авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |

«СКОБЕЛЕВ Э.М. Завещание Сталина От автора Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет ...»

-- [ Страница 2 ] --

Хотя войска снимались скрытно, всё же красные заметили отход и стали лупить по единственной стеснённой холмами дороге, уходившей на восток;

обстрел позволял если не рассеять войска, то дезорганизовать их отход.

Внезапно пошёл сильный дождь, в котором человек теряет привычную ориентацию. Один из снарядов угодил в повозку полевого лазарета. Лошади были убиты, два санитара суетились вокруг раненых, в стороне что-то горело розовым пламенем, и дыма не было, его сбивал дождь, и сумерки уже сгустились.

Солдаты шли, увязая в грязи, чёрными птицами скользили офицеры на конях, где-то впереди застряла пушка, и никто не хотел помочь артиллеристам, пока не вмешался кто-то из офицеров, громкой бранью усовестив торопившихся к ночлегу солдат. Но добрый призыв только усугубил дело: едва продолжилось движение, снаряд угодил в самую середину колонны, — ослеплённые и раненые стонали и кричали в кромешной тьме, полагая, что товарищи уже позабыли о них… В ноябре 1918 года молодой матрос из Виленской губернии волею случая попал в окружение Александра Васильевича Колчака и прислуживал ему в качестве денщика, а временами и повара до второго января 1920 года. Служил ревностно и верно, почитая Верховного Правителя Всероссийского правительства в Омске за образец бескорыстия и честности.

Колчак заметил искренность, доброту, желание поддержать и помочь и, сам нередко недуживший, не раз расспрашивал денщика о здоровье, настроении, тяготах службы, старался облегчить его судьбу.

Второго января адмирал встал, как всегда, очень рано. Стараясь не разбудить жену, накинул полушубок и вышел из вагона.

Караульный офицер и часовые знали привычки «верховного» и старались не тревожить его дум: ни докладов, ни разговоров.

Заложив руки за спину, Колчак прошёлся вдоль заснеженных путей. Запрокинув голову, смотрел на ночные звёзды, отворявшие бесконечность просторов и тем самым уже как бы укорявшие человека за мелочность и ограниченность всех его замыслов.

Денщик не сразу заметил, что адмирал вышел на мороз без шапки, а, спохватившись, выскочил следом:

— Ваше превосходительство!..

Адмирал не шелохнулся — стоял, глядя в небо, словно там искал ответа на мучавшие его вопросы.

Денщик пробежал по скрипучему снегу, подал в руки папаху.

— Не уходи, — тихо сказал адмирал. — Близится время, когда события потекут вопреки моей воле. Тогда будет поздно разбираться.

Уже теперь поздно… Наблюдательный и умный денщик сразу смекнул, что слышит важное, небывалое и это надобно сохранить для поколений. Время, может быть, сгладило колорит слов, причесало их, как волны причесывают песчаный берег, но суть их осталась тою же, что и была, — в них проступала тревога вселенского масштаба.

— Виновата царская власть перед нами, ох, виновата!.. Вот я кое что соображаю и вести на смерть и к победе вроде бы научился, но как был слепцом, так и остался. Да и они были сплошь слепцами, потворствовали чужим, губительным замыслам… Бог — только надежда, а не подсказчик. Хоть миллион поклонов бей перед образами, а коли не знаешь, как крепится ствол орудия к лафету, не прояснится. — Он вздохнул. — Доверчивые, открытые и благородные русские люди, чем кончат ныне?.. Важен кусок хлеба, важна свобода, но всего важнее на свете правда жизни. И всякий режим ничтожен и лжив, если не пытается открыть людям глаза, прорвать пелену лжи… Россия-то ведь уже давно в мареве сплошной лжи. И все эти партии, все эти затрибунные горлопаны — бутафория для дураков, а суть действа — иная… Обнаружилось, что и мы кровушку тут проливаем за чужие интересы — людей губим, которые ещё понадобятся, чтобы защитить наши дома, да их уже не будет, — вольготно станет ворам да насильникам… Как получается, что те — среди красных, а эти — среди белых, и интерес у них общий?.. Продана Россия, как давно продана и Англия, и Америка, и трясутся наши вороги только о том, чтобы не упустить свою добычу… Нам отступать уже некуда, попали мы в ловушку в собственной стране, и всемирный Иуда пригвоздит нас к кресту нашей христианской любви и нашего мирского невежества… Сегодня утром, служивый, выпишут тебе нужные бумаги и исполнишь мою последнюю волю, а там уже — Бог тебе судья!..

Мог ли яснее выразиться Колчак, который в самый критический момент обнаружил заговор и среди своих офицеров, и среди своего правительства, и среди чешских легионеров, и среди представителей держав Антанты — заговор, который полностью соответствовал целям иноземной камарильи в Москве и Петрограде, дурачившей и своих сторонников, и весь народ социализмом и грядущим процветанием «вселенского братства пролетариата»?..

На рассвете того же дня переодетый под сибирского мужика денщик отправился в Москву с письмом к какому-то личному другу адмирала, а самого Верховного Правителя, вовлечённого в вихрь заговора, через две недели верхушка чехословацкого корпуса сдала «эсеро-меньшивистскому Политцентру» в Иркутске вместе с 29 вагонами российского государственного золотого запаса за пропуск эшелонов к Владивостоку.

Сколько трагедии скрывает эта преподлейшая сделка, главное в которой никогда не было обнародовано!

А 7 февраля адмирала Колчака, именитого учёного, исследователя Заполярья, организатора борьбы против насильственного революционного переворота, расстреляли без суда и следствия.

Подло и трусливо, что выражало главную суть распространявшейся власти заговорщиков и их невежественных и нетерпимых к инакомыслию пособников из обманутого простолюдья.

В последние минуты жизни адмирал сумел проявить то же бесстрашие, с которым прошёл свою короткую жизнь — он умер в лет. Он держался спокойно и решительно отказался от предложения — завязать ему глаза.

— Ещё чего! Такое недостойно ни нашего звания, ни положения!..

— По вгагам геволюции — пли!..

Он был смертельно ранен на песчаном берегу Ушаковки, стремительного притока Ангары. Тело, в котором ещё спорила жизнь, скрутили верёвками и опустили в прорубь. В сером рассвете расстрелыцики хлестали кружками водку: прихватили с собой целый бочонок. Но водка «не шла»: их потрясло мудрое спокойствие человека, до конца исполнившего долг совести. Они блевали и остервенело матерились, догадываясь, конечно, что все они преступники.

Враги революции главенствовали среди тех, кто кричал о её победоносной поступи, кто действовал от её имени, но немногие, знавшие об этом наверняка, были лишены голосов… Другая правда стала всё чаще являться Алексею Михайловичу с весны 1978 года, когда он похоронил лучшего специалиста головного КБ. Тот поехал проведать старого отца под Курск да и умер там от кровоизлияния. Прохоров лично вылетел на место — просмотреть документы умершего, выяснить обстоятельства смерти и поприсутствовать на похоронах. Его сопровождали два чина секретной охраны.

Умерший, Пётр Фомич Воронков, был удивительным инженером — экспериментировал целыми сутками. В его лаборатории дважды гремели взрывы, но оба раза он чудом отделывался лёгкими царапинами. Других пострадавших не было, — на время включения установки Пётр Фомич выпроваживал всех из помещений.

Для такого сына Отечества было бы не жалко выделить место и у Кремлёвской стены, но так пожелали его родственники — похоронить в деревне.

Отец Петра Фомича, Фома Петрович, в прошлом школьный учитель, которому было за 70, внезапно обнаружил цепкий ум и поразительную откровенность.

После поминок они вдвоём остались за поминальным столом, который медленно прибирала глухая родственница Фомы Петровича.

— Может, и я виноват в смерти сына, — грустно признался старик. — Я его вызвал-то для чего? Чтобы кое-что рассказать, что лежит на душе тяжёлым камнем… И — поведал историю, ошеломляющую и почти невероятную.

Хотя, что в ней невероятного?

В 1942 году немцы расстреляли под Смоленском группу еврейских беженцев. Фоме Петровичу удалось спасти одного еврейского подростка.

Вырастил его, выкормил. Заботился о нём больше, нежели о родном сыне: чтобы, не дай бог, позднее не попрекнул.

И что же? Определил приёмыша в Московский университет, и с тех пор от него ни слуху, ни духу — ни единого письмеца. И, мало того, наклепал приёмыш-то на Фому Петровича, будто бы он в годы немецкой оккупации был старостой и принимал участие в карательных расправах… Прохоров хорошо помнит, что лучшего его разработчика почти целый год трясли органы. Конечно, защита директора спасла Воронкова от крайних мер, но кровушки у него попортили — будь-будь. Прохорову положили на стол предписание обкома партии — убрать Воронкова из головного КБ. Если бы он хуже понимал обстановку, он мог бы дрогнуть.

Но он не дрогнул… И пришёл день, когда захотелось разузнать об адмирале Колчаке, защищавшем иную правду, которую не отвергал напрочь и его отец.

Захотелось разобраться во всех махинациях вокруг несчастной России, изобличить негодяев, объединённых преступной волей — овладеть чужим государством и присвоить себе его сокровища… Он собрал много материалов, сделал выписки из сотен разных книг, даже и иностранных, и понял вдруг, обескураженный, что полной правды в бумагах нет, — она до того проста и вместе с тем до того сложна, что требует, быть может, для уяснения всей человеческой жизни, какого-то особого знания, мимо которого скользит и образование, и наука. «Вот ведь какая необъятная хитрость: знаешь про всё это, но оно настолько подлое и противоречащее человеческим понятиям, что не хочется верить. И это — главное, что уберегает ложь и подлость…»

Он хорошо понимал, томясь и беспокоясь, что именно на этой одноклеточной простоте, наглой лжи и беспощадном подавлении инакомыслия и держится нынешняя власть мировых заговорщиков, — теряются в беспомощности люди, осознав Правду, но бессильны передать её другим, ибо она предполагает не только иные знания, но и мощный авторитет изрекающего их, — каким авторитетом располагает в наше время честное сердце, которому противостоит мировая индустрия пропаганды, тысячи вышколенных негодяев, пользующихся самой современной коммуникационной техникой и действующих по всем психологическим законам внушения и зомбирования?

