авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |

«СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ ПЯТИГОРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ СТАВРОПОЛЬСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ РОССИЙСКОЙ АССОЦИАЦИИ ...»

-- [ Страница 10 ] --

Приведем начальный эпизод стихотворения Ю. Левитанского, впервые опубликованного в его сборнике «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом»

(1981 г.) и озаглавленного «Испытание тремя пространствами»:

…И вот, когда моя заблудшая звезда достигла самого, казалось бы, зенита, и я подумал с облегчением – finita, то бишь окончена комедия моя;

когда, казалось мне, приспел уже конец всем злоключениям души моей и тела… Обыгрываемое в тексте итальянское выражение finita la commedia, бук вально означающее «комедия окончена», относится к числу узуальных ино язычных вкраплений, достаточно привычных и самопонятных в русском языке (о подобных единицах см. [7]). «Сокрытие» его истинного смысла проходит сразу по нескольким линиям: во-первых, здесь налицо обращение (переход) ав тора к иноязычию;

во-вторых, это разрыв, разбиение единицы и позициониро вание ее частей в двух смежных стихах;

в-третьих, автор комбинирует при ее передаче два коммуникативных кода – язык оригинала (finita) и, одновременно, язык принимающего текста (комедия). С другой стороны, в ближайшем контек сте имеются и «декодирующие указатели» в виде фонетического сходства слов commedia и комедия, а также двукратного пояснения «непонятного» фрагмента (то бишь окончена;

приспел уже конец). Последнее говорит о нарочитой «не брежности», необязательности эзотеризации значения эвфемизма по замыслу автора. При таком прочтении ясным становится смысл введения в текст эвфе мизирующего иноязычия: литературный герой, от лица которого ведется пове ствование, использует его как иронический шифр для передачи двух взаимодо полняющих идей: под «комедией» подразумевается жизнь, жизненный путь, а под элементом finita – более сложный намек на собственную духовную (скорее, чем физическую) кончину.

Следующий, последний пример извлечен нами из стихотворения И. Бродского «Развивая Платона», написанного в 1976 г., в начальный период американской эмиграции поэта;

полный текст содержит четыре части («главы») по 4 строфы каждая, т.е. состоит из 64 стихов. Приведем восемь заключитель ных строк:

И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж, подрывную активность, бродяжничество, менаж а-труа, и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала, тыча в меня натруженными указательными: «Не наш!» – я бы втайне был счастлив, шепча про себя: «Смотри, это твой шанс узнать, как выглядит изнутри то, на что ты так долго глядел снаружи;

запоминай же подробности, восклицая «Vive la Patrie!»

Здесь видим сразу два иноязычных компонента – транслитерированное французское mnage trois – «любовь, брак втроем» и переданный в оригинале известный лозунг Французской революции 1789-99 гг. Vive la Patrie! – «Да здравствует Родина!» Выскажем предположение, что оба употреблены в поли тической сатире Бродского прежде всего как эвфемизмы, хотя каждый принци пиально по-своему.

Первый (менаж-а-труа) называет собою одно из «преступлений», или, точнее, формальных поводов, какие фабриковались по указанию властей для привлечения к уголовной ответственности инакомыслящих граждан Советского Союза, – ср. в этом же ряду шпионаж, подрывную активность, бродяжничест во;

ср. также тунеядство, за которое был официально осужден и наказан ссыл кой автор стихов. Факт иноязычия не просто эвфемизирует здесь не названное впрямую «преступление против социалистической морали», – ведь Бродский особой стеснительности при употреблении обсценной лексики в стихах никогда не испытывал, см. об этом соответствующий раздел в книге М. Крепса с харак терным заглавием «Ля лянг матернель» [4, с. 112-124]. В нашем примере мы видим множественную игру коннотаций, обусловленную и введением эвфе мизма, и его передачей на «языке отечества». Прием этот блестяще, предельно тонко передает лицемерие тоталитарного общества, табуизировавшего, т.е. за претившего даже к заурядному упоминанию, целый ряд понятий и категорий, лишившихмя своих возможных номинаций в русском языке. В действительно сти же, как пишет польский лингвист С. Видлак, «…языковому запрету подвер гается не понятие, мысль, содержание слова, потому что их нельзя изъять из жизненного обихода, а тем самым и из языковой коммуникации, но единствен но некоторые их формы, внешние языковые манифестации» [2, с. 270].

Далее Бродский дополнительно деформирует эвфемизм, разбивая его на две части анжамбеманом. Многократно маскируя «постыдное выражение»

(привлечение иноязычия, транслитерация, анжамбеман), он в результате доби вается прямо противоположного эффекта: у небезразличного читателя столь многозначное обращение к «шифру» может и должно вызвать желание провес ти моментальную дешифровку прочитанного «в обратном направлении»: руси фицированная фраза вновь собирается воедино, соотносится с французским оригиналом, затем уясняется ее смысл, который, наконец, сопоставляется с ре альностью. Абсурдность обвинения человека в менаж-а-труа в результате прохождения всей рефлекторной цепочки становится максимально очевидной.

Второй компонент, завершающий собою стихотворение, – еще более сложный по сумме ассоциативных зависимостей знак-эвфемизм. Дело в том, что восклицание «Да здравствует Родина!», к которому «с тихой злостью» при зывает себя лирический герой, может прочитываться двояко: как вполне ис креннее выражение чувства патриотизма, но в то же время и как единственно возможная формула выживания в тоталитарном обществе. Для первой интер претации, однако, имеется серьезное препятствие в виде французского языка:

при всем своем желании прославлять государственную тиранию герой не мо жет. Поэтому ему остается достаточно «трудный» выход из положения – про износить требуемое, но смягчать, сглаживать его неприемлемость (теперь уже по гораздо более значимой шкале персональных морально-ценностных устано вок автора) эвфемизирующим иноязычием.

Проведенное нами исследование позволяет сделать ряд выводов.

Иноязычный компонент, используемый внутри поэтического текста, по лифункционален. Основной из выполняемых им функций является мелиора тивно-эстетическая, воплощаемая в процессе эвфемизации текста. В этом смысле текстовая эвфемизация может быть объединена и сопоставлена с эвфо низацией. Разница между двумя этими путями при общности используемого национально-языкового «материала» состоит в том, что эвфемизация есть спо соб смысловой, а эвфонизация – способ акустической, т.е. формальной, мелио рации текста.

В русской поэзии иноязычная эвфемия чаще всего проявляется в произ ведениях сатирической тематики и бывает нацелена на неабсолютное сокрытие негативных оценок описываемых явлений, лиц, категорий. Иностранное слово или выражение – эвфемизм в безусловном большинстве случаев помещается автором в «сильную позицию» текста – начальный или заключительный его эпизоды, конечный сегмент строфы, левую долю стиха;

иноязычие вовлекается в рифму, анжамбеман;

оно снабжается поясняющим комментарием и т.д. Этим самым автор многократно и вариативно привлекает внимание читателя к ино язычному компоненту, акцентирует значимость последнего как ключевого тек стового знака, требующего своего обязательного раскрытия, «дешифровки».

Иноязычный эвфемизм в поэзии наделен гораздо более сложной (по сум ме составляющих элементов) семантической структурой, нежели, например, в разговорной речи, публицистике и т.д. Даже выступая терминологическим во площением медицинской криптолалии, он может одновременно передавать и дополнительную информацию о важных авторских интенциях.

На протяжении двух последних веков развития русской поэзии происхо дит заметное усложнение коннотативной нагрузки внутритекстового иноязыч ного эвфемизма. Любое его использование его как феномена, пускай и пре дельно близкого к конвенциональному, «мертвому» эвфемизму, производится не механически, но с сопутствующими дополнительными смыслами. В поэзии конца XX столетия иноязычный эвфемизм уже характеризуется многослойной семантической структурой, чье истинное назначение и роль окончательно вы являются в результате углубленного лингвистического анализа текста (или, как необходимый минимум, контекста).

Таким образом, мелиорация поэтического текста никогда не бывает це лью сама по себе: результат, к которому стремится поэт, может иметь важную функционально-стилистическую (отнесенность поэзии к «высокому стилю» в литературе), эстетическую (гармонизация фонетического облика произведе ния), этическую (смягчение резких высказываний, избегание табу) значимость.

Иногда набор авторских интенций бывает многогранным и сложным по своему строению, однако в большинстве случаев он вполне поддается лингвистиче скому анализу и достаточно точному определению.

Библиографический список 1. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. – М.: «Советская энциклопедия», 1966.

2. Видлак С. Проблема эвфемизма на фоне теории языкового поля // Этимология 1965: Материалы и исследования по индоевропейским и другим языкам. – М., 1967.

3. Жанэ Д.К. Французский язык в речи персонажей И.С. Тургенева // Ро манская филология (проблемы и материалы). – М., 1977. С. 23-48.

4. Крепс М. О поэзии Иосифа Бродского. – Michigan: Ardis. Ann Arbor, 1984.

5. Крысин Л.П. Эвфемизмы в современной русской речи // Русский язык конца XX столетия (1985-1995). – М., 1996.

6. Крысин Л.П. Иноязычное слово в роли эвфемизма // Русский язык в школе. 1998, № 2.

7. Листрова-Правда Ю.Т. Отбор и употребление иноязычных вкрапле ний в русской литературной речи XIX века. – Воронеж, 1986.

