авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
-- [ Страница 1 ] --

СКОБЕЛЕВ Э.М.

Завещание Сталина

От автора

Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей

и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет

сомнений

в правдивости основных фактов, которые уважаемый читатель найдёт в

этой книге. Всё отвечает реалиям бытия, всё психологически верно. А

потому «неча пенять на зеркало, коли рожа крива».

Думаю, я был и некоторое время оставался на гребне сущностных

знаний своей эпохи. Правда, мои знания были всё равно ничтожными, противоречивыми и фрагментарными, но вся трагедия заключалась в том, что наши предводители (на этапе относительной свободы своих действий) никогда не владели даже этими знаниями, отчего народы копошились в дерьме суеверий. Пошехонь была и, увы, остается нашей главной купелью.

Современный мир может преодолеть навязанные ему противоречия и сохранить от надвигающейся гибели народы только при одном условии: если люди, ободрённые примерами героизма предшественников, решительно, не боясь никаких последствий, встанут на борьбу за свои права — каждая страна, каждый город, каждый индивид… Мир обретёт утраченную устойчивость, едва будет покончено со всеми заговорщицкими доктринами, с тайной агрессией одних этносов против других, из-за которой всё сильнее страдают все. Но пока люди будут считать правдой лишь защиту своего личного интереса, общая Правда останется лишь химерическим призраком, и Глобализму, этому новому «Интернационалу», удастся возвести новую тюрьму для всего человечества.

На земле нет плохих народов, есть разные стадии их исторического бытия, есть скверные цели, которые навязывают народам, есть ложные иконы, в которые заставляют верить людей, страдающих от неполноценности жизни.

Исходя из этого, я говорю в книге и о еврействе, поскольку оно обладает реальными возможностями осуществлять свою националистическую линию. Если мы не разберёмся тут, завтра аналогичные, а, может, ещё более сложные вопросы возникнут с албанцами, турками и так далее, и так далее. Терроризм в мире всегда существовал и существует, только некоторые ищут его не в том направлении, и сами «ищущие» всё более нагло прибегают к методам тотального террора.

Разговор об этнической агрессии давно превратился в разговор об обеспечении реального равноправия всех народов мира, об исключении политического, финансового, идеологического и психологического давления на них. Фарисейские вопли об антисемитизме здесь неуместны, потому что завтра — в случае ненормального развития событий — придётся уже поднимать разговор о жизненных правах немцев, французов, англичан и американцев… Кто настойчивей всех ставил и ставит вопрос об «интернационализме», должен быть первым обследован на истинную приверженность общим интересам народов, — это логично и оправдано.

Мы хотим уберечь все народы от крайностей фанатизма, в том числе и евреев. Если мы допустим разгром одних и победу других, всё равно им придётся биться с третьими.

Увы, увы, не каждая нация и не на каждом отрезке своей истории способна к умиротворению: есть состояние нации, когда она не созидает, но разрушает и может выполнять лишь функции надзирателя, надсмотрщика и палача, как то мы воочию видим в текущей истории.

Между тем окровавленная ныне Россия всё ещё способна в перспективе удержать содружество народов в равновесном состоянии.

Сколько это продлится, нам не известно. Может быть, завтра и она потеряет эти силы.

Вот почему я, белорус, выступаю против растерзания России и против безнаказанности бредового нацизма.

Есть всякие русские и всякие евреи. В романе — в соответствии с опытом моей жизни — показаны и симпатичные, и не самые симпатичные люди — те, о которых обычно умалчивают.

Думаю, никто из нормальных читателей не станет типизировать и обвинять за преступные выходки моих персонажей еврейский или русский народ, как не станет и восхвалять иные народы.

Моя задача — уравновесить потерявшие ныне баланс события. И это значит, прежде всего, — восстановить пока ещё доступную нам правду о Сталине. Ибо завтра и она исчезнет под лавиной стремительно умножающейся лжи и преподлейших мифов, как, допустим, исчезла правда о римском императоре Тиберии, при котором якобы и был умерщвлён в Иудее некий «неформал» под тайным, известным лишь посвященным именем Иисус Христос из колена Давидова.

«Еврейский вопрос» непрерывно разрастался в России и во всём мире, особенно с конца XIX века, так что и занял сегодня, может быть, определяющее положение, совмещаясь с вопросом о национальной независимости и духовной свободе всех остальных народов.

Многие писатели, политики, историки посвящали и посвящают свои работы этому вопросу. А.Солженицын выступил даже с двухтомным компендиумом.

Мой роман не касается «еврейского вопроса» как такового. Как реалистический роман он воспроизводит лишь некоторые типические фигуры, но смысл его не в этих фигурах, не в выяснении даже их мелкомасштабности и подчинённом смысле в сравнении с фигурой Иосифа Сталина, его смысл — в исторических перспективах русского народа и всех народов Европы, поскольку речь идёт о нереализованных замыслах крупнейшего политика XX века, — он всерьёз готовился разрешить все «проклятые вопросы» современности.

Некоторые скажут, что образ Сталина в романе односторонний и даже фантастический. Они ошибутся: да, односторонний, но не фантастический — время и события всё более обнажают тот пласт положительного знания, который тщательно скрывался «заинтересованными» и при жизни Сталина, и после его смерти. Он скрывается от взоров общественности особенно сегодня.

Как обе «революции» 1917 года явились террористическими актами в условиях «намагниченной среды», так и события «перестройки» были террористическим действом в обстановке психического ошеломления и прицельного оболванивания народов, имеющих международные корни и международный размах.

Вполне понятно, что суть нынешних событий, когда миру грозит новая террористическая диктатура в виде глобалистского «мирового правительства», может быть внятно истолкована только при наложении их на образ, ставший символом грандиозной исторической эпохи, которая всё ещё не завершена.

В какой-то степени я использовал в романе новый для себя подход: его герои связаны тут не столько сюжетом, сколько общей исторической идеей.

По существу, то же самое происходит в реальности, где нет сплошного сюжета, где он только подразумевается. И главное прозрение, составляющее содержание, смысл и итог нашей жизни, возникает чаще всего под воздействием совершенно незнакомых нам людей, в результате мимолётных контактов, увиденного, услышанного, испытанного личной бедой… Э.М.Скобелев ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Картинки памяти Встреча с Вождём Сталин говорил: «Чтобы достойно управлять таким великим государством, как СССР, составленным из многих народов, я обязан был знать больше румынских бояр и болгарского царя, больше ростовщиков Америки и милитаристов Англии. Я видел, что мир, как всегда, не в силах выбраться из невежества, и понимал, что марксизм — это очередной жёлтый фонарь, подвешенный очередным брадобреем над своей доходной палаткой.

Не надо хвататься за всякое очередное учение и вопить, что все истины уже найдены и открыты. Все истины, — и слава Богу, — никогда не будут найдены и открыты, но всё же в этом жестоком, империалистическом мире возможно уцелеть только при одном условии:

если знать и понимать гораздо больше того, что знают и понимают все наши противники.

А для этого необходимо черпать самое сокровенное и у тех великих мудрецов, которые жили прежде и которые понимали подчас главные законы мира гораздо глубже нас, потому что наблюдали мир во времена его драматических перевоплощений, тогда как мы можем его наблюдать только во времена трагических столкновений или политически однообразной спячки.

В конце 30-х годов, когда я впервые почувствовал себя в некоторой личной безопасности, сокрушив фактически правящую банду, состоявшую из псевдореволюционеров, я смог позволить себе обратиться к знаниям ушедших эпох.

Среди груд хлама было почти невозможно обнаружить хрустальные крупицы подлинных прозрений, но я был упорен и не торопился. И был, в конце концов, вознаграждён.

Я узнал, что уже наступали в истории времена, когда — по разным причинам — стремительно слабела общая культура и народы уже не могли на прежних основаниях поддерживать свои отношения. Тогда единственным спасением от крови и бестолковых с первого взгляда брожений с разных сторон было это — разойтись по домам. Может, даже не всегда разделиться, освободившись от даней в пользу более сильных, но отделиться и обособиться, чтобы в спокойствии исцелиться от духовного гниения.

Это наступает в эпоху смут, когда все требуют свободы, утратив её в своих сердцах, все претендуют на богатства, не желая созидать их собственными руками. Именно тогда карающей власти бога требуют все безбожники, об искоренении бандитизма громче всех кричат предводители бандитских шаек, о правах толкуют беззаконники и судят о людских делах наглецы и пройдохи, искусство врачевания присваивают себе закоренелые убийцы и о любви распространяются тайные пожиратели человеческих тел.

В это страшное время всеобщей смуты гибли цивилизации, ценности которых, возможно, превосходили наши. И смерть и муки могли продолжаться столетиями, пока не уничтожались все правящие династии, пока не сжигались все долговые книги, пока не упразднялись все договоры, пока народы не передвигались на новые места, а те, которые не могли передвигаться, парализованные многоголосием и вавилонской перемешанностью, не получали новых имён, новых пророков и новых богов.

Исследуя причины, вызывавшие эти страшные мировые потрясения, я открыл, что общее горе обрушивалось тогда, когда ростовщики одного какого-то племени начинали брать лихву со всех живущих, навязывая им свои представления о нужном и бесполезном, о славном и недостойном, когда уже начинали осуществляться сумасбродные и болезненные, но реальные планы установления всемирной власти.

Именно такое время подступает к нашему порогу. Две мировые войны освободили силы заговора, и сегодня мир опутывает долговая кабала из одного центра.

Что сможем противопоставить мы штурму наших крепостей, когда белорусы выйдут в поле пахать, а вайнахи будут гулять свадьбы, когда украинские шахтёры спустятся в угольные копи, а незримые «гегемоны революции» возьмут в свои руки нашу финансовую систему и станут похищать три четверти наших богатств? И каждый будет порицать власть за то, что она не может установить порядок и дать полную свободу произволу?..

Положим, я знаю, как восстановить порядок, как соблюсти высшие интересы народов и наций.

Но будут ли это знать после меня? Захотят ли знать? Не сделаются ли вновь рабами желудка и инструментами ничтожных похотей?

