивать работы А. А. Реформатского с работами ученых, имеющих «стержень», целостную основу всех своих поисков, то станет ясно:

эта широта предельна.

В чем же это единство? Чтобы понять это, надо подробнее рассмотреть научное творчество А. А. Реформатского.

Взгляды А. А. Реформатского складывались в 20-е годы. Позднее они менялись, обогащались, естественно разрастались, охватывая новые и новые области исследования, — но оставались верны своим истокам. Исследователь всегда выступал (и в тех случаях, когда это требовало большого мужества и самоотверженности) поборником взглядов новомосковской лингвистической школы. А. А. Реформатский, вместе с другими основателями этой школы — Р. И. Аванесовым, В. Н. Сидоровым, П. С. Кузнецовым, отстаивал взгляды, имеющие очень ясную родословную. Все четверо зачинателей были учени ками учеников Ф. Ф. Фортунатова. Новомосковская школа продолжала дело московской, фортунатовской школы. Изучение языка как системы — вот что объединяет всех «новомосквичей» (и дает им право считаться наследниками фортунатовской линии в отечественном языкознании).

Система — это целостность, в которой каждый элемент определяется всеми другими элементами. Быть системой свойственно совокупности зна ков. И язык в новомосковской школе (с самого начала ее истории) изучается именно как система знаков. Нет ли модернизации в таком понимании дея тельности новомосковской школы 20-х годов? Не привносятся ли в ту эпоху намерения и помыслы 60-х? Ничуть. Напротив: часто мы, в 60-е годы, оказы ваемся людьми с короткой памятью и считаем новоприобретением то, что было уже, в самом основном и главном, найдено в эпоху бурного лингвисти ческого развития — в 20-е годы.

Мысль о системности языка всегда была основной мыслью А. А. Рефор матского. Но у него свое место в четверке создателей школы. Изучение сис темных отношений в языке требует высокой абстракции. Можно строить эти отвлечения, полностью очищая их от конкретной языковой плоти. Резон есть:

потом, когда будет найдена вся совокупность таких полнейших, последова тельнейших абстракций, они в совокупности позволят вернуться от холода Александр Александрович Реформатский отвлеченности к теплу конкретного языкового явления. Но можно попытать ся самую систему отвлечений построить так, чтобы каждое обобщение со храняло это тепло языковой реальной данности;

притом построить ее так, ко нечно, не ценой непоследовательности, не ценой нарушения законов абстра гирования. Это трудно, но исследовательская интуиция, изобретательность, чувство меры (необходимое и в науке — не только в искусстве) помогают преодолеть и такой трудный путь. Это — путь А. А. Реформатского. Как бы ни были отвлеченны его теоретические построения (иногда они крайне от влеченны), они сохраняют краски и запахи языковой реальности. Ни об од ном из других лингвистов новомосковской школы этого не скажешь. Какой же путь лучше: хранить при самых высоких абстракциях отзвук, отсвет кон кретности или полностью, целиком отлететь в область «конструктов»? 1 Во прос бессмыслен. Что лучше: стиль Льва Толстого или Герцена? Стендаля или Ромена Роллана? Одни рисуют непосредственную, живую, наглядно единичную реальность, в ней обобщая действительность (Толстой, Стен даль), другие эту картинность большей частью пропитывают эмоционально понятийным обобщением, менее наглядны, менее «вещественны».

Советские языковеды 20-х годов стремились строить свои теории на мар ксистской методологической основе — одни более целеустремленно и после довательно, другие менее. Ученые новомосковской школы твердо стояли на материалистической основе и искали путей диалектического осмысления языковых фактов. Фонологическая теория ими с самого начала строилась как материалистическая. Разумеется, это не мешало им строить обобщения очень высокой отвлеченности.

Позиционно чередующиеся звуки следует объединять в одну функцио нальную единицу — фонему;

вот одно из принципиальных положений мос ковских фонологов. Обобщаются и понимаются как тождественные единицы звуки, акустически и артикуляционно совершенно различные. Такая степень абстрактности основной функциональной единицы в фонетике (фонемы) не свойственна ни одной другой фонологической теории.

Такая абстрагированная единица может быть установлена лишь при со поставлении тождественных морфем 2. Это условие как бы возвращает фоно логии конкретность и живость языкового факта: предельная отвлеченность устанавливается путем сопоставления конкретных, прямо-таки индивидуаль Словцо 50—60-х годов, но применимо и к теоретическим поискам более ран них десятилетий.

О том, что привлечение понятия «морфема» к анализу фонологических фактов не ведет к порочному логическому кругу, написано уже немало. Нет надобности здесь говорить об этом подробно.

Часть VIII. История отечественного языкознания но-тождественных морфем. А. А. Реформатский, как и другие фонологи-«мос квичи», пишет о необходимости морфологического критерия в фонологии;

и пишет он об этом с особой пристрастностью, так, что видно, как для него важно, строя Останкинскую радиобашню абстрактных понятий, знать и ви деть, на какую твердую почву она опирается.

Постоянно подчеркивается, что без ориентации на морфологию фонети ческую сторону языка в ее функциональном аспекте и невозможно исследо вать. Например, о явлениях сингармонизма в уйгурском языке говорится так:

«Для выяснения соотношений фонетики и грамматики интересно сопоставить такие далекие явления, как „обратный“ (для тюркских языков), т. е. регрес сивный, сингармонизм уйгурского языка с аналогическим явлением в гер манских языках. Оба явления невозможно рассматривать вне морфологиче ского аспекта, так как речь идет по преимуществу о взаимодействии во кализма корня и постфикса, а не „вообще“ о взаимодействии гласных…» А. А. Реформатскому принадлежит разграничение перцептивных и сиг нификативных позиций. Нововведение не всеми было признано и даже оце нивалось иногда как излишнее. Другие, считая это разграничение удобным (например, для вузовского преподавания фонологии), относили его все же к периферии фонологической теории. Наконец, у третьих новшество получило высокую оценку, поскольку оно доводило до конца то разделение понятий, которое было введено в науку с разграничением вариантов и вариаций фо нем. Действительно, в словоформе науке звук [к’] — вариация фонемы, в словоформе наук (род. мн.) звук [к] — вариант той же фонемы /к/. В слово форме тревоге [г’] — вариация фонемы /г/, в словоформе тревог [к] — вари ант той же фонемы. Вариация налицо тогда, когда фонема (в виде такой-то своей реализации) испытывает влияние позиции. Понятие же варианта двой ственно: учитывается, что это такая реализация фонемы, которая обусловли вает ее совпадение с другой фонемой. Деформированы ли реализаторы фоне мы позицией, в которой выступает вариант этой фонемы, или не деформиро ваны — остается не указанным. Термин «вариант» не дает такого указания: и [к] в словоформе наук, и [к] в словоформе тревог — одинаково варианты.