8. Морозов А.В. Межъязыковой синонимический ряд как реализация се мантико-деривационного потенциала русского слова // Филологические науки.

2003, № 4. – С. 77-83.

9. Москвин В.П. Эвфемизмы в лексической системе современного рус ского языка. – Волгоград, 1999.

10. Москвин В.П. Эвфемизмы: системные связи, функции и способы об разования // ВЯ, 2001. № 3. – С. 58-70.

11. Реформатский А.А. Введение в языкознание. – М., 1967.

12. Le Robert Micro Dictionnaire d’apprentissage de la lange franaise. – Paris, 2002.

С.А. Манаенко Ставропольский государственный пединститут, Ставропольское отделение РАЛК ДИСКУРСИВНОЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ ЛЕКСИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ И ПАРАМЕТРЫ ИХ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ Относительная самостоятельность лексико-семантических конкретизато ров при совместном употреблении с союзными средствами в сложноподчинен ных предложениях, проводимый различными исследователями анализ структу ры высказываний в русском языке, языковые аспекты изучения текста, и в ча стности нарратива, позволяют обратиться к рассмотрению такого общего свой ства для лексических единиц, используемых в роли лексико-семантических конкретизаторов, как их непосредственная связь с функционированием дискур са. Данные свойства, а точнее, функционально-семантическое сходство, двух пластов морфологически разнородных единиц – частиц и вводно-модальных слов – отмечается исследователями, начиная с книги В.В. Виноградова «Рус ский язык», в которой утверждается, что «модальные слова и частицы опреде ляют точку зрения говорящего субъекта на отношение речи к действительности или на выбор и функции отдельных выражений в составе речи» [4, с. 568]. Как следствие, в различных научных изданиях и учебной литературе можно встре тить формулировки типа следующей: «Частицы и модальные слова участвуют в выражении субъективных значений, вносимых говорящим в содержание пред ложения» [6, с. 578].

Так как в классификациях встречаются понятия, соотносительные прежде всего с коммуникативным уровнем (сообщение, высказывание, эмоциональная окрашенность речи и т.п.), а также есть замечания исследователей о текстовой ориентированности данных классов лексических единиц, т.е. подчеркивается их дискурсивная природа, целесообразно, с нашей точки зрения, в начало анализа специфики тех или иных классов и разрядов указанных единиц положить их отнесенность к тому или иному классу дискурсивной лексики, выделенному в монографии «Дискурсивные слова русского языка». В то же время синтаксиче ская традиция, идущая от трудов В.В. Виноградова, при квалификации частиц, выражающих смысловые и модально-экспрессивные оттенки «предложений и слов», а также модальных слов в центр интерпретации ставит говорящего, что вполне согласуется с актуализированным в настоящее время антропоцентриче ским подходом в научных исследованиях и постулатами развивающейся когни тивной лингвистики. Для лексических единиц, проявляющих при своем функ ционировании данное свойство, также используют термин «дискурсивные сло ва», однако последний не получил еще широкого распространения в русистике, хотя и стал базовым в принципиально новом представлении семантики опреде ленных групп и отдельных лексических единиц, осуществленном в рамках кон текстно-семантического описания коллективом авторов монографии «Дискур сивные слова русского языка» [5]. Поскольку сами авторы данной работы от мечают, что у многих слов такого типа существуют, наряду с дискурсивными, недискурсивные употребления, термины «дискурсивные слова» и «дискурсив ное употребление слов» используются нами как синонимы. Тем более, синони мичное употребление этих терминов объясняет появление термина «вводно модальные слова», который объединяет как собственно модальные слова, так и другие лексические единицы, в своем дискурсивном употреблении совпадаю щие с ними по функционально-семантическим критериям.

Частицы и вводно-модальные слова как дискурсивные характеризуются прежде всего тем, что не имеют денотата в общепринятом смысле, т.к. их зна чения непредметны и их можно изучать только через их употребление. Как час тицы, так и вводно-модальные слова, устанавливая отношение между двумя и более составляющими дискурса, «обеспечивают связность текста,... отражают процесс взаимодействия говорящего и слушающего, выражают истинностные и этические оценки, пресуппозиции, мнения, соотносят, сопоставляют и проти вопоставляют разные утверждения говорящего или говорящих друг с другом и проч.» [1, с. 7]. В целом, как отмечается в указанной монографии, ядро дискур сивной лексики как раз и составляют данные разряды лексических единиц. Су щественно то, что «дискурсивные слова не образуют «естественный» класс единиц. Этот класс, во-первых, не имеет четких границ и, во-вторых, объединя ет единицы, которые традиционные классификации относят к различным час тям речи (частицам, наречиям и др.). Попытки задать подобные слова списком оказываются весьма спорными, а принадлежность слова к классу дискурсивных слов определяется главным образом на основании функциональных критериев»

[5, с. 9]. При этом специфика плана содержания лексических единиц в дискур сивном употреблении интерпретируется либо как отсутствие у этих единиц лексического значения, либо как десемантизация слова в данном употреблении, в случаях же многозначности дискурсивных элементов определение каждого значения является в определенной степени субъективным, поскольку зависит от конкретной семантической теории.

Авторы монографии «Дискурсивные слова русского языка» указывают, что проведение границы между значением дискурсивных слов и значением контекста оказывается значительно более сложной процедурой, чем в случаях конкретной лексики: «Многие дискурсивные слова, особенно частицы, могут полностью «сливаться» с контекстом, дублируя семантику его отдельных фрагментов. «Амальгамированию» семантики дискурсивных слов и семантики контекста способствует также их формальное строение: значительная часть этих единиц представляет собой одно-двухсложные выражения, прозрачные для интонации» [5, с. 9 – 10]. В частности, дискурсивно употребляются так на зываемые клитические частицы (ведь, же, ли и т.п.), фонетически не самостоя тельные и не меняющие своей синтаксической функции, в отличие от большин ства других дискурсивных слов. Так как частицы, как и другие лексические единицы в дискурсивном употреблении, относятся не к отдельному слову, а к некоторой части высказывания, определение специфики дискурсивных слов требует рассмотрения значительно более протяженных контекстов, чем в слу чаях других единиц или недискурсивного употребления данных. Помимо этого, в таких последовательностях надо учитывать некоторые специфические пара метры, связанные с отношениями между «действующими лицами» дискурса.

Следовательно, можно утверждать, что дискурсивное употребление лексиче ских единиц во многом определяется коммуникативными потребностями гово рящего, который в зависимости от своих интенций может актуализировать тот или иной компонент плана содержания дискурсивных слов, варьируя его. Од нако подобное варьирование может зависеть от контекста, особенности которо го могут усиливать или ослаблять тот или иной компонент семантики дискур сивных слов. Исследования, проведенные и обобщенные авторами монографии «Дискурсивные слова русского языка», показывают, что план содержания дис курсивного употребления слова предопределяет условия его взаимодействия с контекстом, так как имеет внутренние потенции к варьированию, что позволяет выделить три типа семантического и синтаксического варьирования:

«Первый тип - внутреннее варьирование слова - связан с тем, что раз личные компоненты плана содержания слова могут быть более или менее зна чимы. Такое варьирование моделируется с помощью понятия грани. Каждая грань соответствует преобладанию одного из компонентов плана содержания или равенству компонентов по значимости.

Второй тип – внешнее варьирование слова – касается того, каким обра зом некоторые элементы контекста или ситуации (параметры высказывания) взаимодействуют с введенным в контекст словом и влияют (в большей или меньшей степени) на понимание слова в конкретном высказывании. Этот тип варьирования моделируется с помощью понятия деформации.

Третий тип варьирования связан с понятием сферы действия дискурсив ного слова, которая определяется в первую очередь общими закономерностями интонационного оформления, порядка слов и актуального членения» [5, с. 12].

Следует заметить, что варьирование внутреннее и связанное со сферой дейст вия дискурсивного слова формализуются независимо от семантики конкретного дискурсивного употребления слова. Что же касается деформаций, то они огра ничиваются возможностями внутреннего варьирования дискурсивного слова, грани которого основываются на соотношениях дискурсивно употребленной лексической единицы и контекста: (1) преобладание влияния слова на контекст, (2) преобладание влияния контекста на слово;

(3) «равновесное» взаимовлияние слова и контекста. Таким образом, дискурсивно употребленное слово выступа ет в виде двухместного предиката, устанавливающего отношения между неко торыми двумя единицами содержания высказывания. Поскольку построение семантической структуры высказывания можно рассматривать как введение не которой концептуальной рамки и заполнение множества семантических пози ций внутри нее при выборе для каждой из них одной из потенциально возмож ных альтернатив, дискурсивные средства «осуществляют своеобразный ком ментарий этого «выбора», позволяющий интегрировать вводимые элементы в когнитивное окружение, или же комментирует само речевое действие, соот нося его с интерактивной ситуацией» [5, с. 383].