Да, нам угрожает бюрократия, перерождение, мелкобуржуазная стихия… Но прежде всего нам угрожает невежество управляющей верхушки. Если нас когда-либо сокрушат, то только потому, что партия превратится в кодло придурков и хищников…»

К сожалению, я не делал последовательных записей по горячим следам. Когда же спохватился, мой архив оказался разграбленным. Я знаю, что это были за грабители, — жаловаться на них бесполезно.

Моя встреча с Иосифом Виссарионовичем Сталиным относится к концу ноября 1952 года, когда общественность ещё ничего не знала о грандиозном заговоре, целью которого было физическое устранение верных соратников Сталина, попадавших в палаты Кремлёвской больницы. К тому времени в Кремле действовала сеть агентуры, формально служившей англо-американской разведке, а фактически — руководству мирового государства, созидаемого чужими руками с помощью масонских домов всего мира.

Советским людям стали известны лишь самые незначительные факты, как и тогда, когда шли процессы в связи с разоблачением политических заговоров 1936–1938 гг.: осторожный Сталин прекрасно понимал, что в многонациональном СССР заговору опасно придавать характер национальных противоречий, чего яростно добивались троцкисты, заявляя в провокационных целях, что «новое, антиленинское руководство» повсюду теснит прежде всего евреев, пользовавшихся у Ленина репутацией «прирождённых революционеров» и истинных создателей пролетарского государства. Сталин давно раскусил эту дешёвую шельмовскую тактику и выбил оружие хитрости из рук противников, осудив их за политические прегрешения.

«Дело врачей» побудило многое переосмыслить советского вождя.

Он понял, что все его победы над противниками после 1924 года носили условный и временный характер, — они лишь изменили свою тактику, пользуясь тем, что всегда действовали по всем спектрам политики (считаясь с возможностью перемен).

Да, Сталин пользовался ГУЛАГом, но не он его создавал, не он вырабатывал способы перманентного террора над инакомыслящими. Да, Сталин сослал в лагеря многих очевидных врагов из числа евреев, но вынужден был (вот в чём хитрость распределения сил по всем борющимся направлениям!) возвышать тех евреев, которые якобы «не дрогнули, защищая верный партийный курс».

«Дело врачей» раскрыло ему глаза на бездну политической мимикрии и вероломства. Он чувствовал, что враг подобрался совсем близко, шурует уже среди «соратников», но у старого ветерана уже не было прежней молниеносной реакции, не оставалось прежних духовных и физических сил, — сказались нечеловеческие нагрузки и лишения… Мне назначили время и пункт сбора (приёмная Президиума Верховного Совета СССР), предупредив, чтобы я ни с кем не вступал в контакты, пока не появится «старший».

И в самом деле, пока я ожидал в вестибюле, промелькнуло два знакомых человека. Оба были руководителями крупнейших военных предприятий страны. Разумеется, я и виду не подал, что узнал этих людей.

Потом появился «старший». В чёрной каракулевой шапке и длинном пальто, он обошёл приглашённых (их было четверо), пожав всем руки, и сделал жест — выйти на улицу. Там уже стоял автобус с зашторенными окнами. Мотор был включён — нас ожидали.

Мы молча заняли места и поехали, не задавая вопросов и не пытаясь открыть шторы и сориентироваться. Никаких мрачных предчувствий у меня не было, я понимал, что предстоит важный разговор, к которому допущены лишь самые доверенные лица.

Ехали мы долго, гораздо больше часа. Остановились у шлагбаума, где стояли два солдата в полушубках с винтовками. Из караульного помещения за густым ельником вышел стройный офицер, вежливо попросил документы прибывших, сверил фамилии с какою-то бумагой, и мы также молча, оставив машину, пошли по расчищенной от снега асфальтовой дороге — через лес.

Не скрою, я волновался, догадываясь, с кем состоится встреча (так и не сказали прямо), но не представляя себе ясно, что от меня потребуется.

Вскоре за поворотом показались массивные железные ворота, выкрашенные в тусклый зелёный цвет, по обе стороны от них тянулся высокий деревянный забор тоже зелёного цвета, — такие заборы тогда нередко окружали территории пионерских лагерей и домов отдыха.

За воротами оказалось помещение пропускного пункта, там наши документы проверили ещё раз.

— Ну, вот, — сказал «старший», когда мы оказались уже по другую сторону ворот, — сейчас мы увидим товарища Сталина. Программа специально не обозначена, я и сам теряюсь в догадках. Что потребуется, то и представим. Так, товарищи?

Ему никто не ответил, а я подумал, что из четырёх гостей двое мне совершенно незнакомы.

А тут и дом открылся нашим взорам — двухэтажное каменное строение, кажется, желтоватого цвета.

Дежурный офицер, худощавый и остроглазый, приветливо козырнул и отворил двери. Мы вошли, поочерёдно тщательно обтерев ноги о подстилку.

Разделись в темноватой прихожей, где по правую сторону от лестницы на второй этаж была длинная вешалка с массивными крючками и полкой для головных уборов. Там же, в глубине, помещалась туалетная комната и сверкающий белизной умывальник. Перед ним и сбоку помещалось большое зеркало. На специальной подставочке висели свежие вафельные полотенца.

Мы сгрудились растерянной кучкой у лестницы. Я запомнил два высоких окна и фикус в бочке.

Поражал какой-то особый запах, запах жилого, но всё же казённого дома, может быть, дерева, может быть, дезинфицирующих средств, ё по Москве ходил грипп.

— Поднимайтесь, товарищи, — к нам по скрипучей лестнице спустился средних лет человек, видимо, один из помощников Сталина.

Голос уверенный, доброжелательный, но официальный.

Поднялись на второй этаж, вошли в указанный зал. Прямо два окна, три окна справа.

Ближе к другой, глухой стене, где кафельные плиты обозначали печь и висели две картины, стоял массивный, покрытый скатертью стол.

Простые стулья с гнутыми спинками.

С потолка свисали лёгкие хрустальные люстры.

Мы ещё стояли в нерешительности подле самого входа, когда в ту же дверь вошёл, сутулясь, Сталин в тёмном кителе, приветствовав нас едва поднятой рукой.

За свою жизнь я видел немало значительных людей, тех, которые навсегда вошли в историю, но чувство лицезрения этого человека нельзя было сравнить ни с чем, — мудрый вождь великого государства, пролагающего впервые в истории путь к счастью и свободе для всех трудящихся, для всех угнетённых! Я видел его вблизи во второй раз, но волновался так же, как и в первый. Скажу честно, если бы он приказал мне войти в огонь, я бы, не промедлив, исполнил его волю.

Никакого значения не имело уже всё остальное — Сталин.

Все мы невольно напряглись и задержали дыхание, а он прошёл, добродушной улыбкой вселяя радость и уверенность.

— Садитесь, друзья, — пригласил он, — голос мягкий, негромкий, с почти неуловимым акцентом — и показал рукой на сервированный уже стол. — Угостимся обедом и поговорим. Может, это ранний обед или поздний завтрак, но я хотел бы, чтобы все мы забыли за столом, что есть начальники и подчинённые, старшие и младшие по званию. Все мы смертные люди, все дети своей земли, сыновья одного Отечества.

Посвятим ему свои думы, как посвящаем каждодневные труды.

Сталин сел спиной к картинам, и все мы осторожно расположились напротив. Каждый — перед своим прибором. Напряжённость оставалась.

— Сохранили президиум, — всё так же негромко и неторопливо сказал Сталин, усмехаясь. — Что-то я немного простудился. Хотел шерстяной свитер надеть — нет свитера. А я помню, мне присылали колхозницы из-под Тамбова — десять свитеров. Спрашиваю: «Где?» — «Вы же велели отправить свитера на Северный флот!» Да, было такое.

Просил командующего передать свитера лучшему экипажу подводной лодки, — от его, конечно, имени… Тут появились две средних лет женщины в одинаковых блузках и белых передниках и стали бесшумно и быстро ставить закуски. Всем налили красного вина.

— Мы одержали не одну трудную победу, — сказал Сталин. — Но главные победы ещё впереди. Как и поражения… Не стесняйтесь, я всех вас давно знаю и высоко ценю. За ваше здоровье, за вашу верность стране и народу, за вашу волю — никогда не смущаться перед врагом, под какой бы личиной он ни выступал!..

Я считал, что на обедах у Сталина всегда присутствуют высокие особы, но, видимо, постаревший вождь тяготился множеством гостей, каждый из которых ревниво требовал внимания.

Тихо постукивая ложками, съели овощной суп, на второе — фаршированные морковью и луком перцы, к которым подали тонкие охотничьи сосиски. Постепенно все мы смелели, осваиваясь с новой обстановкой.

А потом обслуга, ещё раз налив вина, как-то сразу исчезла.

— То, что я хочу сегодня сказать вам, — заговорил Сталин, поглядывая за окно и поглаживая рукой скатерть, — руководителям важнейших направлений в развитии нашей будущей оборонительной мощи, я хотел бы сказать всем гражданам. Но, увы, реальность такова, что далеко не всё, что осознаёт высшее руководство, можно сразу же доверить простым людям. У них слишком много других проблем, и новые, которые мы положим на их плечи, если даже и объясним всё толково, согнут и погубят их. Но замалчивание проблем согнёт и погубит нас самих. Общество — очень слабое, когда люди не знают всей правды своего положения. И мы сегодня слабы. Нужны совсем иные основы для управления обществом, в котором людям было бы ведомо неведомое ныне… Многие из вас считают, что товарищ Сталин располагает величайшей властью. Это так. Но и не так. Ещё до начала войны с Германией я пытался несколько раз лично встретиться с Гитлером.