Введение понятия сигнификативно слабых и перцептивно слабых позиций позволяет быть более последовательным: [к] в наук обусловлено перцептивно сильной, но сигнификативно слабой позицией;

[к] в тревог — и перцептивно и сигнификативно слабой позицией.

Думается, не случайно это разграничение было выдвинуто А. А. Рефор матским. Оно ориентировано на обостренное внимание к реальному звуку, к Реформатский А. А. О соотношении фонетики и грамматики (морфологии) // Вопросы грамматического строя. М., 1955. С. 105.

Александр Александрович Реформатский фонетической «плоти» языка. Учитывается не только функционально суще ственный результат (такие-то фонемы в данной позиции не различаются), но и тот страстной путь, которым прошел звук 4, представляющий фонему, к тяжкой, к ущербной роли варианта. Абстрактная теория здесь непосредст венно и цепко увязана с конкретной данностью языка.

Конечно, и у всех фонологов-«москвичей» есть такая связь конкретности и отвлеченности, напрасно мы бы стали искать коренных различий в позиции А. А. Реформатского и, например, В. Н. Сидорова. Недаром они создатели одной фонологической теории и основатели одной научной школы. Но от тенки теоретических взглядов — различны, и В. Н. Сидорова трудно пред ставить инициатором разделения сигнификативной и перцептивной «слабо сти» позиций.

Оттенки эти — не пустяк. В обостренном внимании к языковой конкрет ности кроется и интерес А. А. Реформатского к широким орфоэпическим во просам, к проблемам нормы. Здесь же исток постоянного и глубоко результа тивного внимания ученого к изысканиям в области прикладного языкознания.

Становится понятным и деловой, профессиональный интерес А. А. Рефор матского к экспериментальной фонетике (в течение нескольких лет он руко водил экспериментально-фонетической лабораторией в МГУ).

Можно было бы привести немало других примеров, показывающих, как А. А. Реформатский высокую абстрактность лингвистической теории сочета ет с любовью к «плоти», к мельчайшей конкретной данности языка, более то го: это же устремление сказалось в стиле его научного мышления. Приведем один пример. Определенную языковую закономерность А. А. Реформатский любит показывать на парадоксальном, озадачивающем материале. То, что сущностно различно, демонстрируется на явлениях, материально (в случае фонетики — акустически и артикуляционно) совпадающих;

то, что сущност но тождественно, — на различно выявленных материальных фактах. Приме ров можно было бы привести немало 5. В таких парадоксальных ситуациях острее обозначается закономерность, а вместе с тем подчеркнуто выявляются и диалектические взаимоотношения сущности и явления;

внимание привле «Прошел» — в строго синхронном смысле!

Еще характерный пример: «Для того, чтобы определить, какие элементы входят в структуру языка, разберем следующий пример: два римлянина поспорили, кто ска жет (или напишет) короче фразу;

один сказал (написал): Ео rus! — Я еду в деревню, а другой сказал: I! — Поезжай… Это самое короткое высказывание (и написание), ко торое можно себе представить…» Далее идет анализ, какие языковые единицы пред ставлены в этом высказывании. Вывод: «Маленькое I, оказывается, заключает в себе все, что составляет язык вообще: 1) звуки… 2) морфемы… 3) слова… 4) предложе ния…» (Реформатский A. A. Введение в языковедение. 4-е изд. М., 1967. С. 28—29).

Часть VIII. История отечественного языкознания чено к этой строптивости, к активности явления (звука), выражающего сущ ность (фонему).

Работы А. А. Реформатского — книги, статьи, заметки, его лекции, до клады производят яркое эстетическое впечатление, и это не в ущерб, конеч но, их научной доказательности. И эта черта опять-таки, несомненно, связана с умением отвлеченное показать через остро понятое единичное.

*** «… Мне хочется рассмотреть некоторые вопросы русского консонантиз ма, памятуя, что язык есть общественное явление…» 6. Такая постановка за дачи типична для работ Реформатского.

Исследователи поэзии Пастернака говорят, что у него такой взгляд: не посредственно ближайший план — и сразу за ним план безмерно удаленный:

На тротуарах было скользко, И ветер воду рвал, как вретище, И можно было до Подольска Добраться, никого не встретивши.

Вероятно, эта черта была и личной собственностью поэта (его стиля), и даром всей эпохи. Ведь сам Пастернак это подчеркнул, взяв эпиграф из Гоголя (к стихотворению 1919 г.): «Вдруг стало видимо далеко во все концы света».

В 20-е годы стало видимо во все концы света и в науках;

в языкозна нии — тоже. Все объединилось одним окоемом (мировоззрением и мироощу щением). Взгляд А. А. Реформатского — уже в самых первых его исследовани ях — от частного, близкого, прикладного разом переносится к далям, к самым общим основам науки. От некоторых вопросов русского консонантизма — к самому главному вопросу языковедения: к общественной природе языка.

Доклад об орфографии, о возможностях ее улучшения, Реформатский на чинает словами Пушкина: «Да здравствует разум!». И это никому не показа лось натянутым: в докладе шли лучи от частного к общему, к философии, к общественно важному.

Может ли книга о технической редактуре быть глубоким семиологиче ским трудом, намечающим перспективы развития науки о знаковых систе мах? Оказывается, может. Если эта книга написана А. А. Реформатским.

Здесь 7 предвосхищены важные положения теории информации.

Реформатский А. А. Согласные, противопоставленные по способу и месту об разования… // Доклады и сообщения Ин-та языкознания АН СССР. 1955. № 8. С. 3.

Реформатский А. А. Техническая редакция книги. М., 1933.

Александр Александрович Реформатский В книге выдвигалась теория «избыточной и достаточной защиты». Поня тие избыточной защиты ввел в теорию шахматной игры шахматист А. И. Нимцович. «… Если на какую-нибудь фигуру, пешку или вообще на ка кой-нибудь пункт (квадрат доски) направлено два нападения, нам необходи мы две защиты (двумя пешками, пешкой и фигурой или двумя фигурами), — такая защита будет достаточной;

если при тех же двух нападениях наш пункт защищен один раз (одной пешкой или одной фигурой), это будет защита не достаточная;

если он защищен трижды (фигурами или пешками), это будет избыточная защита».

Эта избыточная защита была переосмыслена А. А. Реформатским приме нительно к печатному и устному тексту;

она implicite содержала идею избы точной информации. В других его работах, посвященных полиграфической технике, уже прямо обсуждался вопрос о необходимых и достаточных пока зателях при реализации знаковых системных единиц.

