авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |

«СКОБЕЛЕВ Э.М. Завещание Сталина От автора Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет ...»

-- [ Страница 5 ] --

Старый вождь говорил о том, что непреложные связи жизни разорвать не под силу никакому стратегу. Если в обществе есть те, которые грезят о сверхбогатстве, всегда будут нищие. Если в обществе процветает разврат и насилие, оно не сможет сделать ни единого шага в своём духовном развитии. Если при организации каких-либо процессов растёт бюрократия, значит, правитель выбрал совершенно ложные цели… Он пришёл к выводу, что народы останутся пешками на мировой шахматной доске, пока не сумеют создать новую традицию, при которой лучшие мудрецы нации станут фиксировать свой опыт и передавать его претендентам на правление… Он считал, что самую большую и важную тайну сегодня представляет не численность армий или их оснащённость, не новейшие типы самолётов и танков, а разработки по естественному приспособлению народов к самому эффективному быту. «Главное богатство и высшую гордость наций составляет их потенциал к духовному совершенству, основанный на эффективном быте».

«Но что же плакать и рвать на себе волосы? В жизни обратного хода не бывает. Я думаю, решение реально переменить судьбу народов к лучшему явится мировым признанием нового героического подвига советского человека, испившего всю горечь мировых гнусностей, но нашедшего в себе силы для гармонии…»

Сталин напоминал, что учесть надо всё: и то, что страны народной демократии будут держаться до тех пор, пока будет сильна и непобедима советская армия, пока СССР сможет оказывать колоссальную помощь элите этих стран. «Их будут перекупать наши противники и, конечно же, перекупят: высокие идеалы не могут пустить глубоких корней в этих странах, они изъедены торгашеством и эгоизмом, они вряд ли примут с первой попытки жертвенность и терпение советских народов…»

Сталин предвидел, что движение к подлинной свободе оживит вражеское подполье у нас в стране. «Вот отчего нужна община: только она убережёт от разрушительных махинаций неисчислимых фокусников и «учителей жизни. Только община сделает необратимой нашу удивительную и уникальную историю…»

«А встают ещё другие сложные вопросы — мировая валюта, мировой рынок. В принципе, мы устоим только тогда, когда сумеем обойтись и без мировой валюты, и без мирового рынка — он уничтожает здоровые экономические отношения в любой стране в угоду финансовым акулам и их стремлению к мировой власти.»

«Мы должны быть устойчивы в каждой клетке своего организма.

Это — община как вершина демократии и вместе с тем вершина порядка и организации индивидов. Решит не мера труда сама по себе, а мера нравственности снизу доверху, включая нравственность власти…»

Маара Она сползла с высокой кровати, ощущая тошноту, изжогу и слабость во всём теле. Её вырвало на ковёр, который Борух привёз неделю назад из-за границы. Ковер выткали в Италии — чёрные перекрещивающиеся треугольники на голубом фоне… Шатаясь, добралась до ванной, сбросив по пути испачканные слизью бикини и кружевной лифчик. Ещё раз блеванула возле белоснежной двери с золотыми разводами вдоль ромбов рифлёного стекла.

Открыла горячую и холодную воду до отказа — с рёвом хлынула вода в ванную-бассейн. Вылила в бурлящие потоки все содержимое флакона шампуни, которую нашла в шкафчике. И мылилась, долго мылилась — тёрла лицо, голову, тело и те части тела, которые лапал Штенкель, выдававший себя за американского немца.

Горел анус, кровоточила прямая кишка, рези были невыносимы.

«Сволочи, сволочи», — возмущённо шептала она, пытаясь смыть следы насилия, а потом долго стояла под горячим душем: «Господи, господи, как же ты терпишь всю эту грязь? Как же ты это допускаешь, отделываясь ловкими отговорками своих полусонных наместников?..»

Утром Борух привёз её в свой главный коттедж, который почему-то не сдавал даже за большие деньги, и уже в прихожей понудил Мару к совокуплению — прямо на полу, на шкуре медведя, которую он называл «Россия». Шкуру Борух выменял у какого-то бича за четыре бутылки водки в Красноярске, где останавливался по дороге на знаменитый никелевый комбинат, — он и там имел свой гешефт.

Потом они готовили пиццу, и он заставил её выпить два бокала крепкого вина. Она чувствовала, что Борух совершает какой-то ритуал.

Когда она захмелела, Борух сказал, стуча волосатым пальцем по золотым часам:

— Через полчаса здесь будут мои друзья. Если ты угодишь им, мы заработаем три тысячи баксов. Пятьсот твои сразу и пятьсот потом, если у меня выгорит дельце. Ребята — похлеще Оси Бендера. Тот знал тысячу способов изъятия денег у совков, они знают в два раза больше. Ни Россия-сука, ощенившаяся сегодня ельцинами и примаковыми, ни засраный Запад перед ними не устоят: они орудуют руками и ногами.

Только не рыпайся напрасно… Борух, взявший её клятвенными обещаниями если не руки и сердца, то пятидесяти тысяч долларов отступного, использовал её как приходящую по звонку блядь и теперь продавал своему будущему компаньону. О женитьбе или о пятидесяти тысячах «зелёных» речь уже совершенно не заходила.

— Как же наши отношения и уговоры? — напомнила она, это сидело в ней постоянной занозой, вызывающей обиду и гниение всего организма.

— Потом — потом! — заорал Борух, злобно округлив глаза. — Отхватишь всё своё, не беспокойся!.. Не приставай, как панельная шлюха!..

Это была одна из бесчисленных пощёчин, которыми хлестала её судьба с тех пор, как на Курском вокзале застрелили её отца, редактора разорившегося издательства. Всё было подстроено, и убийство было, конечно, заказным. Отец тревожился за неё, Мару, и не раз говорил, что влип в осиное гнездо, из которого надо бежать. Убежать он не смог, не успел. Убийцы стреляли прямо в толпе… Но тела его она так и не увидела: о преступлении стало известно лишь после того, как отца похоронили… Борух ничего не знал о её трагедии, это совершенно его не интересовало, он верил в то, что он и его друзья опрокинули СССР и теперь никто и никогда не отнимет у них власти над народами несчастной, оказавшейся без глаз и разума державы.

Ранний неудачный брак поломал её жизнь. Три года она была доброй матерью и примерной домохозяйкой, так пожелал муж. А затем три года убила на то, чтобы отделаться от негодяя, основавшего, как открылось, ещё две семьи, и тоже несчастные, полные лжи и откровенной наглости. Она прошла через долгие и унизительные суды, чтобы защитить своё право на сына, убедившись, сколько зла причиняет людям «демократия», защищающая денежных негодяев с гораздо большим эффектом, нежели порядочных людей.

Диплом, и без того слабенький, за шесть лет, проведённых в суете и пустых хлопотах, превратился в бумажку, с которой и соваться было неудобно.

В наиболее тяжкую пору подвернулся этот хмырь — Борух. Она сразу почувствовала — это чувствует любая женщина — что за его ухаживаниями стоит элементарная похоть.

Ах, вы, лимончики!

Ах, вы, лимончики!

Растёте вы у Фиры на балкончике!..

Борух напевал этот дурацкий куплет всякий раз, как входил к ней в квартиру. Он был лишён слуха на всё человеческое, но говорил только от имени всего человечества.

Отец впал в полосу неудач, получал мало и поддержать её не мог.

И она решилась — ради сына — «пойти на амбразуру». Этой амбразурой и был Борух, которому она доверилась и который, конечно же, раскручивал свой очередной гешефт.

Это было падением после череды мощных ударов судьбы. Будь она суеверной, она приписала бы их сатанинской силе.

Она долго упорствовала. В сущности, Борух был ей не то что противен — просто омерзителен. От его потного, воловьи неповоротливого тела волнами исходила вонь, которую он пытался перебить ароматными спреями: запах получался совершенно тошнотворный — «дохлятина в кляре», как выражалась одна её знакомая.

Она долго упорствовала, боясь, что задохнётся, если «любовник»

станет домогаться близости, и однажды рассказала про Боруха своей соседке по лестничной площадке Клавдии Ивановне, у которой часто оставляла сына.

— Он еврей, я не могу. Этот запах — убийственно… Клавдия Ивановна, состарившаяся в залах детской библиотеки, целомудренная и наивная столько же, сколько и бедная, беззаветно верившая каждому слову официальной пропаганды, с жаром возразила:

— Ну, и что? Евреи нам, Маша, Христа подарили и принесли победу в Октябрьской революции!..

«Какого Христа, какую революцию? Не для нас, а для себя они «дарили» и «несли» — и Христа, и революцию. Всё — на чужих костях.

Это же теперь каждый олух знает, кто прочёл хотя бы что-либо из Климова, Емельянова, Истархова, кто проявил настойчивость и разыскал «Протоколы сионских мудрецов»… Как можно жить, оставаясь в таком мраке?..»

Но Клавдия Ивановна нееврейских книг по еврейской истории не читала и о них ничего не слыхала, а если и слыхала, то считала всех авторов «агентами американского империализма», вот ведь какой сдвиг по фазе… — Евреи и есть основной народ России, — уверенно говорил Борух, не только не заботясь о чужих национальных чувствах, но намеренно попирая их, стараясь унизить русских. — Есть численность, есть качество. Есть уголь и есть топка. Мой прадед шил сапоги для всей вшивой царской армии. Тогда это было как «Фольксваген» или «Опель»… Тогда в этой задрипанной стране техники совсем не было, всё пёхом, а как без сапог? Тридцать тысяч пар поставлял для военного ведомства… Ну, разумеется, он шил не сам, а объединял частных мастеров, давал им заказы. А дед? Дед состоял в одесской «ЧеКе», а после работал на кафедре Института красной профессуры… Нет, не совсем на кафедре, он заведовал хозяйственной частью, материальным обеспечением профессуры… Конечно, какие-то крохи перепадали. В те годы, рассказывает бабушка, она по три раза в год ездила в Крым. Один раз — в отпуск по путёвке, а два раза — с контрольной комиссией, тоже по месяцу и бесплатно, дед ей всё это устраивал, она ревизором была. И хотя без образования, освоила все ходы и выходы… Потом уже диплом достали. Даже парочку — на выбор… Хорошо жили тогда наши трудящиеся! Пока Ёська на трибуну не влез, свобода личности была полная. Дед каждый год в Америке посещал родственников.

