авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«СКОБЕЛЕВ Э.М. Завещание Сталина От автора Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет ...»

-- [ Страница 4 ] --

Россия не погибла, но и жизни в ней оставалось всё меньше и меньше, потому что её погубители, выступая в облике разных партий, но делая одно коварное дело, все ближе подталкивали её к краю пропасти, из которой уже, конечно, было не выбраться. Все они жаждали «необратимости разгрома»… Алексей Михайлович теперь уж и не знает, что осталось от его предприятий. Может, ничего уже не осталось. Под его рукой было главных разработчиков, владевших всеми тайнами проектов. Они опирались на небольшой технический коллектив в полторы тысячи человек, и хотя в цехах был свой режим секретности, всё же всей тайны они не знали и сказать что-либо определённое об «изделиях» не могли.

После того, как был освобождён от должности Прохоров, началась «конверсия», и все эти 35 человек один за другим уходили из жизни, сотрясаемые общей и личной, незримой трагедией. За ними велась охота, о масштабах которой можно было судить лишь по отголоскам событий.

Первой жертвой «новых гегемонов» стал Макаров, лазерщик высочайшего класса, знавший наперечёт все ведущие лаборатории мира и повторявший, что все его зарубежные коллеги ещё слепые котята.

«Секретами надёжного боевого применения лазера пока владеем только мы, — гордо говорил он. — Западные умы очень консервативны и ограничены, им ещё долго не выбраться на нужную стезю».

Прошёл слух, что Макарову предложили прекрасную работу в Москве. Он поехал туда по вызову, но вскоре вернулся. Всполошённо позвонил Прохорову, назначил встречу, но на встречу не явился. Ночью наёмные убийцы подожгли его квартиру, где он жил с женой и пятилетним сыном. Видимо, мстили за отказ от сотрудничества.

Отрезанный от коридора стеной огня, Макаров попытался спуститься на балкон третьего этажа, чтобы потом заняться женой и истошно кричавшим ребёнком. Но в суматохе не рассчитал, сорвался вниз и расшибся насмерть. Жена прыгнула на стоявшее внизу дерево, завернув ребёнка в одеяло. Она осталась жива, лишившись ноги и глаза, ребёнок — погиб.

Через неделю пришло известие о скоропостижной кончине Петренко и Носова, выдающихся физиков. Как выяснилось, были где-то в гостях, вели переговоры о предстоящей работе, вернулись домой в состоянии довольно сильного опьянения, что было для обоих крайне нехарактерно. Скончались дома от паралича органов дыхания — той же ночью, примерно в одно и то же время.

Исчез Лобов. На улице, где было полно людей, пристрелили Лебедева… В стране, ошеломлённой от истеричной демагогии и присягнувшей доллару и потому утратившей надежды и чувства товарищества, надеяться на успешное расследование преступлений уже не приходилось.

Получил неожиданное приглашение возглавить какой-то «конверсионный центр» во Флориде и сам Прохоров. В письме откровенно и нагло сообщалось, что ему готовы дать стипендию в 3,2 тыс. долларов в месяц и полный пансион, если он сообщит о перечне исследований, осуществленных лично им или под его руководством за последние 10 лет.

Он понял, что все они окружены, и оповестил людей о том, что нужно поскорее разбегаться, может быть, даже «меняя кожу». Когда-то обсуждались и эти проекты, и кое-кто из его сотрудников имел второй паспорт. Но кто же мог предвидеть, что и паспорта заменят, и введут новые денежные знаки, и почта ходить вовсе перестанет, — в 1991– 1993 гг. повсюду в России, в том числе и в Москве, почту нередко выгружали на свалку, рассылая только ту корреспонденцию, которая оплачивалась по самому высокому тарифу.

Помыкавшись в пустоте, Прохоров отправился в Ленинград, прозывавшийся уже Санкт-Петербургом, — там работали старые и надёжные товарищи, заверившие, что подыщут нужную работу.

Казалось, Алексей Михайлович исходил из бесспорного. Да, настоящему патриоту тяжело, но нужно потерпеть. Если это настоящий патриот, он не станет стонать и жаловаться на трудности, не будет искать покровительства власти, памятуя, что она в наше время чаще всего ненадёжна и продажна. Зная о великой пользе всякого организованного движения, настоящий патриот не будет уповать на создание патриотической организации — она может уже в момент создания попасть не в те руки — он станет действовать самостоятельно, не теряя времени, привлекая к борьбе близких и друзей, на которых может положиться. Он будет действовать, исходя из национальных интересов страны, решая задачи и за высшее руководство и за общество, потому что Родина как общее понятие раздробилась: она остаётся целостной и единой только в сердце честного человека.

Из этого исходил Прохоров, но все его установки оказались пустыми надеждами периферийного интеллигента. Выяснилось, что страна уже плотно завоёвана изнутри и в ней действуют совершенно иные законы человеческих отношений. Специалист по новым технологиям формирования убеждений, он понял, что побеждён обычной ложью, наглостью и страхом.

Оказавшись в Санкт-Петербурге и нанеся несколько визитов, он вдруг почувствовал фальшь и натянутость в отношениях с прежними друзьями.

Да, все они вздыхали по прежним временам. Но и только, это было единственное, что связывало с этими людьми. Все они были наэлектризованы и деморализованы. «Урвать свой доллар» — стало главным смыслом и их жизни. Это не афишировалось, но в это всё упиралось. Никто не хотел признать, что любая нажива эфемерна, ничего она не решает, в семьях хотели есть, менять прохудившуюся обувь и как-то верстать быт, нелепый и страшный и в советские времена, хотя в других, конечно, измерениях… Первые четыре дня он жил в самой дешёвой гостинице — с клопами и без горячей воды, — по утрам его будил галдёж азербайджанцев, отправлявшихся на рынки. Его все обнадёживали: вот появится Пётр Петрович и всё уладит, вот вернётся из-за рубежа Дина Михайловна, и всё утрясётся… Но ничего не утрясалось. Появлявшиеся вакансии тут же захватывались людьми, имевшими более сильный блат.

От него, от Прохорова, не открещивались, но как бы всё более сторонились, избегали, боялись. Да и достучаться до людей становилось всё более проблематично, хотя все вдруг перекрасились и сделались истово верующими.

Он искренне удивлялся: «Неужели с духовным багажом, сляпанным для гоев всего мира два тысячелетия тому назад, можно на что-то рассчитывать?..»

Оказалось, можно. Потому что тысячелетия ничего не поменяли в положении человека: он оставался таким же незащищённым, как и в прошлые времена.

— Всё на самом деле просто, — объяснил ему седовласый академик Н., от которого кое-что зависело. — Главное — верить в Христа. Мы должны страдать за то, что покинули его. Это утишит боль. Теперь мы вернёмся к вере, и он отворит нам врата нового рая.

— Милый друг, да кто же, когда и кому отворял врата?

— Тебе этого не понять, потому что ты отравлен бесовским атеизмом. Бог с нами. Бог в нас.

— Ничем не отравлен. Я верю в эксперимент, и могущество природы. Я принимаю любой рациональный довод!

— Видишь: «рациональный»! А тут нужно не рассуждать, тут главное — просто верить. И чем иррациональнее, абсурднее факты, тем упорнее должна быть вера!

— Так ведь именно это и нужно нашему противнику! Неужто не ясно, каким страшным бичом для человечества обернулась вся эта химера с Христом? Ты же лично понимаешь, надеюсь, всю коварную рукотворность христианства? Оно было придумано как оружие духовного разрушения Рима, военная мощь которого была неоспоримой.

— Ничего не хочу понимать, — верить хочу!..

«Хочу харчо» — тут все аргументы бессильны. В Христа верят, а человека, что рядом — не слышат. И делают вид, что верят, именно потому, чтобы не слышать чужих стенаний. Фарисеям верили, фарисеям верят и верить будут фарисеям.

Вот и комнатных собак оттого развели. Миллионы комнатных собак в нищих квартирах, где живут одинокие субъекты, связанные пропиской и, может быть, пока ещё общим бюджетом… Сёма Цвик Он не верил в сны, но этот тягучий, изморный, до утра продолжавшийся сон насторожил и обеспокоил. Потом сон определял его жизнь в течение трёх недель, пока не воплотился в насилие и надругательство… Что такое человек? Тот же компьютер. Вот ночью прокрутились все исходные положения ситуации, и компьютер выдал своё решение в виде сна. Только как было понятнее, предметнее истолковать его?

Подкрадывалась большая неприятность, и он сразу понял, что от неё не отвертеться… А снилось, будто он, Сёма Цвик, и ещё кто-то из его родственников вздумали ловить рыбу в городском канале. Он привязал крючок, нацепил червяка и забросил удочку, вместо жилки используя полосы изношенной простыни.

Дёрнул раз и другой и вдруг почувствовал — что-то ухватилось, массивное, крупное. «Как бы не сорвалась добыча!» И вот он вытянул огненно-рыжего кота, который тут же впился в его руку острыми когтями. Он кое-как освободился, но вертлявый, вонючий кот, издавая яростные звуки, пытался снова цапнуть его выкалившейся пастью. Сёма не позволял, держа кота за уши и постоянно набрасывая всякий подручный хлам — тряпки, газеты. Но угроза быть расцарапанным в кровь и укушенным до кости сохранялась, и он нёс в обеих руках длинного, как щука, кота, встряхивая и выламывая его всякий раз так, чтобы ни когтистые лапы, ни острые зубы не впились в открытую кожу.

Он понимал, что нужно поскорее как-либо отделаться от кота, и возможности такие возникали, но почему-то он медлил. Вот он прошёл мимо открытой уборной сельского типа, и мысль мелькнула — швырнуть кота в отвратительную жёлто-зелёную жижу, но — не швырнул. Потом подумал, что можно было бы задушить мерзкого кота, но и этого он не осуществил.

Потом блуждал по незнакомому пустому зданию и хотел выбросить кота из окна, но посчитал, что высота невелика и кот останется живым, выследит его и вопьётся в горло.