В работе «Техническая редакция книги» нашли отражение сильные сто роны научной деятельности А. А. Реформатского: его роль в формировании «невиданных», т. е. новых научных дисциплин, его умение наглядно рас крыть истины этих новых отраслей знания, его умение сочетать высокую от влеченность («схема») с конкретным объяснением, полным примеров и при менений.

*** В. Н. Сидоров вспоминал (шутливо) о первой печатной работе Реформат ского: «Она была вся сплошь в формулах. Так что некоторые даже покупали, думая, что это книжка химическая, потому что Реформатские были известны как химики».

Стремление к точности в понятиях, к полной их определенности, к стро гости научной мысли очень характерно для А. А. Реформатского. Такая стро гость вовсе не требует непременной математизации;

более того: склонность к математическим одеяниям мысли иногда даже мешает мыслить лингвистиче ски четко. Возникает уверенность, что формула (в которую затолкнули лин гвистический материал) сама обеспечивает четкость мысли, сама «домысли вает» ее до ясности. Этим можно объяснить самые неожиданные логические промахи именно в тех работах, где формул — роскошное преизобилие (но, конечно, в некоторых, не во всех таких «изобильствующих» работах). Свое отношение к математической лингвистике Реформатский высказал с полной ясностью и убедительностью: серьезное применение математических мето дов в языковедении очень желательно, но оно не создает особой науки, со своим особым объектом изучения.

Часть VIII. История отечественного языкознания Точность в работах Реформатского иного, не математического порядка:

это полное соответствие понятия (так-то определенного) объекту, отражен ному в понятии и заданному языковой действительностью.

Точность в работах филологов вообще специфична. Литературовед на стаивает на том, что Л. Н. Толстой в произведениях позднего периода был выразителем взглядов патриархального крестьянства. Понятие «патриархаль ное крестьянство» не поддается точной статистической проверке;

провести перепись именно патриархального крестьянства не удалось бы. Куда опреде леннее понятия: однолошадные крестьяне, зажиточные и т. д. Но филологу они не нужны;

объект, который необходимо выделить и определить, покры вается именно словами: патриархальное крестьянство. Имеется в виду обще ственная позиция, мировоззрение, имущественное положение — в их связи.

Конечно, такая филологическая точность понятия допускает широкое ис пользование интуиции;

вряд ли это страшно.

Точность у лингвистов — иная, не та, что у литературоведов. Она пред полагает постоянную экспериментальную проверку (эксперимент понимается в пешковско-щербианском смысле). Но это — филологическая точность;

она включает значительную долю интуитивной оценки фактов;

и она требует, чтобы интуиция нашла определения, точно, исчерпывающе точно покры вающие объект исследования.

Работы А. А. Реформатского дают блестящие образцы лингвистической точности мысли. Легче всего увидеть борьбу за точность, сравнивая разные издания «Введения в языковедение». Даже ключевые, главнейшие определе ния, оставаясь в принципе тождественными, все время оттачивались. В треть ем издании говорится: «Фонемы — это минимальные единицы звукового строя языка, служащие для складывания и различения значимых единиц язы ка: морфем, слов, предложений» 8. В последнем, четвертом, издании снято последнее слово в определении. Это значит, что идея об иерархическом, «пи рамидальном» (а не только линейном) строении языка и речи стала теперь последовательно проводиться через всю книгу. Предложения не складывают ся непосредственно из фонем;

фонемы (основание иерархической пирамиды языковых единиц) складывают морфемы (алломорфы);

алломорфы сочетают ся в слова (словоформы);

словоформы образуют предложение. Фонемы — единицы основания пирамиды языковых единиц — непосредственно не вхо дят в состав предложения (оно — вершина пирамиды) 9. Но это вопрос спор Реформатский А. А. Введение в языкознание. 3-е изд. М., 1960. С. 175 (назва ние книги колебалось вслед за колебаниями вузовской программы).

Может быть, при изложении той фонологической теории, которая дана в книге А. А. Реформатского, следовало бы из определения убрать и слово «слов» (см.: Ава несов Р. И. Фонетика современного русского языка. М., 1956. С. 38).

Александр Александрович Реформатский ный и побочный;

методически, думается, лучше в учебнике для студентов не привлекать к нему внимания. Изъятие одного слова из определения говорит о существенной достройке учебника, о более точной пригонке понятия «фоне ма» к другим научным понятиям, данным в книге, о более точной характери стике объекта изучения.

Первая работа Реформатского изобиловала формулами. Они точно пере давали (должны были передать) сюжетное строение Мопассановых новелл.

Позднее, в лингвистических работах, формулы использовались более скупо.

Требование к точному выражению мысли, к строгости в теоретических по строениях осталось — но ушло в глубину, в самые принципы определения объектов изучения, в принципы оперирования с этими определениями.

Никакого научного импрессионизма, конструктивная ясность и четкость построения — очень важная черта теоретических работ А. А. Реформатского.

Основы научного стиля у него складывались в 20-е годы, когда конструкти визм определял и художественные, и научные поиски. Отсюда — инженер ность, точность, конструктивность лингвистических построений А. А. Рефор матского.

В годы юности он брал уроки рисования у известной художницы Ната лии Гончаровой. «Ничего не получилось из этого», — вспоминает А. А. Ре форматский. Может быть, в частном этом случае влияние и не было резуль тативным. Но в целом-то общий конструктивный настрой 20-х годов дал заряд всей научной деятельности ученого. И так же, как во многих других облас тях, в науке этот настрой, рожденный первыми годами новой социальной эпохи, оказался долговечным и на редкость плодотворным. Работы Рефор матского подтверждают: и в языкознании.

«Habent sua fata libelli…» И эта книга имеет «свою судьбу»… Так начи нается голубиная книга А. А. Реформатского — «Введение в языкознание».

У каждого ученого есть одна либо две голубиные (любимые, стержневые) книги. У Реформатского их две;

вторая — фонология русского языка. Она со стоит из десятка статей, напечатанных в разных изданиях, но они явно со ставляют одно целое. Это — книга, хотя еще не собранная.

В 1955 г. вышло второе, в 1960 г. — третье, в 1968 г. — четвертое издание книги. Она по-прежнему оставалась учебником;

она стала книгой для всех. Для студентов, аспирантов, для языковедов, для всех, кого интересует языкознание.

Говорят иногда: для студентов книга трудновата. Надо добавлять: при плохом лекторе. Жанр учебника предполагает опору на уроки, на лекции, на практические занятия. Если они ведутся неквалифицированно, если они уво дят от учебника, а не ведут к нему, то учебник становится трудным.