Родственники там свой пролетарский магазин держали, так дед им помогал налаживать деловые связи с Совдепией. Совдепия им в долларах платила на дело мирового раскрепощения личности.

Инвестировала, как теперь говорят. Если коровку не доить, у неё сиськи отвалятся… Первый раз Борух попытался передать её «напрокат» своему компаньону уже через неделю их отношений. Компаньон работал в какой-то комиссии горсовета и мог за взятку устроить захоронение на самом престижном кладбище. Люди в горе ничего не жалели, а банда никого не щадила: навар шёл густой. И что самое важное — полностью бесконтрольный.

Звали компаньона Авен. Представлялся он писателем-сатириком, хотя она никогда не встречала даже коротенького его рассказа в так называемых «юмористических» изданиях, особенно расплодившихся в годы народных слёз.

Борух сказал:

— Ты его не очень сторонись. Это нужный человек: и похоронит, и пропишет… Ничего, что он на вурдалака или на вампира похож — он золото на могилах копает. Это, знаешь, на Западе пластики, заменители, биметаллы, а у совков дефицитной эпохи, у мертвяков то есть, если пломба, то настоящее серебро, если коронка, то чистое золото… Когда Борух нарочно выветрился в магазин за закуской, этот Авен расстегнул потёртые брюки и, осклабившись, предложил: «Погладь рукой, сто долларов дам!»

Она подумала в ту минуту, что этот тип вполне мог совершать половые акты с мёртвыми. Лоб приплюснутый, уши вразлёт, ноги короткие и кривые, глаза бессмысленные, как у козла. Даже странно, что слова выговаривает, такой только блеять должен.

— Ещё чего, юморист! — отрезала она, передёрнувшись от брезгливости. — Проваливай, иначе всё передам Боруху!

— Так он не против, чтобы ты заработала — осклабился Авен.

Она встала, чтобы уйти, он ухватил её толстенными ручищами, повалил и стал рвать на ней прозрачные трусы. Она сопротивлялась.

— Русская баба, — повторял, кряхтя от натуги, Авен, — не французское мыло, не смылится!..

И тогда она ударила его коленом в пучеглазую, небритую морду.

Он вскрикнул и отвалился, держась за нижнюю челюсть. Сквозь толстые пальцы закапала кровь.

— Только притронься, слизняк, башку размозжу!..

Тут явился Борух: его очень интересовали итоги. Увидел компаньона, что сидел на стуле, промокая рот окровавленным полотенцем.

— Второй фронт, — хохотнул Борух. — Доблестные союзники не прорвались. Арденны!..

—Я эту твою… Жизель живой закопаю, — заматерившись, пригрозил Авен. — Уже досье собираю… — Всё — по прейскуранту, господа, — неопределённо сказал Борух. — Надо было вначале расшпилить кошелёк, а ты привык расшпилять ширинку!..

После того случая она укрепилась в решении как можно скорее отделаться от Боруха, наверняка зная, что ничего от него не получит, что её просто облапошили, — ремесло, которым в совершенстве владели эти развратные типы.

Но то, что произошло, было вообще вершиной мерзости и вероломства… Штенкель появился в сопровождении двух «секретарей» и напоминал скорее бегемота, нежели человека.

«Секретари», пучеглазые и наглые, сразу извлекли из авоськи бутылку шампанского и иностранную прозрачную коробку, в которой лучился серебряный кулон с искорками бриллиантов. Но, может быть, и обычных стекляшек.

— Знакомься, Мара, это мой старый друг Александр Сергеевич, почти Пушкин, — объявил Борух. — Да что там «почти»? Пушкин он и есть — властитель дум нынешнего и грядущего поколений!

— Это скромный привет для дамы твоего сердца, — сказал Штенкель, протягивая коробку с кулоном. — Как видишь, не скупимся, когда речь идёт о серьёзных делах… В коротком разговоре, который произошёл между ней и Штенкелем, пока Борух и «секретари» накрывали на стол, выяснилось, что он видел её с Борухом и очень «заинтересовался её судьбою».

— Я открываю кабаре. Будут девочки — танцовщицы, но мне нужна хозяйка. Я буду платить хорошие деньги. Очень хорошие деньги. Если мы с тобой поладим, лучшего кадра мне и не нужно. А тебе — выбирать, учитывая — это между нами — что Борух поедет ставить ещё одну мою фирму в Испании и, как мне кажется, больше сюда не вернётся… Прокуратура уже заинтересовалась его связями. Мне был сигнал из Интерпола… Она тотчас всё поняла… За два месяца, что она путалась с Борухом, она привыкла читать простейший ход мыслей каждого проходимца.

Говорить было не о чём, и Штенкель, по обыкновению людей его сорта, начал «хохмить» — чужими анекдотами маскировать свою тупость.

— Приезжают в Австралию два русских наркомана. Увидели кенгуру. «Гляди, Вань, — говорит один. — Тут впрямь настоящий рай.

Если такие кузнечики, какими же должны быть коробочки мака!..» Гы гы-гы, выпьем за кузнечиков! Кстати, прибросьте кулон, я очень хочу полюбоваться на вашу шею!..

Она не перечила, памятуя об обещании Боруху.

— А про советского полковника слыхали? Очень популярный анекдот у нас, в Североамериканских штатах… Одинокая Мария Ивановна решилась на старости лет связать свою судьбу с полковником.

Жена у него умерла, дети выросли и разъехались — риска никакого.

Сыграли свадьбу.

Встречаю Марию Ивановну. Грустна.

— Что же так?

— Да вот, измучил меня Павел Кузьмич. Только лягу, стук в спальню. Открываю — отдаёт честь: «Разрешите исполнить супружеский долг!..» Исполнит — и уйдёт… Только угомонюсь после волнений, в себя приду, снова — тук-тук: «Разрешите исполнить супружеский долг?»

Я говорю:

— Ну, сколько же раз можно исполнять этот долг? Неужели пенсионер и спать не хочет?

— А разве я у Вас, уважаемая Марья Ивановна, сегодня был?

— Был! Уже в четвёртый раз приходишь!

— Извините, покорнейше, это у меня склероз!..

Отсмеявшись, Штенкель уточнил:

— Конечно, это было при Советах. Теперь русский полковник ведёт себя, как и американский, у которого половина счетов не оплачена и потому голые нервы: погладит промежность, пальчиком пощекочет и скажет: «Пойди новую порнокассету посмотри, я что-то очень устал… Грозят, что контракт сократят…»

Потом все пили и накачали Мару едва не до отключки. Возможно, она бы не поддалась, но уж слишком возмутила их бесцеремонность, и она совершила ещё одну глупость — стала перечить. А эти, которые хоть рубль заплатят, уже не переносят возражений.

Штенкель, притворяясь пьяным, полез лапаться, крича:

— Мы покорим весь мир! Все будут у наших ног!

Она высвободилась из объятий:

— Как же вы собираетесь покорить мир, если нисколько не интересуетесь самостоятельным миром женщины? Я уже не говорю обо всём прочем. Но женщина — тут надо остановиться. Если вы не будете считаться и с женщиной, ваше новое царство опять окажется на песке!

— Ты об эмансипации, что ли? — хохотнул Штенкель. — Всех, всех эмансипируем, чтобы любое общество представляло из себя бульон из козерогов в юбках и без оных! Массам обременительна семья и забота о детях, мы заберём все эти функции у масс, оставив им одну функцию:

умножать наши сокровища!

— Какая убогость! — сказала она. — У вас от Пушкина только кучерявость, но и она не видна, потому что вы облысели ещё в прошлом веке. — Он разинул рот. — Разве можно, блин, так примитивно судить о мире и о массах? К кому бы вы ни пошли, к богу или к чёрту, вам без масс не осилить ни одной дороги!

Штенкель рассвирепел:

— И бог — вымысел, и чёрт — вымысел! Реален только наш интерес!.. А мы тебя, сука незаконнорождённая, дочь стукача, сейчас же пустим на сардельки для комнатных такс и бультерьеров!..

Вверх по ступеням… Выше, выше, и вот уже узкая и скользкая от наледи каменная площадка, на которой гудит шквалистый ветер, не позволяющий разглядеть, что там, впереди… Одно лишь неосторожное движение, и тугой ветер сталкивает очередную жертву в пропасть… Он всю жизнь карабкался вверх по ступеням. И уже трижды сбрасывался вниз. Первый раз — когда случился взрыв в цехе, где собиралось Изделие. Это была диверсия, но раскрыть её не удалось, потому что погибли как раз те, кто мог бы пролить свет на реальные события.

Взрыв и пожар унесли жизни более сорока инженеров и рабочих.

Страна не узнала о катастрофе, но вся отрасль горевала два года, в течение которых оставшиеся в живых пытались компенсировать ущерб и наверстать упущенное. Работали в две смены.

Второй раз — когда случилось покушение после закрытого совещания директоров-оборонщиков, где было принято почти единогласное решение: просить ЦК КПСС реорганизовать оборонную промышленность и рекомендовать Прохорова министром по делам вооружений с такими полномочиями, которые помогли бы отрасли делать своё дело, не вовлекаясь в политизацию, разрушавшую души оборонщиков — это было в августе 1991 года.

Его машину обстреляли близ государственной дачи из гранатомёта.

Водитель был убит, а Алексей Михайлович отделался лёгким ранением;

покушавшиеся замышляли, конечно, добить генерального директора, но помешал милицейский наряд, который сбился с дороги и случайно вынырнул на месте происшествия.

И третий раз — когда похитили Нину и убивали его в бетонированном коридоре… Алексею Михайловичу в какой-то момент показалось, что всякое сопротивление уже бесполезно… «Финита ля комедиа…» Тоска пришла, непередаваемая тоска, обостряя чувство полной покинутости. Человек никогда не бывает так одинок, как накануне своей смерти. «Так, может, уже и конец?..»

