авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |

«СКОБЕЛЕВ Э.М. Завещание Сталина От автора Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет ...»

-- [ Страница 6 ] --

—У людей мало денег, — пояснил полковник. — Времена дефицитов, которые мы проклинаем, свидетельствовали об огромной покупательской способности большей части населения. А теперь красная икра лежит до тех пор, пока не приходит критический срок хранения.

Тогда икра появляется в меню сразу всех санаториев.

— Меня больше интересуют не столько события в этом городе, сколько события в каждой из республик взорванной державы. Между тем, кроме ублюдочной пропаганды, я не имею никаких иных источников информации… Я привык работать на фоне широкой перспективы. Я должен знать, куда всё катится, чтобы работать профессионально… Отставной полковник сочувственно вздохнул:

— Перспективы отныне уже не будет. Мы должны приучиться, как западные люди, жить без перспективы… Калькулируйте доходы, здоровье, дни жизни, но не прикасайтесь к событиям истории, это не ваше дело!

— Русское самосознание никогда не смирится с этим! Чтобы жить полноценно, даже нищий русский человек хочет обозревать всю планету и всю историю. Он скорее недоест и недопьёт, недоспит и переработает, чем станет печься о своей шкуре как единственной ценности мироздания!

— Господи, — сказал полковник, и глаза его увлажнились. — За эти Ваши слова я не только бы сейчас вздрогнул за хорошим стаканчиком, я бы вообще отдал Вам половину своей квартиры совершенно бесплатно!.. Да, именно: я согласен на любые муки, но чтобы во всякую минуту обозревать всю вселенную, все её тайны. С гнусным рационализмом западной жизни я лично не соглашусь ни за какие коврижки!

— Но Вы же сами говорите, что отныне Россию лишили этой её природной потребности.

— Да, они постараются это сделать, желая гибели нации! Они ведь прямо ставят на нашу погибель!.. Русские нужны Западу только для столкновения с арабами и китайцами — и только!.. А потом их столкнут и заселят Черноземье какими-нибудь албанцами.

Мурзин был, конечно, сломлен, но в проницательности и резвости мысли ему было трудно отказать. «Что он за человек и можно ли будет положиться на него при нужде?..»

— Мы ведь и раньше по сути ничего не знали о подлинных событиях истории и современности, — задумчиво продолжал Мурзин. — Революция, гражданская война, так называемые «сталинские репрессии» и многое-многое другое… Нами манипулировали, как хотели… — Да, конечно… Ну, вот вы служили здесь, видели большое начальство и лучшую агентуру. И что же, Вы знали об истине?

Мурзин прожевал бутерброд с вяленой колбасой и потеребил себя за ухо.

— Какие-то отголоски истины доходили и до нас… Я, например, только тут разобрался в масонском характере власти, которую установил Ленин… Может быть, даже он не знал о махинациях второго эшелона, который и крутил все педали. Потому и вывели его из строя с августа 18-го… Это была глубоко законспирированная антинародная власть… Только Сталин в целях самоспасения придал системе действительно рабоче-крестьянский характер. Но тем самым он бросил вызов всему миру. Он действовал в крепости, осаждаемой изнутри и извне… Вы не согласны?..

— Друг мой, — сказал я, учитывая все обстоятельства своего положения, — меня интересует прежде всего эффективное выполнение контракта. Мне обещана премия, и я готов отщипнуть вам определённую сумму, но мне нужно сориентироваться самому… Скажу откровенно: мне тошно, я не очень верю американцам и не очень хочу работать на них. Я согласен работать только на Россию, пусть даже и оккупированную… Мурзин засмеялся пустым смехом алкоголика. Маразм интеллекта начинается с того, что все понятия приобретают циничный характер. И я услыхал то, что рассчитывал услышать:

— Вам не к лицу повторять убогие формулы о непобедимости России. Вы прекрасно знаете о том, что разрушению поддаётся любой строй и любой народ. Пропившаяся, посаженная на иглу Россия, лишённая животворящей философии единения с природой, которую мы находим во всех памятниках Древней Руси, издохнет сама собой… Вы мне яснее изложите мою задачу, не бойтесь, я просто не могу служить новому строю, хотя и старого не признаю — он жестоко обманул народ!