В соответствии с общими особенностями функционирования выделяются 4 класса дискурсивных слов: 1) дискурсивные слова, сопоставляющие элемент и множество (класс элементов);

2) дискурсивные слова, вводящие в рассмотре ние несколько реализаций одного положения вещей;

3) дискурсивные слова, связанные с понятием установочной базы и 4) дискурсивные слова, связанные с понятием гаранта. При этом свойства сущностей и отношения между ними яв ляются индивидуальной чертой плана содержания дискурсивных слов, что и отличает их друг от друга. Например, «своеобразие дискурсивного слова всего связано с тем, что вводимый Х является исчерпывающей количественной ха рактеристикой некоторой совокупности» [5, с. 26]. То же самое можно сказать и об отношениях между сущностями: «Две сущности могут быть независимы друг от друга, внеположны друг другу или связаны между собой (непосредст венно или опосредованно). К распространенным отношениям между сущностя ми относится сопоставление / противопоставление. Например, -таки сопос тавляет Р с актуализированной альтернативой Р’, а лишь противопоставляет элемент классу» [5, с. 27]. Понятие же гаранта соотносится с тем участником дискурса, который берет на себя ответственность за выделение Р как высказы вания о некотором положении вещей, т.е. гарант априори рассматривается как субъект – говорящий. В качестве установочной базы может выступать такой фрагмент (высказывания или целое высказывание) Р, который вводится в связи с некоторым заданным ранее положением вещей q, по отношению к которому Р является внешним и в определенной степени детерминирует интерпретацию q, т.е. установочная база Р для положения вещей q не содержится изначально в ситуации, а привносится извне, выражая отношения несовместимости, преодо ления, контраста, конкуренции и т.п. Следовательно, есть две линии разверты вания дискурса:

«В высказываниях с гарантом говорящий берет на себя ответственность за выделение Р как высказывания в том смысле, что это высказывание «гово рит» о некотором положении вещей в мире;

развитие дискурса связано именно с тем, что говорящий выделяет некоторое (новое) Р.

В высказываниях с установочной базой поступательное развитие дискур са состоит в том, что новое Р, вводимое как УБ, оказывается «вписано» в уже заданное положение вещей q;

иными словами, дискурсивное / нарративное раз витие состоит во введении таких новых элементов, которые являются устано вочными базами для заданных ранее положений вещей. Таким образом, пред шествующее положение вещей q переосмысляется за счет введения в рассмот рение Р;

это обогащение приводит к более или менее радикальному изменению исходного представления о q» [5, с. 31].

Итак, в данной концепции, первые два класса дискурсивного употребле ния слов противопоставлены двум другим как дискурсивные слова, характери зующие семантические отношения между двумя фрагментами дискурса, указы вающим на способ построения дискурса. Дискурсивные слова, входящие в пер вую группу, сопоставляют элемент и множество: некоторый выделенный эле мент осмысляется через его соотношение с множеством (классом) элементов, частью которого он является. При этом возникают два основных соотношения:

ограничение, обусловленное противопоставлением в пользу выделяемого эле мента, и предельность, когда в связи с положением вещей Р элемент Х (на ос нове противопоставления Р / не Р) определяется как предельный элемент мно жества, для которого выполняется Р. Для второго класса дискурсивных слов характерно установление отношений между двумя реализациями некоторого положения вещей: это может быть либо повтор реализации, либо качественное противопоставление реализаций. Третий класс дискурсивных слов указывает на самые различные соотношения между установочной базой Р и положения ве щей q, исходно независимого от Р. Дискурсивные слова четвертого класса, ха рактеризующие некоторое положение вещей в отношении наличия / отсутствия у него гаранта, отличаются друг от друга как типом гаранта, так и тем, каким образом опосредованное гарантом Р соотносится с не Р.

Все лексические единицы, используемые в качестве лексико семантических конкретизаторов при подчинительной связи, соответствуют то му или иному способу дискурсивного употребления: либо комментируют вы бор возможных альтернатив (первые два класса), либо комментируют речевое действие и ситуацию общения (третий и четвертый классы). При этом варьиро вание содержания дискурсивного употребления слов обусловлено наличием инвариантного компонента смысла у каждого дискурсивного слова и своеоб разным достраиванием смысла и его конкретизации за счет заполнения содер жания контекстными дискурсивными смыслами, определенного условия функ ционирования дискурсивных слов. В результате тот или иной класс дискурсив ных слов образуют лексические единицы, традиционно определяемые не толь ко в качестве различных подразрядов одной части речи, но и как разные части речи.

В отличие от авторов предлагаемой типологии дискурсивных слов, выде ливших по два класса на разных основаниях (семантическом и дискурсивной стратегии), мы склонны считать, что данные классы – это способы применения говорящим лексических единиц дискурсивной природы. Именно поэтому пер вый критерий таксономии дискурсивных слов и их образований – что актуали зирует и развивает (комментирует) говорящий при построении дискурса: а) уже заданную предшествующим контекстом область содержания или б) новую об ласть содержания. Соответственно, первые два класса представляют использо вание дискурсивного слова для актуализации ранее заданной области содержа ния, третий и четвертый – для актуализации новой области. Второй критерий в таком случае – как происходит актуализация, т.е. способ организации содер жания в заданной ранее области или в новой области в ее соотношениях с уже заданной: а' – на основе соотношения элемент-множество;

а" – на основе соот ношения разных реализаций одного положения вещей;

б' – на основе соотно шения новой области как установочной базы с заданной областью;

б" – на ос нове соотношения новой области с гарантом. Внутри каждого подкласса прояв ляется типовой набор значений, совокупность которых охватывает весь спектр значений, зафиксированных для модальных частиц и вводно-модальных слов.

Представленные в функциональных классификациях модальных частиц (по РГ-80) и вводно-модальных единиц (по В.В. Бабайцевой и Л.Ю. Максимо ву) разряды, подразряды и группы достаточно непротиворечиво распределяют ся по четырем классам употребления дискурсивных слов. Так, одни модальные частицы из первой подгруппы первой группы (не осложненные другими значе ниями) – только, лишь и др. – естественно входят в I класс, а другие – таки, ведь, именно и др. – в III класс. Все частицы из второй подгруппы первой груп пы – будто, вроде, едва ли не, неужели, разве и т.п. – составляют IV класс дис курсивных слов;

к этому же классу принадлежат частицы из третьей группы модальных частиц, выражающие «отношение сообщения к его источнику» – мол, дескать, де;

все остальные частицы третьей группы без исключения вхо дят в III класс дискурсивных слов. Свободно распределяются по классам ис пользования дискурсивных слов и вводно-модальные единицы: наоборот вхо дит во II класс;

группы 1, 2, 3, 4, 5, 6 вводно-модальных единиц подходят под параметры IV класса, а 7-й группы - III класса.

Данный подход к распределению дискурсивной лексики в зависимости от целей и способов ее применения не только соответствует и не противоречит разработанным ранее классификациям частиц и вводно-модальных слов, но и представляет интегрально их функционирование в различных текстах при раз вертывании того или иного типа дискурса, в частности публицистического, раскрывает полифункциональность модальных частиц и вводно-модальных слов, используемых говорящим в тексте, позволяет четко разграничить особен ности применения дискурсивных слов данных типов, в частности, семантиче скими и синтаксическими факторами.

Так, к IV классу относится дискурсивное употребление лексических еди ниц наверное, разве, неужели, авось, небось, пожалуй, что ли, конечно, разуме ется и др. Дискурсивно употребленные лексические единицы выражают смыс лы абстрактного характера и при этом, будучи «погруженными» в дискурсив ную среду, достраивают более конкретные семантические блоки. Варьирова ние, которое претерпевают дискурсивные слова, несмотря на их индивидуаль ное содержание и конкретное контекстное наполнение, осуществляется в дос таточно определенных параметрах. Семантический параметр варьирования за дается логическим типом соотношения, комментируемого с помощью дискур сивных слов: соотношение двух единиц / соотношение двух ипостасей одной единицы. «Семантика этого отношения может быть весьма разнообразной, она определяется конкретным словом. Однако имеется два вида абстрактных соот ношений между связываемыми элементами, которые не зависят от конкретной семантики связи. В первом случае дискурсивное слово связывает две разных единицы А и В. Во втором случае связываются два разных вхождения одной и той же единицы, две ее разных ипостаси А-1 и А-2» [5, с. 384].

Полифункциональность и относительная самостоятельность лексико семантических конкретизаторов (ЛСК) во многом объясняются особенностями их сферы действия (СД) в синтаксических конструкциях. Влияя на пропози циональную и модальную структуры сложноподчиненного предложения, ЛСК тесно взаимодействуют не только с союзными средствами синтаксической свя зи, но и с их коррелятами в главной части, а также всем содержанием сложно подчиненного предложения. При этом следует учитывать, что значения лексем, морфем, синтаксических конструкций и других значимых единиц языка объе диняются в единое целое на основе довольно сложных правил, и поэтому зна чение предложения (тем более сложного) нельзя рассматривать как простую сумму входящих в него элементов. Соединение значений элементов предложе ния может быть столь неочевидным, что часто нелегко определить, каким именно элементом предложения привнесено в него то или иное значение.

Существуют особые языковые механизмы, которые соединяют значения отдельных единиц в более крупный семантический комплекс на основе синтак сической структуры предложения. Эти механизмы относятся к компетенции синтаксической семантики, т.е. задача синтаксической семантики состоит в описании того вклада, который вносит в семантику его синтаксис. Основным способом объединения значений слов в более крупные смысловые фрагменты является заполнение валентностей. Здесь необходимо сделать одно важное тер минологическое уточнение: валентность, которая заполняется выражением, синтаксически подчиненным валентному слову, называют активной;

если же выражение, заполняющее валентность данного слова, не подчиняется ему, а са мо его подчиняет, то такую валентность принято называть пассивной.