Но он был бойцом, всю жизнь сражался за правое дело. И разве с его смертью оно погибало тоже? Нет, нет, конечно, нет! Сама Природа обязана была народить новых Алексеев Михайловичей, которые, как и он, хрипя и отхаркиваясь кровью, поволокли бы на себе любой новый груз — во имя Правды, во имя Равенства, во имя Справедливости, во имя процветания русской нации и тех народов, с которыми она связала судьбу… Мысль ещё жила. Страдания тела временами поглощали её, как поглощает темнота пространство комнаты, но потом она оживала — и текла, не вызывая ни радости, ни сожаления: он уже никому не собирался доверять этих последних, безжалостных вспышек прозрения.

Бесполезным оно было и без пользы кончалось.

«Главная беда всего мира и наша беда — вопиющее НЕВЕЖЕСТВО… Учился всю жизнь, и вот оно — следствие: растили и кормили врага в собственном доме. Даже и Сталин проиграл, потому что не знал всех реалий… Не прояснить, не втемяшить… То, что рождается, требует времени и направленной энергии. Человек появляется на свет через 9 месяцев.

Дом возводят за год… Телеящик зомбирует в течение трёх недель…»

Инженер промыслом Неба, он знал, что главное — система, организация процесса таким образом, чтобы он приносил плоды, стимулировал новый цикл воспроизводства. Система обветшала, вот отчего она легко поддалась разрушению. Противник постоянно совал палки в колеса системе — она конструктивно позволяла это. В неё уже изначально были встроены масонские механизмы сбоев и самоликвидации.

Всеобщность плана, например, подразумевала очень большую точность и сбалансированность. Но кукловоды по всей стране поощряли инициативу, скрывая её преступный характер. Одно дело — раньше выкопать котлован или напилить дрова, другое дело — тянуть из чрева недоношенного ребёнка… Кто-то из ретивцев или вислоухих полудурков брал обязательство построить не шесть паровозов, а пятнадцать, т. е. в два раза больше плана. Но для этого требовал денег и фондов. И вот уже кому-то не хватало планового металла или станков, а кто-то под шумок делал «левые» миллионы… Одной рукой строили, другой — разрушали. Сталин правильно ставил вопрос о «вредителях». Они были тогда, их полно и теперь.

А «экономия», которая оборачивалась десятикратными потерями? А дореволюционная по существу система финансовых исчислений? А сознательное удушение инициативы на новейших направлениях?..

Культура держится только на разуме. Надо быть последовательным и не бояться называть вещи своими именами: нас подвела прежде всего нехватка такого ресурса, как разум. Нам просто не позволили по хозяйски отнестись к собственному государству, в нас воспитывали рабов, холуев, прислужников… И недалёким тузам казалось, что это «целесообразно». «Целесообразно» — для кого?..

Всё это коренным образом уже давно должно было бы изменить парадигму стратегии, если бы вожди это видели и беспокоились: где ослаблен разум? почему ослаблен? в чём источник сбоев? И самое существенное: не связаны ли эти дикие колебания «массового» рассудка с чьими-то претензиями на власть и исключительность? Обобщение и всеобщность, главные инструменты познания, в то же время — первое прибежище суеверий, химер и догм… Идиот всегда самоуверен и самодоволен. Мы не можем предотвратить появление идиотов на семейном и на национальном уровне. Так почему считается, что идиотам недоступен и наднациональный или интернациональный уровень?..

Мы искали умного врага (думали, что искали), а натолкнулись на заурядного мошенника. Если так, наша общая трагедия необозрима, ибо у человечества всё ещё нет методики обуздания необузданных. И догадываются ли главные стратеги, отчего нет, или вновь ни о чём не догадываются?

Всё послевоенное время — с конца 50-х годов — наблюдательные люди не перестают говорить о нарастании общего безумия. Теперь это не эмоциональное предположение, а наиболее верный диагноз: мы никогда не берегли свой разум, мы нарушили законы существования разума, передоверив его в чужие руки, и безумный мир — ответ на наши действия.

Какой непогребённый мертвец вносит своим смрадом галлюцинации в жизнь мировой общины?..

Как оценить человека? И можно ли его оценить объективно в наше время переломов и кризисов, когда все моральные критерии перечеркнуты банальными материальными расчётами и бандитской алчностью?

Найти суть, мимо которой скользят миллионы… Никто не знает, существует ли на самом деле вселенское «кольцо духовной энергии». Но оно всё-таки существует, пока существует и развивается человечество. Это не особая форма «ментальной туманности», не скопление «астероидов мысли», а итоговая среда, определяющая общий уровень прозрения или заблуждения.

Если бы этого «кольца» не существовало, противник не стал бы так бесноваться в поисках «Завещания» Сталина. Скрываемое от народов «Завещание», оказывается, не только живёт — оно разрушает козни подонков, определяет мышление всё большего числа граждан и у нас, и за границей… Что ж, встречи со Сталиным, действительно, потрясли воображение. Алексей Михайлович убедился, насколько это неисчерпаемая фигура. Она продолжается из XX в XXI столетие и дальше… То, что знают люди о вожде, — мелочи и чепуха. Он примкнул к марксистам, но, вероятно, уже в первые годы революции убедился, что это поверхностное во всех отношениях «учение», как и прочие социологические учения того времени. Однако он не отверг марксизма и после того, как оказался на вершине власти, обнаружив, что марксизм, синтезированный в интересах одних, немногих, позволяет использовать себя в интересах других, большинства, которое иначе никак не подтянуть к новому знанию. Манипулируя понятиями марксизма и ленинизма, Сталин изолировал политических противников, не проясняя публично сути разногласий, которые фактически не имели отношения к так называемой «теории пролетарской революции».

Что касается экономики, Сталин был уверен, что это всего лишь совокупность эмпирических принципов, позволяющих вести разумное и выгодное хозяйство. И в этом он был совершенно прав, ибо нельзя, расходуя столько же, сколько и получаешь, выбиться из нищенского положения.

Однако и здесь Сталин придерживался неких непреложных для себя принципов, синтезированных из личного опыта, но, возможно, и почерпнутых из книг, попавших в его руки: в отличие от политической шушеры, что пришла ему на смену, он всю жизнь настойчиво расширял знания — много читал, извлекая из прочитанного своё, поскольку развивал самостоятельную философию. Главное, считал Сталин:

трудящаяся масса должна придерживаться мировоззрения, отвечающего её фактическому положению и, таким образом, не претендовать на образ жизни и потребления, который отвечает иной философии и иному состоянию производительных сил. «Это — основное правило всякого успешного управления, тем более в такой необъятной стране, как Советский Союз. Пока народ будет мыслить на уровне своего положения и выводить идеалы из наличной действительности, мы можем быть спокойны за будущее страны: народ осуществит намеченные планы…»

Алексей Михайлович теперь понимает, что важнейший вывод сделан Сталиным на том основании, что все «революционеры», стремясь разжечь пламя недовольства, пытались навязать людям философию, позволявшую им думать о себе в более высоких понятиях, чем это диктовалось их положением;

захватив власть для «революционеров», люди подходили к действительности с повышенными материальными и духовными притязаниями, что и приводило общество сначала в критическое состояние, а затем в состояние обвала, нищеты и глубокого разочарования, потому что политические мошенники, стремясь сохранить власть, не останавливаясь перед репрессиями, вгоняли сумасбродное общество в более низкое представление о человеке, чем оно было прежде… Сталин неисчерпаем. Это подчёркивали все выдающиеся деятели истории, с которыми он имел дело после войны. «Что нужно прежде всего, чтобы народ спокойно двигался к очередному этапу улучшения жизни, повышения культуры и т. п.? Нужны две вещи. Руководящие товарищи снизу доверху должны исповедовать ту же самую философию, что и весь народ, и иметь тот же тип потребления материальных и духовных благ, что и остальная трудовая масса…» Сталин не делал никакого исключения в том числе и для себя лично, он был образцом непритязательности, скромности и терпения.

«Наша партия ужасающе слаба, — признавался Сталин. — Если она что-то и представляет из себя, то только как рычаг воли первого лица.

Когда есть воля. А если завтра её не будет? Вот отчего пока нельзя отменить контроль чекистов над партией. Это во-первых. И, во-вторых, пока необходимо всячески душить торгаша, т. е. человека, который ставит исключительно на власть денег. Он нам страшен не сам по себе, а тем, что через него в тело общества и государства непременно входит зараза — поголовная страсть к наживе, к поборам, взяткам, левым деньгам. Всё это раскочегаривают известные шурики, их у нас гораздо больше, чем принято считать. Мы пока не имеем резервуара, из которого в достатке может зачерпнуть каждый. В этих условиях один встанет против другого, борьба за власть денег сделается всеобщей, и это погубит надежды и вызовет смуту…»

Сталин не жаловал наличную верхушку ВКП(б), полагая, что она не вполне отвечает своему назначению и склонна к жадности и приобретению знаний, которые выделяли бы её над трудовой массой.

«Скорее всего, они всё продадут и позволят подкупить себя со стороны противника и его агентуры. У нас ведь как? Вшей ещё бьём, когда донимают, сильно грызут, а вот в баню сходить уже не догадаемся, да и лень тащиться — мочалки нет и целого белья нет… С таким мироощущением самостоятельности не удержаться, рано или поздно начнут холуйствовать… Но я гарантирую: пока основная цель общественного движения сохранится, а она сохранится ещё не менее 25–30 лет после моей смерти, враг ничего не добьётся. Однако, едва цель будет изменена и новые вожди станут обещать народу золотые горы вне принятой доктрины развития, все рассыплется на мелкие части, и прежнего государства будет уже не собрать… Вот почему сегодня нужны честные и умные люди, способные остановить безумцев… Я делаю это на всякий случай, считаясь с тем, что меня могут, в конце концов, даже убить: сейчас против меня выступила вся внутренняя контра, получающая из-за границы неограниченную поддержку. Если же я уцелею и поставлю на место националистов, прячущихся за реквизитами Интернационала, через 3–4 года, позатыкав основные дыры, мы в СССР начнём совершенно новый этап, — приступим к созиданию таких социальных семей, которые устранят нынешнее отчуждение, обозначив новую философию, новый уровень жизни, но главное — утвердив новые отношения между людьми, позволив вести новое воспитание поколений, развивать новое производство… До той поры нас могут подкарауливать многие трудности и искушения… Мне известно, что правящая головка США уже приняла планы подавления всех валютных систем и вывода доллара на диктаторские позиции.