Гитлер был согласен на встречу, и если бы она состоялась, она бы, полагаю, многое изменила. Но потому эта встреча и не состоялась. Её не позволили осуществить ни Гитлеру, ни Сталину… Уже в ходе войны мы трижды устанавливали связь, и нам трижды обрывали её: кому-то очень была нужна война Германии и Советского Союза… Да, мы сражались, но — как выясняется — больше за чужие, чем за свои интересы. Война принесла перемены. И ещё принесёт. Но будут ли эти перемены только в пользу народов, я не убеждён. Тем более не убеждён, когда смотрю на нынешнее политическое руководство. Не только в западных странах, но и у нас. Страшная чума поразила наш организм, скоро мы объявим о ней. Но объявим лишь частично, потому что враг провоцирует нас на поспешные и необдуманные шаги. По части политических махинаций у него опыт несравненно больший, тут с ним не потягаешься…»

Недели через три, когда советскую общественность всколыхнуло заявление ТАСС от 13 января 1953 года, поведавшее миру о «заговоре еврейских врачей», я понял, что, скорее всего, имел в виду недуживший вождь. И только тогда мне сделались ясными намёки: Сталину казалось элементарным то, о чём он говорил, но все мы, приученные закрывать глаза на «интернационализм», позволявший паразитировать одним, «избранным», за счёт других, «неизбранных», вряд ли по достоинству истолковали услышанные слова. Правда, я знал о «заварушке» в Чехословакии в октябре-ноябре (рассказал давний приятель, словак, привозивший в Москву кое-какую немецкую документацию), знал и о том, что группа Р.Сланского, прорвавшаяся к руководству, замышляла целиком овладеть страной и использовать её потенциал для укрепления Израиля, созданного в 1948 году при самой активной поддержке СССР, точнее, проеврейского лобби, имевшего влияние даже на Сталина.

Группа Сланского передала Израилю в сто раз больше материальных средств, чем фиксировалось официальным решением;

фактически страна была ограблена, и разоблачивший грабителей К.Готвальд был отравлен в Москве через неделю после смерти Иосифа Виссарионовича.

Советские люди так и не узнали, что израильтяне одержали победу над арабами, используя пленных немецких танкистов и артиллеристов, а также отборные чехословацкие части… Повторяю, тогда, слушая Сталина, я не мог себе даже представить, что речь идёт о еврейской угрозе, — масштабы угрозы совершенно ошеломляли… — Да, мы победили, — медленно говорил Сталин, и по его напряжённому лицу было видно, что он тщательно выбирает слова. — Но главный враг, тенью сопровождающий нас со времён революции, только усилился, его власть сделалась мировой. Увы, мы тоже содействовали этому. И субъективно, и объективно. Будущее страны, товарищи, зависит теперь, главным образом, от успехов ваших разработок. Между тем, ситуация может перемениться. Ваша задача: настолько засекретить главные работы, чтобы даже работники госбезопасности, остановившись перед стальной дверью, какое-то время не могли сказать ничего определённого. Параллельные темы, ложные направления. Ваши главные специалисты должны быть в состоянии продолжать работу на оборону страны в любых условиях. Даже при перемене власти. Даже при оккупации… Мы невольно переглянулись: есть стереотипы сознания, которые не мог в те минуты поколебать и Сталин.

— Я не оговорился, — хрипло повторил Сталин, и я вдруг увидел перед собой усталого и одинокого человека, искавшего поддержки. — Если советский народ не осознает новую ситуацию, о которой и я не знал в нужной степени, он не поймёт того, о чём ему скажет даже товарищ Сталин. И вы ведь вздрогнули и встрепенулись, не совсем верно понимая меня, потому что я не могу сказать вам сегодня больше того, что могу сказать… Пришла пора поменять всю теорию марксизма, которая порочна в своей основе. Это первый слой просвещения, самый простой и самый примитивный. Но поменять — этого не сделаешь одним махом. Наш противник внушает всем, что он пользовался поддержкой Ленина, и противопоставление Ленина и Сталина способно вызывать в стране раскол. У меня нет сегодня таких сил и средств, чтобы умиротворить десятки миллионов граждан, испытывающих в послевоенной стране огромные лишения. Плюс внешняя пропаганда и внутренние диверсии, которые с каждым днём усиливаются. Нужна постепенность, нужно время, нужны новые люди. Вопрос не одного дня и даже не одного года. Мы оказались заложниками собственной доверчивости. Легко изменить движение автомобиля или самолёта. Но инерцию движения великого народа не переменить в течение нескольких недель… Теперь я хотел бы знать, что вы усвоили из моих слов и должен ли я продолжить объяснения?

Все мы, руководители крупнейших оборонных предприятий, молчали. Видимо, никто из нас не имел той ясности, которая была нужна в этом разговоре.

Заговорил «старший», и с первых его слов я понял, что и он ориентируется ничуть не лучше. Хотя это был опытнейший волк оборонной сферы.

— Было бы недопустимым упрощением, товарищ Сталин, если бы я сказал, что мы прояснили себе наше положение и положение страны.

Ясно, по крайней мере, что Вы имеете какие-то новые сведения и приняли решение действовать на основе этих сведений. Наша задача — заблаговременно и секретно подготовиться к продолжению работ по всей номенклатуре запланированных изделий… При этом я хотел бы заверить: мы выполним любое Ваше указание, в этом нет сомнений.

Однако перемены, о которых Вы предупреждаете, могут быть и такими, которые лишат нас материальных средств и закупок необходимой техники… Сталин пригладил усы и долго молчал. Он не был растерян, это ясно, но и он, видимо, цепенел перед значительностью слов, которые должен был произнести.

— В целом Вы меня правильно поняли. Хорошо уже, что никто не списывает сказанного на мой солидный возраст. Всё потом свалят на Сталина, когда его похоронят… Но я не хочу уйти, оставив страну неподготовленной к борьбе с главным её противником, с самого начала исказившим все цели революции… Ваш ответ доказывает, какая нелёгкая задача — повернуть убеждения миллионов… Тут нельзя спешить. Необходимо подготовить вначале когорту тех, кто прекрасно разбирался бы в новом положении… Что же касается трудностей, о которых вы говорите, в том числе и финансового порядка, я вижу только один выход: накапливайте средства, накапливайте ресурсы и материалы, создавайте складские запасы. Вам сейчас это позволено — действуйте. Главное — ни при каких обстоятельствах не потерять головы, не поддаться на демагогию противников, которые выступят под личиной самых искренних «друзей народа»… О, сколько лжи и клеветы они обрушат на души наших людей, — больше, чем бомб и снарядов обрушили немцы на наши города!.. Мы обязаны устоять, оставаясь верными главному: наше общество должно быть свободным от эксплуататоров, оно должно быть равным во всех своих проявлениях.

Это должно быть трудовое и самое культурное общество. Завоевания последних десятилетий не должны быть поставлены под вопрос. Вот основа нашего патриотизма и основа нашей политики… По дороге к Москве все молчали. Я думал о том, что Сталин не доверяет своему окружению и готовится к большим перестановкам.

Так бы оно и произошло. Но противники опередили его: Сталин был убит в начале марта своим окружением, которому Берия и Каганович (видимо, они) сумели внушить, что большинство членов Политбюро находится уже на волосок от расстрела в бетонированных камерах. Трусость пересилила — провокация удалась… В ожидании последнего штурма Он переходил от одной амбразуры к другой, вглядывался вдаль, пытаясь определить, с какой стороны грозит атака. Болели ноги, хотелось лечь, как-либо освободиться от всего этого напряжения Час назад они внезапно атаковали с двух сторон. Он даже растерялся. Если бы не поддержка, он был бы уже в лапах «доброжелателей».

Он и его товарищ дали несколько автоматных очередей, и подступавшие вначале залегли, а потом развернулись и побежали.

Понятно, они хотят взять его живьём. Но это, конечно, не означает, что они не будут вновь штурмовать его последнего прибежища… Всё было решено давно. Но тревоги не оставляли. Кажется, ни на что уже не оставалось сил, но по-прежнему давили обиды… Люди Алексея Михайловича действовали в правительстве, в отдельных дивизиях и частях, которые должны были сорвать государственный переворот, — он совершался открыто под демагогические крики трусливой верхушки, отсекавшей массу народа от участия в событиях. Тем, кто консультировал все основные шаги переворота, это казалось особенно страшным: участие людских масс сразу сделало бы непредсказуемой всю их затею, все их многосложные калькуляции.

При постоянных «сенсационных разоблачениях» люди теряют способность предвидеть. Стало быть, «сенсации» должны были лупить по башке обывателя непрерывно — изо дня в день. Так оно и делалось — до психоза, до обалдения: «Долой привилегии начальства! Компартию — под народный контроль!..» И рекою — вымыслы о кровавых «сталинских» репрессиях, организаторами и исполнителями которых были отцы и деды как раз этих самых диссидентов, создававших «сенсации»… Он упустил нити влияния на события в решающий час! И как было не упустить? В тот день, утром, когда войска генерал-полковника Альберта Макашова могли, как ожидалось, сбить лайнер с основными закопёрщиками переворота, у него внезапно умерла жена Нина, его верный помощник и надёжный друг, безропотно и точно выполнявший множество важнейших поручений.

Вышла за хлебом — магазин через дорогу. Упала в обморок. Пока люди соображали, что делать, остановилось сердце.

Её смерть была настолько ошеломляющей, что два дня, пока не похоронили, Алексей Михайлович пребывал чуть ли не в прострации.

Конечно, и звонил, и принимал нужных людей. Вычухался, но главной задачи своей не выполнил: то ли из-за трусости, то ли из-за разгильдяйства, веками выпестованного в нашем человеке, механизм не сработал, горстка решительных людей была бесследно рассеяна, и преступный замысел покатил дальше.

Так было у него. Так было, вероятно, и у других, «уполномоченных» присмотреть за наследием вождя, — ничего нигде не получилось. Все инициативы встречались в штыкл озверевшими бандами профессиональных лжецов, за которыми шли толпы… Он понимал, что это подготовленное противодействие врага, опытного, отмобилизованного, обкатавшего свои кадры, отлично знавшего все сильные и слабые стороны разрушаемой им государственной машины.

Когда закрепился Ельцин и стало ясно, что успехи «левой оппозиции» — блеф, она используется только как декорация для парализации общества, Алексей Михайлович впал даже в депрессию, хотя понимал, что не имеет права на слабость и отступление.