— Вы от меня хотите примерно того же, что я хочу от своего нынешнего начальства. Я хочу знать, куда мы дрейфуем, что следует поддерживать и чему нужно препятствовать во что бы то ни стало… Но с Вами мне проще: помогите освоиться в этом городе, покажите его достопримечательности, представьте людям, играющим ключевую роль… — Дык ведь с огромным удовольствием, только самых новых людей и я не знаю, теперь уже ослабли мои связи.

— Вот и восстановите. Всё равно ведь наедине жизнь не живут… Я так воспитан и хотел бы, чтобы и дети повторили мой путь: чтобы помочь себе, помоги Родине. И если даже не можешь помочь себе, всё равно помоги Родине.

— Что такое Родина?.. Хитрая это нынче наука… — Но ведь и мы не полные дурни… Вскоре после того разговора, где мы пощупали друг друга и разошлись в нерешительности и взаимных подозрениях, я прогуливался с Мурзиным и встретил на городском пляже Леопольда Леопольдовича.

— Ну как? — в плавках этот пузатый человек производил ещё более отталкивающее впечатление. — Помните о моей теории?

— Пукаем, пукаем, — хмуро отвечал ему Мурзин, держа руки за спиной. — И покакаем за твоё здоровье, едва ты выбьешься в главное светило медицины!

Леопольд Леопольдович ухватил меня за локоть.

— Мы, кажется, железно договорились… Я сделал «конклюжен», то есть заключение из моих новых разработок. И послал факсом в несколько стран, где у меня есть хорошие приятели. И что же?

Профессор Кацепулос из Афин считает, что тут пахнет новой глобальной философией. Правда, Арон Шпокиш из Аризоны утверждает, что мои подходы не вполне состыкуются с новым миропорядком. Требуется адаптация, и он берётся сделать её, если я возьму его в соавторы.

— Ну, и что же? — я пожал плечами. — Пожалуй, берите. Он пробьёт Ваши теории, а это важнее всего. Беда талантов именно в том, что они не в состоянии подать собственный голос: их оттесняют посредники. Особенно в нынешние времена.

— Прекрасный совет!.. Но если в итоге автором новой философии существования будет он, а не я?.. Они же все помешаны на липовых дипломах. А у меня их нет!

— Дипломы — дело нужное. Сегодня можно купить любой диплом.

— Во всех областях, кроме медицины!

— Ошибаетесь: спрос и предложение существуют повсюду.

Внезапно он понизил голос. Сказал тихо, шаря глазами по сторонам:

— Они не выпускают меня ни в Москву, ни в Питер, они мои друзья и готовы сделать всё, что требуется, но они сами холуи новых хозяев. — Он почти вплотную приблизил своё лицо, так что я ощутил кариесный запах из его рта. — Именно здесь Запад делает полигон для всех предстоящих изменений в России.

— Ну, это невозможно, — так же доверительно ответил я, кивая. — Полигон для России придумать нельзя. Только сама Россия и может быть полигоном.

— Но идеи, идеи! Речь идёт об идеях! Здесь будут собираться на закрытые коллоквиумы боссы и их теоретики со всего западного мира!

Вот, уже съехались, завтра или послезавтра начнётся представление докладов. Здесь и Гайдар, и Чубайс, и старый Арбатов, здесь все те, кто командует парадом! Тайная вечеря… — Моя карьера уже позади, мистер Кимпель. Но если Вы упустите сейчас свои шансы и не добавите нам с полковником в качестве гонорара по хорошему приварку, мы просто перестанем покупать ваши акции!

Он тотчас всё понял. У таких людей нюх на выгоду. Они её чуют лучше, чем комар — теплокровных животных. В одно мгновение понял и я, что моя полуслучайная шутка может стать главным мотором в продвижении к собственным целям.

— Что я должен сделать?

— Непременно выступить на коллоквиуме! И, сформулировав свою философию, перепаснуть её адаптацию и осуществление на западных союзников, у них гораздо больше для этого и технических, и материальных средств. Вот, господа, проблема, давайте её разрешать или для узкого круга, как оно всегда было, или для какого-то региона… Когда закон открыт, нельзя уже делать вид, что закона не существует… Из безвестного соискателя степени вы, Леопольд, сразу сделаетесь одним из идеологов нового мира!