В отношении слов, выполняющих в сложноподчиненном предложении функцию лексико-семантического конкретизатора, можно утверждать, что они обладают именно пассивной валентностью. Слова с пассивными валентностями обычно оставались вне зоны, традиционно считающейся областью интересов теории валентностей. Тот лингвистический инструментарий, который создавал ся с ориентацией на «классические» – активные – валентности, оказался совер шенно недостаточным для описания свойств пассивных валентностей. Для ох вата новых явлений было разработано понятие «сферы (или области) действия»

валентного слова, являющееся прямым обобщением понятия актанта, прочно вошедшее в обиход русистики. Это понятие, существенно разработанное и за действованное в монографии И.М. Богуславского «Сфера действия лексических единиц» [3], восходит к соответствующему логическому понятию. В выраже ниях логических языков у каждого квантора, оператора или связки есть своя сфера действия, т.е. тот фрагмент формулы, на который распространяется воз действие данного квантора, оператора или связки. В логических языках сфера действия любого элемента автоматически задается синтаксическим строением формулы и расстановкой скобок. В естественном языке, к сожалению, пробле ма установления сферы действия (т.е. в первом приближении – того фрагмента предложения, на который «воздействует» данное слово), решается далеко не столь простым образом, и прежде всего потому, что таким фрагментом может оказаться семантика всей синтаксической конструкции, в том числе и сложного предложения.

Таким образом, связанное с дискурсивными словами понятие сферы дей ствия позволяет описывать различия в концептуальной и вербальной направ ленности дискурсивных действий и комментариев. Следует учитывать, что не обходимо различать сферы действия синтаксического и семантического уров ней, так как между выражением, заполняющим данную валентность на синтак сическом уровне, и выражением, заполняющим ее на семантическом уровне, не может быть полного изоморфизма. Из чего следует, что значение, которое за полняет валентность лексемы, может быть выражено не только посредством отдельных слов (например, союза, при котором находится лексико семантический конкретизатор), но и посредством любой значимой единицы языка, включая единицы синтаксической, коммуникативной и референциаль ной природы. При этом оказывается возможным «дистанционное» взаимодей ствие валентных слов с остальным семантическим материалом предложения (нетривиальная сфера действия). Это такие ситуации, когда синтаксическая структура предложения не обеспечивает или обеспечивает не полностью нахо ждение материала для заполнения валентности.

Для того чтобы установить особенности функционирования лексико семантических конкретизаторов в сложном предложении, следует изучить и особенности сферы действия лексических единиц, выступающих в этой роли.

Так например, различие между словами еще и уже, которое наблюдается при их использовании в качестве лексико-семантических конкретизаторов синтак сической связи любого типа и уровня, в словарях обычно не отмечается. Разно образие семантических отношений между словом уже и словами еще и толь ко, которое варьируется от синонимии до антонимии, в значительной степени обусловливается игрой СД этих слов. Это же можно утверждать и в отношении частиц только и даже, которые, как и их соответствия в других языках, отно сятся к числу слов, весьма популярных в синтаксических, семантических и ло гико-грамматических исследованиях. Они входят в состав так называемых «фокальных» частиц (focus particles), представляющих значительные трудности для современных синтаксических и семантических теорий. Объединяет эти слова то, что они семантически связаны с интонационно выделенным элемен том предложения (фокусом). Семантический вклад фокальных частиц в значе ние предложения в очень значительной степени зависит от контекста, интона ции и порядка слов. При этом выделить собственный вклад частицы часто не просто, и возникает опасность принять свойства контекста за элемент значения самой частицы.

Все указанные свойства двух частиц подробно рассмотрены в работе И.М. Богуславского «Исследования по синтаксической семантике: Сферы дей ствия логических слов» [2, с. 100 – 127]. Им же выведено правило установления СД, согласно которому, в частности, синтаксическую СД составляет та имен ная группа, перед которой стоит частица даже и с которой она связана синтак сически;

если же в положительно поляризованных и оценочно нейтральных контекстах частица даже находится в придаточной части сложноподчиненно го предложения, то главное предложение в состав синтаксической СД не вклю чается. Однако в некоторых условиях придаточное изъяснительное не может быть интерпретировано «внутри себя» и требует выхода в главное предложе ние. Одно из таких условий – отрицательная поляризация контекста: Но ката строфа с АПЛ «Курск» показала, что чудес не бывает нигде, даже на самом дальнем Севере, даже за самыми непроницаемыми барьерами.

На этой основе можно сделать следующие выводы: 1) для интерпретации частицы даже в роли лексико-семантического конкретизатора подчинительной связи представляют интерес отрицательная / положительная поляризация;

2) в отрицательно поляризованных контекстах (а также в некоторых других) части ца даже, находясь в придаточном предложении, требует для своей интерпрета ции выхода в главное предложение. Такие предложения демонстрируют нетри виальную ситуацию, при которой лексико-семантическая вершина сложного предложения расположена внутри придаточной части.

Таким образом следует, что сфера действия дискурсивных слов в широ ком понимании разбивается на три зоны: 1) более или менее широкий левый контекст дискурсивного слова;

2) фрагмент высказывания, который непосред ственно связан с дискурсивным словом и который вводится / комментируется дискурсивным словом, и 3) правый контекст, который при анализе дискурсив ного употребления лексических единиц оказывается менее существенным. Не обходимо отметить, что в монографии «Дискурсивные слова русского языка»

под сферой действия ДС понимается только актуализированный ими фрагмент высказывания, который на синтаксическом уровне может представлять отдель ную синтаксему, именную группу, глагольную группу, предложение в целом, т.е. здесь прежде всего под сферой действия понимается зона активного влия ния ДС на определенную часть контекста.

Библиографический список 1. Баранов А.Н., Плунгян В.А., Рахилина Е.В. Путеводитель по дискурсивным словам русского языка. – М.: Помовский и партнеры, 1993.

2. Богуславский И.М. Исследования по синтаксической семантике: Сфе ры действия логических слов. – М.: Наука, 1985.

3. Богуславский И.М. Сфера действия лексических единиц. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1996.

4. Виноградов В.В. Русский язык (грамматическое учение о слове). Изд.

2-е. – М.: Высш. шк., 1972.

5. Дискурсивные слова русского языка: опыт контекстно семантического описания / Под ред. К. Киселевой и Д. Пайара. – М.: Мета текст, 1998.

6. Современный русский язык / Под ред. В.А. Белошапковой. 2-е изд. – М.: Высш. шк., 1989.

Е.Н. Клемёнова Ростовский государственный педагогический университет О НЕКОТОРЫХ «МАРГИНАЛАХ» В СОВРЕМЕННОМ СИНТАКСИСЕ Исследование конструкций со значением ограничения и выделения, на пример: «С точки зрения времени, нет «тогда: есть только «там» (И. Брод ский);

Помимо предсказания собственной судьбы пророческий дар Вернадского проявился в самых различных областях (ВР №80-81, 2001);

В смысле экспери мента любая школа – лаборатория (УГ №2, 98);

Все на свете пустяки, Кро ме.писаревой дочки! (С. Черный)», позволит не только восполнить некоторые пробелы в учении о детерминации, но и уяснить природу пограничных явлений синтаксиса.

Ограничительно-выделительные детерминанты (ОВД) – это особая раз новидность обстоятельственных распространителей предложения в целом. Их специфика состоит в том, что они не являются зависимым компонентом слово сочетания, но реализуют сему ограничения или выделения по отношению к со держанию, выражаемому отдельным компонентом семантической структуры предложения, поэтому их возможно и рассматривают как маргинальную еди ницу синтаксиса [1].

В.В. Виноградов, говоря о членах предложения, утверждал, что идея рас членения основных частей предложения на группы подлежащего и сказуемого является оторванной «от живого разнообразия конкретно-языковых синтакси ческих явлений, она не учитывает широкого использования второстепенных членов предложения, когда их нельзя включать ни в группу подлежащего, ни в группу сказуемого. Такие второстепенные члены предложения, как обстоятель ства времени, пространства, причины, цели, уступки и условия, могут непо средственно относиться ко всей остальной части предложения в целом»[2] Эта идея получила своеобразное преломление в некоторых работах (Н.Ю. Шведо вой, В.П. Малащенко, Н.Н. Прокоповича, Г.А. Золотовой и др.), посвященных разграничению так называемых слабых подчинительных связей слов. Противо поставляя недетерминирующие и детерминирующие второстепенные члены, и в частности обстоятельства, В.П. Малащенко пишет, что последние «обладают самостоятельным синтаксическим значением, которое позволяет им распро странять предикативную основу непосредственно вне связи с каким-то отдель ным словом. Это их определяющий признак. Любые другие признаки детерми нанта являются производными от него» [3].

В работах В.П. Малащенко и его учеников (Л.И. Шуляк, Т.А. Жданкиной, Н.С. Смородиной, С.А. Алексановой) в отличие от «Русской грамматики-80»

представлена следующая классификация самостоятельных распространителей предложения с обстоятельственной семантикой, основанной на общности их функций: 1) детерминанты с фоновым значением, являющимся экспозицией то го, о чем говорится в высказывании (детерминанты времени, места, обстанов ки), находящиеся на самой дальней семантической периферии;

2) детерминан ты с общим значением обусловленности (причины, условия, уступки, цели, стимула, соответствия, основания и т.п.), находящихся на ближней периферии высказывания, будучи связанными с его основой отношениями односторонней зависимости;

3) детерминанты сопутствующей характеристики, наиболее тесно связанные с основой предложения. Разновидности этой группы – детерминанты сопутствия, сопровождения, сравнения, способа замещения, ограничения, уточ нения, исключения, выделения и некоторые другие.