— Крантыль, Михалыч, — докладывал ему очередной эмиссар из Москвы. — Люди гибнут и пропадают пачками, и в основном те, кто мог бы решиться на открытую драку. Тюрьмы и следственные изоляторы забиты арестованными. Об этом не пишут, но люди вешаются, вскрывают себе вены. Многих расстреляли без суда и следствия… Оказывается, сволота держала картотеку на лучших, на тех, кто не побоялся бы риска: КГБ последние годы обслуживал потребности государственного переворота, даже не догадываясь об этом… Коротичи, поповы, собчаки и новодворские сумели оболванить массы, внушить им, что «революция» уже победила, всюду власть взяли «демократы», хотя ещё никакой реальной власти они не имели и дали бы дёру при первой же решительной контратаке… В те томительные и тревожные дни, когда психопаты и извращенцы одерживали верх и самым наглейшим образом гнали отовсюду ветеранов за то, что те знали иную правду, Алексей Михайлович занялся разборкой писем своей жены. Их было немного, и он перечитывал их, удивляясь, как быстро пролетело время и как призрачны все минуты счастья.

Одно письмо, — недописанное, последнее, — привлекло его внимание: «Дорогая Лорочка, — писала Нина сестре в Белгород. — Заходила твоя дочь Тоня, буквально на час. Я её впервые увидела, попросила примерить мою новую шубу и два новых костюма, — всё подошло, не требует даже подгонки. Я предложила ей в подарок, но она почему-то отказалась. И Алексея Михайловича не стала дожидаться, как увидела его на фото. Он ей показался важным, как гусь. Уж я хохотала от души. Скажите ей, если она и на следующий год надумает приехать к подруге, пусть непременно зайдёт ко мне. Она мне очень понравилась, и я хотела бы сделать ей приятное. Все вещи неношеные. Купила серебряное колечко с бирюзой, которое ей приглянулось…»

На похоронах Нины не было почти никого из её родственников, всё прошло второпях, в отупении и ознобе. Тут великую страну хоронили, какое существенное значение имели другие смерти, даже если это были смерти самых близких людей?

Сознавая какую-то свою вину, Алексей Михайлович разыскал адрес и телефон Ларисы. Позвонил, рассказал о горе. И сам чуть было не разрыдался в трубку. Под конец взял себя в руки и вспомнил о неоконченном письме.

— Приезжайте со своей Тоней!..

Приехала одна Тоня. Худощавая женщина тридцати двух лет.

Давняя вдова. Её муж, военный моряк из Калининграда, сразу же после свадьбы ушёл в море. И не вернулся. На подводной лодке случился пожар. Он оказался в эпицентре и погиб от ожогов и отравления.

Алексей Михайлович, которому в ту пору было уже за шестьдесят, отнёсся к родственнице покровительственно и без церемоний:

— И что же ты, симпатичная, можно сказать, женщина, больше и не пыталась устроить свою судьбу?

— Нет, не пыталась.

— Любовь была большая?

— Жалко было человека… Несправедливость. И мать его так убивалась, — единственный сын… — Коварная судьба. Ни с чем не считается.

— Коварство судьбы — это коварство людей… Теперь наш народ кругом понесёт гигантские потери.

— Я это чувствую, — просто ответила Тоня. — Люди сразу стали ненужными другим людям. И любая семья сегодня — трагедия. Что сделали!

— Нация не должна умереть, — возразил Алексей Михайлович. — Пока жив, я с такой перспективой не соглашусь!..

Тогда он ещё не догадывался, что будет Чечня, и его сын погибнет по вине бездарных командиров и политических махинаторов. Тяжёлый камень судьбы ударит так, что он уже не оправится, не восстановит своей былой уверенности и энергии… Он распахнул шкаф с гардеробом Нины:

— Она тоже жертва несправедливости. Была здорова, а сердце — остановилось… Бери, ты ей очень понравилась! Зарубежные тряпки!

Теперь это всё в моде!

Тоня заупрямилась:

— Забирать — грех… Если вы не против, я, пожалуй, пока останусь у вас. Вы заняты важным делом, а тыла нет. Вы не привыкли к быту одинокого волка и долго не вытянете… Он растерялся. А она — вот характер! — тихо закончила, глядя в упор большими серыми глазами:

— Меня не интересует, что скажут другие и как всё окончится.

Едва вы окунётесь в нищету, которая припасена на всех, чтобы всех разъединить и перессорить, пропадут последние перспективы… Пошлю письмо — уволюсь с работы. Согласны?

— Согласен, — он предощущал какую-то новую радость, но одновременно тяготился этим поворотом: «Что сказала бы Нина?..»

Что тут скрывать, мужские чувства ещё не вполне угомонились в нём, он подумал о близости и сразу же осудил себя: «Пенсионер, бобыль, о чём ты, о чём, замшелый пень?..»

Тоня быстро приноровилась к его бытовому ритму, потакая всем его пристрастиям и склонностям, без которых не бывает живого человека. Утром вставала так же рано, как и он, и, пока он ходил за газетами, подавала завтрак — кашу, творог, иногда блинчики с луком, яйцо под майонезом.

Уволенный с должности Алексей Михайлович очень страдал без своего предприятия, без тысяч привычных забот, ежедневно отмечавших общее продвижение к цели. Его ближайшие соратники, уволенные вместе с ним «ввиду предстоящей реструктуризации военного производства», некоторое время держались вместе, перезванивались и встречались, на что-то надеялись, но постепенно тяготы быта пережёвывали и их решимость, и их нервы.

Нужды разъединяли, и потерь было не перечесть. Кавалер двух орденов «Славы», замечательный конструктор Петровичев застрелился, вычитав в какой-то московской газетёнке, что все понесённые в войне жертвы были напрасны, — судьбы войны решались не в России, а в единоборстве западных разведок, орудовавших оккультными понятиями.

Кузинский, начальник цеха, спился, оставил семью и уехал к брату на Алтай. К бомжам скатились приятели-физики Ворошнин и Соколовский.

Доктор наук Бутяков соблазнился на хорошие деньги и мотанул в США — из Польши, куда выбрался в составе группы «челноков»… Тоня оказалась превосходной собеседницей и помогала Алексею Михайловичу вести досье текущих событий. Вначале они завели сорок папок для газетных вырезок, но дорожающие газеты и тающие доходы очень скоро втрое сократили сферы постоянных интересов Алексея Михайловича.

Он быстро привязался к уютной и сговорчивой помощнице, даже полюбил её какой-то особой любовью — полной ревнивых страхов потерять и этого человека.

Весной, в грозу, она сама пришла к нему, и оба признались друг другу в том, что об их неизбежной встрече давно уже решили небеса.

Боже, боже, это было подарком пророчицы-Нины!

Но счастье было недолгим. Летом их квартиру обворовали. Забрали и телевизор, и холодильник, и всю одежду, пока они работали на даче, — всё подчистую.

А через день ударило новое увольнение. И Тоня, и он практически в один день оказались даже без той вшивенькой работы, которую имели.

Всё вышло очень некстати — перечеркнуло все планы и ожидания.

И именно тогда, когда Алексею Михайловичу удалось собрать десятка полтора надёжных людей, правда, самых разных направлений, и убедить их в том, что левое движение в России должно делаться новыми руками, — без прежнего партийного начальства, плывшего в важнейшем — национальном — вопросе в русле космополитов, и без провокаторов либералов, на корню обрубавших мысль о социальном равноправии. За каждым из его новых сотоварищей стояли тысячи инженеров и рабочих по стране, намечаемая конференция могла дать новую политическую альтернативу. Нужны были деньги, они были обещаны. Но — последовало внезапное увольнение, и он — впервые в жизни! — опоздал на встречу, инициатором которой был. Не появился и человек, который должен был оплатить зал, охрану и всё остальное: разочарованные представители, прокантовавшись в ожиданиях три часа, разошлись и разъехались, проклиная «всегдашнее российское ротозейство и всегдашнюю российскую обещаловку».

Кто-то ему сказал, что это всё не случайно, где-то рядом, вероятно, действует враг, хорошо осведомлённый о планах Алексея Михайловича, но мысль показалась ему неправдоподобной, хотя потом — в разных вариациях — он возвращался к ней: да, его инициативы всюду автоматически натыкались на странные преграды. Его «пасли», и это день от дня подкреплялось всё новыми фактами… Поначалу ничего не могло испугать, поскольку и Алексей Михайлович, и Тоня были ещё относительно здоровы: есть крыша над головой — и довольно: на хлеб и на обувь заработаем.

Но оказалось, что заработать даже на хлеб в ограбленной России не так просто. Идти просителем по знакомым, кое-где сохранившимся ещё в разных структурах, он не хотел, боясь, как ожогов, расспросов и выражений сочувствия. А торговать мошенническими препаратами, вызывающими похудение, но одновременно и разлад всех функций организма, не согласился бы при любых обстоятельствах.

Однажды Тоня сказала:

— Давай теперь просто жить, оставив великие помыслы. Это удел тех, кому более всего достаётся при переворотах. Будем жить друг для друга, любоваться природой, бесстрастно следить за течением времени… Что нам нужно? Минимум.

Алексей Михайлович огорчился. Поднял брови:

— Голубушка, такой жизнью могут наслаждаться только паразиты.

Порядочные люди не вынесут более недели такой жизни. Всё, буквально всё должно быть продолжением нашей борьбы за счастливый и справедливый мир для всех. В противном случае — какая радость от высоких речей о понимании одной душою движений другой души?

Нельзя стоять в стороне, когда пожар и когда кричат несчастные!

— Прости, — вздохнула она, — ты прав. Человек живёт, пока жива его совесть. Мы уже навсегда понесём на себе следы более высокой культуры и никогда, даже умышленно, не согласимся на примитив.

Понуждать себя к философии постороннего — это, действительно, бесчестно.

— Человек сам по себе никогда не пойдёт по нисходящей! Но у нас попытаются отнять и это право!

— Я хочу быть тебе самым верным и преданным другом, — Тоня взяла его за руку. — Изменить обесчещенным и обокраденным, простить то, что творит мировая банда, — нет, никогда! Я пойду с тобой до конца, чем бы это ни кончилось!