Книга нашла дорогу к студентам, об этом говорит ее тираж: в четвертом издании — 100 000.

Часть VIII. История отечественного языкознания Но это и книга для специалистов. Было бы интересно составить перечень тех исследовательских работ, где есть ссылки на книгу А. А. Реформатского:

апелляция к его мнению, спор с ним, разработка идей, сформулированных во «Введении». Не одна сотня книг и статей вошла бы в этот список.

«Введение в языкознание» Реформатского соединяет, казалось бы, несо единимое: изложение общепризнанного, устоявшегося, проверенного (как и следует быть в учебнике) с исследовательским, индивидуально-авторским освещением всего материала. Она сочетает разумную традиционность — с предельной современностью, с учетом того, что сейчас делается в науке (и уже настолько проверено, что может считаться явным вкладом в нее). Стоит посмотреть любую главку в книге (хотя бы раздел о внутренней флексии), чтобы убедиться в этом. Книга сочетает строгость тона с яркой эмоциональ ностью в подаче всего материала. Эмоциональность дана не «поверх» науч ного содержания — нет в книге ни ахов, ни охов, — а впаяна в самое изложе ние науки, видна именно в строгом и точном стиле изложения.

Русская лингвистическая традиция знает несколько превосходных и очень разных учебников по введению в языкознание (Ф. Ф. Фортунатова, И. А. Бодуэна де Куртенэ, А. И. Томсона, Д. Н. Ушакова…). Но книга А. А. Ре форматского выделяется даже и в этом ряду. Только она сочетает, органически и нераздельно, объективное воссоздание общепризнанного в науке — и ис следовательское новаторство, традиционность — и внимание к самому ново му в науке, научную строгость изложения — и эмоциональную яркость текста.

«Твердый. Меняющийся» — эти слова Маяковского можно отнести и к автору «Введения». В последнем издании освещаются такие вопросы: струк тура языка, язык как система;

теория знака;

знаковая система;

язык и речь;

перцептивная и сигнификативная функция языковых знаков;

синхрония и диа хрония. Когда, в каком издании книги впервые появились эти понятия? Легко ответить: скорее всего, в третьем (1960 г.);

только к концу 50-х годов они стали в центре внимания советских лингвистов.

На самом деле эти понятия, притом как основные, ключевые в книге, бы ли уже в первом издании 1947 г. В дальнейшем их выяснение становилось полнее, рельефнее, но принципы книги, построенной на основе этих ключе вых понятий, оставались теми же. Да, именно: Твердый. Меняющийся.

Чем обусловлена эта стойкость? Определенностью позиции. Точными теоретическими основами, которые определяют научную школу. Взгляд на язык как на систему;

на единицы языка как на величины, определяемые зако нами позиционного варьирования.

Ясность исходных позиций позволяет иногда предугадывать, как решит А. А. Реформатский тот или иной теоретический вопрос (иногда — т. е. в тех случаях, когда это решение не есть лингвистическое открытие). На заседани Александр Александрович Реформатский ях орфографической комиссии А. А. Реформатский высказался за сохранение двойных согласных в заимствованных словах (суббота, комиссия и проч.).

Это мнение сразу учениками и последователями Реформатского было оцене но как «антиреформатское»;

дело не в игре слов: действительно, Александр Александрович должен был занять, исходя из своих «главных» взглядов, прямо противоположную позицию. Редкий случай непоследовательности у Реформатского;

и, из-за редкости таких случаев, из-за последовательности «реформатских» устоев в науке, это отступление легко было обнаружено (но Александр Александрович остался при своем «антиреформатском» мнении).

…Жюль Верн, Я. П. Полонский, Данте, В. К. Арсеньев, Лев Толстой, Маяковский, А. Дюма-сын, Крылов, А. Блок, А. Н. Островский, Евгений Пет ров, Пушкин, Огарев, Игорь Северянин, Гомер, Грибоедов, М. Горький, Мят лев, Ломоносов, В. И. Даль, Бестужев-Марлинский, Леонид Леонов, Лермон тов, Лесков, былины, Чехов, Достоевский… На них ссылается, их зовет на помощь, с ними спорит А. А. Реформатский только в одном из разделов сво его «Введения в языкознание». Острое внимание к художественной речи ха рактерно для большинства работ этого ученого. Некоторые даже целиком по строены на истолковании фактов поэтического языка (вспомним замечатель ный этюд «Точьца, тачьца и пятачец»).


Но восприятие научных работ Реформатского как эстетически полноцен ных, как «искусства в науке» обусловлено не этими обращениями к худож нической речи. Не ими в первую очередь. Сквозь каждую страницу исследова ния, строгую и точную, просвечивает эмоция исследователя. Другая причина, наверно, — в умении, поднявшись в самые верхи, в самый холод абстракций, сохранять тепло языковой конкретности (об этом уже говорилось).

Анатомические рисунки Леонардо да Винчи;

нотовские инструкции Гас тева, «Лекции о работе больших полушарий головного мозга» И. П. Павлова, словарь Даля, зарисовки растений Дюрера, диалоги Галилея, лекции Ключев ского, естественнонаучные труды Гёте… Наука в самом своем истинном и чистом проявлении сочетается в этих человеческих творениях (очень по разному сочетается, художнически-неожиданно) с подлинным искусством.

Вещи А. А. Реформатского, не все, но многие, стоят в этом же славном ряду.

*** Мы бурно негодуем, если ценный станок простаивает без дела. Мы воз мущаемся (может быть, менее энергично), когда талантливый артист (или, особенно, -ая артистка) в течение долгого времени не получает значительных ролей. Но мы совсем равнодушны, если блестящий лектор, преподаватель, учитель и Учитель — многие годы не ведет педагогической работы. Вот уже, Часть VIII. История отечественного языкознания пожалуй, более десятка лет А. А. Реформатский не читает лекционных кур сов, и это очень жаль.

