авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«Выпуск № 22, 2013 МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ АЛЬМАНАХ ИЗДАЁТСЯ ПРИ УЧАСТИИ БЕЛОРУССКОГО ФОНДА МИРА УДК 82-194 ББК 84(0) ...»

-- [ Страница 4 ] --

Прошу его во мгле: – Явись зарёю алой.

Огромен для добра и для высот эфира.

Гудит в нём детвора, и не смолкает Лира.

Кто видит горний свет, тем не нужна награда.

Для нищих на обед и божий свет – услада.

На свете жил мой дед, и здесь моя отрада.

Хоть мал и тесен свет, другого – мне не надо!

ЗАБАВЫ ЛЕТА Густо сочилось всё лето блудливое Соком крапивы, что стала крикливая, Жаром из трещин с кудрями дорожными.

Осенью поздней не будут порожними.

Речку мне жаль – как шагрень её кожица – Жарко желалось ей в лужицу съёжиться.

Честно делилось прогнозами с козами.

Были довольны и козы прогнозами.

В лужу – не в реку – и козам сподручнее.

Летние дни, словно призраки – штучные.

Пусть оставляют на память занозы, Густо вонзая, но высушат слёзы.

ГРАНИТ И ГЛИНА Харон в обличье продавца, сбиратель бешеных монеток:

немая ипостась Отца, развоплотитель этикеток.

Два пива и пустой восход, язык вовне, неповторимый.

Границу переходим вброд, созвездьем Паруса хранимы.

Здесь каждый тополь эмигрант, и фонари исповедимы.

Застыл в преддверии атлант, врастающий в покровы глины.

России яркое пятно мерцает за стеной прощенья, и парус, тающий светло, нам кажется крылом спасенья.

Гранитной крошкой хлещет снег – не поскользнись пред оправданьем за переполненный ковчег, спешащий в бездну мирозданья.

Трасса Хельсинки - Петербург, перед русской границей РЕКВИЕМ В нём жили Моцарт и Сальери, Касались руки облаков, И струны невские гудели Под молоточками веков.

Укрыться от бессмертья вьюгой, У Чёрной речки взаперти, Пытались вместе оба друга Врага, но замело пути.

Когда душа ещё клубилась И вспоминала оны дни, То к ней в бездонности явились Двуликим Янусом – они.

ХЛЕБ И ПЕСНИ Хлебников в небо ушёл, Страждущий звуков пустыни, Там он все книги прочёл О не проявленной сини.

Видишь – вспорхнула душа В воздухе над бездорожьем, Снами во сне вороша, Грезит о имени Божьем.

Бог – это только слова?

Нет его здесь без названья?

Эхо ответит едва – Тронет страницы познанья.

О МУЗЫКЕ ОРФЕЙ Когда тебя грызёт тоска, И когда в жизни всё иначе, Налей рюмашку коньяка, Включи приёмник наудачу.

И, если встретится «Орфей», Послушай классики шедевры, Они подействуют на нервы, Как в дикой роще соловей.

Звучат Вивальди и Бизе, Звучит любимый наш Чайковский, А вот запел и Хворостовский На смену арии Хосе.

Поймав Равеля «Болеро»

Иль Шуберта «Ave Maria», Считай, что Муза подарила Тебе бургундское вино.

Запел на ветке соловей – Так музыка ласкает душу!

Здесь никакой коньяк не нужен – Его заменит сам ОРФЕЙ.

До сих пор под пьянь-гармонь веселиться и грустить нам приходится.

А под бравурный оркестр на Эльбрус иль Эверест очень хочется.

Если ж сразу всё нельзя, ты послушай соловья:

отдохни душой и телом.

МОЙ РАССВЕТ Щупленький мальчишка с бабкою больной по высокой дамбе на вокзал степной предрассветным часом по слепой ночи сонно и печально ноги волочит.

Светлою каймою засинел Восток /уссурийцы едут во Владивосток/.

Вот подходят к мосту через Рак-реку.

За рекой петух пропел «кукареку».

Притомилась бабка, притомился внук...

Вдруг мальчонка слышит робкий тонкий звук...

Громкоговоритель на большом столбе заиграл тихонько музыку себе.

Льются шире звуки, разлились окрест, и услышал город весь большой оркестр!

А светает больше, и уже заря охватила небо, пламенем горя.

Звуки мощно льются, и заря сильней, а у дамбы схватка света и теней.

Брызгая лучами, солнышко взошло...

И упали чары – колдовство прошло.

«Я был заколдован!» – мальчик потрясён, – «Что же это было?» – вопрошает он.

Но ответ у бабки был совсем простой:

«Это, внучек, зорька по-над Рак-рекой».

Так и жил мальчишка, полюбив рассвет над рекой Раковкой в свои восемь лет.

Сказочному чуду вот ответ какой:

Мусоргский, «Хованщина»... Над Москва-рекой.

Полюбив мальчишкой музыку-рассвет, я люблю поныне. Как мечту – поэт.

БОЛЬШОЙ СЕКРЕТ По секрету всему свету Ничего я не скажу, Но большую тайну эту Я вам всё же покажу.

Вот в углу моей квартиры Синтезатор под окном, Две гитары, как мортиры, Обе скрыты под чехлом.

Вот старушка фортепьяно (уж давненько дребезжит), А на ней, свалившись спьяну, Друг-гармошечка лежит.

Для чего «оркестр» храню?

Очень музыку люблю.

Ну, а в чём большой секрет?

Не играю – слуха нет.

Я ищу уединенья:

чистый лист и карандаш скрепят там стихов творенье, коль мечтам себя отдашь.

Но когда в уединенье слишком долго остаюсь – никакого вдохновенья:

без родных – тоски мученья, без друзей – печаль и грусть.

Не боюсь уединенья – одиночества боюсь!

ДОМ Очень медленно рушится дом, Дом, построенный нами вдвоём.

Кровля падает, бьётся стекло, Ветром прошлое разметено.

Как в замедленных съёмках кино, Превращается в тлен всё жильё, Превращается в пыль и дым Всё, что было таким дорогим.

Всё, что грело нас много зим, Стало пеплом седым-седым.

Осторожно бреду по стеклу, Будто прошлого призрак топчу.

Я не боли, кощунства боюсь, Память я осквернить не решусь.

Нелюбимой к тебе не вернусь, Лишь осколок на память возьму, Сохраню в нём прошедшего свет.

Этот дом был родным много лет.

А что рухнул, его ли вина?

Видно, кладка была непрочна.

УЛЫБАЮСЬ Улыбаюсь солнечному утру, Улыбаюсь солнечному дню, Улыбнусь я осени-невесте, Что накинула на голову фату.

Ярким небом голову прикрыла, Нарядилась в яркий сарафан.

Как же так, я снова полюбила, Или это осени обман?

Шелестят дожди: «Любить не поздно»!

Громы в небе говорят: «Любовь – капкан!»

«Есть любовь!» – мне тихо шепчет ветер, «Есть любовь!» – сказал седой туман.

ИСХОД Хочу любви. Да, видно, не судьба, Хочу цвести, а время осыпаться.

И стало страшно утром просыпаться И окунаться в гущу разных дел… И вечерами не спешить домой, Где холод стен, немытая посуда, Где на короткой финишной прямой Немыслимо надеяться на чудо.

МЫ НИКОГДА НЕ БУДЕМ ВМЕСТЕ Опять всё начинается сначала – Бессонница ночей и головная боль, И хочется, чтоб сердце замолчало.

Зачем, зачем мы встретились с тобой?

Одна среди людей, Мне и с собою тесно.

Мне хочется кричать! Я знаю, что ты врёшь.

Мы никогда, увы, не будем вместе!

А как хотелось бы… Да всё наоборот!

Я знаю, мир жесток, обманчивы слова, С судьбою, точно знаю, не поспоришь.

Так почему ж мы выбрали вражду, А не любовь и не мечту?

Ненужная печаль мне разрывает сердце И не даёт покоя мне… Красивая любовь, приправленная перцем, И череда потерь, тоски круговорот.

БИБЛЕЙСКИЙ ЦИКЛ МЕЧ ОЛОФЕРНА Тайна смерти.

Тайна жизни.

Яд И вечный эликсир.

Из поэмы «Иудифь»

Верна не всякая рабыня...

С сандалий прах свой в виде пыли Стряхнула женщина устало – Богиня! Как тебе казалось.

Вождь ассирян – проклятье жатвы...

Равнина сгорблена Дамаска От трупов юношей на злаках, Наложниц стонущая ласка...

Зачем клянёшься: «Ветилуя, Тебя поставлю на колени!

Засыплю – огненный Везувий – Твоё молитвенное бденье!..»

А там, как тени, чахнут люди, Младенцы жаждут в колыбелях.

Воды ни капли нет в сосудах.

И жертву страшную на блюде Иудифь пророчит иудеям.

Пируешь ты в шатре Востока, Вином янтарным упиваясь.

Пьяны языческие боги, Но трезв, как никогда, Израиль:

Храни, Господь, дочь Мерарии!

Змеёй обвить ей Олоферна И обольстить как камень сердце, В котором весь народ истерзан.

Как воздух женщиной встревожен – О, золотистая пантера!

И меч твой ею заворожен – Нет больше ига Олоферна!

НАЗАРЕТ Грусть и нежность оставляет в сердце Назарет.

Иван Бунин Галилея. Святой Назарет.

Овцы сходят по тропке скалистой.

Над Кисоном небесным монистом:

«Я есмь истина в мире и свет».

От избытка сердец – Назарет.

Виноградник, обвитый лозой, Что взрастила Сама Мати Дева.

«Ах, не стать бы мне ветвью сухой!» – Ты вздохнёшь, мироносица Ева.

«Ах, не стать бы мне ветвью сухой...»

Как бы ни был горяч суховей И пяту обжигающий щебень, Выйдет в белом Иисус Назорей У Фавора паломницу встретить.

Как бы ни был горяч суховей.

Ты как будто блаженная – та, Кто миг сретенья в сердце лелеял.

В платье, сотканном в притчах Христа, Ты готова идти к фарисеям.

В платье, сотканном в притчах Христа...

ДА СВЯТИТСЯ ИМЯ ТВОЕ И примет храм тебя, прохожий...

Тут апостольский камень не спит – Русь не строит судьбу на песке.

Выше строчки не сыщет пиит:

«Да святится имя Твое...»

«Жаль я, Господи, небо коптил», – В покаянье ты немощен, сед.

Дым отечества – ладан кадил Уплывает к престолу – обет.

Ты надел бы, как дьякон, стихарь*.

А на руки поручи с крестом И поднял вдохновенно б орарь С правом голоса пред АЛТАРЁМ.