Я, конечно, загибал, зная, что западники и близко никого не подпускают к своим кормушкам. Но тем лучше: ящеры должны столкнуться в борьбе за преобладание. Сколько ни произносят они заклинаний о тождестве интересов по всему миру, они, как всякие хищники, неизбежно будут сталкиваться в борьбе за добычу. Им никогда не поделить нашей крови и духовного богатства. Это закон жизни.

— Гениально, старик! — Леопольд хлопнул меня по плечу. Глаза его ушли в бесконечность. — Вот именно: вопрос должен быть поставлен! И когда будет поставлен, им поневоле придётся занять какую-то позицию! Они не отвертятся!.. В идейном плане — и тут прав Зюганов — они плюгавцы: подгузники и жевательная резинка превратили их в полнейших дебилов!.. Как и русские вчера, они таскают из огня чужие каштаны, но совершено уверены в том, что весь мир должен прислуживать им… Он порывался немедленно идти и действовать. Я не отговаривал, добавив, что прошу у начальства командировку в Москву, чтобы завербовать ещё трёх-четырёх специалистов и окончательно прояснить дело с приятелем, случайным изобретателем теории, которую уже присвоил себе господин Кимпель. Фиктивные персонажи становились реальной силой.

— Как заиграла хвостом сучка, чуть только почуяла новую добычу, — сказал Мурзин, презрительно глянув в сторону удалявшегося от нас зятя. — Когда он произвёл дебила, он убедил Нинку в том, что в несчастье повинна моя казацкая кровь. И она родила нового урода. Если бы вы видели: без рук, без ушей, с приплюснутым черепом — вылитая лягушка. Нинка рехнулась, едва увидев, кого родила. Она прокляла всех, кто причинил ей обиду. Но разве не ясно, что в мультипликации уродов повинен вырожденец, на котором природа пожелала поставить точку?.. Он хорохорится до сих пор и уверяет, что медицина грядущего будет в основном заниматься «исправлением ошибок природы».

Но это не ошибки — это приговор!..

Вечером того же дня Леопольд Леопольдович явился к Мурзину в сильном подпитии с двумя бутылками марочного краснодарского вина.

— «Пить-курить я рано научился!» — с завываниями затянул Мурзин, потирая руки, едва увидел зятя, и, помню, у меня в первый раз мелькнуло тогда подозрение, что полковник искусно притворяется:

отчего он так точно воспроизводил манеру пения довоенных урок?

— Ублюдки, — негодовал Леопольд Леопольдович. — Кто мы для них, спасшие всю цивилизацию? Они никогда не пустят дальше своей прихожей даже наших миллиардеров. Кодло проходимцев и заговорщиков!..

У меня были какие-то дела, но я тотчас отложил их, намереваясь поудить во взбаламученных водах, — обычный приём кадрового разведчика, каковым я был до того, как податься в службу шифровки и дешифровки информации.

— Проигранное сражение не означает проигранной кампании, — спокойно сказал я, расставляя стаканы. Разумеется, за столом уже караулил добычу полковник, прикативший на каталке своего внука, у которого был недоразвит позвоночник и, как следствие, всё остальное.

Звероподобное существо молча следило глазами за застольем, плохо понимая события. — Итак, изложите диспозицию со всеми деталями, чтобы мы могли определить, в каком именно эпизоде вы дали маху!..

Поступь времени Диалектика — в этом вся тайна. А, Б и В могут быть лично неплохими людьми. Но если они вынуждены служить банде, о которой ничего не знают, кто же станет оправдывать их действия?

«Три источника марксизма», о которых говорил Ленин, бесконечно устарели. Как же может сохранять жизненность учение, основывающееся на них, тем более обнажившее ещё и неизвестную прежде подкладку?

Да, я уважаю немецкую философию. В ней немало интересного. Но жизнь уже давно обошла формулы праздных мыслителей. Какой бы ни была, их философия уже не способна определять духовное развитие стран и народов.

Точно так же я с почтением воспринимаю французский социализм.

Но он тоже устарел. Искушение объяснять все на свете борьбой классов обернулось самообманом: мы оказались в клетке, из которой нет выхода. Классы есть и будут, но их борьба имеет многослойную подоплёку. Внизу борются жулики. Вверху — представители национальных элит.