Реформатский-лектор, Реформатский-экзаменатор, Реформатский — на ставник и воспитатель лингвистов окружен легендами, воспоминаниями (увы! воспоминаниями!), воспет в устных студенческих преданиях. Судя по этим легендам — в основе своей они правдивы — Реформатский мог за шпаргалку поставить… пять. Он, наверное, единственный экзаменатор, кото рый позволяет во время подготовки к ответу пользоваться учебником. «Вы нул билет, вижу — не очень удачно. А тут сидят, готовятся, и перед каж дым — книга Реформатского. Черт, — говорю, — забыл дома учебник ваш, Сан Саныч. „Погодите, — отвечает, — я-то, кажется, взял“. Роется, роется, чуть не весь в портфель засунулся. Нашел. Дал» 10. Налет хлестаковской «лег кости в мыслях» в таких рассказах разглядеть нетрудно, но также нетрудно увидеть, что они сохраняют достоверный (во всех основных чертах) облик учителя. Любимого — и крайне требовательного. Это ведь у Реформатского ходят сдавать введение в языковедение «до энного раза». Это он твердой ру кой ставит тройку в зачетную книжку, сверкающую пятерками. И не менее твердой — «пять» в зачетку, уныло троечную. Убеждение, что студент понял «основ основное» (самое трудное!) — только это основание для отметки. Ко нечно, так и должно быть… Да, должно. И все же это — резко отличительная черта Реформатского-педагога 11. Учебником пользоваться разрешает, а щед ростью отметок не славится. Студенты филфака МГПИ (в те счастливые го ды, когда там читал лекции Реформатский) говорили: «У нас в студенты при нимают два раза: первый — после вступительных экзаменов, а второй, по настоящему, — после сдачи экзамена по введению [в языкознание] Сан Са нычу».

Да, можно пользоваться учебником, записями лекций;

но при ответе про веряется понимание основ науки. Это особое искусство экзаменатора — рас крыть, понят ли прочитанный (выученный, зазубренный, усвоенный, выдолб ленный… etc) материал. Мнение студентов: «Учебник читать позволяет, но это ни к чему, если раньше не работал, не продумал. Только стыда больше, когда Реформатский покажет, как ты все недодул» (sic!).

Этот и следующие рассказы студентов записаны в 1951 г.

Рассказ студента: «Приходят пересдавать Реформатскому. Он — каждому во прос, и уходит в столовую чай пить. Пьет всласть. Потом приходит, громко разгова ривает в коридоре, около комнаты, где готовятся. Ногами стучит. Приоткрыл дверь, не входит, продолжает с кем-нибудь там говорить. Входит — всё, порядок, готовы отвечать. Казалось бы, тут всякий сдаст на пять. Не-е-ет, уж известно: условия гото виться — льготны, а отвечать… Если пришел наудачу — не пройдешь. Ведь среза ются! Ему подай понимание. Очень он своеобразный».

Александр Александрович Реформатский При такой системе ясно, шпаргалки ни к чему. И Александр Александро вич к ним относится с полным самообладанием, больше: с равнодушием («непедагогично»? есть педагогика и есть высшая педагогика). Снова рассказ студента: «Отвечал тут один, получил четыре. Пошел к двери, а из него шпаргалка и выпала. Александр Александрович покряхтел, поднял шпаргал ку. Тот ушел, не заметил. Саныч сидит, изучает. Потом зовет: кто мне сейчас отвечал, пусть вернется. Тот уже понял в чем дело, вернулся. Красный. „Са дитесь. Дайте зачетную книжку“. Четыре зачеркнул, ставит пять. „Исправ ленному верить, Реформатский“. „Такую шпаргалку мог составить человек, который очень верно и очень глубоко понял суть дела. Это — ювелирная ра бота, и все очень конструктивно. Одно у меня только «но»… Почему вы здесь поместили вот это под этим…“ — и начинается чисто технический раз говор. Напоследок: „Больше себе доверяйте“. Отпустил. Вот как вышло. По правде сказать, это со мной было, но стыдно всегда говорить. То ли хваста ешь, то ли каешься».

Каждая лекция Реформатского оставляла нераздельное научное и эстети ческое впечатление. Конечно, никакой театральности;

скорее — антитеа тральность. Полнейшая непринужденность;

крайняя разговорность речи;

притом: изумительное чувство аудитории, постоянный контакт с нею, посто янный обмен токами взаимопонимания. К сожалению, лекции Александра Александровича остались незастенографированными (а может быть, это уда стся сделать?), но даже и точная стенограмма не даст того чувства эстетиче ской полноценности, какое у всех вызывают «живые» лекции Реформатского:

в любой стенограмме будет утрачена эта живая связь с аудиторией. Здесь ни чего не поделаешь.

Чуть ли не каждая работа Александра Александровича Реформатского — событие в советском языкознании. Пожелаем, чтобы этих событий с каждым годом было все больше и больше.

Р. И. Аванесов — фонолог* В 1881 г. И. А. Бодуэн де Куртенэ написал: «Дивергенты следует обоб щать в фонемы». Дивергентами он называл позиционно чередующиеся звуки.

Здесь — истоки той теории, которую разрабатывали основатели московской фонологической школы. В работах И. А. Бодуэна де Куртенэ гениально рас крыты многие основные принципы фонологии, построенной на последова тельном учете позиционных чередований.

В некоторых науках, по крайней мере в филологических, создание после довательной теории проходит два этапа. Сначала формируются принципы, которые определяют общие контуры новой теории, отделяющие ее от ранее принятых взглядов. Принципы иллюстрируются примерами, иногда даже очень щедро. Важно, чтобы примеры были разные, из нескольких языков, из многих ярусов.

Затем наступает второй этап: попытки целостно описать объект при по мощи провозглашенных принципов 1. Здесь уже нужна не калейдоскопиче ская яркость и подвижность примеров, а долгое сосредоточенное углубление в один объект.

При таком последовательном описании всегда оказывается, что выстав ленных принципов недостаточно, что надо достраивать теоретическую базу.

Последовательное применение новых принципов к описанию объекта во всей его полноте — это, как правило, и достройка теории, создание ее во всей по нятийной полноте.

Именно такой второй этап в развитии фонологической теории и связан с деятельностью основателей новомосковской лингвистической школы (Р. И. Ава несов, В. Н. Сидоров, А. М. Сухотин, А. А. Реформатский, П. С. Кузнецов).

Уже самые ранние работы Р. И. Аванесова — пример строго системати ческого применения теории к описанию фонетических систем (говоров и ли тературного языка). В некоторых случаях приемы такого описания сейчас кажутся неэкономными. Описывается, например, говор с рядом своеобразных * Русское и славянское языкознание: К 70-летию чл.-кор. АН СССР Р. И. Аване сова. М., 1972. С. 13—23.

В 20-х годах у самого Бодуэна были такие опыты.