Наиболее интересным является исследование обстоятельственных детер минантов третьей группы. Кроме общности функций, они характеризуются об щими структурно-семантическими признаками, которые были выведены уче ными этой школы: автосемантичность и отсутствие системной связи с каким нибудь словом в предложении;

преимущественная препозиция в предложении с нейтральным порядком синтаксических групп;

отчетливо выраженные тенден ции: к синкретизму, к интонационному выделению и обособлению;

относи тельно свободная сочетаемость с различными формами и структурными схе мами предложений, в том числе и с неглавными;

способность являться само стоятельным компонентом актуального членения и выступать в качестве свое образной скрепы в тексте.

До сих пор в науке не утихают споры о праве на существование само стоятельных распространителей предложения в целом и их разновидностей.

Наиболее уязвимыми среди детерминантов оказываются именно синтаксиче ские единицы третьей группы, ведь в большинстве учебников для школ и вузов они чаще всего называются (и то вскользь) дополнениями. В данной статье по средством коммуникативного анализа этого «маргинального» явления хочется подтвердить право детерминантов с ограничительно-выделительным значением называться самостоятельными распространителями предложения в целом.

В коммуникативном аспекте детерминирующие конструкции рассматри вались И.И. Ковтуновой, О.А. Крыловой, М.А. Леоненко, И.П. Распоповым, В.П. Малащенко и другими. По мнению Крыловой О.А., эти конструкции – от дельные компоненты актуального членения предложения. «Являясь самостоя тельным компонентом актуального членения, в частности, исходным пунктом, детерминант лишь вводит сообщение, а само сообщение заключено в осталь ной части предложения», – пишет О.А. Крылова [4, с. 47]. М.А. Леоненко, рас сматривая коммуникативный аспект, делает попытку определить роль детер минантов в «данном» и «новом» [5, с. 57]. Позиция рассматриваемых нами де терминантов с ограничительно-выделительным значением в теме и реме строго специализирована и во многом обусловлена выходом функционирования ОВД за рамки конкретного высказывания.

Выяснение роли ОВД в смысловом членении отдельного высказывания предполагает анализ их позиции как в синтагматически независимых, так и в синтагматически зависимых предложениях. Под синтагматически независи мыми высказываниями мы будем понимать такие высказывания, актуальное членение которых обусловлено коммуникативным замыслом говорящего, а не влиянием предшествующего высказывания, и чаще всего совпадает с синтак сическим членением. В синтагматически зависимых высказываниях актуальное членение на данное и новое, на тему и рему зависит от контекста и чаще не совпадает с синтаксическим членением.

Сразу подчеркнем, что высказывания с детерминантами характеризуются тем, что в них вычленяется, кроме групп главных членов, группа детерминанта, которая при формально-грамматическом и актуальном членении может само стоятельно выполнять функцию данного или нового, темы или ремы и соотно ситься с предикативной группой в целом, и может входить в состав комплекс ного компонента актуального членения [6].

Поскольку акцент в анализе ОВД делается на их роль в актуализации смысла высказывания, вначале рассмотрим их рематическую функцию. Распо ложение детерминанта в абсолютном конце предложения предопределяет его рематичность. Это несвойственное положение для детерминанта, и оно обу словлено конкретной речевой ситуацией: говорящий помещает его в позицию актуализации (может быть, подсознательно подчёркивая его свойство само стоятельного распространителя предложения в целом ). Например: «В Боге встречается любящий с любимым, в Боге видит любимое лицо. В природном мире любящие разъединяются. Тайну любви нельзя познать // в свете индиви дуальной психологии (Н. Бердяев.) Здесь философское рассуждение автора о любви выстроено таким образом, что акцент сделан на информации, которую содержит детерминант с собственно-выделительным значением, занимающий позицию абсолютного конца предложения: она побуждает читателя к приня тию точки зрения Бердяева. Это рема высказывания, она отвечает на частич ный диктальный вопрос: когда нельзя познать тайну любви? Понятие «тайна любви», ранее встречавшееся в первом предложении («бог» и «любовь» или «бог есть любовь»), занимает начало высказывания, при этом обозначая дан ное, а условие раскрытия этого понятия («индивидуальная психология») форми рует рему – новое. Высказывания Бердяева о человеке столь же сложны, но ин тересны, ввиду того, что рема выражается детерминантом исключения, весьма категоричны. См. пример, где анализируемое высказывание само по себе явля ется новым – ремой по отношению к предшествующему, а ОВД отвечает на частичный диктальный вопрос: как избавиться от камня?: «Судьба человека за висит от судьбы природы, судьбы космоса, и он не может себя отделить от него. Человек должен вернуть камню его душу, раскрыть живое существо камня, чтобы освободиться от его каменной, давящей власти. Омертвевший камень тяжелым пластом лежит в человеке. Нет иного избавления от него //кроме освобождения камня.» (Н. Бердяев) Интересно отметить, что в фило софских общечеловеческих размышлениях автор использует только детерми нанты исключения в качестве безоговорочного критерия, вывода, средства ис тины. Но не только философские высказывания имеют в своем составе рему – детерминант исключения.

Во многом постпозиция детерминанта объясняется тем, что ОВД функ ционирует как «ядро» высказывания, уточняя наиболее важные факторы и ог раничивая действия какого-либо явления, или делает заявку о новом факте (яв лении) повествования. Так, в предложении «И все было исправно, //кроме обу ви» (Л. Толстой) читатель вслед за автором заинтересован узнать, что же было с обувью. Этому писатель посвящает часть следующего абзаца («Кутузов шел по рядам … поглядывал на обувь, он несколько раз грустно покачивал голо вой»), где ОВД в числе некоторых других деталей стал средством убеждения читателя в неподготовленности русской армии к войне.

Итак, находясь в реме синтагматически зависимого высказывания само стоятельно, ОВД актуализируется и формирует смысловой центр высказыва ния или его важнейший компонент, что становится значимым для дальнейшего повествования.

Синтагматически независимые высказывания обычно начинают повест вование или совершенно новую тему внутри повествования и отвечают на пол ный диктальный вопрос. Вот, например, начало второй главы четвертой части четвертого тома романа Л.Н. Толстого «Война и мир»: «Кроме общего чувства отчуждения от всех людей, Наташа в это время испытывала особенное чув ство отчуждения от лиц своей семьи». Это высказывание отвечает на вопрос:

Что происходило? После смерти князя Андрея в Наташе стали происходить изменения: она много думала о смысле жизни, испытывала чувство страха и отчаяния. Новый виток в повествовании о переживаниях Наташи содержит анализируемое нами высказывание. В этом случае хочется уточнить задавае мый ранее вопрос: Что происходило дальше? И проиллюстрировать его после дующим высказыванием («Все свои: отец, мать, Соня, были ей так близки, привычны, как будничные, что все их слова, чувства казались ей оскорблением всего мира, в котором она жила последнее время, и она не только была равно душна, но враждебно смотрела на них»). Наличие последующего контекста доказывает контекстуальную связь такого вида высказываний, но только не с предыдущим, а последующим высказыванием. Два этих высказывания мы рас сматриваем как сложное синтаксическое образование, в основе которого лежат причинно-следственные отношения, и актуальное членение сменяется тема рематическим блоком.

Употребление ОВД в высказываниях без предшествующего контекста преследует и другую цель – детерминант является фоном для связи ремы ана лизируемого и последующего высказываний. Такое функционирование детер минантов в синтагматически независимом высказывании является неопровер жимым фактом в тезисе о их самостоятельности как единицы актуального чле нения, а следовательно, и независимости от определенного слова в предложе нии.

ОВД может выступать в качестве связующего звена или дополнительно го фона для повествования и рассуждения, являясь темой-новым. А. Лебедь:

Что может в нынешних условиях сделать президент России/ в отношении, допустим, президентов Татарстана, Башкортостана, Якутии? Выговор объявить? Или насмешить публику, предупредив Наздратенко о неполном слу жебном соответствии? Это ж несерьезно, это система неуправляемости (Труд, 22.10.96г.). Перед нами полный диктальный вопрос, состоящий из двух частей, одна часть представлена – вопросительным предложением, вторая – де терминантом собственно-выделительной группы. Ответом на этот вопрос бу дет рематическое предложение «Это ж несерьезно…», которому предшеству ют два ответа-предложения, в которых автор предлагает пути решения заяв ленной проблемы (выговор, предупреждение). Вопросительные предложения представляют интересный материал в области соотношения данное – новое.

Вопрос – это новое, детерминант – новое в новом, ответы-предположения – но вое с высказыванием данного («Наздратенко»), которое тесно связано с де терминантом, т.к. Наздратенко тоже властью обладает безмерной, как и прези денты Якутии и др. Вывод-новое – безысходное доказательство слабости вла сти. Таким образом, в синтагматически независимом высказывании именно де терминант с собственно-выделительной семантикой является тем новым, что становится единственным данным в вопросно-ответной конструкции, где от ношения между темой и ремой представлены зависимостью новое – новое.