Рабочий класс Германии сражался в прошедшей войне не только против «всемирной диктатуры пролетариата», которая во многом тоже была фикцией, когда меня подняли к власти. Немецкий народ отстаивал интересы германских промышленных, финансовых и политических кругов и неосознанно вместе с ними — программу всемирной промышленной, финансовой и политической олигархии. Как и советский народ, как и я, между прочим.

Исчез ореол и вокруг английской политэкономии. Выяснилось, что деньги и товар — не чисто экономические категории. Это в гораздо большей степени психологические, культурные и социальные категории.

Деньги разрушают солидарность цивилизованных наций, вызывают расслоение общества, предопределяют его деградацию в духовном плане. Деньги — орудие изменения и покорения народов. Это антиприродное изобретение: в Природе нельзя накопить чужой труд, и это единственно разумно.

Деньги — чисто условная мера стоимости. Состояние страны, сущность власти в ней, её положение в геополитических калькуляциях — всё это вызывает либо подорожание, либо подешевление денег, разрушая все «научные критерии».

Деньги — это, в конечном счёте, власть объединённых по всему миру заговорщиков, власть космополитического Интернационала, власть махинаторов и спекулянтов. Иначе говоря, банды, которая, прикрываясь общими интересами, обманом и насилием обеспечивает свою собственную гегемонию.

Может быть, вам, более молодым, способным быстро переналаживать мышление в технической сфере, покажется эта переналадка мозгов в философском плане чем-то необычайным.

Отвечаю: это жизненная необходимость. В будущем, конечно же, раскроют существующие здесь зависимости, я же пришёл к этому чисто интуитивно. Нельзя подчинять свой разум изобретаемым или усваиваемым чужим схемам. Может, оно и спокойней жить и умереть в 60 лет с кругозором, который установился к 20 годам. Но учёному, поэту, политику, проповеднику пагубно терять живую связь с миром.

Причём, не только с тем, который существовал прежде и существует сегодня, но и с тем, который придёт завтра. Революция, а затем и гражданская война показали мне примитивность и односторонность марксистских формул. Но ими нужно было по необходимости овладеть, чтобы затем успешно отбросить — преодолеть. Это вводящий в заблуждение, намеренно упрощённый взгляд на мир, взгляд обманутого пролетария, которого обобрали до нитки, у которого ничего нет, кроме ненависти к более состоятельному соотечественнику. Но сегодня мы — люди, создавшие новое государство, развившие новую культуру, установившие новые отношения с миром. В тяжелейшей борьбе, в смертельных схватках мы обрели независимость духа. И будем сметены событиями, если законсервируем марксизм, а, стало быть, и государство, отвечающее его постулатам. Мы получим массу людей, которым будет тесно в убогих рамках наших доктрин, они будут ненавидеть эти доктрины и пытаться отбросить их. Если же враг найдёт ключ к сердцам недовольных, а он его ищет и обязательно найдёт, мы поставим под угрозу всю нашу созидательную, самоотверженную работу. Враг повсюду разжигает недовольство, в невежественных, несамостоятельных душах особенно. Обман и предрассудки — в этом суть новейших идеологических атак.

Чуть только нация начинает называть себя нацией гениев и избранных, она источает бандитизм, насилие и порок. Бездельники и паразиты — самые злые и непримиримые враги миропорядка. И я не сразу разобрался, отчего революционное движение постоянно сопровождалось террором и грабежами. Отчего гражданская война превратилась в море жестокого насилия. Отчего в войне с гитлеровской Германией было столько преступных перекосов. Теперь я отчётливо вижу руку «Интернационалиста»: ему плевать на народы и на конкретных людей. Скажу больше: если когда-либо в будущем наша жизнь подвергнется штурму контрреволюции, страну охватят прежде всего убийства и насилия, измены, провокации, обман народа. Всё это — неизбежный продукт разрушительных действий сверхэгоистических, сверхнационалистических, но упорно маскирующихся сил ненависти.