— Обгажен и угроблен важнейший исторический опыт. Людей обдурили — это ясно. Но прежде всего обдурили народы всего мира, десятилетиями приносившие своей мечте в жертву все радости жизни… В доме кончились запасы еды. «Шаром покати», — повторяла Тоня, разводя руками. Это был призыв предпринять какие-то действия. Но Алексей Михайлович медлил, хотя и страдал от полуголодного существования.

Однажды утром, когда он не вышел даже за газетой, Тоня протянул ему пёстрый листок:

— Вот, бросили в почтовый ящик… Это предложение. Давай отзовёмся… Это было обычное обращение от частной фирмы, скорее всего липовой, рассчитанной на дуралеев.

Но Алексей Михайлович даже обрадовался: по крайней мере, никого не придётся просить.

Рекламная бумажка была составлена в самых туманных выражениях. Фирма искала замужнюю пару, которая могла бы представить её интересы в Болгарии или Греции. Это сейчас понятно, что обычной фирме плевать, кто именно представит её интересы. Но тогда показалось правдоподобным: ищут солидных партнёров. Слабость поневоле доверчива, а нужда тянет в капкан.

— Предлагают пройти индивидуальное собеседование. Что скажешь?

Тоня на мгновение как бы споткнулась. Он точно помнит.

Нахмурилась, по высокому чистому лбу пробежали две морщинки. Но потом улыбнулась. Светло и обворожительно:

— Что мы теряем? Ну, поболтаем… Послушаем, что предложат.

Честно говоря, я бы охотно поменяла сейчас обстановку. Хоть на год, хоть на полгода… — А могила Нины? — вырвалось у него.

— Всё равно нам не на что поставить памятник. Даже самый скромный, тот, который не утащат бомжи… Он позвонил по телефону. И в разговоре с какой-то женщиной, секретаршей или оператором, договорился о визите. Все его подозрения отпали, когда женщина спокойно и деловито объяснила, что на ближайшую неделю все часы уже забиты, остался только вторник — утра и четверг — 18.00. Он выбрал вторник.

Они пришли по указанному адресу. Он волновался, хотя старался не показать вида.

Их встретил мелкий, но упитанный лысый человечек совершенно непримечательной наружности, назвавший себя Семёном Семёновичем.

Это была трёхкомнатная квартира, предназначенная, вероятно, для сдачи внаём. «Евроремонт», как тогда говорили, лучшая мебель, но всё малогабаритное и сугубо функциональное.

Семён Семёнович пригласил за стол.

— Кофе? Чай?

— Может, после, когда ознакомимся с диспозицией? — мягко возразил Алексей Михайлович.

— Если мы и не поладим, я в проигрыше не останусь, — со смешком сказал Семён Семёнович, уставившись наглыми, навыкате глазами. — Фирма на каждую пару клиентов ассигнует 10 долларов. Для меня главное — чтобы вы заполнили формуляр. А сойдемся мы или не сойдёмся, это уже второстепенный вопрос.

Грузная женщина средних лет молча подала три чашечки растворимого кофе.

Заполнили формуляры. Фамилия, имя, отчество. Год рождения.

Гражданство. Адрес, телефоны. Образование. Опыт работы (сфера).

Выяснилось, что речь идёт уже только о Болгарии, для Греции персонал уже найден.

— А что в Болгарии конкретно?

— Отбор товара, упаковка и отправка грузов. Табак, розовое масло. Возможно, вино. Фирма оплачивает все расходы, зарплата — 2 тыс. долларов в месяц. Вы сами нанимаете жильё. И сами оплачиваете свои транспортные расходы… Судя по опыту наших коллег, в месяц вы будете откладывать 500–600 долларов… Проезд туда и обратно оплачивает фирма.

— Какой город? — спросила Тоня.

— София.

— А сколько, примерно, будет этих грузов? — поинтересовался Алексей Михайлович.

— Пустяки. 200–300 килограммов в неделю. Работа — не бей лежачего.

— Так зачем эти церемонии?

— Это моя часть бизнеса… Я должен представить хозяину пять шесть кандидатур. Он выбирает двух и ведёт с ними беседу… По дороге домой Тоня размечталась: «Если бы нам повезло, мы бы не посчитались ни с какими трудностями. Через год мы могли бы наладить свой быт…»

Алексей Михайлович, для которого все эти заботы были непривычны и крайне обременительны, высказал подозрение:

— Всё это — какая-то голая импровизация. И Семён Семёнович — криминальный тип.

— Теперь все типы криминальные.

— И почему, кстати, не было вопроса о знании иностранных языков?.. Да и полагалось бы попросить фотографии, если ещё будет беседа… На беседу их вызвали дней через десять, как и обещали.

Позвонила женщина и от имени Семёна Семёновича назначила встречу на автобусной остановке — ранним утром.

Алексей Михайлович возмутился и чуть было не сорвал всё предприятие, но Тоня настояла.

Они подошли к остановке, и через минуту там объявился Семён Семёнович.

— Поздравляю, — сказал он. — И рассчитываю в будущем на хороший презент. Шеф уже ждёт, прислал свою машину. Кстати, шофёр — месяц, как из Болгарии… Возле них притормозила шикарная иномарка с тёмными стёклами.

Уже в машине Алексей Михайлович осудил себя за наивность и доверчивость и пожалел, что не захватил с собой хотя бы газового пистолета, подаренного последним из служебных охранников.

Развязный Семён Семёнович втравил Тоню в разговор с шофёром, костлявым громилой с водяными глазами и приплюснутым носом, выдававшим порочную наследственность.

Тоня слушала шофёра, Семён Семёнович непрерывно атаковал своими вопросами Алексея Михайловича, так что тот вскоре потерял ориентир, догадываясь, впрочем, что едут они по району, где ещё при советской власти были выделены участки для коттеджных застроек.

Стояла последняя неделя октября, и время суток было такое, когда работающие уже разъехались, а прочий люд ещё не выбрался по своим делам, — улицы были пустынны.

Не задерживаясь, машина свернула в открывшиеся ворота, и через минуту Алексей Михайлович и Тоня вслед за Семёном Семёновичем вошли в дом через какое-то подсобное помещение.

Их ожидал вместительный, хорошо прибранный зал и накрытый на четыре персоны стол. Тихо играла музыка.

Алексей Михайлович уже почти не сомневался, что это западня, но остановить событий не мог. С чувством обречённости вспоминал, как не раз призывал своих сотрудников к постоянной бдительности. Но тогда существовали ещё какие-то правила игры, ощущался фронт, — теперь не было ни чёткого фронта, ни фиксированных позиций противостоящих сторон.

«Ничего не есть и не пить. Скажу, что мы только что позавтракали, — переживал Алексей Михайлович, сознавая, сколь жалкой была возможная линия его обороны. — Влипли. Пожалуй, влипли…»

Семён Семёнович, используя замешательство Алексея Михайловича, отвёл Тоню в сторону и, наклонившись, что-то тихо внушал ей. Она кивала согласно.

— Господа, господа! — возгласил Семён Семёнович, хлопая в ладоши, как массовик-затейник. — Освежитесь в прекрасном европейском туалете и садитесь за стол! Впереди у нас — официальное собеседование!..

Настроение было испорчено. Алексей Михайлович сказал, сознавая полную нелепость своих слов:

— Я только что завтракал. Ни пить, ни есть не хочу!

Семён Семёнович пошёл показать Тоне туалетную комнату.

Они отсутствовали семь минут — Алексей Михайлович засёк это по часам.

В душе шевельнулась настороженная ревность: каждый мужчина оберегает свою женщину, тем более постаревший, тем более потерпевший в судьбе сокрушительное поражение.

Тоня вошла в зал совершенно другим человеком, — Алексей Михайлович сразу почувствовал это. У него мелькнула даже нелепая мысль о том, что она в давнем сговоре с Семёном Семёновичем.

— Посмотрим, чем здесь угощают, — фальшиво весёлым голосом сказала Тоня и развязной, не свойственной ей прежде походкой прошла к столу и села, сразу взяв в руки вилку и нож.

«Как после наркотического укола…»

Появился и хозяин фирмы — квадратный, пузатый, с узким лбом и огромными жвалами, переходившими на уровне шеи в багровые щёки.

Семён Семёнович представил Алексея Михайловича и указал на Тоню, которая приветствовала босса пустым фужером.

— Хорошо, хорошо, — хмуро и невнятно сказал босс, хлопая подтяжками у себя на плечах, — он был без пиджака, но при красном галстуке, повязанном коротко и криво. — Люблю обсуждать вопросы за едой. Когда течёт слюна, текут и мысли.

— А когда течёт сперма? — перебил, угодливо скособочась, Семён Семёнович.

— Когда она течёт, конец удовольствию, — сказал босс, заняв стул подле Тони. — Все вопросы разрешаются хорошо, когда есть хорошее финансирование, — он посмотрел на Тоню.

«Боже, куда я залез?» — подумал Алексей Михайлович.

Открыли шампанское. Тоня намазала себе бутерброд с чёрной икрой, достав её ложечкой из хрустальной розетки с серебряным ободком и серебряной крышкой — роскошь давно ушедшей эпохи.


— А почему Вы не пьёте и не налегаете на дармовую закусь, как полагается всякому из населенней этой страны? — спросил босс, ловко отрезая себе кус розовой севрюжатины горячего копчения. — Понимаю:

боитесь, что Вас отравят. Бывший генеральный директор важнейшего оборонного объединения. Но какой же мне смысл травить Вас за этим столом? Вы же поедете в Болгарию, где Вас примут в свои объятья офицеры ЦРУ. Вы, небось, ещё располагаете важнейшими секретами? А у американцев по этой части — запор-с. Если мы им ничего не подкинем, так они ни с чем и останутся. А мы им предложим выдающегося советского разработчика… «Изгаляется. А ведь прав, зараза, возможен и такой вариант…» И вдруг похолодел: «Я ведь не имею права покидать пределы страны, — как же я упустил это из вида?.. Подписку давал…»

— Так вы не передумали насчёт Болгарии? — продолжал рассуждать, не переставая жевать, сизощёкий босс.