Большой интерес с точки зрения тема-рематического членения высказы ваний с ОВД представляют заголовки. Они выполняют различные функции, среди которых основной можно назвать номинативную – функцию выражения «темы» сообщения. Заголовок – визитная карточка текста, поэтому так значимо его эмоциональное воздействие на читателя. Действительно, когда мы встреча ем заголовки с семантикой замещения (Вместо экзаменов – контрольные (Учительская газета № 9, 2000);

Пусть вместо пейджера махнет крылом гово рящий почтальон (Вечерний Ростов № 79, 2000)), то сразу же предполагаем интригу, разыгравшийся конфликт и поэтому обращаемся к статье, заметке, очерку. Значит, свою функцию заголовок выполнил – побудил к действию, привлек внимание к содержанию текста. Так, вряд ли оставит читателя равно душным заголовок рассказа Владимира Волкова «Всем встать, кроме…»

(«Пионер» № 5, 91). Прочтение одного лишь заголовка заставляет задуматься, кто же это тот, который сидит. ОВД представлен только предлогом. Прием умолчания – авторский ход, характеризующийся экспрессией. В заголовках фиксируется и акцентируется значимость какого-то явления действительности.

Комплексная тема позволяет объединить в этом факте эксплицитное «новое» с имплицитным «новым».

Подобные случаи нахождения детерминанта в теме высказывания как ее полноправного компонента стали возможны только благодаря текстообразую щему потенциалу ОВД, который намного шире, чем отмеченный, например, у топиков, с которыми часто сравнивают детерминанты [см. 7]. Проведенные на блюдения еще раз доказывают, что спорные вопросы о статусе детерминантов разрешимы. Само языковое явление – ограничительно-выделительный детер минант – диктует отношение к нему не только как полноправному члену пред ложения (самостоятельному распространителю предложения в целом), но и как самодостаточному компоненту высказывания и текста.

Библиографический список 1. Клемёнова Е.Н. Об ограничительно-выделительных детерминантах // Русский язык в школе. 2001. №3. С. 80 – 82.;

Об ограничительно выделительном поле в современном русском языке // Наука и образование.

2003. №4. С. 166 – 171.

2. Виноградов В.В. Введение// Грамматика русского языка. Т.II. Синтак сис. Ч.I. – М., 1954.

3. Малащенко В.П. Свободное присоединение предложно-падежных форм имени существительного в современном русском языке. – Ростов н/Д:

Изд-во Рост. ун-та, 1972.

4. Крылова О.А. Детерминанты в аспекте коммуникативного синтакси са// Вопросы языкознания. 1976. №2. С. 43 – 52.

5. Леоненко М.А. Особенности функционирования некоторых произ водных предлогов.-Владивосток, 1966. Ученые записи. Вып.XI. С. 47 – 60.

6. Ковтунова И.И. Современный русский язык. Порядок слов и акту альное членение предложения. – М., 1976.

7. Малащенко М.В. Обстоятельственные детерминанты в современном английском языке. Дис. …канд. филол. наук. – Ростов-на-Дону, 1990.

С.И. Красса Ставропольский государственный университет СТРУКТУРИРОВАНИЕ ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОГО ПОЛЯ СОЦИАЛЬНОЙ ДИАЛЕКТОЛОГИИ Говорить о терминологическом поле социальной диалектологии как о сложившей системе пока не приходится. «Постановочные» формулировки типа «К теории социальной диалектологии» [6], «К вопросу о социальной диалекто логии русского языка» [4] во многом остаются актуальными и по прошествии десятилетия. Как полагает А.Ю. Кожевников, «действительно серьёзные иссле дования в этой области с каким-то завидным постоянством превращаются в достояние архивов и библиографий, а по сути – просто игнорируются авторами современных исследований, лексикографических описаний» [6, с. 6]. Правы ис следователи также в том, что «отсутствие методики, способной обеспечить максимальную полноту и достоверность собираемого материала, и жёстких критериев, позволяющих выделять и дифференцировать социальные диалекты, неизбежно приводит и к неадекватному употреблению терминов. Очень часто смешиваются такие понятия, как арго и жаргон» [4, с. 112]. Об этом свидетель ствует и обзорная работа А.К. Бабиной [1].

Если серьёзные исследования социолектов становятся предметом науч ных дискуссий (в этой связи можно назвать работы М.А. Грачёва, В.С. Елист ратова, В.В. Химика и другие), если определённые, хотя и незначительные в качественном отношении, изменения коснулись социолектной лексикографии, то терминологическая составляющая социальной диалектологии ещё не сфор мировалась. Утверждать подобное нам позволяют два основания: во-первых, это несбалансированность терминологического поля социальной диалектоло гии, во-вторых, это недостаточная строгость наиболее разработанного её участ ка – терминов, описывающих непосредственно социальный диалект. Мы пола гаем, что исходя из требований сегодняшнего дня социальная диалектология должна быть представлена как минимум тремя терминологическими полями:

первое – это терминология, непосредственно описывающая социальный диа лект;

второе – это подобласть, связанная с проблемой языковой личности, «но сителя социального диалекта»;

третье – это дискурсивные аспекты социального диалекта, его бытование в сфере коммуникации.

Наиболее разработанным является первое поле, за счёт чего формируется асимметрия относительно других полей. Такая ситуация не обязательно пред ставляет собой недостаток, подобное положение может быть связано с времен ным накоплением интеллектуальных ресурсов на одном из направлений с по следующим прорывом в других, поставленных на повестку дня новыми пара дигмами знания. В то же время этот дисбаланс в определённой мере дезориен тирует исследователя в предметной области, представляя её весьма односто ронне.

В изучении социального диалекта можно выделить четыре подхода:

структурный, дефиниционный, функциональный и векторный.

В структурном подходе основное внимание уделяется социальному диа лекту как инвентарю единиц, сгруппированных в том или ином отношении.

Показательным в этом смысле является определение социального диалекта (со циолекта) в учебнике «Социолингвистика»: «Социолектом называют совокуп ность языковых особенностей, присущих какой-либо социальной группе» [2, с.

47]. Обычно говорят о лексике социального диалекта, его фразеологии, слово образовательных и семантических особенностях;

фонетике и грамматике уде ляется внимания намного меньше. Подавляющее превалирование лексико фразеологических характеристик является одним из основных структурных от личий социального диалекта от территориального.

Следующим подходом является дефиниционный. Касаясь проблемы тер минологии, отметим одно интересное исследование. Количественное исчисле ние отношений терминов арго, жаргон, сленг представлено в работе А.В. Тита ренко: для установления степени сходства терминов используется коэффициент Ю.Левина, основанный на применении интегральных и дифференциальных сем. Если принять максимальное сходство за 1, то коэффициент соотношения терминов жаргон/сленг равен 0,8;

соотношение арго/жаргон и арго/сленг оди наковое и составляет 0,75. По мнению автора исследования, при таких значени ях коэффициента термины можно отнести к синонимам (8). Между тем очевид но, что количественный анализ основывается на выделении сем из существую щих дефиниций, следовательно, необходимо дальнейшее уточнение содержа ния понятий арго, жаргон, сленг, для того чтобы был получен более точный ко эффициент соотношения терминов.

Кроме того, необходимо считаться со специфическим пониманием тер мина учёными. В этом смысле характерно понимание арго В.С. Елистратовым:

«Сам термин арго может вызвать возражение и даже раздражение. Пусть чита тель поставит на это место любое другое слово, например слово «лект» (как это модно в западном языкознании), или слово «стиль», или даже просто язык» [5, с. 578]. В.В. Химик добавляет к терминологической линии «арго – жаргон – сленг» своё понимание просторечия: «Просторечие, занимая срединное, про межуточное положение в системе языковых и культурных стратов, несёт в себе признаки всех сопредельных подсистем языка: деревенских говоров, региолек тов, многочисленных профессиональных подъязыков и социальных арго и жар гонов» [9, с. 11].

Чтобы выйти за рамки дефиниционного пространства, лингвисты предла гают учитывать функции социальных диалектов. Это рассмотрение носит раз личный характер: исследователи просто перечисляют функции изучаемого диа лекта (М.А. Грачёв) предлагают типологические таксономии (Э.М. Берегов ская) [3] или пытаются выстроить функции по аналогии с литературным язы ком (С.И. Красса) [7]. Таким образом, функционирование социального диалекта представляет собой более субъективную область его описания, чем структурная (инвентарная) характеристика.

С учётом новых тенденций в описании социолектов мы предлагаем так называемый векторный подход. Он представляет собой выделение некоторых классификационных характеристик, которые, как шкалы, репрезентировали бы положение того или иного социолекта. Такими шкалами могут быть следующие параметры, имеющие неодинаковое проявление в различных социальных раз новидностях речи: во-первых, это открытость/закрытость социального диалекта как коммуникативной системы;

во-вторых, это номинативный/экспрессивный характер языковых социолектных средств;

в-третьих, это коммуникатив ная/социокультурно-идентификационная предназначенность социолекта. В са мом общем виде можно утверждать, что из социальных диалектов арго распо лагается на предложенных шкалах ближе к левой границе, тогда как сленг – ближе к правой. В то же время позиционирование социального диалекта на данных шкалах зависит от того, что именно подразумевается под тем или иным термином. Поэтому главным выводом является следующий: нельзя построить непротиворечивое терминологическое поле социальной диалектологии в рам ках структурно-функциональных характеристик с опорой на существующие дефиниции или понимание социолекта тем или иным исследователем. Необхо димо также построение двух других его полей, а именно личностно-языкового и дискурсивного, что является ближайшей задачей социальной диалектологии.