Можно было бы кинуть кота под колёса проезжавших машин, но это было предосудительно — бросать на виду у всех живого кота под колеса: никто же не знает, какая это мерзкая животина, — посчитают Сёму извергом, мучителем животных.

И вот появился и придвинулся огонь. Огромное пламя бушевало, и можно было бы забросить кота в грохочущее пламя, где он, наверняка бы, погиб. Но Сёма не бросил… Ясно, где-то рядом колобродила чья-то ненависть. Чёрная энергия распада со свистом проносилась мимо, он оставался невредим, но ничего не мог предпринять, чтобы блокировать эту энергию… Встал утром разбитый, с острой болью в сердце и тяжестью в голове, чувствуя бесконечную усталость и бесконечную тоску… Конечно, он предпочёл бы уклониться от обязательств перед своими соплеменниками. Они мешали жить, вносили постоянную тревогу. Но отцепиться от них было невозможно: они убедились, что он способен доставать для них нужную информацию, и плотно сели ему на спину, убеждая в том, что каждый день идёт ему в зачёт: в Израиле ожидает его шикарная вилла и крупный счёт в банке, и его отправят «домой» тотчас, как только обрисуется реальная угроза или завершатся главные дела здесь.

Он всё же переживал. Не то, чтобы его мучили угрызения совести, — никаких угрызений не было. Но надо было как-то объяснить приемному отцу, отчего у него такие натянутые отношения с женой, отчего дочь отшатнулась от него.

Воспользовавшись оказией, он заехал к старику. Тот, хотя и недомогал, радостно поднялся навстречу, обнял и поцеловал его, тотчас же с помощью какой-то родственницы, внучки или племянницы, накрыл праздничный стол.

— Я не надолго, — предупредил Сёма, — я тут мимо проезжал… Хочу сказать, что, может, уже и не удастся больше свидеться.

— Как так? — искренне огорчился старик. — Я вроде ещё помирать не собираюсь. Да и ты смотришься хорошо.

— Я вот что… В Израиль уезжаю… Старик, плеснувший себе в рюмку немного самодельного смородинового вина, даже пить не стал. Руки его задрожали, и голубые, нисколько не утратившие блеска глаза на секунду задержались на глазах Сёмы так, что он ощутил себя полным ничтожеством перед какою то неосознаваемой, но могучей силой.

— Что же, не одобряешь? — нарушил тягостное молчание Сёма.

— Не одобряю, — сказал старик. Выбрался из-за стола и отошёл к окну.

— Теперь у нас свобода, — усмехнувшись, сказал Сёма. — Рыба выбирает, где глубже, а человек — где лучше.

— Не то, не то, — поморщился старик и показал пальцем в окно. — Вон, видишь, твой бывший дружок шкандыбает — Лёвка Пугин. И Московский университет окончил, и хорошую работу имел, а пожелал только для себя этого самого «навара» и разрушил и свои мечты, и свою семью, и семью родителей… Горе! От водочки перешёл к соломке, наркотикам всяким… Особого уюта, видишь, душа захотела… А наша душа с тем уютом жить должна, что выпадает для всего мира. Грязно и больно, а ты терпи, доколе терпится, старайся общую долю поправить… — Это всё прописи, — перебил Сёма. Он начинал злиться: по какому праву ему ставили палки в колёса?

— Так ведь к врагам едешь! Они ведь, а не немцы, нас и тогда убивали, в сорок втором, и теперь убили — не пожалели… — Так ведь не в Америку еду, а в Израиль!..

— Это всё одно, — с укором сказал старик. Лица его на фоне светлого окна видно не было. Но, может, и хорошо, что не было видно лица.

— Израиль и Запад — разные величины.

— Дети должны продолжать дело отцов.

«Так я и продолжаю это дело», — подумал Сёма, но вслух раздражённо сказал другое:

— Что ты суёшь мне постоянно в нос этот 42-й год?

— А то, — жалобно сказал старик, растирая грудь у сердца. — Немец или русский, служивший у белых, оказался-то прав… Увы!.. Он ведь видел, как я тебя из толпы выхватил. Видел! И мог бы расстрелять — это было что чих чихнуть… А он только усмехнулся и покачал головой:

«Ну-ну, мол, испытай и ты своё милосердие!»

— Так что я, изменяю, что ли, своему народу?..

Кружилась от гнева голова: «Куда лезешь, старче? Тут ток высокого напряжения. Бабахнет, и — врозь копыта!..»

Но проклятый старик не ответил. Вышел, согнувшись, из гостиной, нырнул в свою комнатку да и растянулся там на железной, солдатской кровати, а родственница его, внучка или племянница, шумно закопошилась в коробке с лекарствами, побежала за водой.

Сёма сделал вид, что оскорбился, забрал свой портфельчик с купленным на вокзале гостинцем, банкой индийского мангового сока, и, не прощаясь, вышел на улицу, где ожидала его нанятая «Волга».

Машинально сел, машинально указал, что надо ехать, и ещё долго, но без душевной муки, а с застрявшим, как заноза, чувством неприязни и досады, думал о том, что старик в чём-то прав и, в сущности, он, Сёма, так и не знает, где его подлинная Родина: то ли Россия, которую убивают враги, собираясь расстрелять и закопать, словно беженцев под Смоленском, то ли Израиль, эмиссары которого держат себя как подлинные властители всего мира… Он служил и служит народу своего отца и своей матери, но русофобом всё-таки он никогда не был и совершенно убеждён в том, что русофобия — самая крупная ошибка евреев. Гогельман, Пушкинзон — этот примитив уже не проходит. Стремление нагадить в тарелку — объявить всех выдающихся деятелей русской культуры иноземцами или их отпрысками — потерпело провал: эта «развесистая клюква» вызывает у неевреев насмешки и презрение.

«Давно изречено, — думал он: — «Чтобы стать свободным, надо сделаться справедливым». Мировая власть евреев — больший кошмар для евреев трудно себе представить. Да все они тут же пережрут друг друга, едва только остальные народы обратятся в их полных рабов… Слепой эгоизм больных и опустошённых самолюбованием вождей терзает нас уже два тысячелетия. Вместо того чтобы покориться предречённой судьбе (всё равно она восторжествует, всё равно), мы, фактические мертвецы, стремимся питаться только кровью живых!.. Не верю в погибель еврейского племени, но твёрдо знаю, может, единственный сегодня из всех евреев, изучавших историю, что выход совсем не в той стороне, куда указывают наши сумасбродные и жестокие князья.

Верхушка давно уже сбрендила. Но это не замечается, хотя жизнь каждодневно уличает нас. Мы, действительно, превратились в народ анекдот, вобравший в себя все мыслимые и немыслимые пороки. «Сёма Цвик — шпион, трусливая собака, запуганная русской палкой!»

Успокойтесь, господа! Глубже Сёмы никто из вас не видит пороков русского народа и всех тех, кто поддерживает его!.. Да, Сталин спас евреев от Гитлера. Да, он был повивальной бабкой Израиля, этого не перечеркнёшь. Но мы получили от него территорию под государство уже слишком поздно! Мы опоздали, может быть, всего только на 30 лет, но опоздали… навсегда! Парабола нашей судьбы прочертилась уже в ином историческом пространстве, последний проблеск идеализма, который мог бы спасти нас сразу же после Нюрнберга, погас, раздавленный гнусной жадностью, скотской похотью и жаждой кровавой мести…»

Сёма вспомнил детский анекдот, запечатлевший его родовую судьбу. «О, Абрам, — шепнула Сара соседу, когда её муж ушёл на работу. — Зайди ко мне и возьми у меня самое дорогое!» Абрам вошёл в квартиру и ухватился за велосипед. «Дурак, что ты делаешь, я уже снимаю халат!» — «Ой, остальное у тебя то же самое, что и у Фиры!..»

«Вот он — гроб всякого народа: когда элементарная выгода выходит на первое место!.. Выгода слепит. Лёгкая выгода слепит вдвойне… Мы не просто лишены чести и достоинства из-за хабарных поползновений, мы полные рабы утиной утробы, к тому же опутанные ядовитой плесенью — незримыми нитями предрассудков и суеверий…»

Сёма вспомнил встречу с Н., игравшим в местном кагале вторую скрипку. Сделали его человеком, дали доктора, профессора — работай.

А он всё поркается в мелочах, новой поживы ищет… Лежало у него на столе размноженное на ксероксе письмо. Из тех, что предлагают переписать его 20 раз, пугая, что вот Хрущёв, мол, порвал такое письмо и был смещён через четыре дня, другого, что сжёг его, сбила машина, а Пугачёва, прилежно разославшая письмо в 20 адресов, получила тысяч долларов, и все другие обогатились и обрели счастье, кто поступил, как Пугачёва.

— На хрена тебе эта чепушатина?

— А вот и не чепушатина! Это часть нашей стратегической программы, и осуществляется она с 1916 года, а фактически первый пробный шар был пущен во Франции лет за двадцать до событий года. Человек — существо невежественное, а потому трусливое и суеверное. Ты глубоко заблуждаешься, так низко оценивая текст письма, — над ним работали наши крупнейшие умы. Вчитайся, мимо всех идиотских строк в подкорку впивается главное: что причины переворотов, обогащений и судеб народов скрыты в действиях потусторонней, недоступной нам силы. Это и есть главное — повести умы по ложному пути. Эзотеризм идёт на смену марксизму.

— Зачем?

— Наивный вопрос: или мы — или они.

— Но не таким же примитивным образом!

— Ошибаешься! Убойная сила этого «примитива» — примерно сотня монографий. И даже больше, потому что обыватели этой страны монографий, целенаправленно организующих сознание, не читают.

— Но ты сделал, я посчитал, ровно 20 копий! Он исказился в лице.

— Сколько попросили, столько и сделал!..

Сёма догадался, кто правит бал. Н. мистически трепещет перед угрозами: евреи уже верят в химеры, которые сами же создали!