— Не передумали, — громко ответила Тоня. — Мы даём согласие. И если передумаете вы через неделю или через две, вам придётся заплатить неустойку!

— Если бы я всем платил неустойки, мадам, я бы давно разорился и пил на утро вчерашний чай. Но, как видите, я и вас могу угостить, потому что весь процесс финансируется. Едим мы, а списываем на клиентов.

Они согласны, — подтвердил Семён Семёнович. — Что им тут делать, когда именно в них кидают все шишки? Это ведь они не уберегли «великий, могучий». А что они могли сделать? Против лома нет приёма.

— Не омрачайте себе мгновения, — заключил босс. — Опасно жить — да, верно, опасно. Но будет ещё опасней, когда в стране введут институт семейных врачей. Договориться с эскулапом — плёвое дело. За сто долларов он кого угодно отправит на тотсвет. Без шума и пыли.

Семейный врач — семейный убийца…Так уже было. Но прежде всех интересовало наследство. А теперь — политика… Но это тоже деньги… Семён Семёнович, безостановочно глотавший спиртное, шумно выбрался из-за стола, покопался у музыкального центра, стоявшего у зеркала на всю высоту стены, и врубил довольно громко танцевальные ритмы.

Алексей Михайлович подумал, что важный шеф тотчас же остановит эту затею, ибо шум мешал разговору, но тот, блеснув белками глаз, заорал:

— Танцы-шманцы! Вызываются все оборванцы!

Он выкрикнул не «оборванцы», а другое, похабное слово из неисчерпаемых кладезей русского мата, сочинённого, правда, в основном беспечными иноземцами, кочующими по русской земле, и это так шокировало Алексея Михайловича, что он и не знал вовсе, как отреагировать, понял только, что это всё подставка и будет, пожалуй, непросто унести ноги.

Покорная жестам Семёна Семёновича, из-за стола выпорхнула Тоня, и они вдвоём стали импровизировать африканскую пляску у костра, тогда как шеф нелепо подпрыгивал на месте и пробовал присесть, но у него это не получалось: он едва-едва сгибался в пояснице.

— У меня здесь отличная турецкая баня, — объявил вдруг босс, вытирая вспотевшее лицо руками. — Приглашаю всех в баню! Всех — в баню!

— Прямо сейчас? — переспросила со смехом Тоня.

— Сейчас! А потом допьём и доедим то, что осталось. После бани у меня поднимается аппетит. К сожалению, только аппетит!..

И оба представителя компании, обнимая хохочущую Тоню, вышли из зала.

Всё произошло столь стремительно, что некоторое время проигнорированный Алексей Михайлович сидел в полной ошеломлённости. Он хотел есть, но ненавидел в эти минуты и икру, и лосося на голубом фарфоровом блюде, и стол, и весь дом и себя в нём ненавидел: дать такого маху!

Он, конечно, понимал, что никогда бы не купился на дешёвку, если бы не такой сокрушительный удар в его судьбе, причём, одновременно на всех направлениях. Из яркого и динамичного представителя директоров-оборонщиков с могучим коллективом, за разработками которого не поспевали американцы, отставая на 10–12 лет, он превратился в жалкого, кругом обобранного пенсионера. И кому предъявишь претензии? Все виновные — неподсудны. Ухвати Горбачёва или Гайдара, или всё это бесчисленное диссидентское жульё?

Первое, что он сделал, уяснив обстановку, — сунул в карман большую, неуклюжую вилку. Она показалась ему более подходящей, нежели нож, ни разу не подвергавшийся заточке. Потом встал и выключил магнитофон.

«Тоня, Тоня!» — больно ударила досада. Ревностью это не могло быть, потому что он ни на миг не допускал, что она может всерьёз флиртовать с этими примитивными делягами.

Однако прошло двадцать минут, потом сорок, потом час, и он не на шутку встревожился: люди, заманившие их сюда и державшие неизвестно что на уме, могли пойти на любое насилие.

Решившись, он рванул ручку нужной двери. За нею тотчас наткнулся на широкоплечего увальня, только подтвердившего его подозрения.

— Куда?

— В баню!

— Ха, растопырился! Сеанс уже начался, ты опоздал!

— Какой сеанс?

Отодвинув плечом охранника, он пошёл по коридору, но охранник догнал его и грубым рывком за полу пиджака остановил.

— Туда нельзя!

— Это Вы мне?

— Кому же ещё, блин?

— И не боитесь, оскорбляя меня?

— Не лохмать бабушку, — одёрнул охранник. — За столом были одни протоколы, здесь — совсем другие!

— Там — моя жена!

— Ну, и что? Сегодня твоя, завтра — чужая. Всякому Ваньке хочется баньки, а всякой Вареньке — хочется баиньки. — Он нехорошо усмехнулся. — Да и не нужны Вы жене со своим вмешательством.

Можете проверить. Прямо, направо и ещё раз направо!..

Ярость ударила в голову. Уже не контролируя ситуацию в целом, Алексей Михайлович быстро прошёл по коридору, и открылся ему предбанник с низким столом посередине, уставленным бутылками и банками с пивом, просторными бельевыми шкафами у стен и мягкими креслами для отдыха с комплектами приготовленных простыней и мохнатых полотенец. Прямо перед ним, напротив высоких, но слепых окон, был вход в парилку. Голубой пластиковый мат поблёскивал перед дверью.

Пахло деревом, углём и паром. Равнодушно повизгивая, крутились лопасти вентилятора.

Он рванул ручку, тогда как охранник попытался оттащить его от двери. Да и не один: на помощь ему поднялся сонного вида амбал, листавший замызганный порнографический журнал.

Всё это заметил и всё это в доли секунды верно оценил директорский ум, словно встрепенувшийся для последнего боя.

— Тоня! — позвал он срывающимся голосом.

В эту минуту, дохнув облаком пара, из парилки вышел разопревший от жара, мокрый Семён Семёнович, прикрывая рукою пах.

Мелькнули жёлтые ягодицы с тёмными кругами — сидюшниками.

Покатые печи и горбатую спину покрывала кучерявая щетина.

— Пива! — Прохрипел он, глядя без удивления красными глазами.

Один из охранников, холуйски склонившись, ногтем сорвал с бутылки колпачок.

Пукнув, как пивная бутылка, вновь приотворилась дверь, — выглянула голая Тоня.

Крикнула без стыда, убирая со лба прядь мокрых волос.

— Уходи, уходи, я скоро! Уходи!

И глаза — дикие глаза, будто женщину накачали наркотиками.

— Что тут происходит?..

— Потом, потом — уходи!..

Дверь захлопнулась. «Что значит «уходи»?..» Сотни мыслей проскакивали в доли секунды. «Или она уже всё поняла и предупреждает?..»

— Видишь, блин, ты третий лишний! — сказал тот, что привёл его.

Такого унижения Алексей Михайлович вынести не мог. «Домой, домой, немедленно домой!» И следом: «А как же Тоня? Что бы ни случилось, я не вправе бросить её на произвол судьбы!..»

Семён Семёнович оторвался от пива, хукнул и сказал, адресуясь к охранникам:

— Зовите подмогу и отведите человека куда положено. Видите, он в невменяемом состоянии!

И вернулся в парилку.

— Пройдём! — приказал первый из охранников.

Увидев, что второй звонит по телефону, Алексей Михайлович решительно сказал:

— Никуда отсюда не уйду!

— Мы не обсуждаем приказы старших!

— Вы же русские люди!

— Мы просто люди. Пока не станем кучей обыкновенного дерьма.

Алексей Михайлович растерялся: ход событий стал ему совершенно непонятен: «Что замышляет эта сволочь?..»

Подошли ещё двое. Руки — что брёвна. Бычьи шеи. Рыбьи глаза.

— Пойдём, мужик!.. Покантуешься в вестибюле. Здесь — не положено.

— Как «не положено»? Здесь моя жена!..

— Не знаем, чья жена… Не положено, и всё. Не пойдёшь, потащим, как чемодан!..

И он пошёл, не представляя себе, как защититься от унижения и обозначившейся угрозы. «А может, я только фантазирую? Может, всё идёт, как надо? Может, зря подозреваю?..»

В бетонированном переходе, следуя за охранником, он вдруг услыхал металлический звук. Будто передёрнули затвор.

Инстинктивно обернулся. В метре от него зияло дуло пистолета.

Реакции на этот счёт Алексей Михайлович отрабатывал ещё в молодые годы. Охранник не успел охнуть, как в горло ему вонзилась вилка. Но выстрелы всё же последовали, оглушительные в замкнутом пространстве.

Алексей Михайлович помнит два выстрела… Его обнаружили военные в ельнике — метрах в тридцати от дороги.

Так, случайно притормозили и вошли в лес, чтобы «слить водичку», как это у нас принято, и напоролись на выброшенное тело, второпях прикрытое охапкой папоротника и вывороченной с корнем берёзкой.

Человек, залитый кровью, был без сознания и вовсе не подавал признаков жизни. Что, вероятно, и спасло его от контрольных выстрелов.

Врачи боролись за жизнь Алексея Михайловича почти целый месяц.

В первый же день личность его была установлена и потому нашлись влиятельные покровители. Усердствовали особенно те, что первыми драпанули с фронта, который пытался организовать Алексей Михайлович… Когда он пришёл в себя и шаг за шагом восстановил в памяти события рокового дня, первым вопросом, с которым он обратился к врачам, был вопрос о Тоне… Было возбуждено уголовное дело. Но Тоню не нашли. Не нашли и того рокового особняка. А квартира, в которой принимал их Семён Семёнович, оказывается, была давно уже продана человеку, твердившему одно: какие-то мошенники подобрали ключи и устроили в его квартире загон для легковерных, пока он ездил к дядьке в Геленджик.


Алексей Михайлович звонил матери Тони в Белгород, — там тоже ничего не знали. А милиция разводила руками: «По стране ежедневно пропадают тысячи людей, ждите, может быть, объявится след.

Случается, что убивают, но бывает, что и продают, на Кавказ или в Среднюю Азию. Что же плакать, что убиваться? Мир сейчас уже совсем не тот, который был прежде…»

Что же ты выжужжал?