Р. И. Аванесов — фонолог черт в фонетическом строе. И в ряд с описанием этих отличий говора идут такие характеристики: «Согласные фонемы, парные по глухости — звон кости, различаются перед гласными (например, там — дам), сонорными со гласными…, перед губно-зубными фрикативными в, в’ (свои — звон), перед j (пью — бью). В других положениях они не различаются: звонкие согласные на конце слова и перед глухими согласными (как парными со звонкими, так и внепарными), оглушаясь, совпадают с соответствующими глухими соглас ными фонемами, напротив, глухие согласные перед парными звонкими оз вончаются, совпадая с соответствующими звонкими» 2, и т. д. Не проще ли было сказать: позиции для глухих и звонких согласных те же, что в литера турном языке? Нейтрализуются они так же, как в литературном языке?

Нет, такое изложение было бы нежелательно (говорим о времени, когда была написана эта работа Р. И. Аванесова). Одно из основных положений со временной лингвистики, развернуто и ясно высказанное Ф. де Соссюром и имплицитно данное в работах И. А. Бодуэна де Куртенэ, — положение о сис темности языка, о том, что качества каждой единицы, каждой совокупности единиц определяются отношением к другим единицам. Это положение надо было научиться последовательно применять. Надо было уже не демонстриро вать его на примерах, а построить на нем все описание.


Но господствовал дифференциальный метод в описании говоров. Указы вались лишь отличия данного говора от литературного языка, разрушалась системная целостность описания (черты, «общие» у говора с литературным языком, могли быть функционально совершенно различны — благодаря со отношению с другими участками системы, которые различны в говоре и в литературном языке). В работах Р. И. Аванесова 30—40-х годов и нашел от ражение этот категорический разрыв с приемами дифференциального описа ния, поворот к системной характеристике говора 3.

Задача последовательного, целостного описания фонетической системы решается Р. И. Аванесовым уже во всех его ранних фонетических работах (посвященных и литературному языку и народным говорам). При таком опи сании пришлось полностью развернуть и систему основных фонологических понятий (полностью, конечно, применительно к научным задачам, которые ставило время). В работах Р. И. Аванесова и В. Н. Сидорова впервые вводит Аванесов Р. И. Очерки диалектологии рязанской мещеры // Материалы и ис следования по русской диалектологии. Т. 1. M., 1949. С. 178.

В наше время, когда мысль о системности языка кажется всеми усвоенной, возможен «возврат» к старым приемам: описание того или иного участка языка через ссылку на литературную норму. Но это мнимый возврат;

прием не означает отказа от системности, а только делает его более экономным.

Часть VIII. История отечественного языкознания ся и последовательно применяется понятие нейтрализации фонем. Этого по нятия (в его эксплицитном выражении) не было даже в работах Н. Ф. Яков лева, ближайшего предшественника московской фонологической школы. По нятие нейтрализации повлекло за собой разграничение вариаций и вариантов фонем — тоже важное нововведение;

но нему и всю теорию московской фо нологической школы называют «теорией вариантов и вариаций». В редакции, которая была дана Р. И. Аванесовым и В. Н. Сидоровым, а также А. А. Ре форматским, А. М. Сухотиным и П. С. Кузнецовым, эта теория стала безот казным орудием для анализа и последовательного описания любых фонети ческих систем.

Отличия этой теории можно сформулировать так.

1. Позиционно чередующиеся звуки признаются одной функциональной единицей (фонемой), рассматриваются как «то же самое».

Другие фонологические теории тоже учитывают позиционную вариатив ность звуковых единиц, но только у «москвичей» этот принцип — отожеств лять в качестве одной и той же фонемы все звуки, которые связаны позици онным чередованном, — проводится без всяких ограничений как основной принцип, формирующий фонему 4.

2. Из последовательного применения этого принципа вытекает, что две фонемы в определенной позиции могут реализоваться одним звуком;

что од на фонема может в разных позициях выражаться звуками, полностью различ ными в акустико-артикуляционном отношении 5. Фонема, таким образом, рассматривается как единица, лишенная «антропофонической» характерно сти. Характерность ее чисто функциональная, позиционная.

3. Установление позиционных чередований и, следовательно, определе ние рядов позиционно чередующихся звуков (эти ряды и есть фонемы) воз можно только при сопоставлении морфем. Значит, для московской фоноло гии необходим морфологический критерий.

Это — наиболее рельефные, наиболее отличительные особенности. Все они встречали ожесточенную критику, все их приходилось отстаивать в на пряженных и не всегда мирных спорах. Р. И. Аванесов никогда не отказывал ся принимать участие в таких дискуссиях, но его более привлекала другая форма доказательства московской фонологической теории: конкретными ра ботами. Огромное фонетическое богатство русских диалектов с комфортом располагалось в той сети понятий, которую предоставила московская фоно логическая теория. И здесь — лучшее доказательство правоты этой теории.

Например, пражская фонологическая школа тоже объединяет «дивергенты» в фонему, но только те, которые обладают общей функциональной характеристикой.

См. об этом дальше.

А также — и звуковым нулем.

Р. И. Аванесов — фонолог Откуда это постоянное стремление к систематической полноте описания (при максимальной строгости его теоретических предпосылок)? Один исток уже указан: это второй этап формирования теории, естественно вырастающий из первого этапа. Но есть и другая причина, стимулирующая именно такое направление теоретических решений. Это — требования практики. «Языко вое строительство», сознательное воздействие на язык, ставшее актуальным с первых же послереволюционных лет, требовало систематичности и теорети ческой последовательности.

В 30-х годах выдвигались один за другим проекты усовершенствования русской орфографии. Половинчатость орфографических решений, принятых в 1917 г., чувствовалась достаточно остро. Но проекты обладали одним общим недостатком: не обоснованные целостной лингвистической теорией, внут ренне противоречивые, они страдали явной эклектичностью. Проекты не вы держивали критического анализа и, не без шума и суеты, бесследно исчезали.

В это время и появилась статья Р. И. Аванесова и В. Н. Сидорова «Ре форма орфографии в связи с проблемой письменного языка» (1930). Авторы впервые формулируют основной принцип русского письма: наша орфография фонематична. Ее совершенствование, внесение в нее большей последова тельности (и, тем самым, простоты) означает усиление этого фонематическо го принципа, более последовательную его реализацию. Исходя из этого принципа, авторы и делают ряд предложений. Вопрос о том, нужна ли и своевременна ли реформа орфографии, решают не лингвисты (или не только они), а общество в целом;

но если реформа окажется реальностью, так или иначе будут реализованы (может быть, частично) те предложения, которые выдвинуты в 1930 г. двумя авторами. Обсуждение орфографических вопро сов в более поздние годы (имеется в виду не орфографическая шумиха, а ква лифицированное, деловое обсуждение) подтвердило, что эти предложения наиболее обоснованны и целесообразны.

«Орфография будет легка, если она последовательна» (С. П. Обнорский).