«Доказывают, что мы умнее всех на свете. Я мог бы привести миллион примеров, разоблачающих такое самомнение. Разрушитель не может быть мудрым, а мы сделали разрушение основным и единственным средством обеспечения наших интересов. Вот отчего вянет и блекнет всё, к чему мы ни прикасаемся… Вот отчего наше торжество нигде и никогда не бывает продолжительным… Необоримый еврейский ум и хитрость — блеф, как и обширные знания. Евреи берут сговором, и только тогда, когда всё загодя обговорено, а при неожиданных событиях они разевают рты, как все прочие, и обдурить их не составляет никакого труда…»

О нём за спиной говорят: «Ах, Сёма Цвик? Оригинал пустого голословья!»

Люди, у вас есть гляделки? Где ваш кумпол?

Два года назад тут объявился некий «бизнесмен из Канады». Он и по-английски-то ни бельмеса не понимал. Господин «Эври-боди Нос».

Уже в этом имени крылась злая насмешка. Правда, в паспорте было иное — Ovribodi Noth. Но это доказывает, что прохиндей не знал даже азов английского языка.

Наши окружили его тотчас же показным вниманием, ликуя, что почти облапошили: он на все соглашался. Кто-то спросил «г-на Носа»

(ему уже и кличку дали — «Шнабель»), отчего у него такая странная фамилия. Он вскинул на вопрошавшего окружённые морщинами, крокодильи глаза и подкупающе просто ответил на ломаном русском языке:

— Вапще-то мы — семья из Вильнюса. Когда мы в эпоху Адольф бежаль в Лондон, отец за ящик у виски приобретал хороший английский паспорт. Много смеялся английский человек, но ещё больше мой отец, простейшая часовщик… Вот этот проходимец из Пензы, как установили потом, когда он уже улизнул, обвёл вокруг пальца самых закоренелых деляг, отвыкших при совках от всякой конкуренции.

Г-н Нос нарвался на какого-то еврея в аэропорту и с ходу очаровал его предложением создать совместное канадско-российское предприятие. Он молол что-то несуразное насчёт «инвестиционного холдинга», предлагая делить прибыли в рублях 80 % на 20 %. С российской, мол, стороны понадобится только фиктивный вклад, основные деньги пойдут из специального частного фонда, заинтересованного в капитализации России по гватемальскому пути.

Нашего ёлопня стратегия устраивала. Он поделился успехом с приятелем, и через три дня г-н Нос подписал на бланках своей компании, уже заверенных печатью, три контракта, в которых прибыль распределялась в более выгодном для наших варианте — 70 % на 30 %.

Вот этот «успех», вырванный наглостью, и погубил все дело. Это было психологической приманкой. За разговорами и мелкими выпивками нашим фраерам мерещилась зелёная пенка на десятки тысяч, которые г н Нос обещал зачислять на валютные счета в Торонто или Чикаго.

«Канадский джентльмен» имел при себе редкий тогда ещё сотовый телефон, иногда связывался со своим компаньоном Джоном в Гамбурге, повторяя одну и ту же фразу: «Ол рашен бойс хиа а верп гуд. Кол ми плиз лейте, Джон, фор де момент ай эм бизи». В вольном переводе это означало: «Все русские парни здесь прелестны. Позвони позднее, потому что в данный момент я страшно занят».

На халявной пьянке, где г-н Нос показывал волчий аппетит, но даже во хмелю не терял бдительности, этот самый Джон, якобы личный секретарь президента «Интернейшнл инвестмент энд факторинг компани», вдруг сообщил, что «шеф вряд ли утвердит соглашение, если ему в течение трёх дней не будут представлены бумаги, удостоверяющие солидность русских компаньонов».

И — завертелось. Наши забегали, как тараканы после первых доз хлорофоса: извлекали из рукавов реквизиты своих фирм, называли суммы, которые якобы способны вложить в дело. И хотя всё это, по объяснениям г-на Носа, было только «для отвода глаз», нужны были реальные бумаги, реальные подписи банковских работников и всё прочее, что без смазки никогда не делается. И эти издержки тоже служили психологической гарантией, что оказавшаяся на крючке бильдюга не сорвётся.

Лопоухий щенок, на каждом шагу уличавший себя как начинающий аферист и шмага, обшпокал опытных жуликов с научными степенями и особыми пристрастиями к политическим дискуссиям о «будущем России».

— Я имел авиабилет до Шенон, Айрланд. — И совал всем какую-то ксиву. — Hay я должен прибывать послезавтра в Париж. Виза в порядке повсюду. Нужен небольшой сумма на билет. Я покупаль здесь слишком ужасно много подарки. Пять тысяч долларов — фьюить!..

Никто не усомнился в этом, тем более что щедрость г-на Носа, особенно по отношению к свободным московским барышням, постоянно подтверждал «личный секретарь г-на Носа в России» некий Саша Ахтамзян, якобы рекомендованный самим мэром Москвы Юрием Лужковым.

Когда евреи сообразили, что им необходимо приставить к г-ну Носу своего человека, вакансия была уже забита. На деле её никогда и не существовало. Этот Ахтамзян был напарником «командора из Канады» и всё время напирал на то, что у него мать и братья — калеки, жертвы землетрясения в Спитаке, их необходимо было срочно госпитализировать, и «если бы не г-н Нос, я бы никогда не решил эту проблему — он выложил мне с ходу двадцать тысяч долларов! Где вы видели ещё такую щедрую натуру?..»

Короче, ловкий язык Ахтамзяна подвёл к тому, что каждая из трёх «фирм», подписавших соглашение, собрала наличку на билет до Парижа, не сомневаясь, что через неделю получит своё обратно. Кроме того, все дали Ахтамзяну втихаря по 200 долларов, получив от него «доверительную информацию» о том, что босс «Интернейшнл инвестмент энд факторинг компани» якобы намерен понизить проценты в договорах с двумя фирмами. «Это моя забота, — заверил Ахтамзян, — чтобы не наехали именно на Вас!»

В полдень рокового дня, когда телефон «командора» перестал отвечать на звонки, все наши «фирмачи» забили тревогу и явились в отель, где проживал г-н Эврибоди Нос. И что же выяснилось? Что он, действительно, проживал в отеле, но не две недели, как считалось, а всего одни сутки. Каких-либо оставшихся его вещей обнаружено не было. Пропал и улыбчивый Саша Ахтамзян, который в кульминационные моменты приятного общения повторял: «Пусть мэня в гробу обосцут внуки, если я измэню хоть одно слово нашего договора!..»

Увы, многие евреи не видят, куда тащат еврейство и вместе с тем весь мир, — кто способен побудить их одуматься? Я ни на секунду не сомневаюсь, что все мы давно одурачены собственной пропагандой.

Мания избранности и жалкие анекдоты давно уже заменили нам трезвую философию жизни.

Еще в советские времена для гоев была сляпана установка, призванная поколебать все их надежды. Плывёт в открытом море баран.

Летят мимо чайки. «Баран, а баран, куда плывёшь?» — «В Африку». — «Так ведь в той стороне Австралия». — «Мне это до лампочки, всё равно никуда не доплыву».

Так вот, бараном сегодня выступают не гои, ищущие спасения от нашего назойливого общества, а мы сами: мы не знаем, куда плывём, но все из нас знают, что никуда не приплывут. Сегодня сорвут куш и завтра, а послезавтра — 9 г свинца под модную кепку… Удивляюсь, как это — при всей нашей мнительности — мы не способны даже сообразить, что нужно что-то делать, как-то изменить инерцию нашего движения.

Судя по анекдоту, мы, евреи, приходим к доктору не как русские Иваны, за три дня до смерти, а за три года до болезни. По это пустое бахвальство: сегодня мы и не думаем обращаться к доктору, хотя обречены… Не доверяй мыслей — не вырвут сердце Сам Господь возгласил из неопалимой купины: «Ваше племя избираю я для осуществления всех своих замыслов, вам господствовать над всеми народами и вселенной, проводя мою волю!»

В эту чушь уже мало кто верит из нынешних людей. Оно и понятно:

если ты, действительно, Бог, тебе достаточно только подумать, и всё должно осуществиться. А когда выходят на сцену, виляя голым задом, и просят скинуться по десятке деревянных на исполнителей замысла, это называется уже иначе… Мы избранный народ потому, что мы первыми сделали знания фундаментом борьбы. Потому что в течение столетий скрупулёзно собирали, похищали, покупали, отнимали, создавали и берегли знания, открывающие перспективу для нашего господства.

Даже мне не доверены все сокровища, объясняющие взлёты и падения, но я, по крайней мере, верю в то, что они реально существуют в хранилищах князей нашей церкви и фараонов нашего всемирного государства.

Мы — избранный народ потому, что мы единственный народ на свете, который подвергается постоянной, целенаправленной шлифовке, обучению и воспитанию. Другие, если и сознают необходимость работы над народом, всё равно всех тайн тут не знают и действуют глупо и неэффективно. Тратить на образование, здравоохранение, воспитание детей и поддержание стариков — это одно. Совсем другое — вкладывать в народ как в самое важное, самое прибыльное предприятие. Тут нужна избирательность, тут предполагаются высшие знания, особая стратегия, которой нет и не будет у других племён, потому что мы бдительно контролируем этот процесс и не позволим, чтобы кто-либо тут наступал нам на галоши.

Единственный, кому удалось прорваться к великой тайне, — Ёська Сталин, преступный диктатор. Он более всех помешал основным замыслам наших правителей и уничтожил многих из тех, кто вёл наше племя от победы к победе. Придёт время, и мы скажем: мы облажались, потому что на нашем пути встал именно этот человек. Даже его могильная тень ныне сильнее сотни американских дивизий… В течение девяти последних лет мне была доверена высокая миссия: выполняя высший приказ, я собирал все известия о завещании Сталина.