Ещё и другое прожигало горечью, и это было истиной причиной беспокойств: можно ли вообще сопротивляться наступлению заговорщиков, умело сталкивающих всех лбами и остающихся на плаву — в качестве посредников и судей?

Он так и не сумел докопаться до фактов, которые приоткрыли бы свет на махинации этих бандитов: каким образом Колчак или Деникин рассчитывались с «союзниками» за поставку складских запасов старого оружия и старого обмундирования? От источника к источнику схема расчётов двоилась, троилась, а то и вообще пропадала. Было ясно, что мошенники драли втридорога с несчастной, вновь оккупированной иноземцами России, но — как? Выяснилось, что существовали совершенно разные документы о количестве золота в каждом вагоне, и разбежка была потрясающей — растащили собственность русского народа, которую он никогда не видел и никогда не увидит… Негодяев интересовали власть в России и сокровища России, потому им была необходима гражданская война, — чтобы потопить в крови всех, кто мог препятствовать их диктатуре.

Первым, кто мог встать на их пути, был Ленин, запрограммированный для выполнения интересов, лишь номинально связанных с интересами российского общества. После захвата политической власти он был уже не нужен, как был совершенно необходим для её победы. Главной фигурой сделался Лейба Бронштейн Троцкий, имевший глубокие связи с финансовым капиталом в США и оттуда командированный в Россию.

Прогремел выстрел Фанни Ефимовны Каплан. Но получилась небольшая осечка — Ленин был покалечен, но остался жив.

Однако выстрел исполнил своё второе назначение — положил начало красному террору как главному мотору гражданской войны и всей «социалистической революции». Отныне путь для любых убийств и насилий был открыт. { Покушение на Ленина в то время значило столько же, сколько разрушение зданий Всемирного торгового центра в Нью Йорке 11 сентября 2001 года — это событие тоже развязало руки для репрессивных действий по всему миру — Примеч. автора.

} Тщательный разбор всех обстоятельств мог бы показать, что разные революционные партии в России обслуживали одни и те же интересы, и потому Каплан была расстреляна без суда и следствия по личному приказу одного из главных действующих лиц закулисы — Янкеля Свердлова.

Чтобы пролить свет на действия так называемых «белых», тоже обманутых жертв нерусской революции, надо было бы предварительно раскопать корни вселенского заговора против всего мира, заговора, который вдохновлялся химерами больного воображения.

Но это было уже непосильно для каждого, кто занят тяжёлым повседневным трудом… Откровения Вождя И была ещё одна встреча со Сталиным.

Она последовала через несколько дней после первой. Видимо, вождь приглашал поодиночке каждого из тех, кто занимался важнейшими разработками оборонного характера, потому что в Москве задержали не только меня, но и Митю Н., которого я встретил в те дни на улице, зная, что он собирался как можно быстрее укатить к себе на Украину.

Теперь встреча состоялась в Кремле, но не в кабинете вождя, а в каком-то небольшом зале с высокими потолками, два окна которого упирались в глухую стену противоположного строения.

Я еле-еле дождался вечера. Смеркалось, и брался нешуточный мороз, когда я прибыл туда, куда было назначено.

От Боровицких ворот меня сопровождал в синих сумерках молоденький капитан, молчаливый и стремительный, так что я был занят в мыслях своих более всего тем, как бы поспеть за ним, не запомнив вовсе, в какое здание мы вошли и по каким переходам двигались.

У последнего поста капитан тихо представил меня генералу, плотному и тоже немногословному крепышу.

Меня ввели тотчас.

Сталин — в военной форме — сидел на диване, читая книгу, которую и положил тотчас раскрытой лицом вниз подле себя.

— Здравствуйте, Алексей, — просто сказал он, приветствовав меня кивком головы и вставая навстречу. — Чаю с морозца?.. Нет, так нет, хозяин — барин… Прочувствовали ли вы всю серьёзность моих слов, сказанных тогда, на даче?

— Так точно, товарищ Сталин, — я невольно вытянулся по стойке «смирно». — Много мыслей бродит в моей глупой голове!.. Чтобы не проворонить потом, нужно как можно больше сделать теперь… — Да Вы садитесь-садитесь, — Сталин указал на кожаное кресло. — Садитесь и чувствуйте себя непринуждённо… Мы с Вами дома, и то, что дом хотят отнять у нас ловкие дельцы, ничего не меняет.

Борьба в этом мире — может, и ненормальное, но неизбежное явление… Это Вы верно сказали: в настоящем следует делать как можно больше для будущего… Меня беспокоит завтрашний день страны.

— Что может нам угрожать? Большинство народа — горой за народный строй. У нас армия, органы безопасности, мощная разведка.

Да и Вы, товарищ Сталин, смотритесь ещё орлом!..

Сталин усмехнулся. Легко прошёлся по мягкому ковру. Я обратил внимание на то, что воротник его кителя был застёгнут на оба крючка, и подумал, что пожилому уже вождю приходится постоянно обременяться, чтобы побуждать к напряжённой работе сотрудников громоздкого государственного механизма. Было видно, что он не даёт себе ни малейших послаблений.

— Сталин не столько марксист-ленинец, сколько прежде всего реалист, — сощурившись, с прежней усмешкой сказал Сталин. — Никакое развитие не может быть беспредельным. То, что достигает пика, неизбежно начинает деградировать… У нас слишком много врагов, способных затормозить процесс… Я могу принять сто решений, и всё окажется пустой затеей… Единственное, в чём я уверен: созданная нами держава даже при самом худшем варианте будет разваливаться ещё сто лет. За это время по кремлёвским коридорам пробегут с лаем не только дворняжки и шавки политического театра, здесь появятся, вероятно, и могучие последователи глубоких замыслов… Эти стены взывают к совести… Но это не стихийный процесс… Я никогда не ставил на стихию.

Все главные факторы предстоящего развития мы обязаны создать сами.

И многие из этих факторов созданы.

— Иногда мне кажется, что мы несколько преувеличиваем, что ли:

всё у нас кругом враги да враги. Неужели и друзей нет?

— Друзья есть, — Сталин пристально взглянул на меня. — Друзей много. Но врагов ещё больше, так что мы не преувеличиваем. Наоборот, мы преуменьшаем… Пожалуй, следовало бы отправить в тюрьмы и в зоны принудработы гораздо больше нарушителей наших законов… Может, в два раза больше. Но реальность такова, что мы вынуждены сажать примерно 60 процентов безвинных советских людей, чтобы посадить 40 процентов врагов, хотя я требую сажать только врагов… Большой и сложный вопрос, отчего так происходит. Но если я ничего не могу переменить, не поснимав сотни голов, значит, тут действует фактор, противоположный моим усилиям… Мы немалого достигли в результате победы. Однако умеем ли мы слышать наш многострадальный народ? Думаю, что нет. Вокруг власти создаётся всегда почему-то «интернациональный пузырь», сквозь который проходят голоса ловких холуев и комедиантов, но не проходят голоса истинных патриотов. И хотя я поддерживаю атмосферу сугубо партийных отношений на всех уровнях, патриотов шельмуют как наиболее примитивных и бездарных граждан. Вот она, лазейка для перерождения… Весь империалистический мир заинтересован в том, чтобы решающие позиции в нашем государстве заняли резонёрствующие жулики и конферансье… Они непременно свалят свою лень, подлости и преступления на Сталина. Как же — «тиран», «диктатор», «единоличный правитель»… Не думайте, что я не знаю ни сомнений, ни уныний, ни разочарований. Я вижу яснее других, что толща лжи в мире не убывает, но увеличивается. Судьба отдельного человека всё менее весома, хотя о ней могут болтать часами… Вот, Вы присутствовали на обеде… Высшие чины разошлись, ковыряя в зубах и калькулируя свои расчёты. Им проще. А у меня на руках — государство.

И его хотят отнять не только враги, но и эти — «друзья»… «О ком это, о ком? — подумал я. — Он, наверно, перепутал: за нашим застольем не было никаких партийных и государственных деятелей, а те, что присутствовали, — надёжные слуги сталинского дела…»

— Или Вы думаете, я не знаю о дикостях, которые творятся в стране? — продолжал Сталин. — Одни мною прикрываются, другие считают меня виновником. Но всё это невежество — следствие нищей жизни… А пуще — махинации и интриги тех, которые умеют обирать даже голых… Моя задача — не кричать о правде и справедливости, а организовать жизнь государства так, чтобы мы не рассыпались и отбились, если опять произойдёт нападение. А оно неизбежно произойдёт!.. Я всесилен, но я и раб обстоятельств… Они сознательно простирают интернационализм до космополитизма. Запомните, это будет основой всех политических кампаний: протащить в СССР космополитизм и расколоть наши народы, потому что вслед за космополитизмом неизбежно придёт национализм, который окончится сдачей всех позиций.

— Евреи распространяют слухи о том, будто Сталин ненавидит евреев, — осторожно заметил я, не зная, какой будет реакция вождя.

— От людей всех национальностей я требую одного и того же, — глядя в слепое окно, устало сказал Сталин: — честного служения социалистической Родине, понимания, что равенство и справедливость могут быть достоянием только тех людей, которые едины в своей приверженности великим идеалам… Увы, человек повсюду слаб и платит очень высокую цену за свои химеры. Более того, вынуждает платить других… Из всех химер самомнение и избранность — самые опасные.

Иудеи всегда считали, что именно они вправе брать мзду и при рождении человека, и при его бракосочетании, и при его смерти… Они убедили себя, что они народ священников. Но таких народов нет.