С помощью бумажного доллара, не подкреплённого даже фиктивной золотой основой, сфера эксплуатации народов будет чудовищно расширена. От преимущественно национальной эксплуатации они перейдут к эксплуатации мировой. Это будут предприятия, капиталы, кадры, товары, идеология, короче, всё то, что парализует слабых и позволяет высасывать из них кровь… Несчастных, обманутых людей они объявят бездельниками, неспособными к новым, более перспективным формам труда и жизни… Беднейшие слои будут напрочь оттеснены от культуры. Такое развитие событий допустить нельзя. Вот почему мы формируем создание самой эффективной структуры жизни. Мы станем самым здоровым, самым образованным, самым сильным, самым счастливым народом… И это не подарок Сталина, это единственный выход из того клубка неразрешимых проблем, которые навязывают миру дьявольские силы мировой паразитарности».

Теперь ясно, отчего охотятся за «Завещанием». Сволочь спохватилась, что без интеллектуального потенциала Сталина она не сможет сдвинуть ни одной застрявшей в грязи телеги. Одновременно сволочь боится, что о «Завещании» узнают советские народы, мировая общественность, это побудит людей иначе взглянуть на действительность.

Алексей Михайлович ликовал, что всё же имел смелость записать кое-что по горячим следам. Вот его расшифровка одного из сталинских пассажей: «Многословные ублюдки, абстрактно рассуждающие об улучшении жизни, не понимают, что главный изъян её — в том, что она ещё более стихийна, чем была 2–3 тысячи лет тому назад, она потрясающе неразумна, а подчас и бессмысленна. И просто нереально о чём-либо толковать, если не иметь в виду этого главнейшего аспекта действительности. Здесь есть опасность, что больной, извращённый ум сведёт дело к тюрьме и казарме, такой ум был у моего ненавистника Троцкого. Основной способ избежать опасности — не позволить растлённым «гениям», место которым в психбольнице, занять руководящие позиции. Но они лезут во власть, лезут тучей, как комары, маскируя свою ущербность…»

Алексей Михайлович всегда преклонялся перед Г.Жуковым и считал его не только лучшим маршалом войны, но и спасителем народов СССР от бериевского заговора. Однако анализ сталинских слов, которые ему удалось восстановить, обнажал скрытое соперничество «двух правд», они всегда действуют в жизни: правды панорамного исторического видения событий и правды ситуации на том или ином направлении.

Конечно, Жуков не безгрешен, в том числе по крупному счёту, но тут приоткрывалось нечто, в корне противоречившее сложившемуся облику. Или это сам Сталин действовал в каждом из своих прославленных полководцев?.. Видимо, так и есть. Едва погиб Сталин, из его верных слуг попёрло лакейское хамство. Возможно, и Жуков, видя, как диссиденство по всему миру атакует Сталина, решил приписать себе кое-какие заслуги… Тут нет уверенности. Или он хотел чего-то иного, но это «иное» возможно было обеспечить только путём временного отторжения Сталина?..

О чём-то он сговорился с Хрущёвым против Берии: оба боялись, что Берия репрессирует высшие кадры под предлогом, что они разложились. Но затем, когда Берия был уже уничтожен, маршал выставил счёт на более значительное влияние. Возможно, и оправданное: этот истинно русский самородок умел рисковать. Но за Хрущёвым стоял уже мощный диссидентский блок, против которого полководец оказался бессилен: он был с треском снят с должности во время визита в Югославию, когда был отсечён от преданных ему ветеранов и не мог оказать никакого сопротивления.

Кто прояснит подоплёку колебаний и зигзагов в поведении Жукова? Кто скажет, что он хотел уберечь, помогая Хрущёву прийти к власти и санкционируя затем все хрущёвские «разоблачения»? Без согласия Жукова, пожалуй, не было бы вовсе никакого XX съезда КПСС.

Но мы не знаем, а возможно, и не узнаем, по какой причине так повёл себя преданнейший Сталину военачальник.

Горько сознавать, однако это, по всей видимости, и есть главная правда: в лучах бескорыстного сталинского гения каждая личность излучала всё самое ценное, что имела. Без этих лучей из преисподней душ лезли наружу мрак и трусливый эгоизм… Разве не ясно, что ложь о Сталине до сих пор остаётся контрапунктом всего сатанинского замысла по разрушению СССР, России, Украины, Белоруссии и других некогда союзных республик?

Мировым негодяям нужно утвердить ложь относительно Второй Мировой войны, чтобы присвоить себе победу, а в последующем извратить ход истории — проложить дорогу новому оболванивающему учению для сотен миллионов наивных, нищих и обездоленных: вместо тупикового «марксизма» навязать новый тупик — «атлантическую солидарность», «гуманную демократию» и прочее, и прочее: химерические формулы гораздо более неисчислимы, нежели формулы относительного знания.

Им нужен поверженный Сталин, Сталин-чудовище, Сталин-тиран.

Им нужно то, чего нет и не было. И в этих целях из памяти народов вытравливаются все упоминания о том, как оценивали И.Сталина наиболее крупные современники. А они были убеждены, что скромный титан и стратег прозирает события на десятки лет вперёд. У.Черчилль, крупнейший из политических деятелей западного мира в XX веке, был уверен:

«Большим счастьем для России было то, что в годы тяжёлых испытаний её возглавлял такой гений и непоколебимый полководец, как Иосиф Сталин.

Сталин был человеком необыкновенной энергии, эрудиции и несгибаемой воли, резким, жёстким, беспощадным как в деле, так и в беседе, которому даже я, воспитанный в британском парламенте, не мог ничего противопоставить»… Мысли, рождённые совестью, но оставшиеся нереализованными, грызли плоть.

Алексей Михайлович понимал, что губит себя воспоминаниями. Не только сердце, все системы организма давали сбои, он лишь временами приходил в себя. Но и тогда долго не мог сообразить, где он. Потолок над головой казался полом и качался — вот-вот рухнет вниз. И тело не ощущалось, потому что медсестра колола ему препарат морфия или чего-то похожего, что помогли достать друзья, такие же потерявшие почву реликтовые старики, как и он, только, как оказалось, более мобильные, более живучие, более приспосабливающиеся… Жизни, которую он мог оставить, было не жаль. Жизнь должна была остаться по всем законам, тогда как кончина его, Прохорова, была, в конце концов, неизбежной и даже необходимой.

Но он страдал, мучился невыносимо оттого, что не исполнил важнейшего поручения, которое ему дал Великий вождь.

Как получилась колоссальная промашка, толком не объяснить. Он был молодым директором крупного и перспективного оборонного предприятия в Сибири, зачем нужно было его тащить в Москву? Но, видимо, кто-то имел более высокие виды на все события, если учёл и такую незначительную величину, как он.

Конечно, он был уже доктором наук и имел несколько важнейших разработок сверхсекретного характера. Но почему вызвали именно его, а не академика Недбаева, который, собственно, был его учителем?

Почему не пригласили Шапиро, который «курировал» Изделие от министерства и тоже был в курсе основных дел? Или уже тогда кто-то допускал, что Шапиро окажется невозвращенцем? Он драпанул из ГДР, где, казалось, все колёса вертелись ради укрепления боеспособности СССР. Выходит, не все колёса? Кто-то действовал и там, и связь одних предателей с другими была отнюдь не случайной… Он догадывался, что Сталин выбрал несколько самых порядочных людей, чтобы, посвятив их в свои планы, побудить инициативно бороться за их осуществление. Сталин исходил из того, что все эти люди при любом стечении обстоятельств останутся руководителями важнейших оборонных направлений, стало быть, влиятельными работниками, членами обкомов и ЦК. Но Сталин не предвидел, что прахом пойдут и обкомы, и ЦК, что партия не только переродится, но и вообще утратит своё политическое значение… В отличие от Сталина, который смело полагался на незнакомых людей, Алексей Михайлович не мог положиться даже на близких: сын погиб в Чечне, а внучка Элеонора от первого и очень неудачного брака сына уехала в Данию с подозрительным типом, поклонником Бахуса, красномордым матерщинником, который якобы приезжал в Россию, чтобы содействовать покушению на Горбачёва.

Что же касается сослуживцев, самой верной братвы, то она давно рассеялась по России, поскольку их объединение было закрыто специальным приказом Ельцина ещё в 1992 году, на этом настояли американцы… Каждое событие жизни имеет свою технологию, даже смерть. Если бы мы имели сносное представление об этой технологии, мы бы не тыркались во все дыры, не терзались бы понапрасну… Он готовился исполнить данную Сталину клятву — не вышло. Враг как будто знал о ней: больно уж прицельно громил как раз те учреждения, где сидели руководители, готовые умереть, но исполнить долг. Умереть позволили, а выполнить долг — не дали… Но и среди рыцарей, неустанно ковавших щит Родины и уверенных в том, что любой враг обломает о него зубы, отыскались пархатые суки, едва толпы диссидентов пошли от успеха к успеху… Кажется, всё должно было быть ясно: у всех «народных фронтов», для дурачков поделённых по национальному признаку (блоки грядущего раскола — эстонский, литовский, белорусский и т. п.), обнаружили одного автора — специальное подразделение ЦРУ. Установлено уже, что и дефициты в стране создавались искусственно, чтобы усилить раздражение масс: в условиях ажиотажного спроса не выдержали бы запасы никакого западного государства, тем более, что в СССР был самый высокий уровень платёжеспособного спроса: не тысячи, как сейчас, а сотни тысяч покупали красную и чёрную икру и отдыхали летом на курортах Кавказа и Крыма. Да и то было сразу ясно, что за люди пеклись о «демократии» в самых популярных изданиях страны: это были в основном те, которые прежде ревниво защищали режим доносов и партийных преследований. К тому же это были почти сплошь нерусские люди, как же можно было верить в искренность их забот о России? Все они были яростными ненавистниками тех истинно русских людей, которые предупреждали о пагубности любых зарубежных заимствований. Невдомёк было околпаченным, что национальное богатство — не джинсы и не модные галстуки, его нельзя импортировать по желанию, подражая гримасам и ужимкам зарубежья… Но выпестованные заблаговременно остолопы преобладали. Во всяком случае, громче всех разевали глотки. Один из них вызывал особенную досаду — секретарь парторганизации их головного объединения, что работала на правах райкома, — Кучеврясов Валентин Сигизмундович, бывший обкомовский порученец. В своих манерах он подражал Горбачёву и не раз осаживал вспыльчивого и нетерпимого к несправедливости Алексея Михайловича:

— Туда он гребёт или не туда, как Вы выражаетесь, теперь, когда окончательно разрушена монополия «органов» на проверку партийных кадров и мы сами определяем все облики, Генеральный секретарь не может ошибаться. Все могут ошибаться, но ошибка вместе с ним никакая не ошибка. Вот из чего долженисходить каждый!..