Наши люди не обнаружили его в сверхсекретных папках Политбюро, хотя первыми перекопали все клубни. Следы указывают, что такой документ был ещё при Горбачёве. Где он находится, в чьих руках?

Кто его похитил? С какой целью?

Я уверен, что документ, как и многие другие важнейшие документы, которые нельзя предавать огласке, чтобы не взбунтовался русский пьянтос, находится уже у наших друзей — за океаном.

Утверждают, что им пришлось выложить за последнюю партию архивов (четыре чемодана) более 2 млрд. долларов, и они считают сделку очень выгодной.

Боссов, конечно, интересовало другое: кто — поимённо — знает о завещании? Нет ли ещё у кого-либо из аборигенов текста, способного взорвать весь современный мир и положить конец его искусственной летаргии?

Грузинско-осетинский ублюдок, долгие годы скрывавший свои действительные убеждения, первым разбурил теорию Карла Маркса, а также и Ленина, которого на словах боготворил. Говорят, под конец он поставил своей первой задачей — пойти дальше Адольфа, чтобы затормозить наше победоносное движение к всемирной власти. Выходит, все усилия наших людей — вызвать у Сталина патологическое отвращение к фигуре Гитлера, не увенчались успехом. Выходит, те, кто пас диктатора все эти годы, не решили своих задач.

По высшим законам, установленным ещё Моисеем, всем этим типам полагается смертная казнь. Но они вывернулись, уберегли свою шкуру.

Это таким пахарям, как мы, можно совать в рыло маузер, а они откупаются от любого суда… Но, может, так и должно быть. Еврей — существо, которое не терпит безвыходного положения. Если еврей осознает безвыходность, он самоликвидируется. Он добровольно идёт в газовую печь и ведёт туда своих детей.

Именно в этой особенности нашей психики следует искать истоки несомненной богоизбранности и оправданных претензий на богостроительство для всех народов земли… Мы организованы тоньше всех. Чего нам всё-таки не хватает, так это беспощадности к попутчикам. В конце концов, это такие же враги: их смерть продлевает нашу жизнь. Неполноценный еврей — не еврей… И мёртвый Сталин опасен для мира всех живых… Интересно, каким образом он собирался внести организацию и культуру в русскую расхристанность и примитивность всех остальных населенцев этой страны?.. Ничего уже не выйдет, им придётся унавозить своими телами китайские рисовые поля, прежде чем и туда придёт настоящая демократия.

Утверждают, что Ёська мелет в своём «Завещании» о планах создания Соединённых Штатов Хазарского Каганата. Раскусил, проклятый фашист, что гибель ожидает прежде всего те народы, которые не имеют сколько-нибудь серьёзных механизмов обособления правящей головки? А ты что думал? Да, купить верхушку псевдоэлиты всегда дешевле, нежели вести войну с тем или иным государством.

Одни будут печатать деньги, остальные — работать ради этих денег. Вот он, маховик будущего прогресса. Всё просто, как швабра… Можно купить всех, и не за горами уже это золотое время. Каждый умный человек станет миллионером, и капитал будет приводить в движение как нищую трудовую массу, муравьев, которые никогда не должны покинуть муравьиной кучи, так и класс полицейских, готовых пытать и мучить своих детей и родителей, чтобы ни один из них не соблазнился долей камикадзе. Толковая власть предполагает даже больше, чем традиционная власть Бога: Бог присутствует в мечте или в церкви во время богослужения, — надо сделать так, чтобы Бог давил на мозги челяди постоянно… Это участковый, телевидение и новый наркотик, его мы будем раздавать бесплатно… Даже из посвящённых не все знают, что самое главное средство разрушения или созидания — избранная парадигма развития. Это наш конёк, тут нам равных нет и не может быть.

Мы погубили бы себя тотчас, если бы позволили гоям самостоятельно мыслить в этой важнейшей сфере. Вот отчего первейшая забота истинного патриота — навязать противнику и конкуренту ложную парадигму, которая сама произведёт эффект разрушения… До чего мог додуматься Сталин, если его мозги были в клещах марксистских формул?.. Выскользнул? Но на какие открытия вышел?

Эпштейн-Мирзоев клянётся, что все письма Сталину контролировались и из них изымались наиболее серьёзные разработки под предлогом их полной абсурдности и противоречия «бессмертному учению Маркса Ленина-Сталина». Авторов потом без шума и пыли депортировали в безлюдные зоны. За полярный круг, где при минус сорок и соевой похлёбке сморщиваются любые мозги.

Сам?.. Неужели сам?.. Недоучка, мелкий ублюдок, которого проморгали и прохлопали в свой час. Лев Давидович кусал себе локти, — поздно спохватился!.. Никогда нельзя забывать о заповедях, оставленных нам более мудрыми: «Потенциальный враг должен быть устранён. Большой или маленький, различий нет: дороги во всякое время должны быть без камней…»

Если бы я руководил операцией, я бы начал с ареста Прохорова.

Молчит — мучить. Ещё молчит — ещё мучить. Мучить, пока не заговорит.

Они проморгали. Даже убивая, не убили, — портачи.

И потом, чтобы получить «Завещание», нашим засранцам не следовало мелочиться, нужно было пообещать хорошие бабки. Думаю, что всё так долго тянулось именно потому, что взятки давались не тем лицам.

Меня так и не отблагодарили, хотя именно я дал верное направление поиска… Сёма Цвик сдрейфил, а наш «суперагент» так и не раскопал, куда делись две папки, которые Прохоров держал у себя дома… Застолбив финансирование, они нарочно топтались вокруг сталинских недобитков, лауреатов и прочих, которые лгали напропалую… Кто именно встречался со Сталиным? Даже это достоверно не известно. Но мне лично, кстати, и не нужны были эти сведения. Тиран ни с кем так часто не встречался, как с высшим генералитетом и оборонщиками. Он думал, что мир побеждают армиями и оружием, — наивный. Чебурашка усатая: мир побеждают обманом, системой разложения и лишения соков. Велика и могуча сосна. Но пусти на её ствол крошечных короедов, и уже никто не спасёт дерево от усыхания и смерти… Борьба умов — вот сфера главной борьбы народов. Только побеждая в каждом конкретном случае, можно победить в целом… «Сколько у вас гениев, господа чукчи?..»

Я ленив — это так. Даже деньги всё реже оживляют мою угасающую энергию. Но что её способно оживить всегда, так это ненависть. Или я ё или они! И когда ты уже видишь, что они проснулись, что-то почуяли и заблеяли, как жертвенные бараны, энергия возвращается вновь: запах свежей крови, запах новой победы щекочет ноздри. Как это сказано у Багрицкого? «Лишь попирая этот сброд, мы обновляем идеалы. Долой недуги и усталость, нас комиссар ведёт вперёд!..» Или это не Багрицкий?..

Мы комиссары — такова воля Господа. Нация комиссаров… Сундучок скрывает много добра. И много тайны, которая произведёт огромные беды, если вырвется наружу. Но она не должна вырваться, если думать об этом постоянно, быть постоянно готовым к любой интифаде. Мы убережёмся, мы выйдем из любых камер, об этом есть кому позаботиться, но разве не возмущает, если нарвёшься на фанатика и фашиста, который тебя обшмонает до последней нитки и непременно выудит свою добычу?..

Жизнь всё-таки невыносима. Мы заложники безрассудства наших князей. Приходится угождать самонадеянным фонфаронам, хотя меня бесит их зазнайство при вопиющем невежестве. И кому не пожалуешься?

Нельзя выносить сор из избы: за это бьют в промежность, бьют больно.

С другой стороны, тупые обыватели. Да, они питательная среда.

Колодец, откуда надо черпать воду и песок, чтобы обнажить золотые слитки. И все эти двуногие, даже самые покладистые, смиренные, поведение которых мы хорошо оплачиваем, полны презрения и скрываемой ненависти.

Постоянно валять Ваньку или Ахмета — надоедает. Надоедает тупость, медлительность, жадность и затаённая надежда на то, что наша власть обвалится.

Не обвалится — медный пест вам в зубы! Мы владеем выверенной технологией достижения и удержания гегемонии!

Бог велел нам по необходимости стеречь мозги всего мира. И мы выполняли его волю. Вот почему Эсэсэр дрожал от миллионов ежедневных собраний с их протоколами, бесконечными товарищескими судами и периодическими кампаниями, в сумме дававшими эффект перманентной «перестройки»: все зверели от досады, ходили офонаревшими, никто ничего не различал впереди и покорно выполнял волю тех, кто зычно подавал команды. Чтобы рыба стояла на месте, надо уметь взмутить воду.

Сегодня мы не можем действовать, как в советские времена, когда все технологически обеспечивалось нашей доктриной. Придётся уткнуть каждое рыло ненавистника в телеэкран, — он будет лепить из мусора и глины холопов нового и окончательного уже порядка… Мы, действительно, призваны править миром от имени Бога. Мы усвоили человеческую Истину, а другие — ещё на положении низших тварей. Как муравьи, они суетятся, будто бы спасая род, изводят себя тревогами о какой-то общности: кто как подумает, кто что скажет? Нет, господа, человек совершенно одинок, с ним рядом скользит только небесная тень, но и она — химера, хотя вслух говорить об этом не принято. О многом мы не говорим, но это не значит, что этого нет. Иной обдристался, а с улыбкой танцует гопак.

Да, я откровенно ставлю на свою выгоду. Интересы выгоды обеспечивают мне спайку с другими, расширяют связи и дают взаимодействие. И так называемая «родина» должна приносить выгоду.

Если её нет, я не стану держаться ни за какую землю, даже за «святую»… И мой дед, и мой отец, и я сам — все мы жили в своё удовольствие, не считаясь по возможности ни с кем и ни с чем. Понятие общественной сцены и театра, который происходит на ней, — это всё вторично, а сначала — быт, т. е. еда, сон, безделье, игра, половая связь, использование всех шансов, чтобы наполнить свой кошелёк.