Сталин опустился на диван. Дотронулся крупными, узловатыми пальцами скорее крестьянина, нежели тончайшего стратега политической науки, до моего колена:

— В мировом подполье существует два подполья. Они действуют и у нас. Подполье бездарной «элиты» и подполье безответственных, психически неполноценных «революционеров». Оба служат одному хозяину, но их не сливают в единое движение, потому что хозяину нужно поджать то вверху, то внизу… Октябрь был подготовлен не нами.

Или нами — с подачи этого хозяина. Февраль понадобился ему для того, чтобы укрепить господство черни над наличной элитой. Когда же элита была раздавлена, он сообразил, что чернь в России усмирить может только чернь. Все мы, и Ленин в том числе, плыли по течению… Это течение мне удалось остановить лишь перед самой войной… Но какой ценой! Никто не знает, что я десятки раз находился на волоске от смерти. Но я знал: или они — или мы… Я плохо понимал эти слова, быть может, раскрывавшие великие тайны… «Кто этот «хозяин»? И почему Сталин и Ленин «плыли по течению»?..»

— Мировую политику определяли не только Гитлер, Муссолини, Даладье или Черчилль… Газета, любая газета остаётся ядовитым платком, утирающим сопли безграмотному и суеверному люду. Любая теория, не исключая и нашу, — условность, позволяющая как-то трепыхаться рыбам, которые уже попали в кошель… Они обнюхивали меня все эти годы и, наконец, убедились, что Сталина не подкупить и не согнуть силой. Теперь мы вышли на прямое единоборство… Он замолчал, и я посчитал невежественным не проронить ни единого слова.

— У меня нет и не может быть мнения, отличающегося от Вашего… Ставьте конкретно задачу. Я выполню её.

— Этого мало. Вы должны понять, что страна входит в новую фазу без Сталина. Но ей нужно сохранить основные его подходы, чтобы не рассыпаться и не стать добычей шакалов… Есть природа технической конструкции. Она использует естественный процесс, придавая ему необходимую направленность. Полёт пули или ядерная реакция… Есть природа общественной стихии. Она менее заметна для глаза, нежели заводы, станки, поля, реки, горы и животные. Но и в этой природе действуют свои законы, свои бактерии, идут свои дожди и светит своё солнце. Эта природа точно так же может давать порции гигантской энергии или поглощать энергию существующих конструкций… Какими бы ни были реформаторы, творцы новых укладов, они бросают только зёрна, а поля создают эти несметные силы самой общественной природы… История в любом случае катится по крови живых существ, по их судьбам, по их воле, озарению и чистоте помыслов… Нежелательно, грустно, но иначе не бывает… Непростые слова. Их следовало хорошенько запомнить, чтобы позднее обдумать наедине.

— Не могу даже допустить, что мы в какой-то степени обречены.

— Не в какой-то, а в той степени, когда все традиционные усилия по сопротивлению практически бесполезны!.. В сказках читали? Срубил богатырь голову чудовищу, а на её месте — три новых. Это не чепуха, придуманная наивным и примитивным племенем. Это иносказательное выражение важнейшего диалектического закона, о котором Маркс и прочие и понятия не имели, а если имели, то умолчали вполне умышленно… Я уже немногое могу сделать даже с помощью репрессивного аппарата, ибо враг совершенно перекрасился. Он принимает тотчас именно те формы, которые уберегают его от удара. Он опирается на многочисленных сообщников, готовых бездумно выступать против наших законов. Мне плохо, значит, «всё плохо»… Они наворовались, наелись, им теперь «свободу» и «славу» подавай!.. Тогда как у бедного большинства пока нет и не будет в ближайшее время ни свободы, ни славы. И брюхом будут рассуждать и оценивать политику, как и прежде. Всё наше просвещение здесь — курам на смех… Враги меня уничтожат, едва я тяжело заболею. И всё моё наследие будет профукано, потому что поддержать единство народа без ещё большего насилия они не сумеют.

— В обществе говорят, будто Вы не щадите русских.

— Ложь!.. Я более русский, чем многие русские, и тому есть своё объяснение. Я не щажу никого, потому что хотел бы создать задел прочности государства. Но чем больше я тут делаю, тем ужаснее бреши, которые открываются… Разрушение семей, усиленное страшной войной, ведёт к разрушению нормального сознания: нездоровые люди любят тех, кто их ненавидит, и ненавидят тех, кто их любит. В стране уже теряется святое отношение к труду, особенно среди малых народов, привыкших к подачкам за время войны — в них ожили инстинкты национализма, они склонны к тому, чтобы превратить спасшую их Россию в объект грабежей, в страну рабов и проституток… Война ударила не только по мужчинам, самый жестокий удар она нанесла по женщине, по семье.

Особенно по русской, украинской, белорусской… Страна стоит перед агрессией, с которой бессильна справиться армия: перед агрессией малых народов. Она разжигается и подогревается. Если мы дадим слабинку, они наводнят органы снабжения и торговли и, заполучив деньги, путём подкупа захватят всё остальное: академические институты, органы госбезопасности. Партия падёт под их ударами, потому что они не выносят порядка, не выражающего их непосредственных клановых интересов… Смотрите, пьянство уже не считается падением, это всё более образ жизни и быта многих людей. На очереди — гашиш, опиум, проституция, педерастия. И это всё — обычные, хорошо известные истории орудия развала государства, нации… Мелкая моль пожирает царскую шубу… Великий русский народ в муках сокрушил великую Германию, чтобы в стране оживились поползновения к господству со стороны ничтожных племён торгашей и проходимцев. И эта агрессия не знает никаких норм и ограничений, её жестокость превосходит все границы… Мне досталась страна со сложившейся системой управления. Кровавой и дикой. Никто не сумел бы изменить её сразу, если бы даже и пожелал. В стране, лишившейся своей элиты, бедной, с узким слоем общей культуры, при бездорожье и отсутствии связи только страх немедленного наказания мог заставить повиноваться, и я понимал это, как и то, что немедленный переход страны, где народ организован только принуждением, к полной свободе — разрушителен и потому нежелателен: плоды такого перехода достались бы, бессомненно, не труженикам, а прежде всего паразитам… Хотя столь же разрушительным будет и переход от свободы к диктатуре, если он когда-либо последует… Куда ни кинь, всюду клин… Я верил и верю в возможность идеального. Идеальное — душа Природы. Но разве в эту возможность верят все те, кто рядом со мной?.. Я был и остался кочегаром системы, созданной теми, кто делал свою «революцию».

Изменить ничего я не мог, меня тотчас же объявили бы «изменником Родины» и «предателем революции». И, конечно, объявляли и объявляют. Но я использовал существовавший репрессивный аппарат, чтобы освободиться от цепкой власти негодяев, вновь закабаливших трудящихся. В конце концов, я развязал себе руки. Но надолго ли?..

Если мы не закрепим своё положение как народа героев, измеряющих тысячелетиями и оперирующих масштабами континентов, мы останемся рабами, среди которых не будет услышан ни один голос в защиту чести… Сталин некоторое время молчал, опустив голову. Но когда повернулся ко мне, я вздрогнул от вспышки неизъяснимо трепетного чувства — то ли гордости, то ли благодарности и глубочайшего преклонения: глаза его испускали почти, видимые лучи энергии.

Казалось, будто электроны его души враз перешли на новую, энергетически более мощную орбиту. От него исходили волны тепла и успокоения.

— Что знают о Сталине?.. «Вождь, продолжатель дела Маркса и Ленина»? Это всё лозунги для несчастных, которые пока не способны подняться на новый уровень познания... Вы слыхали что-нибудь о говорящих муравьях?

— Никогда — ничего подобного.

— Некий русский профессор проводил в осаждённом Ленинграде опыты… По моему указанию ему дали несколько пайков, чтобы он мог укомплектовать свою группу… Он установил, что существуют «говорящие муравьи» и даже подсчитал количество сигналов, которыми они обмениваются. Это и звуки, и вариации запахов, и жестикуляция усиками… Более 400 сигналов, почти столько же, сколько содержит словарь аборигенов, которых раньше наблюдали на Борнео и Суматре… Так вот, люди пока — всего лишь враждующие между собой, говорящие муравьи, которые придумали азбуку и пишут историю, не зная, что это такое… «Жестокий взгляд», — подумал я.

— Да, жестокий взгляд, — кивнул Сталин, пристально глядя мне в глаза. — Взгляд разбойника… Но кто доказал, что взгляд разбойника, который исключается нашей традицией и моралью, менее отвечает суровой истине ужасного положения человека?..Когда в мои руки попали материалы о буднях в том же голодающем Ленинграде, я поверил в то, что иногда поведение разбойника больше отвечает условиям нашего невежественного и бесправного существования, нежели вылинявшие речи религиозных проповедников… Родители съедали детей, а потом — того, кто был более слаб и менее подл… Не было заповедей, которые остались бы ненарушенными. В городе действовали банды. Они выслеживали детей, молодых мужчин и женщин и разделывали их «на котлеты»… Некий тип по кличке Арончик зарезал более сорока детей. В подвалах многоэтажного дома, который он присвоил, подкупив за несколько банок тушёнки работников горсовета, нашли 600 килограммов золота и несколько ящиков драгоценных камней… Традиции в родоплеменной жизни были призваны гарантировать выживание рода или племени. То же — относительно культурных традиций народа. Но если жизнь неузнаваемо изменяет исходные условия существования, необходимо тотчас менять традиции, иначе они сделаются причиной гибели… Я не оправдываю подлости, я предлагаю бесстрашно взглянуть в лицо действительности… Народ — это не капитан на мостике, поклявшийся уйти под воду вместе с тонущим кораблём… Народ обязан выжить любой ценой, и не просто выжить, но и сохранить свои ценности… Когда поднимаешься над всем этим и не находишь в небесных сферах существа, которое всем руководит, всё определяет и всех рассуживает, становится ясно, что тетива наших воззрений слишком слаба, чтобы поразить стрелой нынешних хищников… Философию нужно непрерывно менять, как линзы в очках, пока глаз не увидит ясно тех предметов, которые мы обязаны видеть… Так что не думайте, что Сталин — только марксист. Он марксист постольку, поскольку этот сведённый в систему бред пока позволяет организовать и повести массы, более или менее правдоподобно объясняя им окружающие события… Философия должна быть иной, и она будет иной… Надо продержаться 50 лет, всего лишь 50 лет, и тогда Истина, только Истина будет определять события истории… Мы переменим всю философию и выбросим марксизм на свалку… Я могу продержаться ещё лет десять, могу быть убит или отравлен уже завтра… У меня нет иллюзий относительно моего политического окружения.