Но, а если прорвётся вдруг всхлип:

Блудный сын возвратился домой!

То слеза, потерявшая стыд, Разобьётся о паперть звездой...

МАМА Я дотронусь рукой До вершины Монблана И сорву эдельвейс на снегу.

В новорожденный март Донесу его, мама, И сама слёзку счастья Сглотну...

Стихарь (от греч. — стих, строка, прямая линия) – длинная * одежда без разреза спереди и сзади, с отверстием для головы и с широ кими рукавами. Стихарь знаменует чистоту души, которую должны иметь лица священного сана.

ГДЕ ВЫ, ЧУДО-ВЕТРА, БЛУЖДАЕТЕ?..

Где вы, чудо-ветра, блуждаете?

Где поёте ночной романс И певучей тоской рождаете Чувств неслыханный диссонанс?

Может, юноше одинокому Рвёте душу порывом грёз, Повествуя про синеокую Ароматом садовых роз?

Али девице в окна плещете Запах трав и хмельные сны, Проливая с небес на плечи ей Золотистый поток луны?

Только в дождь не играйте струями И, касаясь горячих уст, Не студите их поцелуями, Оставляя полынный вкус!

Не лютуйте как злые вороги, Диким смерчем творя беду, Всё, что мило, и всё, что дорого, Не сметайте в лихом бреду!

Обнимите любого встречного, Как собрата прижав к груди!

От былого до бесконечного Доведёт лишь стезя любви.

Утро дремлет у звёздной лесенки, Ночь восходит на крест Весов.

Прилетайте, ветра-кудесники, Хором праведных голосов!

Горемыка я, бедолага.

То ли совесть, а то ли жалость Не дают мне ступить ни шага, Чтобы сердце моё не сжалось.

Больно видеть и слышать больно, И убил бы, да, вроде, стыдно.

И всего-то вам не довольно, И живете вы не завидно.

Помогаю, а только хуже.

Защищаю, а злоба круче.

Головою наш мир недужен, Ничему-то нас жизнь не учит.

Нет! Уйду за леса, за топи, Не в разбойники, так в монахи.

Надоела мне жизнь холопья, Надоели пустые страхи!

Горемыка я, бедолага.

То ли совесть, а то ли жалость Не дают мне ступить ни шага, Чтобы сердце моё не сжалось.

Горбатый «Запорожец» во дворе обмёрз...

Но пусть сомненья все уходят прочь...

Не страшен гололёд, и что мне тот мороз, Я уезжаю к милой в эту ночь...

И в эту ночь мы будем с нею рядом...

Я посмотрю в прекрасные глаза...

Она ответит нежным, нежным взглядом, «Шумахер милый» тихо мне сказав...

Её я прокачу... на удивленье...

Преодолеем с милой все опасности...

Ведь милой нежное прикосновенье Дороже, чем простое «здравствуйте».

Я буду помнить о тебе...

Ты танцевала у причала...

И в этом танце озорном Ты тихо что-то напевала...

И все смотрели на тебя...

Ты танцевала в платье белом...

И набежавшая волна С тобою вместе пела...

Вдали остался мой причал, Растаял образ милый твой… Моя любовь, моя печаль...

Твой танец озорной....

И проплывали острова, Скрываясь в волнах океана...

Чужого неба синева...

Но помнил я о самом главном...

Сиянье звёзд, закат в огне… Морей далёких карнавал...

Всегда я помню о тебе – Со мною ты и мой причал...

Сиянье звёзд и волн прибой...

Уносит время от меня...

Мои мечты, мою любовь...

Улыбку милую... тебя...

Та же луна и бриз морской, Так близко ты, так далека… И дни проходят чередой, И льётся времени река...

Как счастья быстротечен миг...

Волна сменяется волной...

И не забыть черты твои...

Твою улыбку под луной...

Твой взмах руки... твои глаза...

Аэропорт... мой самолёт...

И уже катится слеза...

Но отложить нельзя полёт… Прощай, прощай, любовь моя...

Я твой солдат, и эти дни Вдали проходят от тебя, Но я вернусь... ты только жди...

Эх, солдат, ты идёшь по тропе...

Пыль подняли твои сапоги...

Соловей поёт песни тебе...

Жизнь твоя... ты её береги...

По лицу ручьём льётся твой пот, И устали ноги твои...

Улыбнись, и с улыбкой – вперёд...

Жизнь прекрасна, и всё впереди...

Ты от меня далеко...

Там, где туман и дожди...

Мне без тебя нелегко...

Помню слова я твои...

– Милая, милая, жди...

Скоро я буду с тобой...

Как я хочу... ты пойми...

Просто остаться с тобой...

Просто остаться с тобой...

Видеть улыбку твою...

Нежно касаться рукой...

Просто сказать... «Я люблю...»

Ты от меня далеко...

Там где туман и дожди...

Помню слова я твои...

Милая, милая, жди...

АКРОСТИХ Бумажный костюмчик, вздёрнутый носик...

У старого Карло красивый сынок...

Резвый ребёнок Азбуку просит...

Ах, как спешит он на первый урок...

Такой любознательный, славный мальчишка...

Искрится задором: вперёд, веселей...

Навстречу своим приключеньям вприпрыжку...

Откроет все тайны и ключиком – дверь...

Родники, родники, родники – Символ чистого жизни начала.

Бьют студёной водой из земли, Приглашая испить у привала.

Я в ладони воды зачерпну, Припаду к ним сухими губами, И с водой родниковой вберу Силу жизни земли под ногами.

Нет вкусней родниковой воды, Что звенит на родимой сторонке, Не смолкая, с весны до весны Пробивает свой путь струйкой тонкой.

ЧУДНЫЙ КРАЙ Приамурье от края до края Простирает просторы свои.

Необъятна сторонка родная – Здесь живу я, здесь корни мои.

Этот край мне милее и краше Всех земных и небесных светил.

Чудный край – Приамурие наше, С давних пор моё сердце пленил.

На широких амурских просторах Цветом вешним пестреют луга.

Ярким заревом солнечный сполох По утрам будит рек берега.

Мчатся вдаль полноводные реки, Отражая небес синеву.

Глаз зеркальных тяжёлые веки На рассвете смахнут пелену.

С лёгким облаком, с вольною птицей, С тихим шелестом сочной травы Пробуждается утром станица, Отзвонив благовест до зари.

Прославляем мы родину нашу, Шлём поклон, Приамурье, тебе.

Задушевно с любовью расскажем О красивой и гордой судьбе!

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МОЙ КРАЙ Люблю тебя, мой край родной – Твои поля, леса и реки, Луга с душистою травой, Где вольно так гуляет ветер.

Люблю под пологом небес Встречать холодные рассветы, И зелени густой навес Над заводью упавшей ветлы.

Люблю журчанье ручейков, В изгибах рек – речные косы, Жужжанье пчёл у цветников – Влекут цветы их, медоносы.

Люблю тебя, мой край родной:

Зимы – снега, весны – распутицу, И трели птиц над головой, Когда гуляю я вдоль улицы.

Мой светлый, необъятный край, Живи, люби и процветай!

Земную благодать дари Ты от рассвета до зари!

ВНУКУ ОТ ДЕДА Глазами своими мне в душу и в вечность Внучок, как всегда, молчаливо глядит.

Вопрос бытия и идей человечность Он видит – не видит, не знаю – молчит.

В бездонных озёрах – людские вопросы, Он знает ответы всех тайн бытия.

Он видит всей жизни потери и взносы, И адскую страсть, что сжигает меня.

Ты душу тревожишь извечным вопросом:

А так ли я жил, да и кто же я есть?

Но крутит судьба моей жизни колёса, И этих вопросов по жизни не счесть.

Пытливость и ум – продолжение рода, Наследие прошлых всех наших дедов.

Ты будущих лет надежда народа И яркая встреча славных родов.

Потомок родной синевою бездонной Открыто взирает мне прямо в глаза.

Кто ты, мой предок рода законный?

От этих вопросов искрится слеза.

Уж знаю итог своей жизни усилий И вижу того, кто и следом за мной.

Кончая узор судьбы своей линий, Я рад, что ты рядом, мой внучек родной!

Бездонных колодцев планетная синь, Могучих пришельцев земные дороги.

Потомков моих ты, судьба, не покинь!

Храните планету, и люди, и боги!

ЛЕСНЫЕ ДАЛИ Нам нравятся лесные дали И милая речушка под горой, И, как бы далеко ни уезжали, Стремимся мы всегда к себе домой.

Но чтобы лучше полюбить свой дом, Нам хочется весь мир исколесить кругом.

Пройтись по неизвестным нам дорогам, Затем вернуться к милому порогу.

Красивы горы в синих ледниках И пальмы на лазурных берегах.

Когда увидим водопад вдали – В восторге от величия Земли.

Земля полна чудесной красотой, Она встаёт горами за спиной, То вдруг излучиной реки блеснёт, То снова вдаль, за горизонт зовёт.

Но главное – за каждым поворотом Неуловимое мы получаем что-то.

Оно нам душу делает богаче, И смотрим мы на мир теперь иначе.

И, очутившись вновь в родном лесу, Поймём мы лучше всю его красу.

И, на опушке посидев в тиши, Наверное, услышим зов души:

«Ты насмотрелся на земли красоты, Но обо мне ты редко думал отчего-то.

Поверь, душа у каждого из нас Богаче всех земных прикрас».

ВЕСЕННЕЕ Казалось бы, весна ничуть не нова, Как облака, плывущие под синью, Как дрожь узорчатой листвы осины – Уже не в первый раз, уже знакома.

И скромный аромат цветов прекрасных, И зелень нежная в просторах луга, – Всё зарождается с весны по кругу:

От бледных лепестков до ягод красных.

Дожди приходят следом за капелью.

И вдохновенье шепчет мне под руку.

Я улыбаюсь, забывая скуку, Вновь напевая с сердцем акапельно...

ПОСЛУШАЙ Послушай тишину… В ней отголосок ветра, В ней отклики зари И отзвуки полей.

Послушай тишину, Пока ещё не спета, Пока ещё звучит Аккордами дождей...

ПРО ПАЛЬТО Я никогда его не забуду. Это пальто. Цвета взбесившейся моркови. С глупым воротником. Длинное, неудобное. На ватине. Я ненавидела его.

Оно было ужасно тяжёлое. Неуклюжее, кривое. И, наверное, даже живое.

Оно давило и душило меня. Оно говорило мне ужасные слова. Такие сло ва, если услышишь в десять лет, то не забудешь никогда.

Мама пыталась устроить судьбу поудобнее. Судьба не хотела устраи ваться. На горизонте маячил второй ребенок. Ему была нужна нянька. Так я и оказалась на Крайнем Севере. Мороз там был обусловлен географиче ски. Очень далеко от экватора. И Гольфстрим не влияет. В школу можно было не ходить, если только больше тридцати. Ну, а если всего лишь два дцать пять или двадцать восемь градусов – то милости просим.