Скажу и о другом, что также не должно удивлять. Не надо обольщаться достигнутым уровнем научности нашей политической теории и практики. Это идеологические условности, они уже неоднократно появлялись в истории, только, может быть, впервые они закольцованы в доктрину всемирной религии пролетариата. Доктрина рассыплется, а вместе с ней полностью выродится наша партия. Никакая партия не может быть вечной: из средства решения определённых политических задач она со временем становится ярмом и обузой для тех, кому время навязывает иные задачи и цели… Я вошёл в революцию со стороны, я не мог никому диктовать своих условий. Да я и не понимал всего таким образом, как я понимаю сегодня, наученный горьким опытом коварства, измен и подлостей.

Мне как-то говорил Ленин, что мы (цитирую) «обязаны использовать имеющуюся доктрину революционизации» только потому, что иначе в такой громадной и неповоротливой стране, как Россия, мы не сумеем ошеломить одних, подавить других и обмануть третьих. Это всё его слова — «подавить», «ошеломить» и «обмануть»… Но время репрессий и обманов кончилось, потому что едва завершённая нами война уже ставит на повестку дня ещё более жестокую и масштабную войну. Это будет война, где уже нельзя будет управлять с помощью цитат из писаний Маркса или Ленина. Я не обольщаюсь и в отношении Сталина. Нация должна сегодня сделать рывок в своём материальном и духовном развитии. И чем выше она встанет в ближайшие 10–15 лет (при условии, что нам удастся сорвать планы поджигателей войны), тем быстрее осыплется вся эта марксистская штукатурка. Мы обязаны совершить новые подвиги самоотречения, претерпеть новые тяготы, чтобы не потерять завоёванных позиций. Разве это просто? Из одних мытарств в другие — разве просто? Но иного пути нет. Мы должны выработать за эти годы совершенно новую философию бытия, новые массовое понимание общего и частного и — главное — дать пример нового, гораздо более высокого быта. Изба без света, земляной пол, скверные дороги и безумные от пьянства и вседозволенности начальники, примитивные лозунги, всеобучи предрассудков и прочее — это должно отойти в прошлое. Быть может, уважаемое, как музей памяти, но не более того… Все сложности впоследствии свалят на Сталина, это понятно. Но Сталин жил и работал среди опытнейших негодяев, прикрывавшихся революционной фразой. Они повсюду провоцировали репрессии, душили страну призывами к терпению и лишениям. Один Тухачевский чего стоит. Под видом необходимости он толкал страну в пропасть гонки вооружений. Стало быть, в дальнейший голод и страдания миллионов.

Честно говорю, во многих случаях мы и катились в пропасть. Сталин не поспевал уследить за всем и всеми. Это только в головёнке обывателя каждый руководитель обязан видеть все его беды. Руководителю, даже самому честному, приходиться опираться на людей, которые есть, а это, чаще всего, себешники и хамы, притворы и лжецы, плюющие на интересы окружающих.

Уже в годы гражданской войны мне стало ясно, что в России создаётся новая Хазария, и кровь, и террор — не временное явление, а постоянная функция противоестественной и губительной для всех народов социальной системы. Где грабёж, там неизбежны ложь и насилие.

Культура старой России была разрушена на моих глазах, великая и тонкая на вершинах культура. Видя это, я сказал себе: «Если когда-либо мне удастся опрокинуть власть новых завоевателей, я верну людям достойное существование на родной земле, положу конец выматывающему смятению миллионов ограбленных и униженных, мечтающих о куске хлеба и тихом уголке для души!» Это была клятва совести. Разумеется, эту клятву я не мог доверить соратникам: почти все они были соучастниками вершившейся несправедливости. Как духовный наставник, а я был и остался им, я не мог принять их лицемерия, я только по необходимости терпел его, уповая на иные времена… Теперь я готов приступить к преобразованиям. Это будет эпохальной встряской умов, но это должно быть осуществлено, потому что народы, и это очевидно, неостановимо тащат ко всемирному тюремному государству, где запретят декретами и семью, и нацию, и родной язык, и традицию, где все будет делаться под дулом ружья и по свистку городовых, — всем будут заправлять гильдии чужеземцев.

Погружаясь в историю, не в жижу химерических построений, посредством которых враг четвертует и выхолащивает наши умы, а в живое течение Времени, которое всё оправдывает и всё объясняет, не считаясь с фантазиями человека, я вижу обречённость и беззащитность масс, прозябающих в нищете духа, в невежестве как следствии колоссального и наглого ограбления.