Но и у моих врагов тоже нет иллюзий: после моей смерти они устранят, осмеют и затопчут прежде всего тех, кто готов нести моё наследие дальше. И не потому, что это наследие в каждой своей клетке уже отвечает Правде, а потому, что только с этим наследием возможна Победа… Иначе — гибель, и все жертвы, неисчислимые жертвы, которые принёс наш народ на алтарь победы, окажутся напрасными, и судьбы миллионов утратят всякий смысл. Этого допустить нельзя. Ни в коем случае… Вот отчего вы здесь… Вот отчего вам доверяется ответственная миссия сбережения наследия — до нашей окончательной победы… Это вечная проблема дряхлеющей власти. Но я не верю в то, что она неразрешима для честных и справедливых. Она разрешима, и я уже построил свой незримый Ковчег Спасения и Победы, где каждой «твари» — по паре… Такой ковчег, кстати, создал и Адольф Гитлер, который глубже всех разбирался в проблемах глобального свойства. Но я вижу, как его ковчег сегодня ломает англо-американский интернационал. Он переменит наследственное ядро германской нации. Боюсь, что эта нация более не возродится. Она возродится, если мы победим. Если мы проиграем, она погибнет. Великая нация, которая, как и мы, способна усваивать справедливость и правду.

Меня охватило предчувствие бесконечного горя, которое должно было совершиться:

— Это был могучий противник.

Я имел в виду Гитлера, но Сталин истолковал мои слова иначе.

— Это героический народ. На сегодняшний день, может быть, единственный героический народ… Я не раз почти плакал от досады, что мы вынуждены сражаться с народом, который только и способен прежде других понести новую мировую философию… Я завидовал Гитлеру: он мог, но не сумел взять от своего народа и половину его великой жертвенности… Опираясь на полководцев, я призван был увязать в единый замысел усилия десятков миллионов людей и кое-как справился с этой задачей. Возможно, лучше, чем это сделал бы кто-либо другой… Но моя победа — это личная победа над фюрером… Это был крепкий орешек. Мистицизм, подняв его, урезал его потенциал… Мы оба, — и Гитлер, и я — использовались в чужих геополитических планах. Враги знали, что если бы мы соединились, от них полетели бы только пух да перья… Я написал об этом Гитлеру. Он оказался слишком самоуверен, чтобы правильно истолковать мои слова. Он сделал вид, что письмо — не подлинное. Я написал ещё раз. И не утаил своего превосходства в понимании событий. Он был подавлен моим письмом. Наша агентура в окружении Гитлера сообщила, что он несколько раз перечитал моё письмо и у него случился сердечный приступ. Его откачали, и он сказал:

«Конец, кампания проиграна»… Я писал о том, что Провидение — свойство самой материи, что материя оттого и божественна, что способна к контролируемому саморазвитию и в принципе отвергает все попытки воздействия на неё. Человек может взломать дюжину из миллиона её сейфов, но использовать похищенное с пользой для Природы всё равно не сумеет. «Что мы знаем о своих врагах? — писал я. — Или о тех, кого мы причисляем к врагам? Ведь, скорее всего, и они неосознанно служат Провидению, повышая или понижая наши шансы. Мы можем заменить кровь любимой женщины на самое превосходное вино, только она тут же скончается… Мы можем отменить смерть и гибель, но кто же станет поддерживать в мироздании равновесие?..» Я напомнил Гитлеру о законе фараона Уфру.

— Не слыхал о таком.

— Закон прост в восприятии, но сложен в использовании. Возьми камень и брось в лужу — пойдут круги. Весь мир подобен огромной луже. Мысль или учение, которое потрясёт умы, разойдётся кругами и достигнет даже и самого отдалённого места. Весь секрет в том, чтобы поднять наибольшую волну. Национал-социализм не мог соперничать с марксизмом, для которого выбрали необъятную «лужу» России… Но через 50 лет всё переменится… Политические силы, которые сумеют выработать новые мощные идеи и успешно забросить их в «лужу» мира, займут господствующее положение… Волевой, сильный и смелый человек, я дрожал, как мокрый цуцик, слушая Сталина. Он хорошо понимал моё состояние, но не щадил моих чувств.

— Все мы, советские люди, можем оказаться в чрезвычайных условиях, окружённые превосходящими силами противника. Это я усвоил… Могут быть разрушены все надежды… Мы обязаны сохранить волю и боеспособность даже и в этих условиях и прорваться к новой философии… Сейчас меня интересует другое… Это важно, мне бы не хотелось чувствовать себя блошкой, ползущей по краю зелёного листа… Насколько обыденное сознание указывает на истину мира?

— Вопрос настоящего мужчины, — кивнул Сталин. — Чтобы действовать успешно, человек всегда должен стремиться к наиболее полной истине… В том, наверное, и проявляется прежде всего божественность мира, что его внешний вид вполне свидетельствует о его сущности. Конечно, чем более умудрёнными глазами смотрят, тем больше видят. Но и для обыденного сознания знаний вполне достаточно.

Каждый должен брать только то, что ему принадлежит по природному закону, — вот главное. Но и у этого положения нет ни начала, ни конца… Расстрел под Смоленском Не туда они гнут, наши вожди, ничего у них не выйдет, не туда ведут, не тем прельщают несчастное наше племя… Сколько ему было в 42-м? Восемь лет. Но выглядел он как пятилетний. На еврея он был не похож. Но у немцев был нюх на евреев, не у всех, конечно, но у тех, кто осуществлял этот «план возмездия» — Endlosung, окончательное решение. Они угадывали жертву и не испытывали к ней никакого сочувствия. Но разве евреи когда-либо испытывали жалость к своим врагам? Пусть не всегда убивали, но грабили до нитки, лгали в глаза, клянясь именем Бога, предавали и продавали, толкали на самоубийство и отчаянное падение в разврат, пьянство, ужас бездомности и бродяжничества… Он оказался в колонне с отцом и бабушкой по матери Фридой, самой матери и братьям удалось эвакуироваться на армейской машине в дни разгрома и отступления, — оказался знакомым политрук, который потеснил раненых ради двух еврейских семей, — от них он, правда, взял «на память» золотые часы знаменитой швейцарской фирмы.

Их гнали от Смоленска, и что их ожидало, никто не знал — в спасение уже не верили… Он помнит огромное рыжее поле, упиравшееся концами в колючий, сухой, грязный ельник, — сжатое уже хлебное поле с подростом новых трав и просёлок, по которому, вероятно, в непогодь прошли танки, — так и остались гребни затвердевшей в камень земли, — по ним было больно ступать даже в летних туфлях.

И на самом краю дороги, за редкой цепью конвоиров, — встречная колонна мирных жителей, но уже русских, — старики, женщины, дети — постарше и совсем малые, зловеще безмолвные, почерневшие от долгого пути и лишений.

Колонну евреев остановили напротив колонны русских, только по другую сторону дороги.

Глухо протявкала овчарка, и стало слышно, как высоко в небе поют птицы. Он, Сёма Цвик, не разбирался в пернатых, но на сей раз захотелось увидеть, что же это за птицы, способные так умиротворённо стрекотать в вышине, совсем не замечая того, что творится внизу. Глаза ослепили лучи солнца, но всё же он заметил высоко в небе дрожащих, словно на резиновых подвесках, птиц, — для чего они там кувыркались?

Это всё — единый миг. А потом бабушка Фрида, растрёпанная, седая старуха, меловое лицо которой было усеяно старческими пигментными пятнами, принялась повторять, то по-русски, то по еврейски, что пришло время наказания и гибели всего еврейского народа.

— Да замолчала бы ты, — сказал ей отец, злясь оттого, что, экономя силы, бросил на последнем привале сетку с яблоками.

В свою смерть Сёма не верил. «Если даже всех перестреляют, — думал он, — я останусь, потому что все они уже неспособны жить, — они старые и скованы страхом, а я не боюсь…»

Он помнит, что в его глазах, обожжённых солнцем, ещё стояло оранжево-зелёное световое пятно, когда он услыхал рокот автомобиля, догонявшего колонну.

Всё обернулись на звук, но было плохо видно.

Переваливаясь на неровной колее и страшно завывая, подошла открытая грузовая машина, немецкая, от которой пахнуло каким-то особым запахом бензина.

Она остановилась метрах в пяти от головы и русской, и еврейской встретившихся колонн. Из машины выбрались загорелые солдаты в пилотках с автоматами. Их было не менее десяти. Они выбросили на дорогу горку новеньких штыковых лопат.

— Будут закапывать живьем, — заключила на идиш бабушка Фрида. — Мой отец всегда говорил: зачем нам, евреям, лезть на голову всем остальным? Что, у нас уже нет гешефта, чтобы покупать нужные законы?

— Молитесь о спасении, выкрикнул по-русски, но негромко, старик-еврей, у которого на голове, как у пляжника, был платок с четырьмя узлами. — О чём здесь спорить? Мы среди диких зверей!

— Об этом нужно было думать раньше, — ответила на идиш бабушка Фрида и постучала себя сухим кулачком по седой голове.

— Где было ваше кепело? Или не евреи помогали Гитлеру тем, что смеялись над немцами?..

Отец безучастно молчал, засунув руки в карманы брюк. Сёма знал, что у него подвязан к ляжкам мешочек с золотыми монетами. Мешочек до крови натёр кожу, и отец передвигается, как геморройный — в раскоряку.