Круглая голова его на тонкой шее, мохнатые брови при мелких чертах лица и особенно широкие скулы, придававшие голове треугольный вид, всякий раз напоминали Алексею Михайловичу власоглава, отвратительного глиста, поселяющегося в кишке у неопрятного человека.

К тому же Кучеврясов со времён своей комсомольской юности баловался стихосложением. Он рифмовал по поводу каждого праздника или политического события. Умел перелагать на выспренный глагол даже призывы ЦК КПСС, понятно, что такого товарища ценили карабасы барабасы нашей пропаганды.

Кучеврясов был родственником Самуила Изотовича Гетманова, бессменного главного редактора областной партийной газеты.

Однажды Алексей Михайлович не выдержал и в присутствии других сказал Гетманову:

— Ну, и кадр Вы нам впендюрили! Пустую болоболку!

— Зато у него планы всегда в порядке, отпечатаны на лучшей бумаге, все подписи на месте. Обком партии ценит исполнительность.

— Но стишки-стишки, — простонал Алексей Михайлович, — как же Вы печатаете всё это безобразие, которое позорит нацию Пушкина?

— Позорят те, которые преувеличивают… Партийные ячейки должны держать под постоянным контролем инженерный и директорский корпус, чтобы нос не задрали… Это во-первых. А во-вторых, наш народ не может иметь более высокой культуры, чем люди, представляющие народ в партийных организациях. Паче чаяния случится наоборот, погибнет революция, как говорил товарищ Ленин в одной из своих поздних работ… Прыткая блошка, Кучеврясов ещё в советские времена сумел с чьей-то помощью создать «газетно-книжный кооператив», в котором немедля вышли его «Избранные стихи». Предисловие изобиловало цитатками из частных писем московских диссидентов, выдержанных в панегирической тональности.

А потом кооператив полностью включился в процесс выдвижения Кучеврясова на пост Президента СССР. Все понимали, что это дань проформе, но видели, что игра открывает новые шансы для её участников.

На каком-то мероприятии областного пошиба Алексей Михайлович нос к носу столкнулся с бывшим сослуживцем.

— Ужели ты всерьёз нацелился на кресло президента?

— А чего? Чем я хуже Горбачёва? Я институт марксизма-ленинизма окончил. Есть опыт работы на одном из главных оборонных предприятий страны… Чувствую в себе силы, связанные с эпохой демократического процесса… Алексею Михайловичу сделалось нестерпимо досадно, что ни в чём уже не осталось ни величия, ни тайны. «Что такое Горбачёв в сравнении со Сталиным? Или этот Кучеврясов? Всё мельчает буквально на глазах…»

Алексей Михайлович остро реагировал на проходимца, потому что подлинный талант был у него под боком, родной сын, но принципы чести не позволяли ему использовать какие-либо связи для облегчения трагической участи сына.

Сын был, конечно, одарён на поэтическое слово, но именно эта одарённость и создавала преграды на его пути: чуть только вшивота, расползшаяся по журналам и издательствам, устанавливала, что имеет дело с подлинным талантом, а что — нет. Она находила тысячи унизительных отговорок, чтобы сорвать публикацию.

Сын был раним и обидчив. Это был возвышенный характер из прошлых эпох.

Алексей Михайлович больше всех повинен в гибели сына. Может, тот не рвался бы в пламя войны и смерти, если бы встретил хоть какое то понимание и сочувствие в литературных увлечениях, особенно после распада его семьи? Но отец считал предосудительным искать нужные знакомства.

После очередной неудачи в московском журнале сын подал рапорт, а на вопросы родителей ответил:

— У меня всё не клеится на гражданке, зачем она мне? На Кавказе служили лучшие люди России. Участие в войне только расширит мой опыт, покажет, в чём я неправ… Следы сына затерялись где-то под Хасавьюртом. Куда только сотни раз ни обращался Алексей Михайлович, всё крутили и мутили — скрывали правду. Или вопиющий бардак в армии. Никого из сослуживцев сына он так и не нашёл, хотя искал, очень искал.

Сын был убит и даже не похоронен по-людски, а такая мразь, как Кучеврясов, не только жила, но и процветала… Пересматривая бумаги, оставшиеся от сына, Алексей Михайлович обнаружил стихи, которые прожгли душу. В тоске он понял, что зря пожертвовал сыном, не подставил ему плечо, как должен был бы поступить настоящий отец. Выходит, и благородство прививали «совкам»

только для того, чтобы бросить их под пули, закрыться ими при опасности для собственной шкуры… Я пришёл, но меня не узнали.

Я глаголил на площади зря.

Торгаши меня лишь осмеяли, Это мягко ещё говоря.

И простые, обычные люди Зло кричали вослед: «Идиот!»

Знал давно я — невежды осудят, Но не знал, что обманет народ.

Вслед летели и палки, и камни.

«Хватит, слышали много речей!..

Тунеядцам в угоду да дряни!..

Всё на пользу одних сволочей!..»

«Чуда! Чуда!» — ревели бродяги.

И калеки стекались толпой.

И срывались с помоек собаки — С громким лаем бежали за мной.

Если б ведали зряшностъ затеи!

Ведь беспомощны все чудеса, Если веры в себе не имели Ни умы, ни сердца, ни глаза… Я шептал, задыхаясь от жажды:

«Я бессилен средь слабой толпы!

Вот когда б пробудился бы каждый… Чудо главное — это ведь мы…»

Только слушать меня не хотели.

Мысли не было даже в глазах.

«Чуда! Чуда!» — безумно ревели, Нагоняя безумием страх.

Где рабы, там свободных не сыщешь.

Как им было о том втолковать?

Разве может богатство средь нищих И убогих себя нарождать?..

Уходил я пустою дорогой, Что змеилась средь выжженных гор, Зная: больше не будет пророка.

И его не видали с тех пор… Хасавъюрт… Если он уцелеет, если выживет, он непременно поедет туда… ЧАСТЬ ВТОРАЯ Усекновение главы «святого Августина»

Город постоянных перестройщиков Город с таким названием, разумеется, бесполезно искать на карте.

В то же время он существует — не как призрак, а как реальное чудовище, фактор российской, а, может быть, и мировой политики.

Однако это название широко применяется — для своих, тех, кто приезжает в город и живёт в нём, тех, кого привозят насильно и кто проводит в нём последние дни перед казнью, добровольной или принудительной: именно здесь во множестве бесследно исчезают люди… В советские времена, говорят, это был закрытый город, где расслаблялись после загранкомандировок советские разведчики и их коллеги из стран социалистического лагеря.

Здесь были первоклассные отели, корты, великолепный кусок закрытого черноморского побережья и вышколенная обслуга.

После горбачёвско-ельцинской «революции», когда к власти пришли люди из клана Гайдаров, Чубайсов и прочих Собчаков, город тотчас же пришёл в запустение, потому что развалилась прежняя гигантская империя КГБ и финансировать «коммунистическую агентуру»

уже не позволили западники: они хотели, чтобы КГБ, причинивший им немало хлопот, издох навсегда.

Ещё задолго до того, как к городу проявило интерес ФСБ, он был с ведома верхушки сдан неофициально в аренду на 99 лет консорциуму «Мосты демократии», где участвовали фонды Даллеса и Трёхсторонней комиссии — кто наверняка знает, что это такое?. В качестве главного управляющего зарядили бывшего советского гражданина Ловкиса или Ловксиса.

Я никогда этого субъекта не видел, но это, конечно, не значит, что это вымышленное лицо: если какое-либо предприятие приносит немалые деньги, каждый дурак знает, что у него есть хозяин и — сверх того — покровитель… Вы спрашиваете, как я попал в этот город? Да вот так и попал — по оказии.

Летом 1996 года позвонили в мою московскую квартиру:

— Вы Пёкелис Самюэль Абрамович?

А я никакой не Пёкелис, я Фролов Иван Иванович, вплоть до развала СССР проработавший шифровальщиком в ГРУ. В целях секретности, после одного ЧП, я числился Пекелисом.

Фролов я по отцу. А по матери — Лучина. Такая вот благозвучная была у матери фамилия — Лучина. То есть, источник света, в старину крестьянские хаты освещались лучиной, запалённым пучком тонкой сосновой дранки.

— Ну, я Пёкелис, кто трендит? Уже в пятый раз, по определителю вижу!

— Так Вы меня, может, и не знаете.

— Ну, а всё-таки? Я с незнакомцами в словесный контакт беспричинно не вступаю.

— А это Брызган Иннокентий Феофилактович. Я в Вашем ведомстве шестнадцать лет парикмахером оттрубил… Так для себя, знаете, вёл учёт клиентов. Никто со мною в жмурки не играл, но и как старого коминтерновца никто не выпирал со службы. У меня картотека сохранилась.

— Даже если — ну, и что?

— А то, что власть сменилась окончательно и бесповоротно.

Верных чекистов, как и заядлых совков, отовсюду выперли. Работу Вы теперь нигде не получите: на этот счёт есть предписание победителя… —У меня нет времени на пустой трёп. Чего Вы хотите?