У меня было другое пальто. Классное, тёмно-зелёное, с капюшоном, отороченным коричневой цигейкой, приталенное и расклешённое. По всем статьям хорошее. Родное. Мы с ним жили душа в душу уже вторую зиму. Только одно было плохо. Оно не росло. А я росла. И вырастала.

Мама ничего поделать не могла. Денег не было. Заметив, что я и моё паль то немного не подходим друг другу, она позвонила в школу и попросила оказать материальную помощь. Может быть, она рассчитывала получить деньги и сама купить мне новое пальто. Не знаю. Государство подозрева ло, что даже на Севере есть некоторые малообеспеченные и неблагопо лучные семьи. И такие деньги, в принципе, существовали где -то. Но моя классная руководительница решила по-иному. Она была добрая женщи на. Самаритянка по происхождению и биолог по профессии. И классный руководитель четвёртого класса «А» по зарплате. Она сказала всему классу принести деньги.

Это сейчас все привыкли к тому, что в школу постоянно нужно но сить деньги, то на одно собирают, то на другое. А в те времена это был нонсенс!!! Тем более что классная не стала скрывать цель своей доброты.

Деньги нужны, чтобы купить пальто Кате Ландышевой. Её мама не может купить ей пальто сама. У них нет денег. То, что знали только мама и я. Те перь стало известно всем. Всем тридцати ученикам четвёртого класса «А»

второй школы. А также их родителям. Вы нищую девочку увидеть не хоти те ли? Все эти переговоры и разговоры происходили, когда меня не было в школе. Но вот, закончив болеть, я пришла. Вы когда-нибудь пробовали пройтись нагишом по базару? Нет, наверное, – на вас же все смотреть бу дут. И вам будет не очень удобно. Но немного легче, чем мне. Вы-то точно знаете, какие места вам надо прикрыть. А я не знала. Мне было десять лет. А школа у нас была самая крутая в городе. На стенах были мозаичные панно. Во всех классах новая удобная мебель, телевизоры, пальмы, фику сы и чайные розы. Много всяких наглядных и ненаглядных пособий. И детки учились, чьи папы и мамы зарабатывали длинные северные рубли.

Все очень хорошо жили. Почти. У нас вот не очень получилось. Ну и что?

Ну, зачем меня жалеть или презирать? Было непонятно. Слава богу, были равнодушные и те, кто занят своим делом. Девочка с необычным именем Рула, по секрету сообщила мне: «А мы тебе деньги собирали. Сегодня тебе пальто купят». И это случилось после уроков. Купили. Классная взяла меня за руку и повела в магазин. Там она выбрала мне это ужасное паль то. Она ни о чём не спросила меня. Она так была уверена в своей добро те. Пальто было, как минимум, на два размера больше. Чтоб уж надолго.

Мерзкого морковного цвета. Теперь меня можно будет увидеть издалека.

И даже не надо щуриться. Мама поморщилась, когда я пришла домой в новом, купленном на чужие деньги пальто. Ей не понравились ни цвет, ни фасон. Я старалась не надевать его, а она старалась не замечать, что я его не надеваю. Весной мама взяла на руки братишку, и мы покинули Север.

Пальто осталось там. Мы с ним никогда больше не встречались.

Лишь один разъединственный раз я увидела его призрак и вновь по чувствовала его на своих плечах. «Катька, Катька, – кричала тётя Ната ша, моя взрослая и любимая подруга, – смотри, что я тебе купила!» Она назвала фантастически смешную сумму и протянула мне четыре алюми ниевых чайных ложки. Это было время дефицита. Она долго расписыва ла мне, как она удачно их купила, и как замечательно дёшевы они были.

Четыре копейки. Уценённые. Я сидела на кухне её четырехкомнатной квартиры и чувствовала, как детское пальто снова наваливается на меня своей тяжестью.

БУРЯ Направляясь на крошечный дикий пляж, Вероника всякий раз лови ла себя на мысли, что возвращаться необязательно, дома никто не ждёт… Чтобы отвлечься от нерадостной мысли, девушка начинала искать глаза ми в песке одинокие камушки-гладыши и, найдя плоский, бросала его в набегавшую волну, и вслух (непременно вслух) считала «испечённые блинчики». Игра увлекала её, от уныния не оставалось следа, оно отступа ло вместе с улетавшими «блинчиками», занятие арифметическим счётом веселее любых дум, даже самых сокровенных.

С лёгким разбегом девушка ныряла с ветхого мостка, сооружённого старожилом Смирновым. Вероника, прыгая, вспоминала своих соседей Смирновых, их простецкую фамилию, между прочим, самую распростра нённую в России, а в детстве Веронике казалось, что самыми распростра нёнными должны быть фамилии Иванов или Петров. Учась на факультете журналистики, Вероника изучала вопрос о частотности фамилий, и ока залось, что самым ходовым ремеслом на Руси было кузнечное, поэтому фамилия Кузнецов, образованная по профессиональному признаку, стала одной из самых распространённых, наряду с фамилиями от личных имён Иван и Пётр. Но всё же Смирновых, по статистике, оказалось больше… Смирение – вот что в людях ценилось больше других качеств. И, видимо, смиренных людей было даже больше, чем кузнечных дел мастеров. Ло гичнее было бы русских именовать не русскими, а смиренными. Верони ка была в этом убеждена.

Нырнув, одним махом уйдя глубоко под воду, девушка долго не выны ривала, считая минуты, проведённые без дыхания, и с грустью думала, что нет никого, кто мог бы стать свидетелем её маленьких побед.

Бывало, плавно ступая, как при замедленной съёмке, Вероника, дава ла морской влаге обволакивать себя, мимика и поступь должны были бы убеждать случайного наблюдателя в том, что завидное блаженство на лице девушки не поддельное, не наигранное. Девушка окуналась целиком, с головкой, в комфортную субстанцию. На экране, если бы снимался та кой фильм в действительности, после погружения артистки в воду на по верхности должны были бы некоторое время расходиться круги, крупным планом, до тех пор пока не иссякнут, а затем внезапно в самом центре кадра должно непременно показаться лицо с раскрытым ртом, жаждущим воздуха, затем вся голова, обклеенная сплошь скользящими волосами, точёные плечи и торс (до пояса), всплывающие быстро, стремительно, подобно выстрелу баллистической ракеты, пущенной с подводной лодки.

Фантазёрка Вероника вырисовала эти кадры в своём воображении.

Затем вымышленная Вероникой киноактриса могла тихо плескаться на мели или, наоборот, активно бултыхая ногами, создавать позади себя бурлящий след, подобный тому, какой оставляет в фарватере промчав шийся моторный катер, только, конечно, след поменьше, поскольку даже самая талантливая из актрис не может плыть буквально как катер. Веро нику забавляло комичное сравнение человека с моторным катером, она хитро улыбалась и продолжала выдумывать дальше.

Героиня могла поскользить вдоль береговой линии, туда-сюда, как не раз ловко проделывала и сама Вероника, трогая кончиком носка дно, словно проверяя, здесь ли оно, а после устремиться туда, где «нет дна», и, сделав там подводное сальто, повернуть обратно, воображая себя ловкой пловчихой.

Купальщица могла распластаться, откинувшись на спину, раскинув руки, и долго-долго без устали следить за движением облаков, любуясь палитрой красок от бело-голубых до багряно-махагоновых. Рискуя ослеп нуть, прищурившись, затейница могла утруждать, одновременно убла жая, свой взор игрой стекляруса, который волнами исходил от светила.

Веронике хотелось бы назвать прорву того золотистого бисера как-нибудь иначе, плазмой, лавой, копями, неопалимой купиной, но как ни стара лась, не могла подобрать верного определения цветовому оттенку того диска. Белее белого пятно потом долго маячило перед глазами куда ни глянь.

В очередной раз Вероника вышла к морю… Её обдало свежими струй ками, словно кто-то брызнул из игрушечного водного пистолетика, но поблизости никого не было. Не было и дождя. Но небо заметно лиловело, и море тоже меняло цвет с привычного бирюзового на ультрамариновый.

Помрачнев, море, однако, было тихим, спокойным, похожим на рас правленное покрывало, тщательно отутюженное. Оно лоснилось, словно было облито слоем масла. Оно напоминало собою нефть, тёмную, глад кую как саржа и такую же блестящую. Веронике не приходилось видеть нефть вблизи, лишь по фильмам она представляла себе её густой и лип кой. Чуткий слух уловил посторонний шумок, небольшой гул слева. Ве роника непроизвольно повернула голову на звук. Далеко, у самого гори зонта, она увидела нависшую тучу, которая росла прямо на глазах. Силуэт тучи вызвал в памяти Вероники забытый образ школьницы в костюме Хо зяйки Медной горы из новогодней пьесы. Вероника, тогда первоклашка, побаивалась старшеклассницу, чьи резкие движения, зычный голос и вы сокий рост внушали страх. Перед взрослой Вероникой предстал двойник того персонажа, только теперь это был не спектакль, а встреча с реальной Бурей-хозяйкой. Теперешняя Хозяйка охала как усталая смотрительница, в чьи обязанности входил рутинной обход владений. Поговорка «идти се мимильными шагами» очень подходила к описанию скорости движения бури. Несколько минут, и зыбкая полоса воды уже оказалась напротив того отрезка пляжа, где застыла в оторопи Вероника. «Осмотрим фигу ру, не бутафорская ли», – пошутила Вероника и принялась рассматривать гостью. Платье балахонного покроя с капюшоном делило морское про странство на две равные части, лево и право, подол был погружён в глуби ну, место соприкосновения юбки с водой билось в неистовстве, там, судя по всему, располагался эпицентр бури, верх накидки упирался в небо.

Под сводами клобука, где должно быть лицо, зияла чёрная дыра. Правый рукав зацепился за прибрежный ботанический сад, запутался в зарослях, левый – крылом простирался до горизонта.

Не чуя опасности, девушка ступила по щиколотку, затем вошла по пояс в воду, поплыла. Вдали море спокойнее, там можно вдоволь напла ваться, как обычно делала Вероника. Спустя время, утомлённая, она ре шила, что пора возвращаться. Но не тут-то было, руки-ноги не слушались её. «Волны сейчас во власти Хозяйки. Но мне она не указ», – беззаботно думалось Веронике, считавшей себя опытным, выносливым пловцом.