Две комнатные мухи, жужжа, попытались совокупиться прямо на его носу, но у него не было сил согнать паразитов. И в их нахальстве почудился какой-то скрытый намёк на всю его жизнь: вот точно так же и он суетился и жужжал, а что выжужжал?..

Кружили воспоминания — беспорядочно, как льдины перед затором. Он впадал временами в забытьё, мысли возникали и рассыпались, и это значило, что их уже не подпирает более или менее устойчивый «фюзис», — клепки изношенного организма сыпались, из всех щелей выходил последний пар.

Ему было страшно, но слабость была такой, что он ничему уже не противился. Только чувствовал, что мёрзнет.

Он думал о себе, что он золотозубый Фима Пенкель, сосед по даче вскоре после войны. Фима считал себя талантливым писателем и сочинял роман «Приключения блохи в паху бездомной собаки», но очень боялся, что власти разоблачат его антисоветское нутро и уличат в буржуазном декадансе.

Фима хотел бежать за границу. Он и роман писал для того, чтобы поскандалить с властью, а после попросить политического убежища. Но было не очень понятно, зачем Фима хотел основать в Пидерации конспиративную компанию по торговле янтарём.

Зачем ему Пенкель? Как лысому — гребень, как петуху — милицейский свисток… Этот Пенкель, с которым он позднее работал в одной конторе, называвшейся «Промбурвод», спровоцировал кровавую драку, в драке участвовали две деревни. Тогда могли запросто прибить и его самого, устроившего Пенксля на должность старшего инженера, хотя тот нигде и никогда не учился.

Деньги везде капают, нужно лишь точно знать, куда прилипнуть губой… Они обслуживали колхоз в Псковской области. Нищее дурачьё верило липовым нарядам. Но кормили их плохо. Главный бурильщик Мотуня, которого они наняли в Витебске прямо на железнодорожном вокзале, называл колхозные обеды «нисчемными». И подучил Пенкеля, по дешёвке покупавшего кур у хозяйки, где они жили, а потом рассорившегося с нею из-за цены, погубить свинью этой самой женщины.

— Ужасно ты жадный, Пенкель, — сказал Мотуня. — Если хочешь, я тебя научу, как за бесценок приобрести много мяса. За бутылочку белой выдам полный секретец.

— Считай, что бутылка у тебя в кармане, жлоб. Выкладывай секрет.

— Сходи в магазин, купи пшена. Граммов двести. И насыпь в ухо свинье. Сначала в одно, потом в другое. Она как с ума сойдёт через сутки. Я скажу бабке, что у зверюги чума. И она уступит тебе свинью за пятёрку.

Фима всё так и сделал. И когда свинья взбесилась, откупил-таки её за восемь рублей у безутешной старухи.

Но преступление раскрылось — по случайности, и грубое деревенское мужичьё крепко побило Фиму, а заодно и Мотуню. Если бы не заступничество другой деревни, может, и прибили бы до смерти. Но в суд подать не додумались — по своей русской лени. И то хорошо… Борух Давидович попытался вспомнить, что за лицо было у Фимы.

Но вспомнился совсем другой человек — Яша Малкин из местечка, в котором Борух Давидович провёл своё детство.

О люди! Это теперь ясно, что мерзкая порода двуногих ничего не стоит, пока над ними не крутят кнутами те, кто именем единственного истинного на земле Бога призван осуществлять функции пастырей и судей.

Гои всю жизнь озабочены только тем, чтобы сокрыть от чужих глаз свою никчёмность и неполноценность. И когда эти шмендрики из российцев внушают ему, что традиции — способ сохранить культуру народа, он смеётся им прямо в глаза: «Какая культура, а? Какой народ, а? Вообще нет никакого народа и никакой культуры! Есть вечная философия левитов, которая придаст хаосу человеческой возни какой-то смысл. Свору собак надо держать на псарне и постоянно гонять, чтобы использовать для успешной охоты. Собака никогда сама по себе ничего полезного делать не станет, она сожрёт и дичь, причитающуюся хозяину, если не будет помнить, что за это получит по хребту и по морде!..»

Яша Малкин держал шинок и лавку, и шинок приносил хороший доход, как и скобяная лавка, где продавались и разные «колониальные», как тогда выражались, товары.

Любил пофилософствовать этот Яша. Но всё об одном и том же:

«Народ в России пошёл мелкий и слабый, сразу спивается. Раньше мужики, которых освободили от помещика, по литру в день могли выдуть и десять лет не спивались, — большой барыш гарантировали. А сейчас?

Год-два, и с копыт. То, глядишь, сам подох, то руки на себя наложил, то на краже попался, то в драке колом убили… У него выпить не на что.

Чтобы не разориться, я ему в долг даю, и он меня за то как пророка почитает и превозносит. Говорю: «Ты что, Гаврила, в Америку убежишь?

Нет, конечно. Пей-гуляй от пуза, а осенью возместишь овсом или житом.

Или сырой овчиной. Работу какую сделаешь в моём хозяйстве. Землю перепашешь, навоз разнесёшь…» Для всех этих мужиков я — первый благодетель…»

В лавке у него жена частенько сиживала — Фира. О, задница!

Таких задниц он с тех пор ни у кого не видывал, — сложи двух кобылиц, и та выйдет уже. И захаживал к ней Беня, он кузню держал, трое работников у него было. Никто без дела не сидел.

Один подковы ляпает, другой гвозди рубит, третий уголь таскает или сбрую шьёт. Не любил бездельников Беня, хотя сам любой заботой тяготился: «Кто ж вам, пропойцы, чарку даром нальёт? Никто. А вы ко мне в карман лезете!..»

Беня захаживал к Фире в лавку. И крутили они промеж собою известные амуры.

Ой, люди жили! Все были себе полные хозяева. Решал, конечно, кагал, а не царь-дурачок, у которого и понятия не было никакого о подлинностях в его необозримом царстве. Что слепец видит? Что глухой слышит? Что безумец мастерит?..

Беня зайдёт — то ему дратвы дай, то дюжину свечек, то замок с хитроумным ключом. И к Фире: «Хочу пощупать: не унесли ли воры?»

Она смеётся: «Шо ты мацаешь, шо ты мацаешь, ушкуйник? Это же тебе не банная шайка!..»

И однажды у них испуг получился. Короче, застрял этот Беня, — ни взад, ни вперёд. А старый Малкин уже идёт. Фира шубой накрылась. А лето, жара.

Малкин подслеповатый, очки на шпагате.

— Фира, и что ты кутаешься в совсем новую шубу? Тут же кругом моли — прорва!

— Ой, у меня что-то крестец ломит. Ты бы сходил за аптекарем, вся дрожу.

— Я Ваньку пошлю, чего мне ноги-то бить?

— Ты сам сходи и аптекаря приведи, не то он Ваньке натирку из керосина даст да рубль возьмёт. Не знаешь, кому он что продаёт?

Ну, тот и потопал… Ой, как люди жили! Любой товар — почти даром. Можно было бы без всех этих революций обойтись, хотя и попёр он, русский антисемитизм, особенно после японской войны: «Жиды япошкам деньги заплатили, чтобы Россию вконец извести!..» А, какова дурь? Пронюхали, да не то. Доказательств нет, одно надругательство.

Ну, этим, на верхотуре, им виднее, у них все карты на руках. Они, конечно, держали под контролем все партии. И большевиков, и меньшевиков. Но держали головку, взять тех же эсеров, а в глубинке, на периферии, на задрипанных этих окраинах русский мужик уже о своей национальной власти стал как-то очень уж дерзко помышлять, — нужно было зубы ему вон повыдёргивать. Мало мировой войны, нате ещё и гражданскую и лупите друг друга, пока не освободится для порядочных людей эта Россия… Нет, он лично никого не убил. Вот его отец посылал на смерть безмозглый пролетариат — было. И дядья посылали. А он лично — никого. Даже лозунгов не сочинял… Он вспомнил, как получил первое задание в отношении Прохорова, бывшего генерального директора крупнейшего оборонного объединения.

Он сначала не вникал в подробности, хотя по ходу освоил кое-какие необходимые детали. Этот Прохоров — дважды лауреат, закоренелый сталинист, стало быть, антисемит, противник демократии. Один из тех, кто начал распространять в обществе фальшивку о «завещании Сталина», в котором тиран, якобы, предвидел все будущие зигзаги истории.

Прохорова пытались устранить. Но что-то уж очень деликатничали:

ничего не получалось. Или передумали: зачем устранять человека, который несёт ахинею? Дешевле превратить его в идиота, — пусть российцы сами посмеются над сумасбродом. В России это хорошо получается — затоптать того, кто выше других. Лишили собственности, лишили жены — устоял. И не только оклемался, как говорят, а ещё и женился на молодой родственнице, чтобы ей квартирку отписать.

Конечно, его можно было выманить за рубеж и там прижать к липучке, инсценировать убийство, грабёж, кражу, изнасилование — там повсюду наши, которые за хорошие деньги устроят всё, что хочешь. Нет, решили разыграть местную пьеску. На ней, конечно, тоже погрели руки.

Гриша Белокопытов придумал хороший сценарий. Он как раз хотел купить квартирку зятю, и ему нужен был хороший куш.

Короче, фиктивный русский филиал фиктивной болгарской фирмы взял этого Прохорова на крючок.

Наглец! Как все они, из прежнего мира. В башке ещё тухлый ветер «социализма» и «всенародной власти». Не сознаёт ни реальности, ни своей обречённости, на что-то надеется. Как увидел его, поразился, что так долго с ним возятся: «Червячок ты, глиста, крантыль тебе полный. И скрежет зубовный ещё будет, и стенания за железными решётками!..» У него сын потом в Чечню загремел, это наши постарались, их там клали ротами, нагоняя страх на тех, кто ещё рассчитывал потрепыхаться.

Красно-коричневые ещё помышляли о реванше и считали своей Россию, — так что она может, ваша Россия, если даже в Чечне ей морду мылят?… Сам Прохоров осторожничал, долго дистанцию держал. А вот его мадама — та сразу влезла в свинячью кучу. Обеими ножками: «Вы, говорит, видите, в каком он сомнамбулическом состоянии? А это великий человек, академик, герой, его заслуги перед Родиной в медалях не измерить. Не крутите, скажите точно, можете сделать поездку или не можете?»