Предложение?

— Предложение такое: поехать в один прелестный городок на Чёрном море… Между Туапсе и Новороссийском. Победитель создаёт там опорный пункт для нового крещения России… Надыбали приличный архивчик. Нужен спец по квалификации и дешифровке. Три тысячи баксов в месяц. Нигде больше на такой лафе не наваришь… Я в общем сразу смикитил, что за «архивчик», но лезть в пасть к удаву без необходимости — не мой профиль.


— Конкретнее. И гарантии. Я же не разведёнка с целлюлитовым рылом, первое попавшееся предложение на заглот не беру. Он похихикал в трубку.

— Зона закрытая, просто так не попасть. Приезжайте (и называет адрес), мы купчую оформим на два года. Ни жены, ни детей брать пока не велят… Через две недели пойдёт спецтранспорт. Если есть желание, пристраивайтесь. И главное: выбросьте из головы все прежние иллюзии.

Классический обман — это по плечу только классикам жанра. А с классиками надо считаться!..

Во, падла!

Встретился я со своим генералом, уполномоченным в таких случаях консультировать растерявшихся: пришёл он по сигналу в булочную.

Стоя в очереди, перемолвились о сути.

— Твоё дело, — говорит генерал, и глаза у него, вчера ещё бравого сокола, подёрнуты пеплом, — решай сам. Моя посудина дала течь и не сегодня, так завтра потонет. Ни в каких играх я участия больше не принимаю, потому что все вы хлипачи и суки, и когда я предлагал ударить наличным составом, вы меня не поддержали.

— Не пылите, — говорю, — Епифан Родионович. Насколько мне известно, ни Вы, ни Ваши единомышленники всерьёз не понимали, кого следует поддержать. Вы были далеки от мысли, что поддерживать нужно самих себя и потому упустили момент… — Стреляться не буду, — сказал генерал на прощанье. — Но и мемуары писать противно. Родина исчезла в тумане… Я не спорил и обратился к дублёру генерала — полковнику Ч. Этот оказался умнее и сообразительней.

— Родина никуда не исчезла и не исчезнет, — строго сказал он, и желваки обрисовались на его скулах. — Рано или поздно Россия вернёт традицию. Мы остановились на купцах и спекулянтов-шкуродёров, тем более залётных, никогда не примем… Соглашайся на предложение. Ну, а напорешься на что-либо чрезвычайное, дай знать!..

Через две недели, оставив жене и сыновьям полученный залог, я выехал на поезде к месту сбора.

Накануне отъезда мне вновь позвонил парикмахер:

— Я получил свои деньги как посредник или как наводчик, думайте, что хотите. У меня только один вопрос: вы, действительно, Пёкелис?

— Вы присутствовали при подписании трудового соглашения и видели мой паспорт, что Вам ещё нужно?

— Да, всё это я видел, — сказал назойливый прохвост, — но я очень сомневался, что они допускали наших до святая святых секретной работы… — Кто это «они» и кто это «наши»? — ответил я ему нарочито грубо, считаясь с любым ходом моих новых работодателей. — Вы столько лет соглядатайствовали в секретном центре и до сих пор всё ещё сомневаетесь в добропорядочности русских людей!

— Вы не похожи на еврея, — уныло констатировал он. — Не представлял себе, что можно так разъевреиться. Выии… почти ассимилянт.

— А что это вас так тревожит?

— Если бы только меня, — вздохнул он и повесил трубку… До Краснодара я доехал поездом. Когда пересаживался на вертолёт, мне показалось, что в группе завербованных есть ещё один мой сослуживец, человек мне малознакомый, спец по электронной технике и программист, что и подтвердилось впоследствии.

При выходе с территории небольшого, но очень удобного при хорошей погоде аэропорта, окружённого зелёными горами, я получил пропуск. Теперь мне предстояло самостоятельно обустраиваться и через три дня явиться на работу, адрес нового учреждения значился в моём контракте: улица Фридриха Лассаля, 17.

Имея в руках небольшой чемодан, я спросил у пожилого таксиста, зевавшего в ожидании пассажиров:

— Далеко ли до города?

— До города, может, и недалеко, — ответил он, намекая на свой куш, — но новичок тут ни за что не освоится, пока не получит необходимых разъяснений.

— Можете их дать?

— Как прикажете, — вяло сказал он, и я сел в его машину, обратив внимание на то, что на пожухлом, выжженном солнцем придорожье в белых чашечках вьюнка и синих — цикория высится гигантский, почти в два метра высотой чертополох. Никогда прежде я не видел таких крупных экземпляров чертополоха, и потому он поразил моё воображение, тотчас же сделавшись символом и города, в котором мне предстояло провести несколько лет, и людей, с которыми столкнула судьба.

Город со всеми службами, как я понял уже по первым объяснениям таксиста, функционировал как доходное предприятие: всё имело свою стоимость, позволявшую, вероятно, не только покрывать издержки, но и обеспечивать необходимую прибыль. Светлая «Волга» быстро бежала по пустынной горной дороге. На крутых виражах визжали тормоза да поскрипывал кузов.

— Всё, в сущности, очень просто, — говорил шофёр, поблёскивая стёклами зеркальных очков. — Раньше здесь была зона отдыха для крупной птицы из КГБ. Теперь здесь заправляет доверенное лицо ЦРУ.

Характеризовать его у меня нет ни малейшего желания. Мат, даже и русский, не способен выразить всей амплитуды возмущения.

— Если Вас это возмущает, — осторожно заметил я, — почему же Вы не уедете отсюда?

— Тю, батенька, Вы, верно, не вполне понимаете, куда приехали? — он криво усмехнулся. — Отсюда можно выбраться только через трубу крематория!

— У меня контракт.

— Формальность! Иные, у которых контракт на десять лет, участвуют, хотя и неохотно, в церемонии собственного погребения уже через месяц, — если они не приглянулись шефу всей этой бандитской конторы!

Искренность его тона несколько озадачила меня: «Неужели я влез в бесовское гнездо?»

— А Вы не боитесь, что Ваши мысли фиксируются на магнитную плёнку?

— Уже не боюсь, — не сразу ответил он. — Может, я сорвался, почувствовав к Вам излишнее доверие, но не боюсь… В прошлом я майор КГБ и занимался персоналом одного из семи санаториев, которые здесь разместились. После путча, но не того, театрализованного, выставившего на посмешище прежнюю власть, а путча проамериканского, который всюду установил власть известной вам мафии, нас, холуев, никуда не отпустили… Они же беспомощны, эти комиссары, если им не прислуживают олухи из россиян. На унитаз никогда не попадёт. Бумажку не подашь, своим галстуком подотрется… Ну, и усилили режим на суше и на море, и всех, кто попытался бежать, поймали и повесили. Иных держат, а работы не дают… Жри коренья и подыхай от голода, — никого это не колышет!..

Не имея никаких аргументов, я почуял, что человек ещё может понадобиться. Я бросил якорёк, маленький, осторожный.

— Не мне Вас учить, майор, но в большой шторм мелкие суда не выходят в море… Зачем Вам лишние осложнения?.. Я тоже в прошлом офицер, но не хочу допускать даже и мысли, что куплен на веки вечные… Мне сказали, что сюда свезли какие-то архивы. Я приехал, чтобы помочь разобрать их.

— Здесь, действительно, есть чем поживиться акулам, — откликнулся таксист. — Когда-то здесь размещался дублирующий центр стратегического планирования. Он имел банк данных по всем научно техническим новинкам мира, как заявленным, так и не заявленным… Уж я-то знаю, что они теперь хмелеют оттого, что ползают раком по золотому песку… Я ожидал, что он разовьёт тему, но он переключился на другое.

— Въезжаем в жилую зону. Слева памятник Дзержинскому, о котором они теперь говорят, что по утрам он был более поляк, чем еврей, а вечерами был более еврей, чем коммунист… Здесь всего четыре улицы — Бабеля, Лассаля, Рузвельта и вездесущего Свердлова — его ныне считают подлинным творцом «русской революции» — через него Ленин получал из-за рубежа деньги, но через него же из России ушло в триста раз больше, чем притекло… На Бабеля, Рузвельта и Свердлова находятся санатории, каждый из которых имеет свой пляж. На Лассаля — многоквартирные дома обслуживающего персонала, там же — управление по обеспечению, которое сегодня называется мэрией… Для начала Вам достаточно этой информации. И поскольку, как я понимаю, Вам не выдали литера на проживание в санатории, предстоит снять частное жильё… — Буду обязан, если Вы порекомендуете, где мне стоит попытать удачи.

— Удача будет кругом, — усмехнулся шофёр. — Смертность в городке дикая, так что свободная площадь имеется в каждом доме.

Отдельную квартиру не обещаю, но комнату с балконом и возможностями невозбранного пользования туалетом и кухней гарантирую… Хе, — воскликнул он, будто осенённый неожиданной догадкой. — Отвезу-ка я вас к полковнику Мурзину. Перманентно пьян, как всякий у нас, потерявший перспективу, но, думаю, Вы с ним сговоритесь: в прошлом году повесилась его дочь, так что, полагаю, полковник только обрадуется свежему обществу… Павел Павлович Мурзин напомнил мне разорившегося и опустившегося гоголевского помещика. Широкоплечий, среднего роста, с полосатым колпаком на голове и в пижамной паре, он встретил меня простодушно и радостно, как старого знакомого, и, подмигнув, тотчас объявил, что магарыч, то есть замочка соглашения о найме комнаты, пойдёт за его счёт, но из моих закладных.

Мне было больно смотреть на него, видно, в прошлом, толкового и опытного службиста. Но такой опустившейся была уже вся наша несчастная страна.

Рассчитавшись с таксистом, я записал его имя и телефон, по которому смогу его разыскать. И едва он ушёл, довольный моей щедростью и учтивостью, я втянулся в переговоры с Павлом Павловичем.

Выпивохе мерещились в моём кармане большие лишние суммы. Я пытался мягко образумить этого человека, внушая ему, что он потеряет хорошего клиента, но на Павла Павловича, который вдруг заартачился после того, как мы практически сговорились, мои аргументы производили прямо противоположное впечатление.