«Сударыня, – с бравадой произнесла Вероника, – до свиданья». Ответом было лишь гудение, а прежде послушные волны, как обезумевшая тол па, небрежно толкали уставшую Веронику локтями то в бок, то в спину – куда попало. Вероника вскрикнула: «Пустите!» И замолчала в изумлении:

«С кем я говорю, кому сказала: пустите!? Здесь никого нет. Говорю сама с собой…» Увы, невидимые силы понесли Веронику не в сторону желанно го берега, а в противоположную, всё дальше и дальше, всё ожесточённее и безжалостнее швыряли её из стороны в сторону… «Вон образуется новая волна, – успела заметить девушка, – попробую с ней к берегу!» Но сме калка не помогла. «Ничего, первый блин всегда комом, – подбадривала себя Вероника, – давай ещё раз!» Но у неё ничего не вышло ни в эту, ни в следующие попытки, с каждым разом её упорно отбрасывало назад и несло, несло… в самую бездну. «Хм! Красивая фраза: в самую бездну…» – у Вероники ещё находились силы замечать красоту фраз… Тут она глотнула воды. Стало не до красивого слога, накрыло с головой. Не успела набрать воздуха, обрушился новый поток. Закашляла. «Передохнуть бы немного!»

– застучало у Вероники в висках. Не откашлявшись как следует, вновь получила ушат воды на голову, другой, третий… Чтобы не поддаваться панике, Вероника попробовала взывать к хладнокровию: «Спокойствие, ещё рывок!» Но и этот рывок не помог. «Уф, силы на исходе! Не надо было заходить в воду. Зачем лезла на рожон!?» – ругала себя Вероника, пока мучил кашель. Легче не становилось. Напротив, стало совсем нечем ды шать, глаза открывать не имело смысла, так как тотчас их приходилось вновь крепко зажмуривать, чтобы уберечь от солёной воды. Подумалось:

«Ничего не вижу. Дышать нормально не могу. Сопротивляться не могу, сил нет. Ничего не могу больше… Не выбраться мне… Вот так и тонут, наверное… А может, не стоит мне стремиться к берегу, всё равно меня там никто не ждёт… О, Дево Одигитрия, спутешествуй рабе Божией… Откуда я знаю эти строки?! Какую Деву я призываю?.. Уж точно не бездушную бурю… Ах, вспомнила! Моя тётушка любила так причитать, благослов ляя в путь! И никогда мне эти строки не вспоминались раньше. Но… что это? Или мне кажется? Говорят, перед смертью бывают галлюцинации… Нет-нет, кто-то, точно, стоит у самой кромки воды, машет руками. Вроде, их там даже двое… Кто же это может быть? Кто помнит обо мне?» Ве роника, собрав все силы, вперила взгляд туда, где едва просматривались сквозь мутную мечущуюся водяную завесу неясные очертания. «Марин ка! Разыскала меня всё-таки? И имя у неё неслучайно морское», – затре петало всё внутри у Вероники, но тут же надежда угасла: «Что за пустые грёзы! Марина осталась в городе ей отпуска не дали…» Следом за одной маловероятной догадкой в голове у измученной девушки явилась другая:

«Милые племяш и братишка! Осторожно, не смейте заходить в воду, тут глубоко…» В сознании отчаявшейся Вероники чётко всплыл образ бра та с маленьким мальчиком на руках, и стала очевидной горькая ошибка только что выдуманной догадки, здравый рассудок подсказал: «Очнись, фантазёрка, брат с семьёй живёт в другом городе – двое суток на поезде, вчера утром созванивались, делились планами, они собирались на Кипр, а тут никакой не Кипр, и им никак здесь нельзя очутиться…» В отчая нии Вероника воскликнула: «Кто же это там? Евлампия со Степаном?» И ужаснулась полубредовой мысли: «Совсем с ума сошла... Бабушки с дедом давно нет в живых…»

И тут её словно осенило: «Да это же супруги Смирновы! Те самые!

Ждут! Ищут её, Веронику!» Она уверенно опустила ноги вниз, вертикаль но, резко. Встала на твёрдую почву и бегом направилась на зов, не замечая ни бури, ни собственной немощи, будто их вовсе и не было.

ПАСТУХ Опадали последние дни октября. Яркая осень сбрасывала со своего царского плеча пышные одежды и дарила, вместо минора плаксивых дож дей, застенчивое солнышко. Рассвет только заступил на смену полнолу нию и уставшим звёздам. По дороге к окраине села понуро брело стадо коров, без стеснения оставляя то тут, то там разжиженные лепёхи с мутор ным запахом и утробным парком. Потревоженная земля источала въед ливую пыль, которая, поднимаясь, мельчайшими частицами проникала во все видимые и невидимые пространства. В угрюмом молчании нехотя переваливались коровы в сером удушливом облаке, преодолевая неблиз кое расстояние от села до пастбища.

В это погожее осеннее утро племенной бык Маврикий (в простонаро дье – Мавр) казался невыспавшимся и хмурым. В тишине изредка разда вались хлёсткие удары кнута и слышался громкий, но не злой лай собаки, которая, стараясь угодить хозяину, подгоняла отставших от стада коров. В конце «процессии» маячила одинокая фигура пастуха. Ему было лет пять десят, но добавляла возраст густая неухоженная борода. Некогда тёмные волосы были «выхолощены» беспощадной сединой. Сумрачный взгляд выражал неприветливость. На нём почти всегда была одна и та же одежда:

широкая рубаха в крупную клетку, потёртые джинсовые брюки, куртка из вылинявшей плащовки;

на ногах – высокие, из грубой кожи ботинки на шнурках. Но ничто не могло скрыть его высокого роста и крепкого тело сложения.

Игната всегда сопровождал Титаник, пёс-полукровка огромных раз меров (под стать хозяину) с умными проницательными глазами. Тит, так его называли сельчане, был надёжным помощником на пастбище.

Пастухом Игнат работал с середины апреля и уже успел привыкнуть к своим рогатым подопечным, которых понимал, а иногда даже разговари вал, заглядывая в большие с поволокой коровьи глаза.

Сегодня был последний день, когда коров выгоняли на пастбище, по этому вечером придётся распрощаться со всеми до весны… Подошли к окраине. Возле последнего дома Игната всегда ждала Вера, невысокая ладная женщина с удивительно добрым лицом. Она переда вала узелок с провизией. Вот и на этот раз Вера приготовила пирожки с капустой, тушёную картошку с мясом, компот. Поблагодарив, Игнат на мгновение задержал взгляд на лице женщины, но тут же опустил голову и быстро направился к стаду. Тит, получив от Веры порцию завтрака, лизнул ей руку и, виляя хвостом, побежал вслед за хозяином.

«Что, наелся, подлиза?!» – потрепал Игнат за ухом собаку, и они по шли чуть поодаль от стада: не хотелось глотать клубившуюся пыль.

Через полчаса были на пастбище. Коровы разбрелись, чтобы напол нить утробу не очень сочной травой. Игнат устроился в шалаше близ реч ки, сооружённом из веток, которые за лето высохли и были ненадёжным укрытием. Но, благо, дожди не докучали этой осенью.

Тит побежал присматривать за стадом. Это доставляло ему удоволь ствие: он чувствовал себя важным и нужным. Игнат прикрыл глаза, вроде бы задремал, а может, нет. Мелькали, как во сне, воспоминания: за сто лом – мать и отец, проводы в армию, потом учёба на юрфаке, поспешная женитьба, развод – всё перемешалось… Не сразу услышал надрывный лай Титаника. Что-то случилось. Игнат выскочил из своего укрытия, побежал на зов собаки. Оказалось, что ко рова спустилась в небольшой овраг, что и вызвало негодование дотошного Тита. Пастух выгнал корову на пастбище: «У, шлёндра, неймётся тебе!» – напоследок несильно ударил хлыстом.

Непоседливая Ночка отличалась своенравным характером, и с ней нередко происходили какие-нибудь казусы. Игнат вспомнил, как в один из жарких июльских дней ему пришлось спасать эту неугомонную кра савицу. Стадо переходило вброд небольшую речку в том месте, где была отмель. Ночка направилась дальше в сторону и «ухнула» в глубокую во ронку, почти сразу скрылась под водой. Игнат нырнул за ней. Собрался с силами и только со второй попытки вытолкал корову на отмель;

он до сих пор не мог понять, как ему это удалось. Ночка отделалась крат ковременным испугом. Всё обошлось. Правда, Тит чувствовал себя ви новатым в случившемся – во время спасательной операции плавал во круг и скулил, как бы извиняясь. Потом весь день не отходил от Ночки – хотел реабилитироваться, а может, питал нежные чувства к волоокой «смуглянке». Но вниманием был обделён, ввиду того что не отличался яркой внешностью: имел неброско-рыжий окрас, в отличие от чёрного как смоль быка Маврикия.

С Мавром у Титаника были свои счёты. Как-то он попытался пристру нить разгулявшегося быка и цапнул его за хвост. Тот не ожидал подобной наглости от рыжего пса – глаза Маврикия моментально налились кровью, и он двинулся на нахала, готовый обрушить весь свой безудержный гнев.

Титаник ретировался, но Мавра было уже не остановить: месть должна состояться. Пёс лаял, метался из стороны в сторону – бык не отступал… Неизвестно, чем бы всё закончилось, не появись вовремя Игнат. С трудом разогнал взбунтовавшихся драчунов: хлыстом тогда перепало и Маври кию, и Титу. С тех пор они не подходили близко друг к другу, опасаясь безжалостных «розг» пастуха.

Быка держали в стаде, потому что он справно «огуливал» своих подру жек. Хозяева коров были довольны: к весне появлялись крепенькие мор датые телята, похожие на Мавра. Порода, одним словом. Воспитанием, правда, производитель не занимался. Но похождения Маврикия нужно было отслеживать, чтобы точно знать, когда ожидать потомство. Это вхо дило в обязанности Игната.

Для несведущих пастушеское дело может показаться простым и од нообразным, но это не так. Корова, при всей своей монументальной внешности – существо сентиментально-бестолковое. Она, например, не задумывается о качестве молока, когда щиплет вместе с одуванчика ми горькую полынь. Конечно, вечером, подоив бурёнку, хозяйка «косте рит» на чём свет стоит пастуха, потому что недосмотрел. Но это не самое страшное.

Как-то, ещё по весне, корова Зорька наступила на ржавый гвоздь, сра зу заметить рану не удалось – началось нагноение. Тогда всё обошлось:

вовремя вмешался ветеринар.

Но был и трагический случай. Корова Рыжуха съела какой-то мусор, оставленный любителями лесных прогулок, получила сильное отравле ние. К вечеру корова уже умирала. Когда в стаде около ста голов, трудно усмотреть за каждой, но всё равно виноват пастух. Игнат очень пережи вал, видя мучения Рыжухи. Он не мог смотреть в просящие о помощи ко ровьи глаза. Спасти Рыжуху не удалось – пришлось прирезать.