Те улучшения, которые основывались на наиболее явных теоретических положе ниях, были реализованы орфографической реформой 1917 г. Дальнейший выиг рыш мог быть достигнут только в борьбе за последовательность нашего письма;

иначе говоря: сами задачи практики «языкового строительства» требовали по следовательного, систематического лингвистического исследования. Требова ния внутренней логики научного развития и требования практики были едины.

Усовершенствование орфографии, пропаганда орфоэпических норм, оп ределение норм современной сценической речи 6, кодификация русского ли Р. И. Аванесов в течение многих лет был участником работы совета по сцениче ской речи при ВТО и консультантом актеров и режиссеров в Методическом совете ВТО.

Часть VIII. История отечественного языкознания тературного произношения, преподавание русского языка в средней школе, в педагогических техникумах, в вузах, преодоление диалектного влияния в ре чи, обучение русскому языку иностранцев — все эти практические задачи решаются в работах Р. И. Аванесова с единых теоретических позиций, при остром внимании к фонологической основе русского языка.

Пример, говорят, заразителен (пример Рубена Ивановича часто бывает заразителен!). Чтобы решить, какой из вариантных орфоэпических норм от дать предпочтение, надо учитывать и фонологию: какая норма «различитель на», «дистинктивна», — утверждает в своих работах Р. И. Аванесов. После его исследований стало обычным, обсуждая вопросы орфоэпии, принимать во внимание их различительную, фонологическую сторону (см. ценные рабо ты И. Г. Голанова и других фонетистов).

Анализ практических задач «языкостроительства» с позиций старой тео рии — вот в чем один из заразительных примеров Р. И. Аванесова.

*** У Рубена Ивановича много работ по истории языка и много — по совре менному языку. Внимание, кажется, в равной степени обращено и к диахро нии, и к синхронии.

Если же попытаться понять внутреннюю связь исследований Р. И. Аване сова, их логическую последовательность, то надо признать, что исторические работы у него стоят «впереди» работ о современном языке. В исторических исследованиях — ключ ко всем другим. Сам пафос синхронического иссле дования у Р. И. Аванесова диктуется задачами диахронии.

Напомним, что так было и у И. А. Бодуэна де Куртенэ. Историческое языкознание выделяло отдельные точки в языке (явления, единицы) и изуча ло их изменения во времени. При таком атомарном изучении обычно пропа дала общая картина, оставалось неясным, какие атомарные состояния одно временны, т. е. сосуществуют в определенную эпоху. Велика была опасность перенесения фактов одной языковой эпохи в другую. Из понимания и боязни такой опасности возникла мысль о синхронии. Не смешивать одну языковую эпоху с другой — вот простейший девиз синхронического изучения.

Оказывается, верность этому девизу вознаграждается: становится видно, что предметом лингвистического исследования должны быть не только язы ковые единицы, по и их связи, отношения. Они тоже исторически изменчивы.

При атомарном подходе это затушевано;

определение же целого поля сосу ществующих (синхронных) единиц проясняет исторический характер внут риязыковых отношений. Так уже у Бодуэна де Куртенэ из исторического изу чения вырастала идея строгого синхронизма (во-первых), идея языка как сис Р. И. Аванесов — фонолог темы, где каждая единица определяется отношениями с другими единицами (во-вторых).

Такова же логическая последовательность и в работах Р. И. Аванесова 7.

Основным для него остается историческое изучение языка. И в работах о со временном русском языке он остается историком. Это проявляется во внимании к вариативности фонетических норм;

варианты сосуществуют, но один тянется в прошлое, другой — в будущее. Это видно и по последовательному разграни чению (в синхронных исследованиях) продуктивности в языке, постоянно созда ваемого в разговорной практике, и непродуктивного, фразеологизованного.

Ведь и основное фонетическое разграничение — позиционные чередования con tra непозиционные — связано именно с фонетической живой продуктивностью.

Но особенно ярко это видно в точном мгновенном отражении тех нов шеств, которые характеризуют отношения единиц в современном языке. Эти изменения особенно подвижны, особенно важны и в то же время трудноуло вимы. Они всегда в центре внимания Р. И. Аванесова как исследователя язы ковой современности. Приведем пример. Произношение [шыэ]ги, [шыэ]ры, [жыэ]ра, во[жыэ]ка сменилось произношением [ша]ги, [ша]ры, [жа]ра, во[жа]ка. Смена норм, орфоэпический «конфликт» поколений был много кратно отмечен в фонетической литературе. В аванесовских работах впервые ставится вопрос о фонологическом статусе изменений, т. е. о новых отноше ниях между звуковыми единицами. Ведь в ряде слов новая норма не победи ла;

литературная норма осталась прежней для слов [жыэ]леть, ло[шыэ]дей и ряда других. Кажется, эти слова — островки неизменной традиции в потоке фонетических новшеств. Нет, в этих-то словах и произошли радикальнейшие перемены: их фонемный состав ранее был жалеть, лошадей (ср. жалко, о о лошадка), теперь он изменился: ж–леть, лош–дей.

э э Легко заметить изменение конкретной звуковой единицы в языке;

труд но — изменение отношений единиц (в частности, фонологические измене ния). Обычно они фиксируются с большим опозданием, в прошлом, а не в со временности. Открытию таких изменений в современном русском языке по священы многие страницы работ Р. И. Аванесова. Он изучает их как историк и как исследователь, видящий в языке системную целостность, сеть отноше ний, в первую очередь фонологических.

Нет надобности подчеркивать, что и в исторических работах Р. И. Аване сова изменение фонемных отношений остается в центре внимания. Одно из свидетельств этого — блестящая работа об исторических судьбах и — ы 8.

Повторяем, что это не столько путь во времени, сколько внутренняя обуслов ленность отдельных ветвей исследования.

Аванесов Р. И. Из истории русского вокализма: Звуки i и у // Вестник МГУ.

1947. № 1.

Часть VIII. История отечественного языкознания *** Одни языковеды стремятся приемы и методы, оправдавшие себя на од ном материале, широко продвинуть в другие области, испытать их на совсем другом фактическом материале. При этом исходные понятия оказываются частично трансформированными: слишком большая жесткость помешала бы их экспансии в другие объектные области.

Другие языковеды всю свою заботу сосредоточивают на точности, строгой закрепленности понятийного аппарата в работе. Расширительное применение этого аппарата не допускается, так как это приведет к сдвигу в значениях ключевых терминов, к неряшливости в понятийной основе исследования.