— Послушайте же, наконец, — осерчав, закричал он, — вы превратили нас в ничто, в пепел и грязь, и теперь хотите получить наши сердца, не заплатив не единой копейки? Так не будет! Идите прочь, у меня нет для вас дешёвой комнаты!..

На эти выкрики откуда-то из других комнат или со двора появился малец лет шести-семи, в трусах и без майки, под мышкой он держал замурзанного плюшевого мишку. Подросток, как выяснилось, был сыном повесившейся. Это был явный дебил — кривое, болезненное лицо и страшно спокойные глаза.

— Что за трагедия сокрушила тебя, полковник? — спросил я, глядя на его внука.

— Разве Вы не видите?.. Основную часть своей жизни я провёл в Сибири и на Урале. Скажу Вам, нет ничего тяжелее и презреннее, чем прозябать в курортной зоне. Здесь нет и не может быть настоящей работы, здесь принимают исповеди бздунов и нарциссов, здесь масса прожектов, но нет напряжённых будней, здесь лень и избыток спермы определяют весь уклад… Без деятельного и смелого мужика нет крепкого государства. Мирные годы разрушают народы беспощаднее, нежели кровавые войны!..

«Складно мыслит», — подумал я.

Между тем, он вдруг сморщился и заплакал, по-детски — кулаком утирая глаза. И я понял, что лучше переплачу, но не брошу в беде этого человека, потерявшего, как и мы, практически всё.

— Ладно, принимаю все ваши условия!

— Нет-нет, — вскричал Павел Павлович, будто его обожгло огнём, — я не собираюсь и никогда не собирался сдавать свободную площадь! У нас более нет свободы, какая же может быть ещё свободная площадь!..

Я видел, что это истерика, и поэтому уладил всё хитростью, которая в тот момент была, конечно, очевидна.

— Нет-нет, полковник, — твёрдо сказал я. — Разве я могу оставить Вас, видя, в какую беду Вы угодили? Я, конечно, останусь у Вас, но при одном условии: Вы подробно познакомите меня со всем, что творится в городе. Мне это необходимо, а более толкового человека мне не встретить.

— Боже, — примирительно произнёс он, улавливая в моих словах какую-то свою надежду. — Я всегда говорил, что царство сатаны подохнет, сокрушённое мерзостями!..

Он взял мой паспорт и вслух прочёл: «Пекелис…»

— Нерусский? Прибалт?

— Считайте, русский эстонец… В эту как раз минуту с улицы закричали: «Мурзин! Мурзин!..»

Старик выглянул в окно, пошарил глазами и, обращаясь к кому-то, презрительно сказал:

— Ах, это ты! Ну, заходи, коли уже пришёл!..

И, повернувшись ко мне, вполголоса добавил:

— Эта скотина и погубила мою доверчивую Нинку!.. Я вас познакомлю. Негодяй вхож во все здешние дома и во все учреждения!

Держите ухо востро и вы выудите из него всё, что угодно…Только не противоречьте: сволочь повсюду убеждена, что она призвана править миром!..

И вот передо мной предстал Леопольд Леопольдович Кимпель.

Капустные уши и сходящиеся к носу глаза.

— Вы сняли комнату у Пал Палыча? Отлично! Это мой шурин, то есть, свояк, точнее — свёкор… Вам повезло: Вы попали к человеку покладистому и гуманному. К тому же я, прирождённый лекарь, лекарь, так сказать, волею всевышнего, имею в городе неплохую, во всяком случае, доходную практику… Если хотите послушать, я Вам совершенно бесплатно изложу свою философию здоровья!..

И он со стуком выставил на стол бутылку красного креплёного вина.

— Может быть, Вы и прекрасный лекарь, — сказал я Леопольду Леопольдовичу, — но Вы, я вижу, спаиваете полковника. Зачем эта «бормотуха»?

— Отчего же его не спаивать? — всплеснул руками самоуверенный человек. — Он сам спаивается, как всякий «совок», которого перестают водить на помочах. Он просто не знает, что ему делать, а признать себя стариком и добровольно выйти в тираж не хочет. Так я рассуждаю? — он погрозил пальцем Павлу Павловичу, который, пристроившись на стуле, вертел в руках бутылку и внимательно рассматривал этикетку.

— Всё ты врёшь, — неожиданно сердитым тоном отозвался отставной полковник. — И никакой ты не лекарь, ты плюгавый кавээнщик, который соблазнил мою дочь-дурёху!..

— Ну не скажите, не скажите! Я, Кимпель, был ведущим концертов, мастером репризы. Мурзин сделал меня медицинским братом, заставив окончить медицинский техникум, но на самом деле я всегда оставался великим исцелителем… Да, я вынужден так гиперболически отзываться о себе, потому что только я в комплексе представляю, что означаю для закосневших в суевериях народов… — Ты был и остался заурядным конферансье! — объявил Павел Павлович и ловко откупорил бутылку при помощи ключа, который оказался у него в кармане пижамы. — Ты был и остался гнидой, но я не буду тебя давить, не буду!

— Вы весьма двусмысленно отрекомендовали меня, — надулся Леопольд Леопольдович. — Но, к счастью, каждый мерит на свой аршин… Я открыл совершенно новый критерий здоровья… Какать, мой друг, нужно как можно чаще какать… Животные, которые чаще освобождают желудок, живут дольше и веселее… Итак, господа, если вам удастся какать четыре-пять раз в день, я гарантирую вам 80-100 лет полноценной жизни!

Это был, конечно, отрепетированный экспромт, рассчитанный на ошеломление публики.

— Каков фрукт! — подмигнул Мурзин. — Платите и какайте!

Тьфу!!..

Откровенно говоря, мне не понравился самоуверенный субъект с жуликоватой «теорией долголетия». Кроме того, хотелось однозначно продемонстрировать полковнику, что он при всех обстоятельствах может рассчитывать на мою солидарность.

— Вы развиваете очень своеобразную теорию, — сказал я Леопольду Леопольдовичу. — Но я слыхал о теориях куда более любопытных. — Я, разумеется, импровизировал, за многие годы развив в себе кое-какой потенциал воображения: мои старшие начальники постоянно повторяли, что эффективная охрана государства немыслима без людей, способных представить себе все возможные козни потенциальных врагов. — Мой знакомый утверждает, что назначение любого живого существа, в данном случае я говорю о человеке, плодоносить, нести в мир законченные плоды индивидуального творчества. Когда человек плодоносит естественно, находясь в благоприятной среде, он сохраняет высокий уровень здоровья. Но едва нарушается природный механизм взаимоотношений с окружающим миром, в организме происходят чаще всего необратимые перемены. Плод должен быть, и он в любом случае будет. А вот каким? Это уже другой вопрос. Человек займётся имитацией плодоношения — обманом, мошенничеством, разбоем, развратом, пустым разгулом. Никакого здоровья у него уже не будет, как не будет здоровья у яблони, которой прививают баобаб или саксаул… Мой знакомый способен по разговору определить характер заболевания и содержание личности. Природное в человеке всё равно торжествует, но созидательная натура производит положительное, а паразитарная — неполноценное… Леопольд Леопольдович не сводил с меня чёрных лакированных глаз, то и дело сглатывая слюну.

— И где он теперь Ваш знакомый, который предугадал мои главные открытия? Они состыкуются, легко состыкуются и не противоречат друг другу.

«Всякий старьёвщик тотчас хватается за чужое седло, помышляя превратить его в башмаки!..»

— Под Москвой. Насколько мне известно, он вообще обособился от мира.

— Может быть, у него есть какие-либо научные записи?

Хищник был мне совершенно понятен, и я подзадорил его:

— Пожалуй, есть… Он ни на что не претендует. Он мог бы отдать вам свои записи даром.

— Даром? — восхищённо повторил Леопольд Леопольдович. — Что же Вы? — обратился он с упрёком к Мурзину. — Несите стаканы и какую-нибудь закусь… Представляете, я могу не только защитить диссертацию, но и стать академиком! Теперь, когда рассыпалась совковская наука и пришла пора истинной демократии, именно мы, не утратившие тонус, должны стать у руля! Потирая руки, он вышел в туалет.

— Гнида, — сказал Мурзин, расставляя стаканы. — И почему у всех рулей непременно хотят встать гниды?

— Потому что гнидам негде более встать, они ни на что более не пригодны. Водить руками — их мечта. Они бесплодны и потому постоянно больны.

— Не помогайте ему, — попросил Мурзин. — Если он завладеет чужими разработками, он поднимет через своих дружков такую пыль, что и в самом деле станет академиком и даже главврачом нового Кремля.

— Ни хрена подобного! Эти люди могут носить звания академиков, но лечиться начальство предпочтёт у обыкновенных Петровых и Сидоровых, о которых известно, что они трудяги и специалисты!..

Опорожнили бутылку вина. «По такому случаю» я достал из чемодана армянский коньяк, открыл банку тресковой печени и коробку шоколадных конфет.

Полковник, сразу же захмелев, унёсся мыслью куда-то в иное пространство. А «не утративший тонуса» демократ Кимпель, отсыпав из коробки половину шоколада в карман своего неполноценного сына, тихо сидевшего в стороне от застолья и временами с невнятными бормотаниями сердито бодавшего плюшевого мишку, развивал всё новые и всё более абсурдные теории. Самое смешное: он говорил от имени России, и это его ничуть не смущало.

— Нас, русских, никогда не насытить! И чем нам лучше, тем мы свирепей и недовольней. А поэтому самое нормальное для нас состояние — нищета и анархия… Думаете, у нашего обкомовского пердуна что нибудь получится? Ничего не получится, потому что к власти прорвалась ненасытная шобла. Они растащат не только прежний социализм, но и новый капитализм, и всё завершится новой гражданской резнёй и новыми трудовыми армиями… Однако я лично не намерен терять шансы… Налейте ещё, сегодня я в необыкновенном ударе, мне кажется, нащупана главная жила судьбы… Так вы говорите, он не станет мелочиться и кочевряжиться из-за пары расхожих идей, которые, вообще говоря, ничто без соответствующего оформления и, самое важное, поддержки?.. Это будет «Глобальная теория здоровья»!