Вина и боль потери того, к кому успел привыкнуть, поглощают осу ждение, потому что не успокаивается душа… Нелегко приходилось и Титанику;

он вместе с Игнатом стойко нёс службу по присмотру за бурёнками. Но однажды попал в переплёт по соб ственной глупости.

Сладкое Тит не любил, поэтому невозможно объяснить, что его при влекло в ульях на пасеке, которая находилась неподалёку от пастбища.

Видимо, был у пёсика свой интерес, вот только пчёлы не оценили любо знательности Тита. Игнат даже не сразу сообразил, что произошло. Ры жий великан, весь облепленный пчёлами, скуля, ворвался в шалаш. Про медление смерти подобно! Игнат быстро схватил пса, добежал до реки и бросил Титаника в воду, нырнул сам. После спасительного купания долго вдвоём зализывали раны. С тех пор пёс не переносил запах мёда: громко рычал, мог выбить банку из рук. Игнат пил чай с мёдом всегда в отсут ствие Тита… Стрелки карманных часов, которые достались Игнату от деда, пере шагнули полдень. Одна за другой коровы стали ложиться на траву. Они насытились – можно прикорнуть на солнышке. Тит умаялся, поэтому, по обедав, распластался на старой рваной телогрейке возле шалаша, вытянул морду и в блаженстве прикрыл глаза.

Пастух обошёл стадо, заглянул в овраг – все подопечные были на ме сте. Пора отдохнуть. Титаник крепко спал, подрагивая лапами и хвостом.

Игнат присел рядом, подкрепился тем, что приготовила заботливыми ру ками Вера. Ему давно нравилась эта женщина, в её присутствии он терял ся, не мог вымолвить ни слова, хотя знакомы были уже два года.

Три месяца назад соседи выдавали замуж дочку, на свадьбу пригла сили и Игната. За столом напротив сидела Вера. Смотрели украдкой друг на друга, танцевали, смеялись, даже невесту вместе украли. Вече ром Игнат вызвался проводить Веру до дома, всё-таки путь неблизкий, в другой конец села. Стемнело. Шли медленно. Игнату очень хотелось обнять её и не выпускать из своих рук, но он знал, что никогда этого не сделает. Попрощавшись, сдерживая нахлынувшее желание, быстро пошёл к своему дому. Он не видел, как Вера долго, задумчиво смотрела вслед… Она ждала… Игнат старался гнать от себя мысли, связанные с Верой. Но это удава лось ему не всегда. В августе прошлого года Игнат помогал Вере убирать урожай картошки. Когда она наклонялась, чтобы собрать клубни, не мог оторвать глаз от глубокого выреза пёстрой ситцевой кофточки. Отводил глаза, но всё повторялось. Ему тогда казалось, что они одна семья. Даже Тит захаживал во дворик на окраине села, как к себе домой;

всегда полу чал что-нибудь вкусненькое – такого гостя трудно было выпроводить… На лице Игната появилось подобие улыбки, но он резко прервал мыс ли, чтобы огрубевшая душа его не поддавалась соблазну… Подул ветерок, сначала слабо, затем всё сильнее и сильнее. Из-за леса показались неприветливые тучки. Забеспокоились плакучие ивы, и опа дающие листья-рыбки, увлекаемые ветром, терялись в траве или подхва тывались тёмной безразличной речной волной, покорные своей предска зуемой участи.

Проснулся потревоженный Титаник, лениво поплёлся к кустам справ лять нужду. Тучки уже подобрались к солнышку, заслонили мрачностью свет нестойких лучей. Похолодало. Через полчаса стал накрапывать дождь. Игнат набросил на шалаш немного лапника, чтобы продержаться до вечера. Коровы после дневного сна активно поглощали пожухлую, но вполне пригодную для пищи траву.

Игнат собрал сухие сучья, запалил костерок, согрел в котелке чай. Тит гонял птиц у воды: они взлетали дружной стаей, потом снова садились на берегу, как бы дразня разыгравшегося пса. Игнат окликнул Титаника:

«Бездельник! Лучше бы делом занялся!» – потрепал по загривку и дал ку сочек мяса с костью. Тит мгновенно проглотил лакомство и пошёл обо зревать «владения».

Игнат смотрел на стадо, мысленно расставаясь с бурёнками. За пол года он прикипел к ним, знал привычки каждой. Но скоро зима, и коро вы будут оставаться на частных подворьях не только на ночь, но и днём.

Услуги пастуха понадобятся только весной. А пока стадо и Игнат были одним целым… Через два часа дождь, мелкий и занудный, пробирал до костей неуют ной сыростью. Игнат накинул брезентовый плащ, чтобы не промокнуть, пока будет гнать коров к селу. Дорогу уже развезло;

бурёнки месили рас квашенный чернозём, Тит и Игнат пробирались по обочине. Пастух щёл кал кнутом без надобности, по привычке.

Подошли к селу. Бурёнки по одной стали расходиться по домам. Вско ре Игнат и Тит остались вдвоём. «Ну, что, дружище, пойдём в магазин и будем готовить ужин?» – глядя в глаза погрустневшей собаке, сказал пас тух. Купили всё необходимое, зашагали к дому. Возле калитки их ждала Вера, она подала Игнату глиняный кувшин с молоком.

Как много он хотел сказать этой женщине, но быстро отвёл глаза в сто рону, поблагодарил и зашёл во двор. «Пусть всё остаётся по-прежнему», - подумал он, открывая дверь на веранду.

Игнат жил в дедовском доме, где прошло детство. Ему было дорого всё:

от умывальника в прихожей до образов и лампадки в святом углу горни цы. Игнат ничего не хотел менять. Стены, окрашенные до половины в светло-зелёный цвет, побеленный мелом потолок, рассохшиеся тёмно коричневые половицы – всё напоминало о беззаботной поре, восторжен ной радости, когда самой большой неудачей могла быть только «восьмёр ка» на колесе велосипеда.

Игнат повесил плащ в громоздкий шкаф, на зеркале которого обра зовались от времени сизые пятна, и сел на скрипучий, вытертый до дыр диван. Этот предмет мебели был в доме с незапамятных времён, как и огромный дубовый стол, на котором стояла в рамочке чёрно-белая фо тография родителей и лежал самодельный небольшой крест из морёно го дерева, испещрённый мелкими вмятинами. Распятие осталось от деда отца, Игнат нашёл его в коробке с разными мелочами, когда три года на зад вернулся в село.

Немного отдохнув, пастух приготовил яичницу, выложил оставшие ся от обеда пирожки, поставил на стол купленную в местном магазине бутылку водки, налил в гранёный стакан кристально чистую жидкость, выпил, потом ещё… Удушьем подкатила тоска. Он расстегнул ворот рубашки, достал из на грудного кармана большую звезду от погон и положил на стол… Как затвором автомата «передёргивались» чудовищные в неестест венности воспоминания из зачёркнутой жизни, которую он тщетно гнал от себя. Бессюжетная лента памяти всегда обрывалась одними и теми же кадрами: ржавая земля, обезображенные трупы;

молодой солдатик шофёр с вывороченными внутренностями;

девочка лет пяти- шести, с тёмными кудряшками на лице и распахнутыми немигающими глазами, а рядом обезумевшая мать, приникшая к ногам мёртвой крохи. Смерть смаковала кровавые липкие акварели, а в висках «билась в конвульсиях»

только одна мысль: «Какие у человечества могут быть цели, ради которых должны гибнуть дети?»

Обхватив голову руками, Игнат сидел, будто окаменевший;

глаза пастуха были пусты, он не плакал, только душа его обливалась горь кими слезами.

Пастух допил оставшееся в бутылке зелье. Он был пьян. Появилась безудержная ярость, Игнат смахнул всё, что было на столе: стакан и бу тылка разбились вдребезги, звезда отлетела в угол. Обеспокоенный Тит подбежал к хозяину. Пастух схватил пса за ошейник, тот вырвался, отско чил в сторону. «Пошёл вон!!!» – рявкнул на Тита, запустил вслед ему тяжё лое распятие и рухнул на диван. «Умер или не родился?» Бездна поглотила непостижимую мысль… Тит заскулил. Держа в зубах крест, подошёл к столу, положил распятие, потом улёгся возле двери, обхватив морду лапами… ОЖЕРЕЛЬЕ МЕЧТЫ Удивительны краски южного неба: от багряно-фиолетового до нежно розового и голубого. Кажется, что небо живёт, радуется и страдает, как мы, люди, заботится и тоскует о ком-то. Небо, о чём ты думаешь, о чём мыслишь и мечтаешь?

Почему таким нежным и душистым покровом ты окутываешь землю?

Как прекрасны твои восходы и закаты. Какой необычайной силой красок вспыхиваешь ты за несколько минут до заката. Солнце уже село, землю окутывает мгла, а ты светишься, переливаешься нежным цветом, точно брызгами алых роз, вспыхиваешь и гаснешь. Как хочется раствориться в тебе, улететь в необычайную даль, как стая перистых облачков и лететь, обнимая и постигая тебя всё глубже и глубже. И тогда начинает казаться, что, постигая тебя, постигаешь истину жизни, смысл всего существова ния от маленькой песчинки до тебя – огромного и мощного, как океан.

Ты мощнее и могучее океана, и мы все утонули на твоём дне и видим только отблески твоей зари, а чтобы увидеть настоящую, живую зарю, нужно подняться и раствориться в тебе. Багряно-алое, как ты тревожишь и зовёшь меня.

Как мне постичь тебя, о великий океан? Помоги мне! Будь моим дру гом и защитником, будь моей радостью и печалью.

Я люблю, люблю тебя: и когда ты хмуришься и наливаешься свинцовыми тучами, и когда молнии пронизывают тебя насквозь, и когда буря ведёт не вероятную схватку с землёю, и в тёплый, ясный летний день, когда хочется провалиться в твою голубизну, и тёмной безлунной ночью, когда ты словно покрываешься жемчужным ожерельем, и жемчуга рассыпаны без разбору и счёту и хочется кинуться и собирать их, нанизывая на длинную нитку судьбы.

Ожерелье моей мечты, ты прекрасно и неповторимо, как сама жизнь.

Ну, разве не счастье жить на этой Земле?

КАЛЕЙДОСКОП ЖИЗНИ Когда ты впервые сознательно начинаешь воспринимать мир, то дума ешь: «Боже, какая длинная и прекрасная жизнь у меня впереди».