Ха-ха-ха, конечно, но я ей говорю:

— Всё можем, дуся. Только у меня ещё босс имеется, ему понравиться нужно. Сходишь с ним в баньку, мы это дело так обштопаем, что будь здоров… Я, в случае чего, неустойку с него сниму — 3 тысячи баксов, если ты мне две тотчас же отпишешь. За труды. И за заботы.

— Отдам, отдам, не сомневайтесь!.. А что он, ваш босс, на что рассчитывает?

— Ни на что не рассчитывает. Ему покрутиться охота возле голой бабы, от которой сливками пахнет. Он уже и не мужик вовсе, как и я, а так — нечто среднее. Это я про Гришу Белокопытова.

— Тогда я готова.

— А вдруг Прохоров за твою решимость тебя кредита лишит? Он с норовом субъект.

— Моё дело. Если вы три тысячи зелёных гарантируете, то и я гарантирую: пусть сливки руками потрогает… Я даже удивился: совковская обшарпанка, а какой порыв! Какой пафос! Она помочь Прохорову хотела. Думала, что от «босса» со вставной челюстью хоть что-то зависит. А что от Гриши зависело, если всё было запланированной операцией и мы её только осуществляли?

Деньги шли прямиком из Госдепа. Поганые америкашки платили по всем нашим счетам, позволяя себе при этом недопустимую англосаксонскую спесь.

Конечно, они бы дали не три тысячи, а три миллиона, если бы можно было заставить Прохорова работать на Пентагон. Но в том-то и дело, что прожжённый сталинист не выдал бы ни единого военного секрета даже под пыткой, — проверенное дело. Америкашки сами тогда говорили: «Не таскайте к нам больше такого хлама. Они нам только кадры своим фанатизмом портят!..»

Прохоров знал о «завещании». Тогда ещё все говорили, что это фальшивка. Но если, мол, и не фальшивка, всё равно никому ненужный документ. «Хуже крематория, — так выражался Бублик, мой шеф: — Если он попадёт на страницы открытой печати, сталинский бред, нашим голубым мечтам, кругом будет полный абзац!.. На чём основаны наши победы? На спайке и смычке? На деньгах? На влиянии? На умении поднять на любую акцию наш международный актив? На способности нашей высшей власти организовать наши усилия? Без организации нет стратегии, а без стратегии немыслима победа… «Завещание»

свидетельствует о полной паранойе «отца народов», о его демонстративном отказе от марксизма и всех прочих убеждений. Он рассчитывал выйти из-под контроля, сгруппировав антисемитские силы… Видать, «дело врачей», которое инспирировал Берия, совершенно изменило личину этого грязного грузинишки!.. Запомни, мы можем быть спокойны только тогда, когда все будут подозревать всех и никакое согласие между нашими врагами станет невозможно. Вот цель, ради которой все средства хороши!..»

Когда мы сели за стол, не зная ещё в точности, как потекут события, я не удержался:

— А вам не приходилось, маэстро Прохоров, встречаться лично со Сталиным? У вас такие награды… Он взглянул с подозрением:

— Нет, не приходилось.

И я решил поддеть его за живое, это всегда их бесит:

— А жаль… Мы бы сейчас послушали… Всякое мелют про Ёську… Говорят, он был грузинским евреем, как и Берия.

— Многое говорится из чистой пропаганды, — спокойно оспорил Прохоров. И даже зевнул, хотя я видел, что он еле-еле сдерживается. — Нет, евреем Сталин не был… Иначе зачем было евреям выступать против него? Он ведь спас еврейский народ. И поселил этот народ на землях Палестины. За что и получил от него пылкую благодарность… Гриша покосился на меня и неодобрительно пробурчал:

— Кончай трепаться! Политика исключает бизнес!

— Политика и есть самый большой бизнес, — мрачно заметил на это Прохоров. — К великому сожалению.

Суровый мужик: так и не притронулся к пище. Даже коньяком погребовал, а на столе был настоящий коньяк, которого и при демократии нигде не сыскать, — разве что по ценам, которые и нас кусают.

С этой его «пассией» я быстро станцевался. Дуреха поверила, что ей обломится тысяча долларов и попёрлась в снятую напрокат душегубку, где мы расслаблялись, обкатывая сценарий.

Мы, собственно, никакой своей игры тогда ещё не вели — получили заказ от одной московской конторы. Но поскольку мы были «в доле», старались выбирать своё полностью. Как говаривал мой дядя, работавший ещё при царе в Государственной Думе: «Грех, если ты оставляешь рыба на блюде, даже не ковырнув его вилкой!»

Но тут «рыб» попался скользкий и глупый. Она не приняла наркотического питья, которое ей пытался впендюрить Гриша, умевший косить под простачка, и только когда дело дошло до кульминации, сообразила, что её обманывают. Изящная и будто бы беззащитная куколка с пушистой гривкой ниже пупа тотчас преобразилась. Вся её показушная русская интеллигентность пропала сразу, когда Гриша пошёл на абордаж. Она ударила его в пах коленом, а я получил хук в челюсть, от которого почти оглох.

— Сволочи, сволочи, — орала она в замкнутом пространстве парилки. — Знайте, это вам с рук не сойдёт!..

Гриша обмяк и качался со стоном по полу, а я вызвал охрану.

Любая из русских девах, — это подтверждает мой многолетний опыт, — согласна на любые домогательства, лишь бы уберечь свою жизнь, но эта оказалась такой же сталинской лярвой, как и Прохоров.

Мы держали двух амбалов, правда, склонных к некоторому садизму: они пытали наших врагов.

Едва эта баба увидела их, она бросилась головой на глухую бетонную стену. Фанатичка, как эти палестинцы: раскроила себе череп и тут же скончалась.

Мы даже слегка обалдели. А она сползла на пол, заливая его кровью. В том, что она мертва, не могло быть уже никаких сомнений.

— Тут всё ясно, — сказал один из амбалов, потрясённо, сука, сказал, и они оба вышли.

Гришу, державшегося за синюю мошонку, бил озноб:

— Обоих засранцев надо теперь убрать, они колебнулись, они больше нам не нужны!..

Я знал, что это означает, но не имел права на приказ такого рода.

И я отреагировал старой хохмой:

— Главное — ты уцелел. Хейб рейт милори куш хараре, каксказали бы наши люди на планете ХУ-017 через три тысячелетия: зачем слова камню, если никто не хочет убрать его с обочины?..

Я, конечно, хорохорился, но в тот день понял: мы не удержим власти среди людей, которые выставляют свои права и готовы умереть за них… Картинки чужой памяти Ради чего живёт человек? Ради счастья, которое всегда с червоточиной? Ради семьи, которая трагически распадается? Ради детей, которые до срока и неблагодарно покидают родителей? Ради мечты, которая так и остаётся далёкой? Ради бренного тела?.. Да, тело нуждается в постоянном притоке калорий и отправлении естественных функций, — без этого оно деградирует, а при деградации уже не способно наполнить до краев сокровищами духовную память.

Но и самая светлая духовная память — слабое утешение при дряхлом теле, в котором угасают уже последние силы. Которое добито тревогами, потерями, оскорблениями и бесконечными страданиями. Нет, память не стареет, но из неё вываливаются, как камни из пирамиды, необходимые блоки… Вспоминается порой то, что не имеет отношения к личному опыту, — это чужое, но давно усвоенное почему-то как своё.

Вот он, Алексей Михайлович, если разобраться, вовсе не Прохоров, а Печко. Отец его, в силу вынужденных обстоятельств, взял чужую фамилию и чужие документы и, может, только потому и уцелел. У него были родные братья, с которыми он так ни разу и не встретился, — боялся навлечь на них беду.

Необыкновенная история отца, человека смелого и честного, вернувшегося с войны с двумя орденами, но без ноги, главную тайну которого он услыхал только в годы «перестроечного» развала, вспоминается всё чаще как своя собственная — удивительно. Но ведь, по сути, всё в жизни удивительно. Даже то, что человек ходит, ест, пьёт, различает цвета неба и земли, что-то ещё соображает и что-то планирует, отстаивает личную честь, даже не задумываясь о том, что это достояние всей нации, всего народа, — тут даже боги мелки и ничтожны… Со взгорка отворялась панорама на широкое поле, далеко-далеко упиравшееся в чернолесье. Слева за холмом блестел край серой реки, и вдаль уходил просёлок, которым веками пользовались и солдаты, и купцы со своими обозами, и богомольцы со своими торбами. По фиолетовой на фоне изумрудной травы дороге бежала тень — от облака.

Тень бежала быстро. И потом вдруг пропала — то небо отворило свой колодец для солнечного света. Какая тишина, какая умиротворённость!..

Где-то здесь, на взгорке, верно, было прежде крепкое поселение, потому что заливисто, оттеняя тишину, кокотала курица-несушка — лениво и вольно. Кургузый скворец, взгромоздясь на кол, к которому, может быть, привязывали бычка или козу, деловито отряхивался — где то искупался — собираясь выпаривать на солнце кожного паразита.

Ржала кобыла — далеко-далеко уносился звук в безлюдном, но живом пространстве… И второе воспоминание так же задевало и корежило душу невысказанным, от которого было не освободиться: что же затеяли люди на земле и как же бог, если он существует, допустил до этой кутерьмы, несправедливой, бессмысленной и жестокой?..

Белые отступали. Отбив в течение двух дней четыре атаки свежей дивизии, погоняемой истеричными комиссарами, стойко державшийся пехотный полк внезапно дрогнул и надломился, когда поползли слухи о том, что красные окружают и вот-вот прорвутся к единственному мосту через Каму, тогда никому будет не спастись.

Роты снимались без приказа. Командиры делали вид, что разделяют этот стихийный порыв, хотя прекрасно понимали, что в войсках могли действовать и, конечно, действовали лазутчики и ловкие говоруны-провокаторы Совдепии.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.