Читайте: Леопольд Кимпель. — Он сделал ударение на втором слоге. — Не исключено, что со временем я буду вручать премии собственного имени… Положите мне ещё кусочек печени… Сейчас бы сёмги или буженинки, которую я иногда покупал в «Елисеевском»… Чёрт надоумил меня позабавиться над этим вдохновенным кретином, на ходу перелицовывавшем чужую мысль.

— Знаете, а в Вас что-то есть от Карла Маркса.

— Ну, что Вы, — засмеялся он польщённо. — Но не борода же!

— Нет, удивительная склонность к теоретическим обобщениям. К системе.

— Вы проницательный человек, — немедленно отреагировал он. — Однако Вы ни капельки не похожи на еврея. Пекелис. Может быть, это Ваш псевдоним?

— Ну, что Вы, Леопольд? — сказал я. — Вы тоже ни капельки не похожи на русского, но так глубоко и впечатляюще рассуждаете об исторических судьбах России!

Он был уже в подпитии и не понял. Или понял только свой внутренний голос, который во всякое время искушает человека.

— Так что, я плохо похож на еврея?

— Вы самый типичный и самый толковый еврей, которого я когда либо встречал в жизни, — заверил я, похлопав его по плечу и предложив выпить на брудершафт.

— Этот обманет всякого, кто ему поверит, — мрачно заметил полковник, снимая колпак, под которым обнажилась совершенно седая шевелюра.

— К сожалению, не всякого, — вздохнул Леопольд Леопольдович.

— Послушайте, — сказал я, не желая ссоры. Пьяные люди непредсказуемы, и поэтому никогда не следует пережимать пружину. — Я только что вспомнил: тот человек умер. Умер в прошлом году, и я даже участвовал в похоронах… Его могила в Одинцово.

— Прекрасно, — откликнулся, переварив эту новость, Леопольд Леопольдович. Глаза у него совсем окосели, и голос пошёл в нос. — Мы просто договоримся с наследниками и купим весь его хлам за 10– долларов. Вы ведь не откажетесь помочь мне в этом благородном деле?

— Разумеется, мой милый. Но прежде я должен сговориться с моим новым начальством.

— О, это уладим, это я беру на себя, — важно заявил Леопольд Леопольдович. — В каком амплуа Вы собираетесь здесь выступить?

— Боюсь, что ваших связей и личного обаяния не хватит. Область моего применения секретная, может быть, сверхсекретная. Меня пригласили для разборки обнаруженной документации… — А, знаю… Тут были кое-какие архивы главного разведуправлепия… Да, это большие секреты, не спорю. Но вскоре Вы узнаете ещё и о больших секретах… Я лично хорошо знаком с двумя боссами, которые управляют всем процессом… Между прочим, они меня высоко ценят как первого стратега долголетия в новом глобальном обществе… «Какаем чаще!» — с их согласия я провёл такую акцию в городе уже дважды. И знаете, кто больше всех оценил мои усилия?..

Американцы, короче, те, кто их здесь представляет. Культурный, цивилизованный народ! Они приучены к тому, чтобы тотчас принять любую новую рекламу!.. Вчера исправно чистили зубы толчёным песком, сегодня по часам ходят в уборную… Так началась новая глава моей жизни. Совершенно неожиданно я получил весьма выгодный плацдарм и только сомневался, нет ли тут хитрой игры… Все формальности по приёму на работу были завершены очень быстро, и в тот же день мне бегло показали архив, предложив срочно составить примерный план описи его разделов, расчёт в людях и технических средствах, чтобы возможно было без промедления приступить к приведению всех материалов в систему.

— Мы тут сотрудничаем с нашими новыми западными друзьями.

Очень щепетильные люди. Они не требуют больше того, что мы им даём, но просят соответствующей сервировки, — сказал мне мой новый шеф Соломон Янкелевич Бурчиладзе.

— Не совсем понял, уточните.

— Они могут обрабатывать только приведённые в систему материалы. Они ведь уже давно работают с компьютерной техникой. У них уже существенно иные мозги.

— А, понимаю, я вспомнил Леопольда Леопольдовича и его теорию, понравившуюся американцам. — Они не пользуются туалетом, пока нет соответствующей бумаги.

— Совершенно верно! — просиял Бурчиладзе. — Вы очень точно угадали мою мысль. Что, у Вас есть опыт общения с американцами?..

Это была ответственная, но в высшей степени неблагодарная работа, хотя я хорошо знал, как к ней подступиться.

Я исходил из того, что мне пока не доверяют и потребуется немалое время, прежде чем я сумею войти в доверие своих непосредственных начальников.

«Теперь Америка будет обобрана так же, как и СССР, разве это сложно понять?.. Неужели мы примем полную капитуляцию? Неужели ничего не противопоставим? — постоянно сверлила мысль. И я знал, что что-нибудь придумаю — такое, что убережёт наши главные секреты. — В конце концов, можно подумать и о пожаре…»

Четыре человека плотно пасли меня. Я оставался под контролем даже в доме полковника. Так что моей основной задачей на первом этапе было — разработать тактику поведения и строго придерживаться её.

Я никому не был должен, это так. Вожди и государство, которым я давал присягу, ушли в небытие. Но оставалась честь, оставалась совесть, оставался профессиональный долг и чувство личного оскорбления: каждый из нас, кто честно работал в КГБ (увы, таких было, как выяснилось, не особенно много), внутренне давно был подготовлен к тому, чтобы молча исполнить долг и принять безвестную смерть.

Но — нужны были веские обстоятельства. И я решил играть роль лояльного к новой власти, но достаточно занудливого человека, намерившегося взять свой куш. Через две недели напряжённейшей работы (по 16 часов ежедневно), когда мои соглядатаи не только преисполнились ко мне уважения, но и возненавидели как ревностного служаку, я написал рапорт своему непосредственному шефу, в прошлом, как выяснилось, заурядному стукачу на одном из ленинградских оборонных заводов.

Стукач, не справляясь с каскадом информации, требовавшей точной оценки (понятно, что он должен был прежде всего думать о собственной шкуре), принял именно то решение, к которому я его подталкивал: вызвал меня на личную беседу.

Беседа проходила в шикарном кабинете громоздкого здания, утопленного в скалы на десятки метров, веранда под тентом с видом на море, кипарисы, с которых, не умолкая, стрекотали цикады.

— Кофе, чай, прохладительные напитки, фрукты?

— Нет-нет, — сухо сказал я, — ничто не должно вредить важной деловой беседе.

— Пожалуй, — согласился он, указав мне кресло из плетёной лозы. — Я внимательно прочёл ваш рапорт, но хотел бы уточнить кое какие детали.

— Рапорт, — это служебный документ, который ставит самые необходимые технические вопросы. Но у меня есть и другие вопросы.

— Разумеется, — наедине шеф не скрывал, что он пока ещё не достаточно профессионален. — Я даже и предложил бы начать с общих вопросов, разрешив которые, нам будет проще разрешить и частные.

Мысль была заёмной, но справедливой, и я не упустил возможности сделать тонкий, но убедительный комплимент.

— Я со всей серьёзностью отношусь к контракту и не сомневаюсь, что со временем получу Ваше благорасположение. Меня совершенно не интересует жизнь и события в этом закрытом городке, передо мной поставлена задача, и я постоянно думаю о том, как эффективнее её решить… Возможно, мне потребуется командировка в Москву. Есть три четыре технических работника, способные оказать нам незаменимую помощь. Естественно, решать об их приёме на работу придётся вам.

Второе, краем уха я слышал, что приехавшие в этот город уже не могут по желанию выбраться из него. Я понимаю мотивы и всё остальное, но полагаю, что имею некоторое право на игру открытыми картами. Если отъезд воспрещён, я готов пригласить сюда жену и младшую дочь. И в третьих, мне кажется, что моя работа не может быть шаблонизирована.

Соприкосновение с тайнами, многие из которых, вероятно, не будут обнародованы никогда, потребует точных знаний о действительной политике нынешнего руководства России. Что мы отдаём, что мы ещё придержим… Мы же не автоматы, шеф, а прежний опыт уже не гарантирует успеха… Вот три принципиальных вопроса. Всё остальное — технические сложности, которые я берусь преодолеть, как условлено… Шеф не ответил на поставленные вопросы. Собственно, я и рассчитывал именно на это, зная, что его беспомощность может означать для меня необходимую льготу. И льгота была получена.

— Россия решает новые задачи не в одиночестве и, стало быть, имеет пределы своей воле… Я согласен с постановкой всех проблем и обещаю Вам, что в самом кратком времени дам необходимые разъяснения… Вы проявили излишнюю скромность, не коснувшись оплаты ваших и впрямь неординарных усилий… Но мне кажется, вы допускаете досадный промах: сколько бы Вы ни оставались в этом городе, Вы не только осуществляете контракт, но и живёте обычной жизнью, которая тоже лимитирована, как всё остальное. Не следует чураться знакомств и прочих радостей или огорчений общения… Я не получил ответа на принципиальные вопросы. Более того, оттяжка как бы свидетельствовала о том, что меня ожидают отрицательные ответы. Зато я получил санкцию на инициативу. Отныне те, кто отслеживал каждый мой шаг, обязаны были знать, что я получил санкцию на любые контакты, это развязывало мне руки. Я был убеждён, что рано или поздно разнюхаю что-либо такое, что поможет вернуть стране её подлинные национальные интересы. Возможно, это было наивно, но без этой наивности не имело цены всё остальное.

Вечером того же дня я пригласил полковника на чай. Мурзин явился в своём дурацком колпаке и пижаме и явно тяготился чаем, прямо говоря, что чай не соединяет собеседников так, как вино. Тем не менее, он с удовольствием ел и пил, попросив разрешения отложить пару бутербродов для угощения внука.

— Никаких проблем! Высокие гости, которые здесь бывают, вынуждают власти заботиться о доставке продовольствия. Наш единственный гастроном ломится от изобилия товаров, в том числе западного происхождения.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.