Бог ведь тоже одинок. Жутко, непередаваемо одинок. Но ведь только это одиночество и создаёт бога. Поэтому и мы, сколько бы ни крутились на людях, завязывались и развязывались, так же одиноки. Мы не то чтобы ненавидим всех прочих, мы просто обременяемся ими, если они не несут прибыль, — мёд, молоко или, ещё лучше, деньги.

Богу проще: ему ничего не надо. Нам тяжелее всех: мы знаем, что нам принадлежат и вся власть, и все богатства, но недочеловеки этого не понимают. И не поймут, пока не дашь им бревном по затылку… Другие чем берут? Во всякий час жизни стремятся прояснить взаимоотношения со всем миром. Как корабль в океане, постоянно уточняют свой курс. В бушующем хаосе мирового быта мы тоже обязаны постоянно уточнять координаты, иначе существование превратится в мучение, в средоточие беспокойств и страхов, вызывающих роковые болезни рассудка. Деньги повышают свою цену, когда смотришь на массивное здание банка… Некоторые спихивают проблемы на бога, полагая, что для этого он и придуман. Ради этого несутся дары его наместникам, возводятся храмы и поются молитвы — вершится театр, где все участники, за исключением кучки шизиков, про себя хорошо знают цену пьесе и актёрам, но — участвуют, потому что иначе не выдержать напора грязи и бессмысленности каждого жизненного действия.

Бубоны у нобиля — бубоны у клиентов. Всё это не свойственно нашему сознанию, почерпнуто у аборигенов с их незавершённой и потому чрезвычайно неустойчивой культурой. И если только клопа задавили, мы начинаем с восклицательного знака, а они норовят поставить точку, если и бешеного пса связали.

Где сегодня настоящее еврейское сознание? Это фикция, даже если человек торчит в синагоге. Сама синагога давно питается идеями, притекающими из нееврейского, гойского мира… Правда, его богатства принадлежат избранным в их совокупности, как стада домашних животных принадлежат человеку, — с их молоком, рогами, шкурами и потомством… Говорят, я резок в суждениях. Но это потому, что у меня больше извилин по сравнению с собеседником. Он ещё рта не раскрыл, а я знаю, чего он попросит, задницу подтереть или горло смочить. Отсюда — естественная философия: лучший должен быть выше. Наши отцы вовремя это разглядели и создали механизм рассеяния. Если бы они его не создали, мы пожрали бы друг друга без огня и сковородки. И то произойдёт, непременно произойдёт, если мы окончательно победим — вот опасность. Гений не терпит гения, между ними должна быть резиновая прокладка из дураков. Этакий презерватив. Вожди это знают, и сегодня они уверены, что найдут способ умиротворения: каждому генералу отпишут по сотне черномазых капралов, чтобы он их приводил к покорности и послушанию. Рекомендации будут стандартными: хотя мы и кичимся «независимым умом», мы способны действовать только по предписаниям. Главное из них — террор. Но для успеха тут необходимо громче всех выступать против террора. Мы держали на своих плечах всемирную диктатуру пролетариата. С таким опытом будет проще руководить глобальным порядком. Под молотом антитеррора и экологических стандартов не устоит уже ни одна сволочь, даже шибко цивилизованная. Но соблюдём ли мы здесь меру?

А вообще, признаюсь: не понимаю воплей так называемых «патриотов». Это всё клинически больные люди. Убей меня, не представляю, чего они хотят. «Дайте нам Родину!» Так берите её, берите, если вы не импотенты!..

Однажды я спросил об этом знакомого уимблдона:

— Русские хотят управляться русскими, — сказал он.

— Но в сегодняшнем мире это нонсенс! Ни американцы не управляются американцами, ни немцы не управляются немцами!..

Сколько он ни повторял лозунги, я в них не нашёл ничего, что выходило бы за рамки обыкновенной черносотенщины, — какой-то непостижимый фанатизм, сплошной шовинизм, попахивающий фашизмом. Серость и бескультурье… — Да ты, кочерыжка, хоть понимаешь, что нет уже тех русских, о которых ты болбочешь?.. Последних из них возмущённый пролетариат Москвы и Питера давно в капусту порубил, чтобы жилплощадь себе освободить!.. Теперь, что ни русский, то черемис или северная эта балбашка, как звать, не упомню… Чукча или зюгана!..

Закон общей могилы Я уже знал, что нахожусь в клинике «Скорой помощи», подобран случайно за кольцевой дорогой в кустарнике и колотых ран на моём теле тридцать шесть, — только по случайности ни единая не оказалась смертельной.

Знал я и то, чего не знали врачи и до чего никогда не докопалось бы следствие: меня везли уже в крематорий, где «свои люди» должны были обеспечить «полное исчезновение улик».

Леденил душу гнусный самосуд, который учинили надо мной мои вчерашние «приятели», — это было пострашнее, чем тот незабываемый расстрел под Смоленском отца и бабушки Фриды.

Я уже не был жильцом на этом свете — тоже было ясно. В стране происходили события, которые привели необузданных эгоистов в состояние эйфории и фанатичной ярости, — кто мог удержать их? Уже не было такой силы. Вихрь обогащения и власти, позволявшей обогащаться, захватил всех вчерашних теневиков и диссидентов… Судилище готовили больше месяца. Расписали роли. Дважды мне предлагали присоединиться к компании и поехать «на дачу» — банька, пивко, для любителей — патентованные, стерильные «девочки». Я подозревал, что это западня, что любой мой неосторожный шаг обернётся трагедией. А после снов про рыжего кота держался особенно осторожно.

И они устроили похищение: подогнали к издательству, где я работал, задрипанный «РАФ», и когда я вышел, Шлёнский и Додик Верхотуров затолкали меня в машину, где объявили, что меня вызывают на «суд чести».

— Будешь дрыгаться, падла, проломлю череп, — предупредил Шлёнский, выдававший себя за поэта, поклонника Блока и Хлебникова, и подкинул на ладони тяжёлое колесо зубчатой передачи. — Не херем, но вполне интеллигентный тет-а-тет.

Я не сопротивлялся — это было бесполезно. Но потом взяло зло:

куда вы суётесь? Кто из вас может гарантировать, чем всё окончится?

Черви, пожирающие живую плоть… Они боялись, что машину остановит какой-нибудь гаишник.

По пятам шла новенькая черная «Волга» с номерами Совета Министров. Видимо, там сидел тип из прокуратуры, который должен был уладить любой конфликт.

Остановились в каком-то старом дачном посёлке в пригороде Москвы. Высокий забор, частный дом.

Когда высаживали из машины, хозяин дома спустил трёх собак.

Поднялся перебрёх, при котором даже соседи не расслышали бы криков о помощи.

Это был, конечно, дом миллионера. Все они очень активно участвовали в горбачёвском заговоре и поддержали затем Ельцина:

пустили шапки по кругу и выложили «на дело» не менее трёх миллиардов долларов. Не добровольно, конечно, — такие типы добровольно угощают только фруктовым эскимо. Новая власть и новый порядок были практически куплены, хотя со стороны виднелся только густой дым идеологических споров как бы с неопределённым результатом, позволявшим бить прозревавших поодиночке.

Меня посадили в бетонный подвал без окон, где и продержали целые сутки. Поесть принесли только один раз, сказав, что иначе я засру весь подвал. В качестве параши оставили белое пластмассовое ведро с чёрной крышкой.

Через сутки три амбала в масках вывели меня наверх.

Я оказался в гостиной, разделённой голубым занавесом на две части. За занавесом сидело, судя по голосам, десятка полтора-два негодяев, которым организаторы судилища хотели преподать урок «правильного поведения», точнее, запугать перед решающими действиями, поскольку все эти подонки трусливы и ненадежны: всегда могут предпочесть свою шкуру всему остальному.

Я совершенно уверен, что среди участников этого спектакля с ритуальным убийством в конце находились самые известные в ту пору политические деятели. Я узнал некоторых из них по репликам ещё до того, как потерял сознание, когда они стали втыкать в моё тело специальный кинжал, повторяя затвержённую фразу, — зверьё, в котором не было ни капли человеческого, только оболочка.

Расправу учинили формально за то, что я не добил Прохорова, не выстрелил ему в рот, как было приказано. Эти вечные лайдаки пасуют, когда им самим приходится делать конкретную работу, но тем усерднее ищут виновных, козлов отпущения.

В гостиной меня связали, посадили на стул и накрыли повязкой глаза.

Я слышал, как по ту сторону занавеса с учтивыми замечаниями рассаживаются участники «суда чести». Мне предстояло услыхать много неизвестного: они исходили из того, что я уже труп.

Не знаю, кто вёл допрос, — это был, без сомнения, человек, обычно не появляющийся в обществе, — из тех, которые разрабатывают операции, уютно расположившись на дачах или в пансионатах. Целые пансионаты уже принадлежали «нашим» ещё задолго до развала и гибели СССР: «семинары» в них крутились беспрерывно, в том числе «международные».

— Вы Самуил Аркадьевич Цвик? Отвечайте полным ответом!

— Да, я Самуил Аркадьевич Цвик.

— Признаёте ли вы как член добровольного Союза освобождения граждан от заблуждений прошлой эпохи, что вы обязаны проявлять солидарность, особенно когда происходят судьбоносные события?

— Я не вхожу ни в какую организацию и потому никому не обязан.

— Вы лжёте, потому что имеется ваша подпись под манифестом Союза освобождения!..

— Клевета или недоразумение. Я ничего и никогда не подписывал, представляя, чем это может окончиться. И непременно окончится.

— Вы добровольно участвовали в работе организации, стало быть, одобряли её действия… Это была прелюдия, и предназначалась она для того, чтобы произвести впечатление на других участников судилища.

— Учтите, — сказал я, — если хоть один волос упадёт с моей головы, вам не сдобровать! Нужные люди оповещены о ваших кознях!