Библиографический список 1. Бабина А.К. Терминологическое поле в исследованиях социолекта // www.annababina.narod.ru 2. Беликов В.И., Крысин Л.П. Социолингвистика: Учебник для вузов. – М.: Рос. гос. гуманит. ун-т, 2001.

3. Береговская Э.М. Молодёжный сленг: формирование и функциониро вание // Вопросы языкознания. 1996. № 3. С.32 – 41.

4. Грачёв М.А., Кожевников А.Ю. К вопросу о социальной диалектоло гии русского языка // Филологические науки. 1996. № 5. С. 111 – 116.

5. Елистратов В.С. Арго и культура // Елистратов В.С. Словарь русско го арго. – М.: Русские словари, 2000. С. 574 – 692.

6. Кожевников А.Ю. К теории социальной диалектологии // Русский текст. Российско-американский журнал русской филологии. 1993. № 1. С. 6 – 11.

7. Красса С.И. Арготические фразеологизмы в современном русском языке: семантический и лингвокультурологический аспекты. Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Ставрополь, 2000.

8. Титаренко А.В. Критическая точка в усовершенствовании терминоси стемы // Семантика языковых единиц: Доклады VI Междунар. конф. – М.:

МГОПУ. 1998. Т. 1. С. 213 – 215.

9. Химик В.В. Поэтика низкого, или Просторечие как культурный фено мен. – СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2000.

А.В. Цыбулевская Ставропольский государственный университет КОГНИТИВНО-ИДЕОГРАФИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ АРГОТИЧЕСКОГО ЛЕКСИКОНА И ЭМОТИВНОСТЬ Идеографическое описание эмотивной лексики в арго может пониматься как классификация лексем, обладающих эмотивным потенциалом, по тем или иным основаниям. Прежде чем представить собственную классификацию, рас смотрим существующие типологии арготической лексики. Каждая из данных классификаций не укладывается полностью в эмотивный лексикон, но и в зна чительной мере не расходится с ним, поскольку эмотивная лексика пронизыва ет всё арго.

Первая классификация принадлежит М.А. Грачёву [1] и служит, по за мыслу автора, развёрнутой репрезентацией мировоззренческой функции арго.

Классификация построена в виде оппозиций «преступник – К», где К – концеп ты или концептуальные области, формирующие концептосферу арго в той её части, которая представляет мировоззренческую функцию социолекта. Только первое противопоставление несколько отличается от всех других, поскольку репрезентирует оппозицию двух типов преступников с разным мировоззрени ем: «уголовный преступник – политический преступник». Политический пре ступник в уголовной иерархии, по существу, не отличается от бакланов – хули ганов, мужиков – непрофессиональных преступников, шелупени – мелких уго ловников, мохноролых – насильников. Во всех последующих оппозициях под первым членом противопоставления имеется в виду уголовный преступник. Та ким образом, классификация М.А. Грачёва может быть представлена в сле дующем виде: (1) преступник – критерии справедливости, (2) преступник – коллективизм, (3) преступник – закон, (4) преступник – профессиональная дея тельность, (5) преступник – речь, (6) преступник – семья, (7) преступник – женщина, (8) преступник – религия и мистика, (10) преступник — государство, (11) преступник — деньги, (12) преступник – литература, искусство, просвеще ние, спорт, (13) преступник – природа, (14) преступник – бравада и хвастовство, (15) преступник – смех.

Таковы основные оппозиции, через посредство которых эксплицируется мировоззренческая функция арго. Сильными сторонами данной классификации является её антропоцентрический характер и аксиологическая определённость.

В то же время выбор анализируемых когнитивных областей эксплицитно не мотивирован, и типология в значительной мере дискретна, не представляет описываемую область как континуум.

Идеографическая классификация, которую предложил С.И. Красса [2], описывает денотативное пространство арготической фразеологии и представля ет собой реализацию тезаурусного подхода. На первом уровне выделяются два компонента: «Человек» и «Человек и окружающий мир». На втором уровне ка ждый компонент подразделяется на несколько рубрик и так далее. Несмотря на строгость и завершённость, данная классификация ограничена, во-первых, фра зеологизмами и, во-вторых, опирается на денотативный компонент их значения.

Используя идею, известную как закон притяжения синонимов С. Ульмана [3], проведём исследование идеографической классификации арготического лексикона. Сущность названной идеи состоит в указании на важность тех ас пектов культуры, названия которых подробно синонимизируются в языке. Мы будем опираться на Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона, который со держит арготические синонимические ряды. Строго говоря, они представляют собой тематические группы, в которые объединена существенная часть лексики словаря. Эти группы отражают как жизненные ценности, так и жизненный цикл представителей криминального мира: «94 синонимических ряда представляют собой некое «философское» кольцо дифференцированных по множеству при знаков определений преступников, их «специальностей», методов действий, инструментов и т. д., а также всего того, что сопутствует воровской жизни (деньги, спиртное, наркотики, карты, женщины …)» [4, с 303]. Следуя этой логике, построим идеографическую схему в виде семантических кругов, кото рые формируют кольцо арготического бытия.

Первым этапом проведения предлагаемой нами классификации является укрупнение 94 синонимических рядов и их преобразование в идеографические компоненты, которые отражают основные интересы и основные виды деятель ности лиц, принадлежащих к данному социокультурному сообществу. Первую сферу условно назовём «дело», которое может быть манифестировано единицей арготического словаря (32,4%), затем следует сфера, носящая услов ное название «отдых» (2105 единиц, 45,8%), третьей будет сфера под условным наименованием «расплата», включающая в себя наименования доноса, ареста, следствия и сопряжённых с этими актами номинаций (456 единиц, 9,9%), и, на конец, завершает жизненный арготический цикл сфера «тюрьма» (542 единицы, 11,8%). Затем, как известно, всё повторяется или может повториться. Таким об разом, на данном этапе таксономизации выделяются четыре основных сферы, иконически отражающие четыре кита, на которые опирается криминальная субкультура. Каждую из предложенных сфер далее можно дробить на лексико тематические группы, более или менее объективно (субъективно) выделяемые внутри названных сфер.

Количественное соотношение единиц, манифестирующих данные сферы, неслучайно, оно в определённой мере отражает субкультурный вес этих облас тей жизни. Следует отметить, что наименования человека, не связанные с его положением в криминальной среде (бродяга, нищий, физически сильный, хит рый, болтун, умственно отсталый, психически ненормальный, ничтожество – всего в количестве 345 единиц, или 16%) условно включены нами в сферу «от дых». Разумеется, лексемы и фразеологизмы, называющие людей, обладающих данными качествами, могут относиться и к другим сферам. Однако даже если изъять эту группу их сферы «отдых», то «отдохновение от трудов неправед ных» в любом случае будет самой представительной идеографической группи ровкой в исследуемом корпусе арготического лексикона – 1760 единиц, или 38,3%. Это особенно важно в аспекте приоритетов арготической субкультуры, где главным является гедонизм, получение удовольствия после неправого дела.

Дальнейшее деление выделенных сфер проведём с опорой на идею фрей мов и слотов. В первой сфере «дело» выделяются такие слоты:

(1) действие;

(2) сопутствующее действие;

(3) участники;

(4) соучастники;

(5) объект;

(6) инструмент;

(7) результат.

Слот (1) является ведущим в иерархии слотов, и его содержание в той или иной мере определяет содержание других слотов. По существу, его заполнение порождает субфреймы сферы «дело»: «кража», «грабёж», «убийство», «изнаси лование». Наиболее детально лексикализованным является содержание слота «кража»: 255 единиц (17,1%) со значением «воровать, красть». Слот «участни ки» заполняется наименованием воров-«специалистов», а также различных ка тегорий воров: воров в законе, авторитет, главарь группировки, вор-наставник, вор-одиночка, опытный вор, молодой вор (всего 305 единиц, 20,4%). Интерес но, что имеет место определённая соразмерность в наименовании действия и его участников, производителей действия: кража / вор (общее название) 44 : 36;

воровать, украсть / воры (специальные наименования) 255 : 305.

Манифестация содержания слота «сопутствующее действие» включает единиц (0,9%), обозначающих наводчика, а также 96 единиц со значением на блюдения, слежки, разведки;

8 лексем называют наблюдателя.

Содержание слота 3 «соучастники» может быть заполнено относительно небольшим количеством лексем – 44 (3%), называющих помощников вора и воровскую прислугу. К слоту «соучастники» относятся также наименования та ких лиц, как наводчик, человек, стоящий на страже.

Объект «дела» номинируется 135 единицами, называющими потерпевше го, кошелёк, бумажник и карман.

Содержание слота «инструмент» репрезентируется 72 единицами (4,8%), называющими воровской инструмент в целом, отмычки, ключи, приспособле ния для взлома.

В слот «результат» мы включаем 36 единиц (2,4%), называющих коше лёк, бумажник, из слота «объект», а также 33 номинации сбытчика (скупщика) краденого. В конечном итоге результатом дела станут деньги, которые связы вают «дело» с «отдыхом».

В субфрейме «грабёж» иное содержание следующих слотов. Действием становится грабёж, разбой – 27 единиц, а также 73 единицы со значением «ог рабить» (6,7%). Слот «участники» заполняется 30 (2%) наименованиями граби теля. Слот «инструмент» включает 62 (4,1%) наименования пистолета, револь вера, 29 (1,9%) единицами наименования ружья, обреза и другого огнестрель ного оружия, а также 98 (6,6%) единицами наименования ножа и холодного оружия.