Появился высокий, стройный офицер в серо-голубом кителе с серебряными витыми погонами. Он вышел, видимо, из кабины грузовика и в упор рассматривал людей, ни на ком продолжительно не задерживая взгляда.

Едва увидев его, Сёма почувствовал страх, и страх этот рос и становился совершенно нестерпимым. Лицом офицер напоминал ангела, трубившего о наступлении конца света, — Сёма видел однажды такую картинку в еврейской энциклопедии, изданной ещё в царской России, где не было никаких энциклопедий.

«Сейчас гром или снаряд убьёт всех до единого, останусь только я», — загадал Сёма и тотчас подумал о том, — как он среди мертвецов отыщет отца, чтобы забрать у него мешочек, — без денег пропадёшь: эту мысль ему вложили давно, и он не сомневался в том, что она справедлива.

Офицер прошёл по дороге и остановился в двух шагах от затаивших дыхание, измученных людей.

— Здесь две колонны, — внезапно сказал он на чистом русском языке, и Сёма поразился, как певуче и отчётливо произносит немец слова. — По триста голов там и тут. Здесь русское население, там евреи.

Одни уцелеют, другим суждена смерть… «Сейчас — сейчас опустится чёрная туча», — не желая больше ни смотреть, ни слышать, загадал Сёма, но небо оставалось раскалённо белым и пустым. «Бога нет — это да, — припомнил он слова Исаака, мужа бабушки Фриды, который умер на второй день после объявления войны от сердечного приступа. — Бога нет, если сатана не боится всюду лезть в наши дела!»

— Белогвардеец, — почти шёпотом, ни к кому не обращаясь, произнёс человек с носовым платком на голове. — Петлюровец или деникинец. Гуляйполе. Пощады не будет.

— Я обращаюсь к русской колонне, — громко объявил офицер. — Посмотрите внимательно: перед вами существа, единоплеменники и родственники которых самым гнусным, самым преступным путём ввергли Россию в хаос войны и революции, разрушили государство и установили свою диктатуру. Они говорят о диктатуре пролетариата, но они имеют в виду только свою диктатуру. Они без суда и следствия расстреляли и замучили десятки миллионов русских людей. Они вывезли из России столько ценностей, что теперь только на проценты подкупают правительства Америки и Англии. И нынешняя война спровоцирована ими. Великому фюреру пришлось ввязаться в неё, чтобы немецкая нация не превратилась в стадо заложников. Евреи ненавидят и проклинают русских за то, что их дух всегда спокоен. Они не утихомирятся, пока не разрушат вашу страну и не сделают всех русских заключёнными одной гигантской тюрьмы… Берите лопаты и копайте им могилу, и я отпущу вас на все четыре стороны!..

У Сёмы стучали от страха зубы. Он дрожал и нисколько не сомневался, что ангел смерти в образе немецкого офицера изрекает правду, и впервые пожалел, что рождён от еврея и еврейки: разве не алчность производят они на свет? Откуда у отца это золото, которое он подвесил колбаской в промежность, пока до крови не натёр кожу? Сёма знает: золото он похитил у дяди Арона, который работал в ЧК в Пятигорске и снимал кольца и броши у всех, кого казнили. Именно отец убедил дядю Арона перепрятать золото, и как только пьяница, удочеривший десятилетнюю сироту сослуживца — татарина, чтобы сделать её своей рабыней, послушал совета, донёс на него в органы.

Дядю Арона арестовали, и спустя день отец принёс домой кожаный мешочек, наполненный кольцами, кулонами, монетами и серьгами… Стояла ужасная тишина, и даже птицы в небе в этот миг не стрекотали. Сёма ожидал, что люди сорвутся в едином порыве и похватают лопаты… Но — люди оставались безмолвны и неподвижны. Прошла минута, другая… — Русские вновь пожалели евреев, своих убийц, — с усмешкой, но все так же ясно и твёрдо заключил офицер. — Они подтвердили, что они русские… А теперь убедимся в том, что и евреи подтвердят, что они евреи.

Он повернулся и окинул взглядом сбитый строй жалких, усталых существ, молодых и старых, у каждого из которых в безумных глазах тлела напряжённость и надежда. Они уже плохо соображали. Простота финала сломила их последние силы.

— Перед вами русские. Люди, которые триста лет назад дали вам приют на своей земле, когда никто и нигде в мире не хотел дать вам приюта. На русской многострадальной земле вы растили своих детей, строили дома, и русский труд и русская щедрость умножали ваши богатства. Вы никогда не щадили их, никогда не считались с ними.

Сегодня — ваш час, потому что одна из колонн ляжет в эту землю.

Выбирайте судьбу. Быстро берите лопаты и быстро копайте!..

Что тут произошло! Будто ногой вышибли плотную и толстую дверь. Ударили голоса, взметнулся общий гуд — слова и нелепые междометия. Даже дети закричали, словно давно дожидались этого мига.

Толпа дрогнула, сломилась и пришла в движение.

Офицер брезгливо отступил в сторону, и мимо него, поднимая пыль, побежали десятки ног.

Увлечённый вскипевшей толпой, несколько шагов вслед за сгорбившимся отцом и бабушкой Фридой, безумно растопырившей руки, пробежал и он, Сёма.

И вдруг его схватил за плечо какой-то мужчина, на мгновение выступивший из русской колонны, и резко рванул к себе. Немец-конвоир в это время смотрел в другую сторону.

— Что Вы?.. — отреагировал Сёма, боясь отстать от отца. Вокруг оглушительно ревели и топали. Где-то впереди уже звенькали лопаты.

— Молчи, — строго приказал мужчина, не отпуская железных рук. — Может, и спасёшься. Спросят, скажешь, что я твой отец. Запомни:

Фома Петрович Воронков.

Всё случилось так быстро, и Фома Петрович обладал, верно, такою внутренней силой, что он, Сёма, покорился, ошеломленно наблюдая, как толпа, разбившись на кучки, начала копать у дороги и два солдата, на которых указал офицер, жестами придали этому отчаянному порыву определённость замысла. Уже обозначились контуры будущей общей могилы: два метра на десять или даже больше.

Сёма видел, что копает и его отец, согнувшись, в подтяжках, а рядом стоит человек с носовым платком на голове и подаёт какие-то советы. И бабушка там недалеко, вертит головой во все стороны, конечно же, ищет его, Сёму. Совсем ополоумела старая: что ты, лопату хочешь ему дать или мороженое?..

Солнце палило так, что нить сознания временами прерывалась:

только звуки лопат да вздохи выброшенной земли. Он, Сёма, помнит, что впервые ощутил ненависть к своему отцу, мешковатому, кургузому, с непропорционально большой головой, вечно небритому, нарочно подмигивающему при разговоре обеими глазами. Вспомнилось, как он ругался с матерью, уже после ареста дяди Арона, предложив забрать в дом его приёмную дочь.

— Татарка тебе нужна! — по-еврейски кричала возмущённая мать. — Ты же задницу ей откроешь, как Арон, но какая у неё задница?

Как у козы!..

Они ругались так нудно и долго, что Сёма впал в отчаяние и захотел повеситься. Нашло — и показалось, что только так он освободится от их криков и всех остальных долгов жизни: все чего-то требуют, что-то велят и никто не хочет оставить его в покое, дать ему в тишине поколдовать над почтовыми марками, единственной радостью, которая у него открылась и которой он посвящал все своё время.

Он и петлю сделал — из бельевой верёвки, да не выдержал штырь в стене — вывалился, когда он натянул верёвку для пробы. А тут как раз постучали, разрушили замысел. А потом уже расхотелось. Да и собранных марок было жаль — девять альбомов, восемь из которых, самых ценных, достались ему от дяди Арона, — марки начала XX века — английские, австрийские, французские, российские… Первые почтовые марки многих стран — им цены нет… Трижды загадывал Сёма на грозу и ливень, при котором он мог бы убежать далеко в лес, трижды считал до ста, но «механизмы человеческого воздействия на события», о которых любил распространяться дядя Яша, приятель отца, помогавший раввину вести домашнее хозяйство, видимо, в тот день отказывали. Но, скорее всего, он не знал формулы, которую, вероятно, знал дядя Яша. Про него говорили, что он силою взгляда оборвал однажды все груши в саду своего недоброжелателя.

Тогда он ещё верил в эти глупости, которые ему охотно внушал и отец, повторяя, что только евреи признаны на земле истинным богом, остальные — скоты в человеческом обличье, и боги их — чучела скотов… «Очнись, очнись, хлопец!» — над ухом громко произнёс Фома Петрович, который позднее приоткрыл ему иной мир, которого он прежде вообще не замечал, — мир природы, заставлявшей дрожать и волноваться всё сущее, как ветер заставляет дрожать и волноваться травы.

Протиснувшись вперёд, Сёма увидел жуткое действо. Совершенно абсурдное, оно совершалось по-своему логично, так что любая мысль, что оно застопорится, сорвётся, остановится, натолкнувшись на какую либо преграду, отпадала сама собою. Это был суд неба, высший из возможных на земле.

Офицер завершил обход вырытой ямы и посчитал её, видимо, вполне достаточной. Подозвав кого-то из младших чинов в каске, он дал короткое указание, которое тот повторил громко для всех немцев.

Евреи громко гомонили, разделённые на две неравные половины:

те, что копали, постоянно сменяясь, — по пять-шесть человек на одну лопату, и те, что копать не могли при всем желании, — дети, старики и больные, которым с великим трудом дался и этот изнурительный поход к смерти. Было видно, что каждый из них что-то говорил, и ни один не слушал другого.

Конвоиры обеих групп перестроились, имея в виду какую-то новую задачу. Снова залаяли свирепые овчарки. Солдаты с трудом удерживали поводки. Все карабины были сняты с плеч.