— Все ваши связи обрезаны, как сигнализация сберкассы перед ограблением, — сказал злорадный голос. — Эта страна всё пьёт и пьёт, но ей всё хуже и хуже и скоро она издохнет, так ничего и не сообразив!

Подонок имел в виду анекдот про оленя, намёк на русский народ:

Олень пришёл на водопой, стал лакать воду, а охотник всадил в него из засады две пули из винтовки с глушителем. «Как же так, я пью-пью, а мне всё хуже и хуже!» — подумал умирающий Олень.

Когда эта недалёкая публика развеселилась, «оценив» остроумие ведущего, я решил не унижаться и не вымаливать снисхождения.

— Вам кажется, что вы идёте к полной власти в этом государстве, но вы ввергаете своих сторонников в полосу неминуемой опасности, скорее всего, полной гибели.

Ответом мне был дружный насмешливый хохот.

— Теперь всё делается по технологии, ошибки исключены! А вам придётся ответить прежде всего за то, что вы выдали нашу тайну!..

Примерно полгода до того рокового судилища я сумел найти нужный контакт и был принят весьма крупным чином госбезопасности, занимавшимся смутой среди интеллигенции.

Это был сломленный и растерянный человек. Когда он прочитал мою записку (впрочем, не подписанную), он сказал: «Это ценный материал. Материал, который следовало бы расписать для моих руководителей и членов Политбюро. Подписывать его, в самом деле, не нужно. И я даю совет: если когда-нибудь вас станут шантажировать, вы должны всё отрицать, потому что, кроме меня, не будет иных свидетелей».


Что он хотел этим сказать?

В записке я сообщал о том, что в течение последних десяти лет идёт тихое, но интенсивное наполнение диссидентами всей инфраструктуры государственного переворота. Существует некий нигде не зафиксированный план, по которому во всех государственных организациях созданы и действуют группы, способные перехватывать важнейшую, в том числе закрытую информацию, и оказывать влияние на руководителей, — через помощников, советников, консультантов, жён, родственников и т. п. План простирался до КГБ, аппаратов Совмина, Президиума Верховного Совета и ЦК КПСС. Вместе с тем были определены приоритетные плацдармы, в число которых вошли редакции газет и журналов, особенно популярных и массовых, телестудии, Министерство связи, Министерство иностранных дел и ряд научно исследовательских институтов, втихаря подбиравших уже новые кадры управленческих работников. Приводились конкретные цифры.

— Всё это известно в подразделениях, которые этим занимаются, — торопясь закончить встречу со мной, устало сказал тот важный кэгэбэшник. — Известно даже больше, но кто станет заниматься этим всерьёз, когда партия осудила политические процессы, а вашему материалу никак не придашь иного характера? Да и улик нет, потому что всё вершится открыто. Именно так — совершенно открыто — в будущем будут осуществляться все акции агрессии, — прилюдно, при свете юпитеров, с ежедневными брифингами, с нудными пояснениями совершенно надуманных, но внешне как бы убедительных предлогов… Вспомнив внезапно про свой сон, я сказал главному истязателю, блефуя, потому что иное было исключено.

— Огненно-рыжий человек, Ваши приметы давно сообщены тем, кто сумеет защитить меня.

— Он видит, видит! — истерично заорали голоса. — Смените ему повязку! Затяните потуже, утопите буркалы в мозги!..

— Чепуха, — сказал тот, кто вёл допрос. — Пройдёт ещё четверть часа, и обвиняемый станет начинкой для гроба. И если полиция отыщет его, в чём я, конечно, сомневаюсь, улики приведут в лагерь «патриотов», которые не плавают дальше бутылки водки!

Меня это шарахнуло, как током.

— Знаете ли вы, возомнившие себя новыми поводырями мирового прогресса, что такое «закон общей могилы»? — Я всё ещё рассчитывал как-либо сбить спесь с этой неистовой сволочи. — Когда гибнут люди, связанные общей судьбой, спастись уже не может ни один из них. Рано или поздно он исчезнет в общей могиле. Ваш нынешний шахер-махер в стране поставил на край могилы целые народы. Вы этого не понимаете, потому что все вы шахматисты-аферисты и дальше двух-трёх ходов ни один из вас не может сказать чего-либо вразумительного. А жизнь страны — не шахматы… Меня перебил «прокурор»:

— Мы поместили вас сюда, господин Цвик, чтобы высказать свои претензии. В ваших объяснениях мы не нуждаемся, это жалкий лепет отщепенца. Вина ваша неоспорима. Суд части уже вынес решение.

— Я не признаю вашего суда.

— Это ещё одно отягчающее обстоятельство, которое будет отмечено в протоколе, — сказал «прокурор». — Вы приговорены к смерти через лишение собственной неполноценной крови. Каждый, кто участвует в суде, ударит отступника особым кинжалом, ему более тысячи лет, он открывал жилы сотням изменников нашего дела в Константинополе и Лондоне, Париже и Берлине, Бостоне и Нью-Йорке, Варшаве и Москве… Мне стало плохо — голоса отодвинулись, внезапно я почувствовал необычайную жажду, всё во мне сразу высохло, и сил не оставалось даже на то, чтобы сказать об этом. Жажда мучила меня больше, чем ожидание смерти, в которую я не хотел верить: всё вокруг было фантастическим бредом. Этим подонкам было неважно, есть вина или нет, им важно было провести сеанс ритуального «испития крови предателя», которым они хотели поскорее повязать единомышленников.

Конечно, исполнялся приказ, и его было не остановить. Это был очередной гешефт, и тут они хорошо разбирались, что верней, что выгодней и что опасней.

Меня привязали горизонтально к кресту, который выкатили или вынесли из другой половины гостиной. А потом ударили кинжалом в грудь, и я сразу же потерял сознание… Врач, который приходил ко мне, объяснил, что меня били ножом с лезвием в 22 миллиметра.

— Кто это вас так отделал? Впервые сталкиваюсь с таким случаем, — признался врач. — Какой садист или маньяк надругался над вами? Он, видимо, пытался умертвить вас путём обескровливания тела, но зачем? Мы вам влили столько же крови, сколько у вас было до преступления… Тридцать шесть ножевых ударов!..

В убийстве, стало быть, принимали участие тридцать шесть «апостолов», заговорщиков высшего эшелона.

Я мог бы пояснить врачу о подоплёке «странностей», но это потребовало бы таких физических и духовных сил, которых я не имел.

Мне всё было безразлично. Я не радовался даже тому, что вернулся к жизни.

Несколько дней прошло, а я всё лежал в реанимации. Было одиноко и горько. Я понимал, что обречён и не способен преодолеть обречённости. Я знал, что и великое государство, — несмотря на то, что силы его ежедневно подкрепляются энергией десятков миллионов верных слуг, — неудержимо гибнет и распадается под влиянием злой, но неуклонной воли, давно научившейся сталкивать соперников и тем самым торжествовать над ними.

Временами наведывался врач. Временами являлась приятная медсестра, ловко выполнявшая все назначения.

И вот однажды — это было днём, когда я лежал, обуреваемый полусном- полубодрствованием, испытывая прежде всего телесные страдания, — передо мною возник человек в белом халате.

От него сразу дохнуло такой враждебностью, что я, вздрогнув, тотчас восстановил терявшийся в полу дрёме контакт с реальным миром.

— Привет, — сказал он, озираясь, и стянул на миг свой колпак, под которым топорщилась рыжая копна вьющихся волос. — Узнаёшь?

Если бы у меня были силы, я бы заорал от ужаса, скликая людей, — мерзавец был «прокурором» судилища, — выходит, я тогда угодил в точку, предположив, что он рыжий, — вещий сон предупредил меня… — Вы никогда не придёте к мировому господству, — задыхаясь, сказал я, пытаясь как-либо выиграть время. — В человеке нет ничего сильнее инстинкта. И даже разум, хвалёный разум только обслуживает инстинкт… Я ожидал удара ножом, выстрела, любой другой подлости, понимая, что нельзя этого показывать.

— Не повторяй бредни, предназначенные для идиотов! Неужели тебе не известно, что наши князья уже более двух тысяч лет правят всеми народами земли?.. Практически всеми, — поправился он. — Наши формулы позволяют выявлять противников. И они гибнут. И ни единый, о котором решено, не ускользнул.

Он вырвал из гнёзд все гибкие шланги, через которые мне подавались питательные растворы, и следом извлёк из кармана шприц.

— Только не дрыгайся, падла, это уже не больно!

Сбросил тонкое одеяло и воткнул мне иглу в бедро.

Пламенем запылали сразу все кости, расходясь в сочленениях, я дёрнулся и отключился… Новый случай спас меня. Подробностей я не знаю, но в клинику как раз явился «бугор» из КГБ, с которым я когда-то встречался. Он поднялся к главврачу, и хотя тот всячески препятствовал свиданию, твердя, что я без сознания, что на месте нет лечащего врача, «бугор» в сопровождении дежурной по отделению решительно направился в реанимационную палату. Он даже посторонился, пропуская рыжего типа, поспешно выходившего из палаты, и сразу догадался, что это за тип, когда увидел меня, распростёртого на койке со следами насильственной инъекции. На полу валялся шприц с остатками смертельного препарата.

«Бугор» тут же позвонил в свою машину. Были предприняты все меры, но рыжего преступника задержать не сумели: он выбрался из клиники каким-то особым потайным ходом.

Двенадцать суток врачи едва прослушивали мой пульс, а потом я снова пришёл в сознание.

Я никому уже не верил и не хотел жить. Вторая моя жена, с которой я был в разводе, уехала в Израиль, а Маре, дочери по первому браку с Анной Петровной, русской женщиной, убитой грабителями, я велел более не приходить и не искать встречи со мной.

Подробности, за которые раньше расстреливали Да, Сталин признал, что он составил политическое завещание.

«Мой опыт, — подчеркнул он, — должен быть учтён будущими руководителями государства, в противном случае нас разгромят, и революция, которую кровавой ценой нам удалось вырвать из рук мировых бандитов, потерпит сокрушительное поражение».