Эти два типа ученых представляются антиподами. Совмещение их в од ном исследователе — большая редкость. О таком редком совмещении свиде тельствуют работы Р. И. Аванесова. С одной стороны, как говорилось, после довательное, строго систематическое описание объекта исследования, его анализ при помощи выверенной системы фонологических понятий, с дру гой — смелые попытки достижения фонологической теории применить в со вершенно иных ярусах языка. «Неряшливость» в работе с терминами здесь преодолевается тем, что связь с фонологией не подчеркивается, при изучении иных ярусов фонологическая терминология не эксплуатируется, хотя мето дика исследования строится на основе опыта фонологии.

В 1939 г. появилась статья Р. И. Аванесова о второстепенных членах предложения. Чтобы установить, является ли существительное определени ем, надо его в данном контексте попытаться соединить сочинительным сою зом с прилагательным, т. е. с морфологизованным, морфологически типич ным способом выражения определения (например, это дом отца — это дом отца и мой;

существительное отца здесь определение).

Что общего с фонологией в этом взгляде на синтаксические явления? То, что сущность единицы определяется ее преобразованием в другую единицу.

Словосочетание дом отца преобразуется в диагностическое сочетание дом отца плюс и плюс прилагательное. Так же определяется и фонема в позиции нейтрализации: она вместе с контекстом (т. е. в составе той же морфемы) преобразуется — и по этому преобразованию, когда она уже в сильной пози ции, определяется ее сущность. Можно было бы попытаться использовать фо нологическую терминологию и сказать, например, так: в форме присубстан тивного существительного нейтрализованы дополнение и определение;

надо поставить в ту же позицию еще прилагательное, и возможность или невозмож ность подстановки определит синтаксический характер нейтрализованного члена. При этом термины «позиция», «нейтрализация» потеряли бы ту опре деленность, которую имеют в фонологии, и только намекали бы на существо Р. И. Аванесов — фонолог дела. И поэтому такое перенесение терминов избегается в трудах Р. И. Аване сова. Опыт фонологического исследования использован без попытки наря дить качественно особые явления в торжественные фонологические одежды.

Такая смелая экспансия фонологических методов в работах Р. И. Аване сова встречается часто. Например, форма существительных с нулевым окон чанием рассматривается как нейтрализация двух акцентных типов: с ударе нием на основе и с ударением па флексии (много мук = много сортов муки и много мучений, нейтрализованы мка — мук). Таким образом, в этой форме ударение вовсе не «переносится на основу». (Эти положения потом были раз виты в работах А. А. Зализняка 9.) После сказанного становится понятным интерес Р. И. Аванесова к грамма тико-фонетическим явлениям. Сложные вопросы чередования фонем в соот ношении с чередованием морфем освещаются во многих его работах. Хитрые сплетения грамматики и фонетики (притом в сложных синхронно-диа хронических поворотах) распутываются в статьях «Об одной фонетико-мор фологической особенности северно-великорусских говоров» (1947), «К ис тории чередования согласных при образовании уменьшительных сущест вительных» (1968) и др. Это работы, в которых особенно очевидна аналитическая проницательность того метода, той лингвистической (в част ности, фонологической) теории, которой пользуется Р. И. Аванесов и кото рую он, вместе со своими товарищами, создавал.

*** Работа Р. И. Аванесова 1956 г. «Фонетика современного русского лите ратурного языка» для многих (может быть, для всех) была полной неожидан ностью, тем не менее появление ее вполне закономерно. Существует не сколько фонологических теорий: либо все, кроме одной, неверны, либо в ка ждой (или в некоторых) есть своя правда, и все их можно объединить в «полную» фонологическую теорию;

либо эти теории охватывают свой объ ект — фонетический строй языка — с разных сторон, и существование раз ных, несводимых друг к другу фонологических взглядов вполне закономерно.

Надо решить, какое «либо» верно. Попытка синтезировать, слить разные тео рии сделана в работе 1956 г.

Очевидно, что синтезируются московская и ленинградская фонологиче ские теории. Это прямо сказано в книге. Многолетние бесплодные споры Терминология, здесь использованная, конечно, не принадлежит Р. И. Аванесо ву — он предпочел и в этом случае не наводить шатких словесных мостов между ак центологией и фонологией.

Часть VIII. История отечественного языкознания рождают естественное стремление уйти от них, попытаться преодолеть раз ногласия терминологически, создав такую систему обозначений, которая охватывала бы обе теории. Так, старая, надежная, полностью себя оправ давшая в исследовательской практике московская фонема превратилась в фонемный ряд.

Была ли безусловно плодотворной попытка синтезировать московскую и ленинградскую фонемные теории — об этом до сих пор идут споры. Во вся ком случае, эта попытка стимулировала поиски фонологов в определенном направлении (см., например, введение понятия «звук языка» в работах П. С. Кузнецова).

Бесспорно перспективным был другой синтез, который прошел почти со вершенно незамеченным. В этой же книге Р. И. Аванесов делает очень важ ную попытку сблизить, синтезировать понятия пражской и московской фоно логических школ. Приведем одно из свидетельств этого. В словах разнеслась, резьба автор транскрибирует фонему ;

разн//слась р//зьба;

она же отмече на в словах х//дьбе, п//жар (с. 220—221). Какие же основания для обобще ния? У них общая характеристика: это фонема неверхнего подъема, нелабиа лизованная (с. 221).

В основе пражской фонологической теории лежит такой принцип обоб щения звуков в фонемы: в одну фонемную единицу объединяются звуки, имеющие общую функциональную характеристику. Например, в словах указ, указка, перенос, переноска звуком [с] выражается одна и та же фонемная единица: зубная, фрикативная, твердая. Но в словах сон, сразу звук [с] выра жает другую фонемную единицу (именно фонему с признаками: зубная, фри кативная, твердая, глухая). Так это будет и по теории Р. И. Аванесова (1956).

Вообще там, где трактовка фонемы совпадает у «пражцев» и у «ленинград цев», работа Р. И. Аванесова (1956) позволяет говорить о синтезе взглядов «москвичей» и «ленинградцев». (Но, конечно, в той же степени и о синтезе московской и пражской теорий.) Там, где трактовка пражцев отличается от трактовок других школ, Р. И. Аванесов следует именно пражской 10.

Повторим, что сама необходимость синтеза разных фонологических тео рий часто оспаривается. Сделаем 6 шагов:

1. Фонология — это функциональная фонетика.

Пример: по пражским взглядам, в словах указ, указка, перенос, переноска — как уже сказано — одна и та же фонемная единица, выраженная звуком [с]. И для Р. И. Аванесова (1956) — это одна фонема, так же и по-ленинградски.

В словах переноска, переносок — по-пражски не одна и та же фонемная единица.



Pages:     | 1 |   ...   | 22 | 23 || 25 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.