Но страшнее всего были прибывшие с офицером автоматчики. Сёма понял, что это расстрельная команда. О таких командах среди евреев говорили, что это специально обученные изуверы из уголовников;

дикий ужас наводит на человека сам вид этих палачей. Да, они леденили душу даже тем, что вовсе не суетились, и в присутствии офицера, которого Сёма назвал для себя «ангелом смерти», походили не на уголовников, а скорее на вершителей неведомой высшей воли. Может быть, божьей, потому что сами евреи подтвердили свою вину тем, что тотчас схватились за лопаты и вырыли общую могилу.

Всех, кто копал, поставили у ямы спиной к ней. Третьим от дальнего края был сутулый отец Сёмы. Белый лоб его сверкал от пота.

По краю дороги цепочкой по-одному прошли автоматчики и встали напротив своих жертв. Пять-шесть метров их отделяло, не более.

Офицер поднял руку. «Фоер!» — подал команду младший чин в чёрной каске, ефрейтор или обер-ефрейтор.


И тотчас же тихо, совсем тихо затрещали выстрелы — синий дымок метнулся, стёртый через секунду дохнувшим в этот миг ветерком.

Все люди попадали в яму.

Сёма, вовсе не ощущая себя как живое существо, в этот миг никого не жалел. И отца не жалел, подумав только о том, что зря он тащил на себе золотые монеты и кольца, рассчитывая на подкуп. Эти вершители высшей воли были неподкупны, потому что никого не обыскали, не взяли ни новой обуви, ни новой одежды.

Оставшиеся люди вдруг закричали. Это был прощальный вопль ужаса и покорности. Человек с носовым платком на голове, сумевший как-то пристроиться к старикам и детям, теперь потрясал воздетыми вверх руками. Бабушки Фриды нигде не было видно, так что у Сёмы мелькнула мысль, что ей как-либо удалось скрыться.

Позднее Фома Петрович рассказал ему, что иные из евреев попрыгали в яму ещё до выстрелов. В их числе, наверно, была и бабушка Фрида: она шагнула навстречу вечности, видимо, усомнившись в том, что имеет право на защиту Бога.

Но и остальных людей, парализованных страхом и отчаянием, тотчас привели в движение, подняв собак, почуявших кровь и бесновавшихся. Эти люди встали уже как попало, сцепившись руками со своими детьми.

— Сволочи, — громко сказал Фома Петрович, когда автоматчики снова пустили в ход оружие.

— Может, кто-то спасётся? — спросил Сёма.

— Нет, — ответил Фома Петрович, неотрывно глядя на злодеяние. — Когда зароют, все задохнутся. И кто выползет, жить всё равно уже не будет. Есть закон общей могилы.

Сёма не понял. И до сих пор не знает, что это такое — «закон общей могилы». Но постоянно помнит о том, что такой закон существует.

Русская колонна потрясённо молчала.

Офицер, заложив руки за спину, поднял голову. В голосе его не было ни раскаяния, ни торопливого стремления убедить в своей правоте.

— На всех языках мира произносят мудрость, которая открывается человеку одной из первых: не рой другому могилы, чтобы не попасть в неё самому. Всё, что совершилось сейчас, и есть подтверждение этой древней заповеди. Каждый народ долженсражаться за свою свободу и независимость. Каждый народ должен быть справедливым и верить в справедливость для всех. Если народ грабит чужое, если угодничает, теряет достоинство, проявляет малодушие, такому народу нет места на земле. Еслинарод исповедует интернационал, установку плебеев, дегенератов и люмпенов, скрывающую чужую диктатуру, он неминуемо гибнет, как всякий слепец, безногий и безъязыкий безумец. И это справедливо. Вы, русские, показали ещё раз, что вы не достойны своих великих предков. Вы юдовизированы пропагандой. Бесперспективен и мрачен ваш путь отныне!.. И вот последнее моё слово, я не намерен повторять его дважды: берите лопаты, зарывайте могилу и ступайте на все четыре стороны, унося свойпозор и память о величии германского духа!

Он повернулся и легко поднялся в кабину грузовика.

— Давай, мужики, а то ведь расстреляют — и за что? — призвал кто-то. — Похоронить убитого — долг живого!

И колонна пришла в неторопливое движение, и её молчание было протестом, и он был сильнее крика.

— Останешься здесь, — строго приказал Фома Петрович Сёме. — Будешь мне за родного сына, пока будешь помнить этот урок!..

Он ушёл, а Сёма беззвучно рыдал, тревожась уже за Фому Петровича: а если он не вернётся? А если передумает? Да ведь и то могло случиться, что немцы узнали бы: вот, русский человек оставил живым еврейского мальчика, назвав его своим сыном… Десятка полтора мужчин, закапывавших расстрелянных, видно, плохо делали свою работу. Немец в каске ходил среди людей и громко ругался, указывая пальцем. А потом заставил всех утаптывать сырую землю и даже для острастки дважды выстрелил поверх голов.

Очищенные лопаты аккуратно сложили в кузов. Автоматчики молча расселись по бортам, и грузовик, проехав вперёд ещё метров десять, развернулся и уехал. Сверкнули стёкла кабины, в которой сидел офицер, читая книгу.

Конвоиры вскинули на плечи карабины, построились и тяжело пошагали вслед за машиной, ничего не сказав, ничего не объяснив, а людская толпа, раздавленная происшествием, осталась на поле и рассыпалась тотчас, едва люди поняли, что они, действительно, свободны в своей несвободе побеждённых.

Фома Петрович взял за руку Сёму, и они побрели по дороге, держа путь в деревню, где у Фомы Петровича жил какой-то родственник.

Потрясение от пережитого вытекало из сёминого сердца ещё много лет — по капле. Сотни раз он возвращался к событию, растоптавшему его детство. Он не плакал об отце, не рыдал о бабушке Фриде — силился понять, в чём состояла правда и власть немецкого офицера.

Фома Петрович на всю жизнь остался для Сёмы примером великодушия и справедливости. Он не читал назиданий, не упрекал Сёму, когда Сёма допускал промашку, — личным примером показывал, как надо жить человеку с другими людьми. Он многое знал и многим интересовался — таким, что обычно ускользает от людей, не желающих обременяться и тем обедняющих свои будни.

Он усыновил Сёму, но фамилию оставил прежнюю — Цвик, так захотел Сёма, жалея потом, что из-за фамилии пришлось ему вынести множество неприятностей.

Старший сын Фомы Петровича — Никонор, которого Сёма ни разу не видел, погиб осенью 1944 года на территории Польши. Жена ещё в 41-м сгорела при бомбёжке. А младший сын стал крупным учёным оборонщиком и работал под началом знаменитого академика Прохорова… Сам Фома Петрович, учитель математики, посвятил всю свою жизнь школе и умер от сердечного приступа 23 марта 1979 года, когда Сёма, окончив Московский университет, работал уже в Москве. Суров был старик последние годы жизни, почему-то не отвечал даже на письма.

Или их перехватывали? Сёма угодил в такой политический вертеп, что и это было вполне возможно.

Он приезжал хоронить приёмного отца и был поражён тому, сколько разных людей пришло проводить в последний путь этого скромного, честного и трудолюбивого человека. Правда, к Сёме люди отнеслись как-то настороженно. Он не понял причины, но, видимо, какая-то причина всё же была, он и сам иногда чувствовал какую-то свою вину, недостаточную душевность, что ли. Не отплатил он приёмном отцу тою же щедростью сердца. Но какая могла быть щедрость, если вся жизнь протекала так подло и жестоко?

Все еврейские дети, выраставшие в русских, белорусских, украинских, узбекских и других семьях, оставались евреями. Он, Сёма, может быть, один из немногих, кто сделал попытку понять и принять душу русского человека.

Не всё, не всё он исполнил. Но всё же, оказавшись в эпицентре заговора, пытался как-то остановить его кровавый маховик… Во всех невежественных судьбах нет смысла Сталин был, несомненно, провидцем.

Конечно, какие-то детали разговора я упустил, потому что непосредственный опыт моей жизни как бы не воспринимал их. Но после 1991 года, когда на поверхность, уже почти не скрываясь, высунулись действительные актёры всего мирового шоу, я восстановил по своим разрозненным записям и то, что осталось невостребованным, брошенным Иосифом Виссарионовичем в борозду моей мысли, но не ухоженным, не взращённым до спелых зёрен.

Судите сами. Воспроизвожу только сказанное и если домысливаю, делая логические связки, то лишь самую малость:

— После 9 мая 45-го года мир вступил в совершенно новую фазу.

Элементами этой фазы была и атомная бомбардировка Японии, и создание Израиля, и объявление «холодной войны», и тотальная агрессия доллара… Создаётся новая среда мирового развития, которая может завершиться установлением всепланетной гегемонии представителей крупнейшего капитала и тайной ложи нового Интернационала, где представители славян, англосаксов, негров, арабов, индийцев и китайцев будут играть ещё более подчинённую роль, нежели в первом или втором интернационалах, иначе говоря, нулевую роль… Согласно материалам, добытым нашей разведкой, в перспективе 15–20 лет вся эта банда ставит на создание искусственного разума, полагая, что все события природной и общественной жизни представляют собой простейшие реакции «да — нет», только усложнённые обстоятельствами протекания реакций. Они ставят на то, что именно этот искусственный разум, колоссальная машина где-нибудь в Париже, Чикаго или Лондоне будет управлять жизнью и бытом унифицированных обществ с единым правом, единой валютой, единым анонимным руководством и тому подобное. Мир надежды и риска, добра и познания, поэзии и прозы, вдохновения и печали будет преобразован постепенно в тусклый и слепой мир монотонной функциональности, где пороки и добродетели будут уравнены и перемешаны, ложь станет неразличима от правды, истина научного эксперимента — от невежественной установки примитивизированного сознания, где потеряет всякий смысл извечное стремление к совершенству и знанию.