Субфрейм «убийство» представлен 8 (0,5%) наименованиями убийства, 79 лексемами (5,3%) со значением «убить, убивать». Слот «участники» мани фестируется 13 (0,9%) наименованиями убийцы. Слот «инструмент» в этом субфрейме такой же, как и в субфрейме «грабёж», однако содержание слота «результат» заполняется лексемами со значением «смерть (17 единиц, 1,1%), труп, покойник (17).

В предлагаемой нами классификации есть свободные субфреймы, кото рые не привязаны жёстко к тому или иному фрейму. К таким структурам отно сится субфрейм «драка», включающий слоты «процесс» (45 единиц, 3%) со значением «бить, избивать», «достижение результата» (114, 7,6%) со значением «ударить, избить», «результат» (9 единиц), «разновидности избиения» (21, 1,4%). Данный субфрейм свободно инкорпорируется в любой из фреймов. Кро ме того, выделяются также свободные слоты, которые могут быть инкорпори рованы в любой фрейм. К таким элементам структуры относится, безусловно, слот «лгать, обманывать» (150 единиц). Подобное относительно свободное по ложение названных элементов когнитивных структур неслучайно и свидетель ствует о том, что физическое насилие и ложь свойственны криминальному со обществу в целом.

Субфрейм «насилие» в слоте «действие» включает 32 лексемы и фраземы со значением «изнасилование». Содержание слота «участники» манифестиру ется посредством 17 единиц, называющих насильника. Слот «объект» манифе стируется 8 лексемами, называющими жертву насильника.

Сфера «отдых» является, как было отмечено выше, самой крупной лекси ческой манифестацией субкультурных областей носителей арготического лек сикона. Она может быть описана с помощью следующих слотов:

(1) виды;

(2) процесс;

(3) средства (4) место;

(5) типажи.

Как и в сфере «дело», первый слот является главным в иерархии, так именно он задаёт параметры других слотов. Таким образом, в зависимости от характера содержания первого слота выделяются субфреймы: 1. женщины, 2.

спиртное, 3. наркотики, 4. карты. Естественно, что все названные виды могут совмещаться и реализовываться симультанно. В арго около 400 (391;

18,6%) наименований девушки, женщины, жены, любовницы, сожительницы, в том числе 157 (7,5%) единиц служат для называния женщин лёгкого поведения, проституток. Слот «процесс» в случае реализации субфрейма «женщина»

включает 34 наименования полового акта и 76 единиц со значением «соверше ние полового акта» (всего 5,2%). Кроме того, слот «половой акт» активизирует 58 (2,8%) наименований женский половых органов и 88 (4,2%) наименований мужского органа.

Слот «вид» может быть манифестирован 125 (5,9%) единицами, назы вающими спиртные напитки. Слот «процесс» включает в себя манифестацию действия «пить спиртное» (64 единицы, 3%). Кроме того, активизируются до полнительные слоты «быть в состоянии опьянения» – лексемы и фразеологиз мы со значением «пьяный» (28), а также наименования лица «пьяница» (36) (3%).

Субфрейм «наркотики» включает 125 наименований (5,9%) наркотиче ских веществ. К специфическим веществам наркотического действия можно отнести чифир – напиток, приготовленный из чая (40 наименований чая и чи фира). Процесс употребления наркотиков манифестируется 36 единицами, а со стояние наркотического опьянения – 16 единицами. Наименования лица со зна чением «наркоман» включает также 16 единиц.

Субфрейм «карты» включает наименования игральных карт (73;

3,5%) единицы. Слот «процесс» – карточная игра – представлен 25 единицами. Кроме того, данный слот активизирует дополнительные слоты «картёжный игрок, шу лер» (26) и «шулерские приёмы» (24). Названные слоты субфрейма «карты»

могут быть составными частями сферы «дело» в качестве её самостоятельного субфрейма.

Слот субфрейма «средства» представляет собой когнитивную область, которая манифестируется с помощью номинаций денег (купюры, номинал, ко личества, валюта) (238;

11,3%). Данный слот является в определённой мере свободным и может включаться в любой из фреймов, представляющих каждую из сфер.

Содержание слота «место» манифестируется лексемами, называющими притон (воровской, игорный, наркоманов) (58;

2,8%). Кроме этого, данный слот активизирует слот «содержатель притона» (18;

0,05%).

Слот «типажи» включает в себя описание человеческих типов, которые напрямую не связаны со сферой «отдых», равно как и с другой сферой, но всё же проявляют несколько больше корреляций именно с данной сферой, как наи менее заданной, наиболее свободной. Данный слот эксплицирует такой фраг мент арготической языковой картины мира, как характеристика человека по со циальному статусу или личностным качествам: бродяга (36;

1,7%), нищий (19;

0,9%), физически сильный (27;

1,3%), богатый (28;

1,3%), хитрый (241;

1,1%), болтун (32;

1,5%), глупый, недалёкий (84;

4%), умственно неполноценный (32;

1,5%), психически ненормальный человек (27), ничтожество (36;

1,7%).

Слот «типаж» легко включается также в следующую сферу, так как в ре зультате действий в том числе названных типажей наступает расплата. Сфера «расплата» включает следующие слоты:

(1) ситуация;

(2) исполнители;

(3) результат.

Слот «ситуация» включает в себя две разновидности. Ситуация 1 может быть названа 7 лексемами и включает номинации действия – 74 лексемы со значением «доносить, выдавать, предавать» (16,2%). Исполнителями в ситуа ции 1 являются доносчик и осведомитель (122 номинации, 26,8%). Отметим, что этот слот также относительно свободен и может быть инкорпорирован в разные сферы. Ситуация 2 является в определённой мере продолжением, след ствием ситуации 1. Содержание этой когнитивной области может быть манифе стировано 9 единицами со значением «арест» и 48 единицами со значением «арестовывать».

В качестве исполнителей выступает милиция как учреждение (24;

5,3%) и милиционер (133;

29,2%). Слот «исполнители» в этой части его содержания также является относительно свободным может включаться во все сферы, кро ме последней.

Слот «результат» представлен 46 единицами (10,1%) со значением «быть арестованным».

Наконец, последней сферой в описываемом круге является «тюрьма», фрейм которой состоит из следующих слотов:

(1) место: учреждение, камера;

(2) нахождение в тюрьме;

(3) надзиратели, охрана;

(4) зек.

Содержание слота «место» может заполняться как с использованием но минаций тюрьмы, сизо (следственного изолятора), ИТУ (исправительно трудового учреждения) – общих названий пенитенциарных заведений (72;

13,3%), так и уточняться наименованием конкретного места пребывания заклю чённого: камера (23;

4,2%) и её разновидности (26;

4,8%).

Содержание следующего слота заполняется лексемами со значением «от бывание срока» (46;

8,8%).

Слот «надзиратели, охрана» включает две составляющие: 1 – «тюремное начальство» (29;

5,4%) и «контролёр, охранник, надзиратель» – (50;

9,2).

Самой крупной группировкой номинируется содержание слота «зек» – 296;

54,6%.

Сопрягая когнитивно-идеографическую классификацию арго с возмож ной локализацией единиц эмотивного лексикона, мы предлагаем трёхкомпо нентную маркировку выделенных фрагментов языковой картины мира: это зо ны эмотивности 1, 2, 3. К условиям, маркирующим зоны эмотивности, мы от носим: (1) степень облигаторности оценки в структуре значения лексемы;

(2) соотношения номинативного и экспрессивно-эмотивного компонентов значе ния;

(3) подробность лексикализации (фразеологизации) фрагмента арготиче ской картины мира. К зонам эмотивности 1 относятся лексемы и фразеологиз мы, которые манифестируют содержание слотов, удовлетворяющие всем трём названным параметрам. К зоне эмотивности 2 относятся лексемы и фразеоло гизмы, которые манифестируют содержание слотов, удовлетворяющим первым двум параметрам. К зоне эмотивности 3 относятся лексемы и фразеологизмы с амбивалентной, флуктуирующей оценкой. В этом случае решающим становит ся второй показатель, а количественный показатель носит характер дополни тельного параметра.

Предлагаемая классификация представляет собой лишь общие рамки для описания эмотивного лексикона. Для принятия решения по той или иной лек семе относительно наличия эмотивного компонента значения и его характера необходим анализ значения лексем. Это касается не только частей речи, кото рые занимают основное место в проведённой классификации, но и периферий ных лексико-грамматических группировок, важных в исследуемом аспекте, та ких как междометий.

Одной из негативных особенностей арготических словарей является от сутствие стилистических помет, что затрудняет характеристику лексем с точки зрения эмотивности. Единственным исключением в этом смысле является «Большой словарь русского жаргона» В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной [5].

Словарь представляет собой сводное описание нестандартной лексики русского языка, поэтому анализу были подвергнуты единицы с пометами угол. – из речи уголовников, арест. – из жаргона осуждённых, отбывающих наказание в тюрь мах, ИТУ, крим. – из речи представителей криминальных структур. В результа те проведённого статистического исследования получена следующая картина процентного соотношения экспрессивно-стилистических помет в рамках на званной лексики: пренебр. – 23,5%;

шутл.-ирон. –19,9%;

неодобр. – 16,2%;

ирон. – 15,3%;

шутл. – 12,5%;

презр. – 4,7%;

одобр. – 2,9%;

вульг. – 1,8%.



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.