«Работа почти на сотню страниц завершена и сдана на хранение, — хмуро сказал Сталин. — Вы должны знать, что она существует, и вместе с другими не должны допустить того, чтобы она была скрыта от членов партии, от трудящихся Советского Союза. Опасность такая налицо.»

Скрыли. В первые годы после тайного убийства вождя как-то прорвались в открытую печать два-три скупых свидетельства о том, что этот документ реально существует, но потом всё было затоптано, упрятано в могильных склепах сверхсекретной информации. Но, скорее всего, попросту уничтожено, потому что очень уж разоблачало махинации вокруг власти и уличало махинаторов в преступных замыслах по отношению к советским народам… Сознавая свою ответственность перед потомками, я собрал по памяти то, что может относиться к «Завещанию».

В отличие от Ленина, Сталин отказался от попытки дать в своём документе какую-либо характеристику наличной элиты. Его мнение на этот счёт было примерно следующим: период романтизации и наделения «вождей» сверхъестественными качествами безвозвратно прошёл. В нынешнем руководстве выдающихся лиц практически нет. Есть «испытанные руководители», но трудно сказать, годятся ли они достойно заменить руководство, которое сложилось.

Я не заковычиваю слова, которых не записал, но всё же воспроизвожу их близко к сказанным.


Мне кажется, — говорил Сталин, — ЦК КПСС способен выдвинуть из своих рядов достойного. Люди окрепли, окрылились, у них появилось уверенное будущее. Главное условие — не допустить идеологической расслабленности и не поддаться на диверсии, которые усиливаются, опираясь на внутреннюю перерожденческую, мелкобуржуазную, эгоистическую и себялюбивую стихию, — она всегда ставила себя в исключительное положение. Это относится прежде всего к осколкам правотроцкистской оппозиции, они жаждут реванша и собирают силы, наращивая подпольный капитал за счёт хищений народной собственности и создания сети нелегальной коммерции. Нэпманы не уничтожены, они перешли в подполье.

Это подполье попытается использовать в своих интересах колоссальное смещение в умонастроениях народа, которое всегда происходит после долгой и кровавой войны. Нищета при высокой морали не губит — достаток при низменных побуждениях способен отбросить общество в доисторическую эпоху.

Человек не может существовать продолжительное время в состоянии до предела сжатой пружины. Он должен расслабиться, а это практически будет означать борьбу за более щадящий режим гражданской жизни. Есть угроза, что советским трудящимся попытаются навязать лживые знамёна свободы и демократии, чтобы извратить и ослабить социализм.

Эта угроза не страшна при условии, что на самом критическом этапе существования советского государства — при атомной войне, которой нам угрожают, или внезапной смерти главного политического лидера — гарантом выполнения высшей воли нашей революции будут оставаться органы государственной безопасности. Не подменяя партийного руководства, они должны самым решительным образом пресекать действия тех партийных функционеров, которые под влиянием каких-либо факторов вознамерятся изменить народный характер социалистического развития, предпочесть «просвещённое» меньшинство трудовому большинству.

Именно органы госбезопасности должны помочь сформировать такое новое руководство партии и государства, которое неукоснительно исполнит завещание Сталина, объявит об идеологической исчерпанности марксизма, поскольку на передний план истории давно уже вышло поверх классового этническое противоборство: борьба народов за свою национальную независимость и социальное равноправие ввиду новой агрессии «избранных» сопряжена с неслыханной политической демагогией и фабрикацией слухов.

В период неизбежного брожения возможно будет только одним способом утихомирить страсти юных поколений, обращенных против старых, воспитанных в слепом, практически религиозном преклонении перед компилятивным «учением» Маркса и Энгельса. Не трогая «наследия Ленина», ясность относительно которого наступит позднее сама собой, нужно приступить к строительству небольших производственно-сбытовых коммун или общин, представляющих принципиально иной уровень кооперации — общины учтут все текущие и перспективные потребности государства и общества при новом уровне личной свободы и материальной культуры. Это будет самый реальный способ упрочения и расширения социалистических завоеваний советских людей. Это те гарантии, которых мы не смогли своевременно создать из за навязанной нам войны с Германией.

Предприятия нового типа впервые организуют главный фактор производства и культуры отношений — быт человека. Но всё развитие пойдёт уже не на демагогических и нигилистских принципах всеобщей уравниловки в нищете и тотального контроля, а на принципах отбора и полной свободы личности в рамках общей свободы нового трудового, творческого коллектива.

В эти новые предприятия (на селе и в городе) люди будут отбираться по особым критериям. Каждый бесплатно получит стандартное, но комфортабельное жильё. Каждый бесплатно будет пользоваться медицинским обслуживанием и санаторно оздоровительным общим питанием. Личность будет освобождена от оков быта ради того, чтобы шире развернуть свой духовный потенциал. В будущем будет иметь значение уже не численность народонаселения, а число умов, способных развивать духовную, физическую и техническую культуру общества по единому замыслу, не исключающему, но предполагающему любую созидательную импровизацию.

Помимо производственных заданий, человек будет выполнять некоторый минимум общественных работ (уборка снега, заготовка дров, чистка животноводческих помещений, обслуживание механизмов общего назначения и т. п.), но главным образом — развивать свои таланты и наклонности, заниматься наукой и искусством. Вот главная сфера грядущего потребления — духовные ценности, нравственное совершенство. Мы должны будем исправить перекос в мировой истории.

Мы усилим общенациональное, подняв национальное до высшего мирового уровня. Люди в обществе не будут противостоять друг другу, как сегодня, они будут реально дополнять и усиливать друг друга. Это предполагает новое просвещение и новое знание.

В новой коммуне или общине будет свой общественный суд, своя милиция. Партийные, профсоюзные и комсомольские организации будут упразднены. Община возьмёт на себя и все функции обеспечения государственной безопасности. Человек станет на деле основой и целью государства, которое таким образом преодолеет и свою отчуждённость от людей и свой бюрократизм.

Всё руководство общиной, во всех её подразделениях будет выборное и сменяемое. Это будет та вершина демократии, о которой мечтали тысячелетия лучшие люди Земли.

В течение 50–80 лет национальные общины постепенно покроют всю территорию Советского Союза, обеспечив повышение производительности труда в 10–12 раз и качество жизни граждан — в раз.

Будут общины — заводы, общины — НИИ, которые займутся текущими и перспективными научно-техническими интересами государства.

Я много думал о реальных способах борьбы с бюрократией, влияющей одинаково отрицательно и на производство, и на быт, и на отношения, и на умы. Это способ — новые коммуны или общины, которые явятся опорой нового государства. Будущая борьба в мире развернётся уже не только за нефть, золото, газ, металлы, но и за воду, воздух, качественные земли, за технические и художественные таланты, за экономный быт каждого человека, и тут мы должны доказать все преимущества социалистических, то есть всенародных подходов.

Социализм — это не столько выдумка политических болтунов, сколько реальная система отношений, при которой верховенство имеют классические принципы морали и нравственности, человек способен органически слиться с окружающей природой. Возможности планеты обмежёваны, поэтому материальное потребление так или иначе когда нибудь будет лимитировано, тогда как духовное потребление не будет знать никаких ограничений, придавая высший смысл личным судьбам… В конце концов, человек никому ничего не должен, кроме своей совести, выражающей общечеловеческие начала…»

Отдавая должное гению И.В.Сталина, хочу сказать, что он всё-таки чего-то не учёл и потому развитие событий пошло по иному направлению. Или слишком велико было давление враждебных сил, которые устранили вождя?

Если это так, тогда нам придётся решить загадку Л.П.Берии.

Придётся признать, что и в Политбюро существовал заговор.

Все эти люди волею Лазаря Моисеевича Кагановича сначала соучаствовали в устранении вождя, а затем сцепились в смертельной схватке, стремясь избежать разоблачения и казни. Как ни крути, выходит, что «дело Берии» было спровоцировано.

Что ему реально инкриминировали? Ничего принципиального — обычный перечень стандартных ярлыков: «иностранный агент», «кровавый сталинский пёс», «нравственное чудовище». Почерк и словарь нам хорошо известны. Кто из тех, что без суда и следствия ликвидировал Берию, может похвастать большей моральной чистоплотностью?

Тут голова идёт кругом, и хорошо просматриваются бездны дерьма, которое обнажилось, едва исчезла воля бескорыстного мудреца и сурового судьи, державшего всех в узде.

Почти сразу же после расстрела Берии и его сторонников номенклатура партии была выведена из-под наблюдения МГБэшников, разве это не противоречило в корне сталинскому завещанию?

Или же Берия, подлец и политический игрок, поторопился продать своего хозяина и потому сам потерпел сокрушительное поражение?..

Со времён Н.Хрущёва чекисты не имели уже права наблюдать за поведением партийцев, особенно высшего, аппаратного эшелона, тем более собирать на них компромат. Партия сделалась совершенно безнаказанной и в считанные годы переродилась и переродила КГБ, насыщая его своими детьми и родственниками.

Стоит ли удивляться, что в течение немногих лет, получив свободу для себя, а не для народа, как требовал Сталин, партийная верхушка и верхушка КГБ соединились в стремлении к «сладкой жизни», а позднее обеспечили сросшемуся с ними фарисейскому лобби расхищение главных богатств русского народа, всех российских народов?..

Кто автор этого контрсценария?..

Идею Сталина о постепенном и добровольном переходе к иной социально-экономической стратегии развития, параллельно с имевшейся, замолчали, самого вождя грязно и грубо высмеяли за «Экономические проблемы», которые для него были последней, но уже сомнительной данью «ленинизму»… Шарахаясь от всего сталинского, стали искать иных альтернатив и быстро нашли их — пятая колонна, которая уже контролировала ЦК КПСС и верхушку КГБ, указала на путь «демократизации», «либерализации», «защиты прав человека», т. е. на путь полного крушения действительно социалистического наследия. Во главу угла поставили не духовное возрождение, не социальное здоровье общества, а рубль, якобы преодолевающий уравниловку. И всё покатилось по наклонной, как и предсказывал вождь.