Тайный клан негодяев управляет государствами и народами, внедряя тупиковые схемы развития как единственно возможные. Они знают, что субъективные намерения клана обретают в историческом процессе значение объективности, на этом зиждутся все их демагогические построения.

Ты думаешь, в мире существует только советский социализм или американский капитализм? Нет, в мире существуют и развиваются десятки разновидностей феодальной системы. А в целом, человечество постоянно топчется среди рабства.

Но и это ещё не всё: в мире можно встретить и те естественные ростки великой цивилизации, которой принадлежало лучшее прошлое и принадлежит будущее. Эти ростки повсюду умышленно вытаптываются, их приверженцы поголовно уничтожаются, и в результате мы имеем только две возможности, умело сформированные мошенниками за последнее столетие: либо их стойло так называемого «социализма», либо их же конюшня так называемого «капитализма». Но и в том, и в другом стучат копытами и издают смрад многоголовые ящеры. Наши предки называли их «чудо-юдо».

Анонимная мировая власть предполагает мировую анонимную диктатуру денег, и в предвидении этого жуткого дрейфа к анонимности мы обязаны отстоять природные права человека. Мы должны развить такую независимую социально-экономическую систему, которая создаст неодолимую преграду на пути диктатуры мировых денег, об неё разобьётся монополия негодяев, повсюду сосущих живые соки земной жизни за счёт мёртвой системы денежных знаков. Одновременно мы обязаны создать систему, которая сохраняла бы все нации и их культуры, гарантируя им полное равенство в способах развития, исключала бы возможность паразитирования одних наций или национальностей за счёт других. Этого сегодня нет и именно это больше всего тревожит меня. Русские уже не получают развития, а скатываются до примитивного уровня таёжных охотников и оленеводов тундры.

Национальная перспектива как могучий стимул у нас задавлена примитивной квазисоциологической болтовнёй.

Механизм решения этой величайшей по значению мировой проблемы я вижу, как тебе известно, в создании национальных общин, производственно-сбытовых артелей, особых поселений, уровень культуры которых, систематически контролируемый по определённым критериям, исключит их противостояние, поскольку их взаимные перспективы будут требовать все большего сотрудничества.

Мы допустим все религии, однако без права экспансии и обращения в ту или иную веру, с одновременным выявлением религиозности сознания как главного инструмента его прямого или косвенного подчинения клану невидимых управителей мира, использующих эгоистические интересы посредников.

Мы, конечно же, сохраним и древние языческие воззрения, предоставлявшие сознанию наибольшую свободу, потому что божественность, растекаясь по всему полю быта и сознания, лучше всего стимулирует радость жизни в условиях, когда жречество лишено диктатуры и власти к понуждениям и репрессиям через обязательные обряды.

Повторяю, в мироустройстве нет каких-либо предопределённостей, важно учесть существующие условия и возможность максимального приближения бытовой жизни к требованиям природы.

Мы избежим паразитарной бюрократии тем, что сами люди в общинах будут добровольно исполнять практически все функции государственной власти — вплоть до защиты правопорядка, уплаты налогов, обеспечения в старости и болезни, воспитания юных поколений и т. п.

Государство укрепится, рассредоточившись по тысячам своих базовых опор. Не богатство и власть, а совершенство и красота духа, свобода его самовыражения ради упрочения общей свободы станут двигателями прогресса новой цивилизации.

Наших задач не исполнило бы никакое иное государство мира, потому что мы — единственная страна, которая может существовать за счёт своих ресурсов. В этом уникальность Советского Союза, и мы обязаны её уберечь. Иначе диктатура негодяев сделается вечной и неодолимой… Напрасно и преступно загубленных людей у нас, конечно же, море.