Это будет страшный мир подневольных существ, разделённых на касты таким образом, чтобы они сами душили и пожирали друг друга… Они этого достигнут при помощи террора и особой технологии развращения человеческого духа, подавления всех его высших проявлений. Кроме пропаганды, которую будут беспрерывно источать газеты, кино, радио, реклама, вся индустрия пустячных, амёбных развлечений, личность изменят при помощи особых ядов, — они будут названы новыми лекарствами, а также посредством уже опробированных на протяжении столетий средств подавления — алкоголизации, насаждения опиумной зависимости, разрушения семей через поощрение разврата и развитие проституции с её половыми расстройствами, умственной слабостью и роковыми заболеваниями. Народы будут запуганы полицейским террором, судебным произволом, неслыханным разгулом убийств, похищений людей и ограблений. Люди перестанут общаться даже с родственниками, потому что кругом будет мор — чума, холера и, возможно, новые роковые болезни, возбудителей которых создадут в ретортах специальных лабораторий. Все нации, постепенно мешаясь и исчезая в недрах единого рабского сословия, будут соревноваться за наибольшее благоволение нации господ, отделённых от прочего сброда не только законодательно, но и пространственно. На землю придёт неслыханный ещё «новый порядок» поголовного рабства, когда рабы будут «по желанию» умерщвляться по достижении 40– лет.


Это будет неизмеримо страшнее того, что планировала верхушка Третьего рейха, желая отомстить за годы унижений.

Вы спросите, смогут ли люди выдержать такой кошмар? Отвечу:

смогут, потому что популяции рабов будут с детства приучаться к потреблению разного вида опиумных препаратов. Их приспособят к действительности, понижая претензии.

Самая плодотворная и миролюбивая римская цивилизация была сокрушена в основном за счет того, что верхушка общества погрязла в разврате и наркомании… Я располагаю историческими документами, проливающими свет на коварную машинерию опустошения и закабаления царств и народов.

Страшная сила мировых денег была установлена проходимцами задолго до того, как наиболее толковые из людей разобрались в причинах внезапных экономических бедствий. Кланы негодяев и грабителей чужого труда, сосредоточившие в тайных хранилищах огромные запасы золота и серебра, навязывали его через свою агентуру римской верхушке под такие высокие проценты, которые исключали гарантированный расчёт. Взамен ростовщики требовали беспрепятственного пересечения границ и сбыта любых товаров, права на покупку недвижимости и торговлю всеми лекарственными зельями Востока, в их число входили и наркотические средства. Они нигде не оговаривались, поэтому в обычных документах ушедших эпох упоминания об этом почти не встретишь. Но результат был налицо — треть римской знати, включая их семьи, была поражена недугом опиумной зависимости и стремительно вырождалась, не способная не только к управлению в сложнейшей политической обстановке, но и к простейшему воспроизводству семейных и общественных отношений.

Я передал документы об этом в наши исторические архивы. Но знаю, что за ними охотятся, их могут похитить или уничтожить, устроив пожар, затопление и тому подобное. Есть могучие силы, заинтересованные в том, чтобы скрыть правду истории.

Но и это ещё не всё. Основным средством порабощения обществ и их примитивизации, сбрасывания с достигнутых вершин развития намечается так называемая «перманентная гражданская война».

Лозунг выдвигался неоднократно ещё в дореволюционные годы одесскими «мыслителями», позднее Троцким, но в ознобе и обалдении тех разрушительных лет, я думаю, никто, за исключением посвященных, и не подозревал, что это значит.

Это старое, как мир, средство обуздания и парализации племён и народов. Их ввергают в нищету, вовлекая в реформы, в разорительные войны или навязывая правителей-прохиндеев, которые пропивают и прогуливают состояние народов, а затем натравливают друг на друга, внушая, что это естественный процесс борьбы за выживание самых сильных. Фактически идёт процесс совсем иного рода, поскольку он противоправно и преступно контролируется теми же шайками мировых ростовщиков. И в этой собачьей грызне и свалке торжествует не более сильный, не более умный, добрый и трудолюбивый, а более примитивный, более склонный к предательству интересов своих сородичей — торжествует негодяй, злодей, мошенник, низменное существо… Такой средой легко управлять. Такую среду легко использовать против народного вождя, если вдруг волею небес он появится среди несчастных. Он будет сметён, и тем скорее, чем искреннее пожелает защитить попранные интересы и права несчастных.

У меня есть большое искушение — обнародовать все эти зловещие замыслы в отношении народов уже теперь, сегодня. То, что разоблачать мошенников придётся, это понятно. Это не только неизбежно, это единственная реальная предпосылка для успешной борьбы с мировым заговором.

Дело в том, что если мы будем только обороняться, мы обречены.

Они нападают, а всякий нападающий в идейной борьбе расходует намного меньше сил и средств. Чтобы противостоять, мы должны задействовать силы и средства в 10–12 раз более значительные. Простой подсчёт потенциалов показывает, что в оборонительной борьбе мы не устоим. Все наши шансы заключаются в решительных атаках на международном уровне, иначе мы задохнемся от пропагандистского террора… Но это предполагает, что мы кругом должны быть умнее, честнее, дальновиднее, справедливей… Сталин был прав. Он многое знал и потому многое предвидел. В самом деле, по всему миру создан необозримый механизм постоянного воздействия на обывателей в целях их примирения с господством «избранных». Посмотрите, «избранные» кругом уже внушили своё превосходство, и люди опасливо повторяют байки о необыкновенных талантах и сверхъестественных качествах ловкой братии, обмолачивающей на чужих полях свои урожаи.

Существуют технологии влияния, перед ними бессильны дезорганизованные люди.

Дело в том, что помимо житейских необходимостей, приказов начальства, юридических законов и т. п. действиями каждого человека управляет ещё и собственный «бог», которого в большинстве случаев мы устанавливаем как идеал, мечту, эталон счастья. Эта сфера настолько же индивидуальная, насколько и общая. Вот почему в любой стране господствует фактически тот, кто формирует в обществе образ мечты, счастья, идеала. А кто формирует? Денежная сволочь, господствующая в газетах, журналах, издательствах, на радио и телевидении… Линия на сокрушение естественного, природного сознания не вчера родилась, как не вчера родились и паразитарные силы, обслуживающие эту линию. И что самое возмутительное: эти силы, будучи антиприродными, всемерно используют великий авторитет природы, нашей единственной Матери, чтобы сокрушить природного человека.

Напор масонских, «теософических» обществ особенно усиливался в смутные времена, поскольку в смутные времена больше несчастных, сорванных с привычной жизненной орбиты.

Начало XX века — подготовка и штурм России. Тут — пренаглейшая демагогическая риторика социалистов, Блаватская, Рерихи с действительными или вымышленными «тайнами» Тибета и Гималаев.

Пустячковые идейки, закамуфлированные под великие прозрения мудрецов.

Затем подготовка к штурму и штурм СССР, который начал выкарабкиваться из пропасти «интернационализма» с его «научным»

оккультизмом Маркса и целого шлейфа «теоретиков-последователей».

Использование ущемлённости невежд. Спекуляции на суевериях.

Умножение «чудес» и болтовни о трансцендентальном, т. е.

запредельном, недоступном для обычного человека. «Снежные люди»

как первая пощёчина официальной идеологии. Затем «таёжные люди Лыковы», «природная философия жизни». Экстрасенсы. Параллельные миры. Парапсихология. «Летающие тарелки». Мастера виртуального балагана — Джуна, Кашпировский, Чумак, Глоба… Внедрение виртуальных понятий в Политбюро ЦК КПСС… Ловцы человеческих душ использовали колоссальные средства, чтобы затруднить и тем воспретить свободный интеллектуальный поиск, чтобы всякий, кто самостоятельно откроет ложь и внутреннюю мерзость «марксизма», закамуфлированную туманом «общего счастья для человечества», непременно сорвался бы в вонючую бочку оккультизма:

«Открой в себе космический талант! Ощути себя Богом!..»

Конец XX века — штурм основных цитаделей мира. Создание глобалистской империи с мировым правительством. Начинают с «чуда», нейтрализующего умы. Придумывают всезнающую Анастасию, живущую в тайге. Тотчас же следуют «контактёры», «медиумы», «тёмные и светлые силы». Примиряют с реальной захватнической и будущей властью агрессора: «Откуда мы знаем? Может быть, этот изверг убивает мирового демона и творит добро, а ты думаешь, что распутный, одурманенный наркотиками сын убивает свою мать, чтобы овладеть её жилплощадью. Шире надо думать. Быстрее, иначе не увидишь бога, как спицы в колесе велосипеда…»

Шнель-шнель! Когда бегут ноги, останавливаются сложные мысли… Примитивнейший бред успешно зомбирует слабых, лишённых стержня. Втискивают в придуманную действительность и там управляют личностью. И вот несчастные уже слышат «голоса» в себе и уповают на бессмертие… Фарисеи и фарисействующие повсюду, посмеиваясь над дурачьём, повторяют: «Познай смысл жизни!» Но разве они заинтересованы в том, чтобы люди искали и находили верные ответы?

О, не всё так просто с этими лукавыми проповедниками! Одним они несут одно, другим — другое. Но если приглядеться, наглейшим образом обманывают и тех, и других.

«Живём всего раз, от всего укусить хочется, и свято это!» — внушают падшим. Они не противники пьянства и распутства, максимум, скажут, что не надо ударяться в крайности, прекрасно зная, что никто и никогда из совращенных меру не соблюдал и не соблюдает, особенно на русской земле, где беспредельны небеса и бездонны помойки.

Есть люди и другого сорта. Те воздействуют на публику уже похитрее, более сложными трюками — окуривают призывами к опрощению. «Внизу, у подножия жизни, вся её соль. Великий Толстой, поблуждав, сюда воротился! Ничего не отверг, принял целиком.»

Формально вроде бы так. Но в той системе миропредставления, которую надевают, как хомут, — убийственно для всякого народа.

Проповедуют: «Куда и для чего лететь? Чем выше поднимешься, тем больнее ударишься… Ищи не общего, но личного спасения. Ты спасёшься, значит, и другие спасутся, видя пример…»

А ведь подлость. И никакого спасения не будет, потому что призывают не познать действительный смысл человеческого мытарствования на земле, а примириться со всеми неправдами существования: «Бог видит, Бог знает, Бог допускает…»

Ни один из фарисеев и фарисействующих нарочно не скажет, что к опрощению тот же Лев Толстой шёл от высочайших вершин познания, — а мы откуда идём? Откуда фарисеи ведут несчастных?..