Я ничего не утверждаю, ничего не оспариваю, только задаюсь вопросом: почему в конце своей жизни И.Сталин не очень доверял Г.Жукову, но не трогал его и почему верил Л.Берии? Или он планировал сместить и Берию, зная, что тот готов продать всё на свете, едва выскользнет из-под контроля?

Понятно, почему Г.Жуков выступил во главе политического заговора против Л.Берии, почему подыгрывал Н.Хрущёву в его антисталинских потугах и почему, а конце концов, был нейтрализован Хрущёвым. Понятно, отчего Хрущёв панически боялся откровений маршала, на которые тот намекал. Но всё же полностью не ясно, отчего они оба отошли от сталинского завещания… Увы, наиболее глубокий ответ и на этот современный вопрос я нахожу у Сталина. Он понимал, что враг прежде всего помешает советским народам сделать первый решительный шаг к модернизации своего нищего быта, только и позволяющий на гораздо более высоком уровне организовать производственную и личную жизнь людей.

Сталин говорил примерно так: «Интернационал себя исчерпал. Он выявил себя как чемодан с двойным дном. Но разрушить его трудно, не разрушая марксизма с его иллюзиями относительно общих интересов пролетариев — идеей столь же восхитительной, сколь и безосновательной, иллюзорной. Интернационал силён там, где существует власть «интернационалистов». Но это — неутихающий террор против инакомыслящих.

Я лично готов на критику марксизма, понимая, какой раскол в мире это вызовет. Но раскол необходим, потому что, промедлив с расколом, мы будем раздавлены универсальной демагогией, её навязывает миру одна и та же разрушительная сила, принимающая то облик нигилизма, то социал-революцио-наризма, то троцкизма, то «холодной войны», как теперь. «Холодная война» — это прежде всего идеология борьбы против национальных государств и правительств, это борьба за моральное и политическое разоружение народов, стремящихся к подлинному социализму».

И ещё говорил Сталин: «Мы выстоим в борьбе только при одном условии: если противопоставим болтовне досужих «идеологов»

практические успехи процветающих коммун или общин со столь высокой национальной культурой, что она позволит легко осуществлять смычку культур. Это будут или русские общины, или казахские, или татарские, или белорусские, или еврейские — пожалуйста. Интернациональных — не будет, если даже в общине на 200 казахов придётся 180 русских, украинцев и чувашей. Весь фокус в том, что на вершинах новой, сегодня ещё неведомой нам культуры люди найдут способ соединения своих интересов, иначе говоря, способ разрешения этнических взаимоотношений. Если мы хотим построить единый мир, мы должны исключить этническую эксплуатацию, а не маскировать её интернационализмом…»

Подчёркнутые слова — это подлинные слова вождя.

«В конечном счёте, Сталин, Гитлер, американцы, евреи и прочие — это всё второстепенно. Вызревает новая культура, и я хотел бы дать ей простор. Это культура, в которой каждый человек, осознающий свои интересы, исполнял бы высшее предначертание Природы, осмысленное с высот самой плодотворной философии. Других учителей у народов нет.

Они все мелки и ничтожны по сравнению с зовом Земли и Неба… Люди должны быть столь же зримы друг для друга, как звёзды, и столь же открыто и беспрепятственно сообщаться друг с другом, как атомы. Когда к большинству вернётся осмысленная естественность, мы познаем более высокую, нежели теперь, Правду. Среди нас не должно быть паразитов и мистификаторов, сознательных лжефилософов и умышленных лжепастырей. Если уж мы «игра Природы», логическое следствие её развития, мы обязаны играть с Природой, а не друг с другом. Алчность, ложь и заговор исказили все институты и понятия жизни. Природа подарила миру человека, а претензии человека разделили людей на всесильных бездельников и обречённых тружеников, бездельники погоняют трудящихся, а разум, купель мудрости и главный дар Природы, остаётся средством забавы, орудием печали и разочарования. Более того — кабалы. Я изъясняюсь в немарксистских выражениях, потому что марксизм для постановки таких новых вопросов — всего лишь грубое стрекало для животных. Человек и в своём сознании, и в своей бытовой жизни должен постоянно возвращаться к породившей его Природе, а не отдаляться от неё. Разум может создать тысячи чудовищ и миллионы химер, но всё это начинается из-за болезни единиц, а кончается страданиями миллионов. Каждый шаг от свободной Природы есть шаг от высшей сути человека…»

Я и сегодня помню, как Сталин усмехнулся при этих словах, вздохнул и провёл указательным пальцем по усам: «Есть вещи сокровенные, которые мы не обсуждаем ни с друзьями, ни с близкими, подозревая или чувствуя, что нас не поймут и не поддержат… Человек управляется не столько разумом, не столько социально-экономическими законами, сколько процессами самой Природы, превращениями микромира, который создаёт космос повсюду… И беда в том, что параллельно с разумом шагает антиразум, и искусственные построения идиота и вырожденца всё чаще и чаще подавляют прозрения естественного гения… Человек должен шлифоваться, более нравственный, более совершенный и мудрый должен одерживать верх.

Но реально верх одерживает более хитрый, более беспринципный и беспощадный, тот, кто опирается на междусобойчик и более приспособлен к одурачиванию толпы… По всем законам естественного отбора особи А, Б и В должны давно погибнуть. Но их оберегают от сложностей трудовой судьбы, питают целебными продуктами, лечат у знаменитых врачей… Исследователи предрекают, что настанет время, когда обречённым, но входящим в клан избранных будут вживлять чужие, отнятые у здоровых глаза, сердца, лёгкие и даже части мозга.

Таким образом, мужчина, который должен скапуститься уже к 40 годам, женится на пышущей здоровьем женщине и пытается оставить потомство. Его дети — один нормальный на семь калек. Но всех тащат по жизни, и каждый участвует в искусственном отборе… Но и этого мало:

сшитые из лоскутков нелюди изменяют целые народы… Народы — святы, но это тоже объекты управления и ответственности. Иные из них тысячи лет назад должны были бы по всем естественным законам прервать самостоятельную линию развития и раствориться в более молодых и сильных этносах, но — продолжают своё искусственное существование, причём уже совершенно разрушительное и паразитарное. В дело пускаются заговоры, тайные организации и партии, международные финансовые аферы, шайки террористов… Всё, что мы видим на поверхности нынешней политической жизни, — это на 90 % плоды искусственного бытия ослабевших народов.

Клики, теряющие самостоятельное этническое значение, сознают великую силу общественного мнения и уже покорили его, пользуясь самыми грязными методами. Они всячески препятствуют просвещению суеверных толп, внушая им совершенно превратные понятия… Марксизм, — и это говорит марксист Сталин, — одно из таких превратных понятий, обслуживающих агрессию мертвецов против живых… С помощью этого компилятивного учения пока ещё можно обезоруживать правящие круги и устанавливать диктатуру заговорщиков, опирающихся на энергию и энтузиазм черни, но честно управлять и строить с помощью марксизма сегодня нельзя. Марксизм не предназначен для созидания, его содержание и суть — агрессия и разрушение… Пока я использую марксизм, но не в целях созидания, а для сопротивления новым агрессорам. Отбрасывать его чуть-чуть рановато: в истории, и это известно со времён Древнего Египта, самое бесперспективное — пытаться обойти Время. Время — это скорость протекания естественных реакций. Неандертальца вы никогда не смогли бы выдрессировать в респектабельного буржуа, а Троцкого — преобразовать бы в бескорыстного старца Оптиной пустыни… Так что на очереди у нас укрепление строя, его принципиальное обновление и постоянная модернизация. Чуть только «лагерь социализма»

превратится в серьёзного носителя новой цивилизации, мы полностью уйдём с империалистического рынка. Этот рынок грабительский, и мы оставим грабителей: живите, как хотите. Мы приступим широким фронтом к обновлению общественной философии и созиданию, разумеется, добровольному, подлинно социалистических форм бытовой культуры, предлагая тем самым всем кризисным государствам единственную альтернативу. Но не навязывая. Параллельное существование любой иной формации будет только укреплять наши созидательные силы. Мы будем видеть не фасады, как теперь, а изнанку всех режимов.

В социалистической общине человек впервые обретёт сам себя и обратит всю мощь своего духа не на псевдокультурный мусор повседневья, а на сущностные проблемы бытия. Для этого он должен быть полностью свободен и полностью равноправен в своих фактических возможностях.

Как бы ни прогрессировала техника и технология, человек останется сердцевиной созидательного процесса, богом, нарождающим новые хлебы, новые одежды и новые идеалы. И поскольку паразитам и злодеям нестерпим контроль со стороны коллектива, они будут выступать против коллектива, за «свободу индивидуального развития».

Победа лжи им нужна только для того, чтобы сосать силы и мозги беспомощных, введённых в заблуждение миллионов. Поэтому, если мы и допустим индивидуальные, частные хозяйства в секторе, не охваченном общинами, мы не оставим их бесконтрольными, будем наблюдать за тем, чтобы они не эксплуатировали других, безразлично, в какой форме, наёмного труда или взятки, или вымогательства, или прямого обмана и сговора с внешними силами вторжения. Человек имеет право на свою личную свободу, но не имеет права строить её за счёт рабства другого или других. Свобода терроризировать и убивать — нельзя признавать такой свободы. Это и есть фашизм, который был до Гитлера и остаётся, к сожалению, и после него… Многонациональный состав мира — не проклятие его, это его богатство, его сила и красота. Создавая беспорядки, интригуя среди народов, шайки негодяев взращивают на возникающих сложностях систему террора, которую якобы способен преодолеть только интернационализм. Мы должны размежеваться с ними, но размежеваться без потерь и без насилия. И это: коммуна или община, которая в состоянии разрешить любые проблемы так, как их уже не может разрешить даже наша Советская власть…»



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.