Голубое небо, солнце и ты – полный сил и энергии, готовый перевер нуть весь мир, чтобы всем и повсюду жилось хорошо. Ты вскакиваешь рано утром, чувствуешь, как каждая клеточка твоего молодого, сильного тела трепещет и радуется жизни. Молодость – сколько надежд, стремле ний, любви, радости ты несёшь с собой. Это замечательно, но жизнь идёт, и вот тебе уже тридцать. Ты, кажется, достиг своих желаний, но какая-то неудовлетворённость поселяется в твоей душе. Всё есть. Дом, жена, дети, карьера – всё, что ты хотел. Но есть ли у тебя главное или оно всё время ускользает. Ты бежишь за ним, пытаешься понять, но не находишь. Иллю зия, мираж! И ты забываешь. Но в минуты довольства собой нет-нет, да и шевельнётся в тебе эта змея. Затем ли ты родился на Земле, чтобы достичь своих желаний и успокоиться? А солнце светит, и новая молодёжь бежит навстречу счастью, открывая новые города, преобразуя континенты, ду мая о своей бесконечной, полной радостных надежд и стремлений жизни.


И, наверное, всё-таки человеку мало достигнутого, наверное, нужно идти всё время вперёд, ставя новые задачи, и тогда червь неудовлетворённости не будет грызть тебя. И ты погружаешься целиком в работу или семью, стремясь добиться совершенства и гармонии в ней, или полностью на чинаешь отдавать себя людям, чтобы не осталось ни минуты свободного времени, чтобы всего себя исчерпать до края.

Но вот жизнь проходит, выросли внуки, ушли в землю близкие, и время остановилось перед тобой. И ты задумываешься, а правильно ли прожил. Всё ли сумел сделать. Не осталось ли чего недоделанного. У всех ли успел попросить прощения. Да, прощения, ибо как часто мы обижа ем ближнего. Ближнего обидеть просто, ибо тот, кто любит – простит, но простишь ли ты сам себя перед своей совестью.

И калейдоскоп событий жизни длинной вереницей проносится перед тобой. Ты любил, страдал, шёл вперёд, побеждал, жертвовал собой, рас тил детей, падал и снова поднимался. И вот времени уже нет. Оно исчез ло, и уже не тебе решать, выполнил ли ты на Земле то, для чего родился.

Или тебе придётся ещё раз возвращаться сюда, чтобы понять что-то более глубокое, важное, чтобы научиться сильнее любить эту прекрасную Зем лю, человека и всё окружающее, чтобы постичь всю гармонию мира и, отказавшись от всего, раствориться во всём, чтобы ростки твоей мудрости взошли повсюду во Вселенной.

ТАНЕЦ Ох, и красив я был тогда. Почти, как гусар времён Бородино. Го товая форма дембеля, солдата, приготовившегося к увольнению в за пас, была использована задолго до увольнения. Ещё шел сентябрь, ещё «трубить да трубить» дней шестьдесят-восемьдесят, а по армейским меркам это много. Ещё листья только-только начали желтеть.

Нам дали увольнительную. Мы думали – идти или не идти в ма ленький серый городок Свободный, где и располагался наш гарнизон.

Что делать-то там, в этом очень сером городке? Вероятно, мы с двумя моими товарищами так и не пошли бы никуда, остались бы валяться в каптёрке и бренчать на гитарах, если бы не случайно подслушанная нашим дневальным реплика в дежурной части. Там кто-то кому-то по телефону сказал, что в городском медучилище сегодня осенний бал, что там «и вправду всегда как-то стильно и пышно»… Приглашают молодых офицеров и солдат из медчасти. Мы были не из медицин ской… Но что, мы рыжие, что ли? Завелись – решено было идти на «настоящий пышный бал». Стали собираться. Мне бы уже тогда по нять — судьба что-то готовит. Как-то уж слишком… слишком как-то празднично и правильно мы собирались. И запах парфюма в казарме был слишком. И слишком не казарменно светили настольные лампы.

Слишком по-отечески, не занудно проинструктировал нас начальник штаба – урод и сволочь Курьянов. Всё преобразилось и стало каким-то торжественным. И необычно была «ночь тиха…». Ну, не ночь – вечер.

В медучилище прямо у порога гостей встречали «фрейлины» – яркие и красивые девушки, с причёсками и запахами романтического «ки ношного» прошлого. Окна актового зала по случаю бала изнутри были оформлены каскадными гардинами, белыми с розовыми цветами. Кла цая по бетонному полу первого этажа подковками наших сверкающих от гуталина сапог, мы, окружённые подхватившими нас другими «де журными», были проведены на второй этаж, где в ослепительно ярком свете были распахнуты двойные двери спортзала, и свет там казался ярче яркого даже по сравнению со светом в коридоре. Боже, здесь све тили даже канделябры! Вот уж правда – настоящий пышный Осенний Бал. Мы с друзьями были поражены эффектом наших золотых галунов и белых аксельбантов, строгостью рядов пуговиц на «пш-форме» ста рого образца (в конце 70-х так было модно уходить на дембель), будто сами себя видели впервые. Зеркала тут были громадные, и свет, ко нечно, ярче света казарменного раз в тридцать. Мы отражались даже в паркете! Мы боялись ступить на него, зная, что поцарапаем его своими железными набойками на каблуках. «Ничего-ничего, мы всё понима ем, через полтора часа паркет будет взлохмачен до неузнаваемости, – улыбаясь, сказала высокая красивая женщина в очках, наверно, завуч или директор училища, – Но это наша традиция, и самый идеальный паркет все-таки придуман, чтобы по нему ходили…» – она приглашаю щим жестом ввела нас в актовый… нет – в бальный зал этого дворца.

Не знаю, сколько пар девичьих глаз смотрело на нас – может, сотня, может полторы. Мы были в центре внимания не случайно – кроме нас, бравых солдат, в зале были студенты-мальчишки в гражданской оде жде. Человек семь. Видимо, ребята из окрестных сёл, поступившие в это училище. На них-то девушки точно внимания почти не обращали, свои всё-таки, примелькавшиеся.

Бал начался минут через двадцать, когда подошли ещё четыре сол дата из медбатальона и шесть лейтенантов из артиллерийского полка – один другого смешнее. Два коротышки, один длинный, как цапля, ещё один с необычно красным щекастым лицом… В общем, мы втро ём, пришедшие первыми, так и остались в центре внимания. Даже ко гда ещё через полчаса подкатили местные хулиганы гурьбой человек в двадцать. На бал пропустили только пятерых (все-таки сильно не хватало на сотню девушек партнёров для танца) – тех, кто был трезв и одет более-менее соответствующе. Красивая женщина в очках, на верно, знала, кого можно пропустить на пышное торжество, чтоб не испортить вечер.

Девушки. Пожалуй, я больше никогда в жизни не видел в одном ме сте столько красивых и светлых девчонок, добродушных и открытых, скромных и в то же время не скучных – зажигающихся от музыки и ра дующихся празднику. Была какая-то несправедливость в том, что парней так мало. Но если б нас было много, то что стало бы с этой атмосферой – хулиганы, готовые подраться, кривили улыбки, да и нас по тем време нам хлебом не корми – дай схлестнуться. Дурацкая молодёжная «культу ра». «Какие же звери мы были, боже… какие звери…» – восклицал герой Джека Лондона Мартин Иден. Это к нам относилось в полной мере.

Вальс. Слава Богу, я пропустил вальс, потому что я не умею его тан цевать. Танцевали девушки друг с другом и выручили два лейтенанта и один медсанбатовец. Молодцы, неплохо – не посрамили нашу кирзо вую братию.

Я разглядывал девчонок. Они – меня, только длилось это какие-то мгновения, а потом я увидел её… Не знаю, что это было. Но зато я на всю жизнь узнал, как это бывает.

…Свет слегка приглушили, зазвучала музыка, медленная мелодия из концерта Поля Мориа. Я пошёл через зал к ней. Чётко, звонко цо кая каблуками, спокойно. И она знала, что я иду к ней… как так? И мы танцевали одни. Невероятно. Почему-то никто никого больше не пригласил, и даже две пары девчонок начали было танцевать, а потом растворились среди тех, кто смотрел на наш танец.

– Как тебя зовут?

– Таня… а тебя?

– Григорий.

Она смотрела мне в лицо, прямо и просто. Синие-синие глаза… Как я шёл к ней! Это были двадцать-тридцать шагов не через зал, это был крик – как будто мы нашлись после долгих и совсем неземных лет раз луки. В каждом моём шаге была клятва – я обещал, и я пришел за тобой!

А она, ещё только зазвучала мелодия, уже повела рукой перед подруга ми, будто извиняясь «за мной пришли»… И едва не вышла мне навстре чу. «Я чуть не заплакала, – шепнула мне на ухо Таня, – я так и знала...»

Она на полголовы ниже меня, у неё синие-синие глаза, к цвету ко торых она и сшила, наверное, платье синее с белыми кантами и поясом белым. Аккуратные часики на руке тоже с белым узеньким ремешком.

Тёмно-каштановые локоны, никогда ещё не крашенные, тихий запах цветочных духов, очень ненавязчивый, даже слабый. Серёжки с фи нифтью маленькие-маленькие. Наверно, золотые… Красивая гармо ничная фигурка. В тот момент мне гармоничным показался бы и кон трабас, если бы он висел у неё за плечами. Потому что все детали были не важны… «Я так и знала…» Самое удивительное, что я в этот момент точно знал, что она «так и знала». Она знала, что судьба летит к ней навстре чу в шинели на МТЛБ, а может, и не видела – в шинели или в рабочей робе, неважно.

Наверное, она почувствовала тот вечер лучше, чем его почувствовал я – ведь сверкнуло же ещё в казарме у меня в душе… Но я не поверил странностям и сказочностям вечера, не поверил тому, что всё как-то необычно – парфюм, боковой свет, незанудный начальник штаба... А она поверила. Где-то в своей тихой общежитской комнате увидела не только закат за окном, но и птицу на окне, и сеть паучка, моющего лап ки перед осенним балом… И яркий ослепительный лист с деревьев не падает… нет-нет, не падает, а стелет какую-то золотую дорожку!..

Музыка была бесконечной. Я не слышал перерывов между танцами, мы не уходили из середины зала. Да, впрочем, мы и не понимали, что сто им в середине, что вокруг нас уже несколько раз сменилась обстановка.

…Никогда в жизни я не чувствовал так ярко свою вторую половину.

Никогда. Не спрашивайте меня про два моих брака – это другое. Тоже любовь и тоже всё по-честному. Я говорю о чёткости и яркости «с пер вого взгляда»… Мы даже не целовались, хотя уже хотели. Приехал военный патруль и придрался к оформлению увольнительной записки одного из моих однополчан. Выяснять в комендатуру повезли всех троих. Да мы и сами бы не остались на балу, когда товарища уводят… Батальонное братство у нас было крепким.