Сталин указал на совершенно новый, доступный каждому смысл человеческого существования, и впервые это был не обман в конфетной фольге, а суть горестного опыта:

«Не может человек прорваться к уяснению смысла своих дней, оставаясь на положении раба, закабалённого трудом и невзгодами, с камнем унизительного быта на шее. Кто бы он ни был, он обязан вначале подняться до уяснения самых высоких из доступных ему истин.

Только свет знания подскажет необходимый ответ, а при невежестве повторяют невежественное. Вот, будто есть в каждой судьбе какой-то смысл и «все судьбы уравнены». Но если задуматься хорошенько и честно, никакого смысла нет и быть не может в невежественных судьбах.

Их уравнивает только бессмысленность… Примириться со своим положением, восславить удел червя, зная, что твои истязатели только того и добиваются, — недостойно человека…»

И ещё — сокровенное от Сталина:

«Всё, о чём я говорил прежде, о чём думал, — от мрака обманутой души. Человек должен жизни по всем её направлениям. Он должен сознательно исполнять свой долг так же упорно, как его исполняют животные, движимые одними инстинктами.

Человек должен своим предкам и потомкам. Он должен продолжать род, сохранять и развивать культуру народа, обеспечивать свободу сородичей и соплеменников как от явного врага, подступающего с мечом, так и от врага тайного, подступающего с посулами «новой свободы», «новой демократии» и «новой правды».

Смысл бытия — пустышка, если исходить из индивидуального интереса. Это поиск и насыщение своего эгоизма, какие бы радужные одежды на него ни напялить. Нет, индивидуальный смысл бытия раскрывается только через коллективную драму исторической жизни народов…»

Сталинская позиция разбудила во мне представление о подлинной правде:

«Нашёптывают: не надо сражаться с врагами, потому что своей борьбой вы сплачиваете их, они используют борьбу для фальсификации мирового общественного мнения. Против вас может встать сила, с которой вы не справитесь!» И что же я ответил нашёптывателям? «Не жгите напрасно порох, у вас его и так мало… Если бы мои враги были сильнее, они бы раздавили меня, не мешкая. Если бы я мог спастись от врагов, спрятавшись от них, возможно, я бы спрятался. Но передо мной враги непримиримые, с ними бесполезны уже переговоры. Их надо обойти или сломить, если лезут на рожон, и призывать в свидетели народы, ибо в праведной битве мы отстаиваем интересы всех народов. В том и непобедимость Советского Союза, что мы не будем ни у кого спрашивать, как нам поступить в том или ином случае. Есть международное право, есть совесть, есть справедливость. Вот с ними, и только с ними мы будем советоваться!..»

Правящие сопляки, которые встали у руля событий после Сталина, не осилили сталинской мудрости… Нет, русский человек, имея долги перед соотечественниками, у которых отнято будущее, долги перед народами, что прижимаются к России в надежде на защиту и покровительство, обязан, прежде всего, подтвердить свою принадлежность к русскому народу.

Это уже элементарно хотя бы из одного протеста — не пить, не курить, не сквернословить, беречься от наркотиков и СПИДа, создать из себя личность, чтобы любой из окружающих с уважением сказал: «Вот русский человек!» Знание, мастерство, умение, воля, смелость, высшая культура, а не канавоползание среди мата и потерянных рублей… Ещё более важно: поддерживать истинно русских людей вокруг — помогать им, ибо истинно русский, получив положение, использует его в интересах всех народов, наполняющих русскую землю: поможет башкиру и татарину, украинцу и белорусу, марийцу и якуту, никого не обойдёт вниманием и признательностью.

Ещё более важно: заботясь об Истине и Справедливости как главных ценностях Русской земли, всячески препятствовать мрази во всех её делах, начинаниях и намерениях… У русских нет тайного националистического союза, враждебного остальным народам. У других это есть — стремление действовать скопом в ущерб другому этносу. И потому солидарность русских людей есть сегодня высшее выражение их культуры. Не нужно выспренных речей и пафосных восклицаний: русский человек всегда должен иметь приоритет, если он борется за тот смысл бытия, о котором говорю.

Забота об общей морали, о молодёжи, о женщине, о стариках — тоже признаки личности, осознающей высокий смысл бытия.

Едва только русские люди почувствуют солидарность, в них вспыхнет национальная гордость, а вместе с нею смелость и мужество.

Смелость и мужество будут тем выше, чем выше будет взаимная поддержка русских людей. А следом придут великодушие и мудрость — доверчивость и равнодушие должны быть навсегда вырваны с корнем как проклятие вчерашнего русского характера, изменившегося от насилий и постоянной брехни плюгавых комиссаров.

Наконец, есть высшее, что венчает мудрого русского человека:

умение найти, распознать и благодарно выслушать своего пророка. А пророк, проживший жизнь, полную исканий и борьбы, славит общину как единственную форму жизнедействия, способную спасти и уберечь народы в наступившую эпоху глобализма, когда враги шумно спекулируют на общих потребностях, чтобы протащить свои эгоистические замыслы и внезапным вероломным ударом покончить со всеми возможными соперниками… Нет-нет, до Сталина нам ещё не подняться! И как примитивен и жалок доморощенный «умник», пытающийся отыскать смысл жизни среди грядок капусты и под юбкой дебёлой соседки!

Грозная эпоха требует от нас многого из того, о чём и не догадывались наши отцы и деды. Но они исполнили долг. И исполняли его до той поры, пока не выявилось, что ими правят не их вера, не их боги, не их вожди, не их интересы… Мы обязаны достойно выйти из полосы обманов и насилий, чтобы собрать силы для боя, в котором мы одержим победу… Жить в духовной кабале, в смердящих котухах чужеземных предписаний русский вольный гений не станет… Не станет и настоящий американец, и настоящий немец, и настоящий француз… Люди, в конце концов, поймут, что их заклятый враг силён только потому, что пользуется их слепой силой, что он богат их бесконечным трудом, умён — чужими умами и преобладает постольку, поскольку организован и выполняет единую волю. И когда это поймут добрые люди, они не пожалеют ни своих сил, ни своих сбережений, ни своих домов и ни своих домочадцев — всё принесут на алтарь умного и сплочённого сопротивления. И только так победят, потому что Дьявол уже запланировал свою полную победу… Много возмутительной чепухи нагорожено относительно прав и взаимодействия этносов. У меня своя точка зрения на отношения евреев и русских, евреев и прочих народов, но что толку излагать её:

слушатель, как правило, ещё не подготовлен для уяснения этого сложнейшего вопроса общечеловеческой истории.

Евреи всегда хотели господствовать и для того ссылались на своё якобы униженное положение. Но в нынешние времена, когда евреи встали во главе нового Интернационала, укоренённого уже на западной почве (= глобализм), их стремление к мировому господству приобретает характер смертельного вызова, потому что еврейский характер и еврейская вера не знают разумных ограничений. Приверженные силе (власти денег, положения, тайных интриг), они признают только силу.

Они способны искать только для себя, найти для других они не могут, что подтверждают бесконечные скандалы и распри на Ближнем Востоке, повсюду, где действуют «более умные»… Им нет сегодня противостоящей, сдерживающей силы — отсюда все трагедии последнего времени. Они не терпят общего регулирования, общей очереди и тем наносят ущерб и себе, и окружающим.

XXI век удивит нас событиями, которые изменят в корне многие нынешние представления. Решать еврейский (равно как и любой другой) «вопрос» одними логическими аргументами и призывами, к сожалению, нельзя. Продвинуться от взаимных претензий к реальному способу равноправного сосуществования — по разные стороны от барьера — тут тоже нужна своя технология.

На неё указал И.Сталин в своём «Завещании»:

«Не надо бороться: мы можем жить порознь, каждый — со своим уставом, обмениваясь плодами своих трудов без дискриминации. Это очень демократический, очень мирный принцип».

Бесконечно жалею, что не записывал всех мыслей Иосифа Виссарионовича в тот же день, как услыхал их. Мне выпал неповторимый шанс, но в присутствии Сталина жизнь казалась вечной.

Вот даже и умереть по мановению его руки было ничуть не страшно, ибо и смерть в его присутствии, с его именем на устах, как бы только продлевала саму жизнь. Сталин воспринимался мною как вершина человеческой сути, и это была действительно вершина.

Он вырос в человека грандиозных замыслов и, конечно, чрезвычайных знаний. И, наверное, главной его трудностью было то, что именно сказать, чтобы не перегрузить психику собеседника. Он отличался точностью мысли, её трудно воспроизвести на бумаге. Но, вместе с тем, он допускал и юмор, и сарказм, и иронию, не пытаясь давить на слушателя, если даже видел его несогласие.

«Приобретение истины — это не выдача зарплаты, когда можно пересчитать полученное и расписаться. Ты часто даже не знаешь, получил ты, или тебя обобрали, и пересчитать ничего невозможно… Отчего у каждой твари два глаза? А это указание природы: нет однозначной истины, истина всегда двойственна. То есть, ты можешь искать и находить определённые решения, но твой успех не будет гарантированным. От каждой дороги начинаются свои ответвления.

Есть индивидуальное сознание, есть идеал, вырабатываемый этим сознанием как конечная цель причин и следствий. Он и кажется истиной, а науки всегда очень мало, несмотря на горы книг, называемых «научными».

Но есть опыт истории — это правдивая наука. И я открыл её на старости лет и собираюсь ей посвятить оставшиеся годы. Но читать опыт истории так же сложно, как записки сумасшедшего. Хотя и другое очевидно: едва умирает гений, человечество тут же откатывается в пучину мрака.

Оно выберется, конечно, но только при помощи нового гения, который побудит людей назвать открытия предшествующего гения аксиомами.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.