И что-то рухнуло, какие-то линии на небесах разомкнулись. За шестьдесят дней, что я ещё был в гарнизоне, мы так и не смогли встре титься. Это была почти мистика: я приходил к ней в общежитие – она на дежурстве в военном госпитале (в самоволке там появляться не возможно). Она приходила к нам на КПП три раза! И дважды в тот момент, когда я на выезде из города, а один раз невероятным образом меня не смогли найти в самой части (хотя я сидел почти на виду – на переборке зимнего обмундирования склада батальона).

Потом я приходил уже в увольнительную – чин по чину – всё так же парадно отполированный, как на нашем балу, а у Тани тётка в селе сильно обожглась, и Таню отпустили к ней на два дня. Капец какой-то… …Что это было? Что за странный танец в моей жизни? Что за стран ный вечер? Что за странное ощущение полноты себя, на которое я по том всю жизнь ориентировался, как на высшую точку единства со сво ей таинственной половиной судьбы?


Мы обменялись только по письму с каждой стороны. «Почему ты уехал?». «Почему ты поосторожничала?…Почему танец тот отделила от сурового мельтешения солдатских рот, в которых потерялся твой Гри горий?»… Серое множество солдатской стихии затушевало, наверное, в Татьяне уникальность нашей встречи. Не утверждаю. Но в сомнениях пытаюсь понять тот вечер и ту меру, которая провела меня так явно мимо какого-то поворота в судьбе… Мы оба не ответили на наши вопросы в письмах и самим себе.

Впрочем, не знаю, может, она по-женски как-то себе и ответила... Не знаю. Я ж её больше не видел.

Может быть, ещё и потому не ответили, что ответы помешали бы высоте памяти – памяти танца с потрясающим ощущением Единствен ной и Единственного, с потрясающим ощущением судьбы;

с верой в любовь с первого взгляда на всю жизнь. Потому что мы оба теперь зна ли, что любовь с первого взгляда бывает… СЕМЬ ЭФЕССКИХ ОТРОКОВ 422 год н.э… Восточную Византию облетела весть об удивительном со бытии. Даже среди множества чудес того времени, в том числе и шарла танских, оно произвело ошеломляющее впечатление. Тем более, что сви детелей было великое множество. Удостовериться в произошедшем тогда потребовал даже сам Император Феодосий Младший.

*** Торетий ждал брата с водой и брынзой. Пора бы пообедать, а тот ушёл в ряды торговцев шерстью и половиками и пропал на восемь теней. Над головой лавочки Торетия и соседней, торгующей лавром и специями, стоят двенадцать шестов, которые бросают тени на карнизы рядов по во сточному склону рынка. По теням этих шестов уже давно принято счи тать время. В редкие же дни дождей солнечный Эфес, как и всё Восточное Средиземноморье, зажигает масляные часы. Сейчас они не требуются.

Солнце сушит лепешки Торетия Курпи, а до второй волны покупателей ещё целая линия тени. Где-то далеко-далеко, наверно, у пристани, кричат рыбаки, но звук их голосов долетает сюда только бессвязными «а-а-а», напоминающим о солёных сетях и корзинах под вечерний вынос блестя щей жирной рыбы.

Сосед Торетия, торгующий сладостями, дремлет в тени навеса. Другой сосед – справа, взявший баранину с ледника, похоже, начинает нервни чать – ему обещали большие закупки: у менялы их рынка вчера родился внук, он обещал угощенье не только родственникам... Но в целом торгов ля не идёт, слишком много мужчин ушло на войну с персами, остальным кусок сейчас не лезет в горло. Враги, которых ведёт Варахран V, всего в двух днях пути по Анатолийскому побережью.

В белом от выжженного песка проходе между лавками и арбами ти шина и полный покой – спят куры в загороди, лежат собаки в томном полудне. Только вон мальчишка какой-то появился. Идёт, оглядывается, не местный, что ли...

Мальчик, на вид ему было лет двенадцать-тринадцать, подошёл к ле пёшкам Торетия:

– Здравствуйте, уважаемый. Сколько стоит ваша лепёшка?

– Диобол... Давай драхму и бери пять.

Мальчик протянул монету, а Торетий, взяв её в руки, оглянулся и при слушался к дальним крикам рыбачьего причала. Мелькнула мысль – мо жет, кто-то с дальних морей причалил, и он, Курпи, неправильно понял крики рыбаков. В руке его сверкала серебряная дидрахма с чеканеными Августом и Агриппой. Такие монеты могут завезти только из Мезии или из Фиваиды какие-нибудь полуразбойничьи баркасы. Они давно не в ходу. Ещё дед и прадед Торетия плавили серебро этих денег на украшения, отдавали их ювелирам на переработку, получая взамен пригоршни мед ных халков, на которые их император Феодосий Старший позволял за купать мелкий скот у гнавших стада из Тавриды ассирийцев и голанитян.

– Ты откуда? Давно прибыли? – осторожно и деланно равнодушно спросил Торетий, складывая стопочку лепёшек, – тебе далеко идти? Не уронишь?

– Я местный... Иамвлихом меня зовут. Родители мои и дедушка в гли номесах, на сушильне… – Каких глиномесах? Их у нас четыре...

– Уважаемый, вы меня простите... а это какой город? Я будто во сне...

Это Эфес?

Торетий взял крепко мальчика за руку, благо с лепёшками тот просто уже не смог бы бежать.

– Ты где клад нашёл? Ты зачем врёшь? Ты чей?

Разговор мальчика и торговца становился громче обычного. Сосед слева, торговец сладостями, встал со своего дивана, выглянул из-за груды сушёного перца торговец по ту сторону рядов напротив... Через несколько минут вокруг Торетия и Иамвлиха стояло несколько мужчин. Они по оче реди вертели в руках монету, настойчиво требовали сказать, откуда он и чей. Иамвлих пытался пояснять, но его ответы раздражали торговцев, он будто дразнил их, он говорил о людях, которых нет. Он говорил о городе, которого торговцы не знали. И если бы Иамвлих в своих пояснениях не ссылался на храм Артемиды как на место, на которое можно ориентиро ваться, то можно было бы подумать, что он говорит вообще о другом го роде. А ещё один из торговцев заметил, как пристально смотрит мальчик на его крест на груди...

– Что так смотришь? Ты знаешь Христа? Ты – христианин?

Мальчишка словно приготовился к удару, было видно, что он напрягся и внутренне собрался, кажется, он даже что-то прошептал про себя. Мо жет быть, это была молитва.

– Да, я – христианин, – и через паузу, нахмурив по-взрослому бровки, спросил, – и вы? Или это какое-то украшение?

Мужчины почувствовали в словах мальчика какую-то надежду на вме няемый ответ их любопытству. «Крестоносец» истово перекрестился:

– Вот, истинно говорю – христианин я. Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу!

– И я христианин, да славятся дела апостола нашего Иоанна... – дру гой мужчина показал крупную татуировку креста на запястье руки. Это были два шрама, залитые когда-то фисташковым экстрактом и посинев шие со временем. Но крест на руке был явно резан специально и с попыт кой «красивости» резьбы. Перекрестился и мальчик. Он был взволнован.

– Вы меня к священнику отведите тогда, – он сглотнул, похоже, давя в себе слёзы, – я ему скажу...

Мальчика вели по белым улицам Эфеса, он оглядывался на кресты и миноры в окнах домов, в начертания на воротах святого распятия и рыб, в громадную стройку Базилики и Агоры. Иамвлих, кажется, поражался не стройкам, не величинам города, а именно крестам. Жители Эфеса, всего двадцать лет назад окончательно разрушившие храм Артемиды, пока не знали, что город ждёт потрясение большее, чем пожар Герострата, учи нённый семьсот лет назад.

Солнце ещё не потеряло дневного жара, ещё дремали в дневном отдыхе строители под лесами новых храмов и величественными колоннами Бази лики, когда от дома священника Мелетия уже громадная толпа числом до ста человек спешила по улицам за город, вовлекая с собой новых любопыт ных и рождая слух за слухом. По городу разнеслась весть о чуде – о мальчи ке, пришедшем с других времён...

…он говорит о казнях христиан при императоре Декии...

...он рассказывает о Трифоне, усечённом при Аквилине…...он говорит, что они христиане...

…что их семеро в пещерах...

…что они от казней спрятались... И что в городе при них людей было больше, но все боялись готов... Когда ж те готы были – при бабке дедки моего дедки...

Господи! Да куда же вы все?!!

Торетий Курпи, свернул товар в полотно, оставив присматривать за ним дочерей, а сам присоединился к толпе, спешившей к пещерам. По склонам белой горы с зарослями чигоры и кипарисовика, по старым тро пам, где обычно ходили лишь пастухи окрестных селений, перегоняя ста да коз и овнов, толпа остановилась. «Где? Где они – твои друзья?» – чи талось в глазах мужчин и парней, двух девушек, пошедших со старшими братьями, и диакониссы общины отца Мелетия. Где? Где они? Не там ли, где далеко-далеко за изгибами склонов, в половине дневного перехода от этих старых пещер, где крошат скалы каменотёсы? Но их и не видно от сюда и не слышно.

Иамвлих пригляделся к зарослям вокруг и свистнул. Потом громко, ещё громче крикнул:

– Ексакусто!!! Дионисий!!! Это я!! Со мной люди... Хорошие люди! Они христиане! Не бойтесь!

Толпа эфесиан и сам Иамвлих напряжённо вглядывались в тихие за мершие склоны.

– Э-э-й!! – не в силах выдержать затянувшейся тишины, ещё раз крик нул мальчик. Кусты на склоне дрогнули, и над ними встали юноши – один, два, три... шестеро... И сам Иамвлих – всего семеро. «Семеро не смогут обмануть, запутаются», – успокоенно и не без ехидцы, про себя подумал иерей Мелетий, мужчина средних лет, чернобровый с высоким горбатым носом, унаследованным от бабки, привезённой когда-то из Колхиды ли хим морским торговцем-дедом.

Мальчики, старшим из них было лет по шестнадцать (младшим ока зался как раз Иамвлих, назвавший свой возраст «через июлий будет три надцать»), были испуганы, объяснения младшего товарища, что в городе мало людей и что толпа пришла не убивать их, а на помощь, явно вызы вали у них недоверие. Они стояли плечо к плечу, словно сторонясь самого Иамвлиха и уж тем более толпы и всего этого открытого пространства.

Наконец торговец Торетий Курпи, чувствуя – здесь что-то неладно, по шёл простым житейским путём:

– Давайте-ка, отроки, вы свои имена назовите. Всё-таки перед вами люди постарше вашего...

Парни пожали плечами, переглянулись. О чём-то перешепнулись ме жду собой.

– Я – Максимилиан, сын Олриха-градоначальника, – выступил впе рёд русокудрый отрок с крупной родинкой на плече. Он смущённо по правил разодраную накидку и пояс, явно пытался слегка отставить ногу с болтающимися ремнями сандалий.

Толпа загудела, ибо не было у них градоначальника Олриха. Загудела, но в глубине толпы взметнулась рука старика: «Ала, ала! Олрих был! Он был так давно, что… Он жил во времена дедов моих дедов!».

Но все уже слыша ли, все уже знали и хотели ещё больше знать, что видят чудо, настоящее чудо. Иамвлих успел кое-что рассказать... Вечером понеслись всадники в Константинополь, а после вечерней службы началось церковное собрание, куда пригласили и Торетия Курпи, и священника Мелетия, и старейших уважаемых граждан Эфеса, одному из них – книжнику-каллиграфу Ниверу Гаю Туллу было под сто лет. «Господь воскрешает мёртвых! Как к Каифе по воскрешении Господа нашего Иисуса Христа пришли, из ада восстав, бра тья Маккавеи с матерью их, так и к нам из небытия пришли казнённые при императоре Декии!!! Они 172 года были мертвы, а теперь воскресли и при шли проповедовать нам бессмертие!» – у базилики Успения Богородицы чуть ли не трубили военные трубы. Во всяком случае, почти весь оставший ся гарнизон Эфеса стоял в оцеплении, сдерживая двадцатитысячную толпу, ожидающую вестей с Собрания. Уже все знали подростков, вышедших из глубины веков, по именам: Иамвлих, Максимиллиан, Дионисий, Иоанн, Антонин, Мартиниан и Ексакустодиан – семеро!

В толпе шушукались. Вдогонку невероятным слухам приходили ново сти, новые слухи и ещё новости. Вот облетела толпу молва, что в разо бранной пещере, откуда отроки вышли, найдены две оловянные пласти ны с надписями. Их цитировали: «Здесь заживо погребены отроки Эфес ские Максимиллиан, Иамвлих, Дионисий, Иоанн, Антонин, Мартиниан и Ексакустодиан приказом Императора Декия за дерзость и не исповеда ние Гения, но за хульные проповеди иудейской ереси о Человеке-Боге Судие. 6 индикта, 5760». И даже подписи составителей тех табличек были известны теперь всему христианскому Эфесу: «Феодор т» – была надпись на одной оловянной плашке, и «Руфин д», наверно, дьяк, но, может быть, и воин – «декарх», что было во времена Декия чем-то вроде унтер-офи церского чина.

В перистиле дворца градоначальника Эфеса Софрония, с входом, укра шенным двойной аркой и бронзовыми лошадьми, со стороны пристрой ки-апсидии на возвышении сидели четыре епископа, несколько священ ников, разбиравших документы и выполнявших одновременно роли курь еров, распорядителей, а заодно и службы справок и консультаций.

На открытой галерее рассаженные в два ряда вдоль стены и ряд у ко лонн расположились торговцы с рынка, представители стражи, камено тёсы, разбиравшие пещеру, почти половина из тех, кто присутствовал при первой встрече с мальчиками, а так же главы знатных семейств Эфеса – всего ж было присутствующих около двухсот. Сами отроки сначала стояли у ног епископов, потом им разрешили сесть, и они прилегли у ступеней к подиуму.

Заседание слушания свидетельств шло уже второй торм, деления на масляных часах обнажились дважды.

– Так вы говорите, что отроки сии мясо есть отказались? – спросил один из епископов, глядя на свидетельствовавшего со стороны «первых встретивших», Торетия, – и что ж они ели? Только лепёшки? Воду?

– Мёд, ваше преосвященство... Мёд, и один из них попросил рыбу...

Печёную рыбу, она была на жаровнях при воротах у одного нашего благо честивого горожанина, когда мы входили в город от пещер...

Епископ кивнул каким-то мыслям в себе, повернулся к владыке ошуя себя и что-то шепнул ему. Но то, что шептали друг другу епископы, уже вовсю громко говорила толпа на улице: «Христос по воскресении тоже ел только мёд и печёную рыбу... Христос по воскресении тоже просил не трогать его, не приближаться слишком близко...» На руке Иамвлиха был синяк, похожий на ожог – это то место, за которое схватил его на рынке Торетий. Другим мальчикам повезло больше. Они были совсем невреди мы, потому что Иамвлих своими болями в руке и наглядно показал, что трогать их не надо.

– Общество готово свидетельствовать появление сих отроков от пер вого мгновения до встречи с Собранием? – задал вопрос епископ, обра щаясь к галерее, при этом опять, будто вспомнил что-то, шёпотом обра тился к соседу: «Послушайте, Святейший, а их естественные надобности кто-нибудь проверит? Пусть уж проверка будет совсем от альфа до оме га...» «До абсурда уж не доводите, уважаемый... Вы ещё их экскременты в ковчежки поместите. С вас станется, Intelligenti pauca (Для понимающего достаточно и немногого – лат.)» – ехидно отбрил второй епископ.

Собрание свидетельствовало о чуде единогласно и громогласно. Маль чишки сидели притихшие, но не испуганные, а улыбающиеся чему-то, только им понятному. Они иногда перебрасывались фразами, на вопросы людей, почтеннейшего собрания и самих епископов отвечали кротко и только по существу:

– Вы считаете, что вы спали одну ночь?

– Да.

– Вы боялись казни?

– Да. Но были уже готовы умереть за имя Христово.

– Много было христиан в Эфесе времён Декия?

– Не знаем. Я помню три общины – одну армейскую тайную, две у гли номесов и у рыбаков, – отвечал Максимилиан, – но, наверное, были ещё...

– Кто был ваш священник?

– Настоятель Пётр, потом его убили, был ещё некоторое время мой тёзка Максимилиан...

– Кто убил Петра и за что?

– Он был гот. Готы и убили, донесли им, что он христианин.

– Как готы могли убить, если они Эфес разрушили уже тогда, когда вы спали?

– Так в армии же полно готов наёмников. У нас целые экскубиторы были у ламитатов из одних готов.

Даже епископы не знали и знать не могли названия подразделений и народные наименования войск союзников... Впрочем, по разговору по том выяснится, что «ламитаты – это ламитаты, а союзники – это ещё от дельное понятие определённых войск». Допрос продолжался. Уже было понятно и епископам, и чиновничьей части Собрания, что вельможи Им ператора Феодосия-Каллиграфа не обвинят их в «пустом шуме с подлога ми ересей», каких случалось только за последние несколько лет раз два дцать со скандалами и казнями магов и фокусников. Тут были отроки со знаниями и свидетельствами, каких не знали и старейшины, да и таблицы оловянные – тоже ведь свидетельствуют, и продолжающиеся всё новые и новые детали жизни Эфеса почти двухсотлетней давности всё продолжа ют рассказывать эти отроки...

– Почему ты отказался поклониться Гению? Ведь это же не языче ский бог, а только статус Императора... – с хитрецой спрашивал епископ Илоим, пощипывая виноград с подноса. Он, уличённый в герметических ересях когда-то двадцать лет назад, всё ещё исподволь доказывал своим братьям и сёстрам по вере, что то была не вера его в учение Гермеса Трис мегиста, а любознательность и стремление к знаниям. Ко всему прочему надо было ему и потщеславиться верностью Риму через почитание тради ций и знание истории.

– Это был статус в Духе, противном Христу, – скромно отвечал Мак симиллиан, – ибо императоры умирали, а Гении их оставались для покло нения, как бесы...

Собрание закивало головами, усердно, с деланным уважением к ответу, нахмурив густые лохматые брови, поспешил кивнуть и епископ Илоим.

…На следующий день отроков повезли в Константинополь. Предание сохранило для нас, что сам Император беседовал с ними тихой беседою, дивясь чуду. И что ещё в 12 веке русский паломник Антоний, побывавший на Святом Афоне, заезжал в том числе и в Эфес, где поклонился мощам отроков, упокоенным в той же пещере, откуда они и вышли...

После того, как отроки Эфесские засвидетельствовали себя в много людном Собрании Эфеса, после того, как с ними беседовал Император (Феодосий Младший прослыл, кстати, в истории как «книжник», сделав ший много для переписывания книг, что сохранило для истории много культурных памятников);

после всего этого – три или четыре дня спустя – Иамвлих, Максимиллиан, Дионисий, Иоанн, Антонин, Мартиниан и Ексакустодиан легли, как и положено после вечерней молитвы, спать. Но уже навсегда... Теперь они словно догнали за одну ночь свои сто семьдесят два года.

А восемь лет спустя, в 430 году на открывшемся Втором Вселенском Соборе случай с отроками обсуждался отдельным собранием. И еписко пам нетрудно было догадаться в своих боговдохновенных беседах, что Гос подь явил чудо потому, что в уставшем от отчаяния потерь и войн народе пропала вера в бессмертие, в жизнь вечную. Ещё бы – каждое поколение хоронило молодых и сильных, детей и стариков после бесконечных войн, набегов варваров и персов. И не было смертям конца, и слабела вера – для чего же это всё, Господи?!

А у Бога смерти нет. И время у Него течёт совсем не так, как в наших календарях и часах принято. И сто семьдесят два года могут быть сном одной ночи, и одна ночь может быть адовой пыткой на тысячу лет.

БЕЛГРАДСКИЙ ТРОЛЛЕЙБУС Пришла зима, и на Белград надвинулись серые тучи. Они закрыли со бой солнечный свет, а взамен стали сыпать снежные хлопья.

В депо под слоем снега стоял старый троллейбус;

когда-то он был од ним из первых троллейбусов в городе, что мчались по проспектам под линиями электрического тока. За много лет машина перевезла миллио ны пассажиров, а теперь стояла у забора, и о ней никто не вспоминал.

Ржавчина проела местами её кузов, одна фара была разбита, задние двери заперты, колёса давно спустили воздух, а гордость любого троллейбуса – рога – были опущены. Троллейбус стоял, и казалось, что вот-вот настанет тот день, когда его увезут на свалку и никогда больше не распахнутся две ри для жителей города. Лишь иногда мальчишки перелезали через ограду и, пока их не видел сторож, играли в водителей.

– Как же мне хочется промчаться по ночному Белграду, – вдруг сказа ла машина.

– Старик, ты своё отъездил, – произнёс новенький троллейбус.

– Да, я уже двадцать лет стою здесь, а ведь когда-то мчался по городу, меня ждали люди, и я старался приходить по графику. А ещё раньше меня пускали по центру Белграда и украшали флажками к праздникам, – про должал вспоминать наш герой.

– Не переживай, ведь это приятные воспоминания, когда-нибудь и я развезу пассажиров в последний раз, а потом вернусь сюда и больше не выйду, – ответила молодая машина.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.