Возможно, я был способен уберечь половину из них от страданий и смерти. Возможно… Но тогда я вряд ли исполнил бы другое дело, от исхода которого зависело ещё больше судеб… Наш долг — покаяться и оплакать неповинных. Но слёз у меня нет, их иссушила жестокая проза жизни… Мы и теперь можем потерять всё. Неверный шаг — и обрушится хлипкий мост, который возведён. Фортуна является только к тем, кто способен оплатить её услуги… Наше конечное торжество и будет нашим покаянием. Всё прочее — демагогия и бред негодяев… В 1923 году до Ленина, наконец, дошло, что Горки, где его сторожили, — это преднамеренно созданный саркофаг и ему уже не избежать мумификации. Собравшись с духом, он сумел обмануть бдительную охрану, выполнявшую волю триумвирата, — я имею в виду Троцкого-Бронштейна, Зиновьева-Апфельбаума и Каменева Розенфельда, использовавших и Крупскую как агента. Ленин передал через неграмотного мужика близлежащей деревни, уборщика мусора в парковой зоне, записку своему давнему товарищу, директору одного из московских заводов. В записке Ленин уведомлял народ о своём заточении и «перерождении верхушки партии» — вот наивность вождя с его интеллигентской оторванностью от сущностных процессов жизни!

Ленин требовал экстренного созыва съезда РКП(б), изгнания всего нынешнего состава ЦК и замены его на рабочих от станка.

Мужику удалось передать ленинскую записку. Директор завода, осознавая опасность затеянного, всё же отпечатал записку тиражом в несколько сотен экземпляров и попытался соответствующим образом настроить партийные кадры Москвы. Понятно, что ищейки ОГПУ раскрыли это дело. Тогда было расстреляно без суда и следствия более двух тысяч человек — все, кто видел записку Ленина или даже слышал о ней. Это вызвало ропот среди коммунистов, и заговорщики были вынуждены сообщить в газетах о том, что «по Москве ходит белогвардейская фальшивка, выдаваемая за письмо вождя мирового пролетариата»;

каждый, кто услышит о фальшивке, обязан сообщить в органы ОГПУ, в противном случае он будет причислен к врагам революции… Я не мог тогда предотвратить злодеяния, но именно тогда я понял, что если не встану на борьбу с заговорщиками, то погибну так же безгласно и бесследно, как сотни тысяч и миллионы лучших сынов страны. Таковая угроза была тогда, она сохраняется и теперь и на будущее… Наш народ ещё беден и практически ещё бесправен. Нередко он в отчаянии от остолопов, проникших во все поры государственной машины. Убрать их оттуда и заменить другими, лучшими — это взгляд того же остолопа. Всё надо менять в корне.

Народ до сих пор использовался негодяями как источник власти, средство обогащения и разрушения чужих оплотов. Наша цель, чтобы народ жил для улучшения своей жизни, пользуясь традициями национальной культуры, это ничего общего не имеет с национализмом.

Врачи гарантируют мне ещё 12 лет полноценной жизни при том же уровне напряжённости труда, как сегодня. Я знаю, на 50 процентов они лукавят. Но пять-шесть лет — тоже немалый срок, чтобы приступить к переустройству.

Мне предлагают гнусную сделку: союз евреев и русских против всех остальных. Я это отвергаю в принципе. Все нации имеют равные права, и одна нация не имеет права садиться другой на голову. К тому же русские слишком великодушны, чтобы быть колонизаторами.

Только Правда может объединить народы. Но чтобы правда признавалась, она должна быть принята добровольно. Это не указ и не закон — новая система отношений, иной быт каждого человека… Стефаний Иванович Чекпуляев Он считал себя верующим, хотя в церковь отродясь не ходил:

неведомая сила пригнетала его, едва он приближался к православному храму. Иногда мерещилось, что по пятам бежали ужаснейшего вида черти, похожие на толстобрюхих котов: у них были пушистые чёрные усы, как у майора Переверзева, и острые акульи зубы — загнутые внутрь. Да и глаза были акульи: в них едва различался зрачок, они заплывали дымкой безумной отстранённости.

Он называл себя русским, но русских не терпел. Если и рассуждал о них, то непременно с гневом, раздувая ноздри:

— Ненавижу! Трясуны, халявщики и лежебоки! Своей воли нет: то на небе божью бороду высматривают, то в Европе какого-либо шептуна избавителя ищут! Что сделала Россия самостоятельно, исходя из своего собственно замысла, а?.. Ничего!.. Из всех наличных народов давно уже можно было бы единый борщ сварить: тут тебе и бульба, и петрушка, и цыбуля, и красный перец, и фасоль полосатая… Кричат о любви к Родине, только эта любовь дальше поллитры, куражливой болтовни да минутной слезливости не идёт… И что вы мне тут про Матросовых да Кожедубов несёте? Это исключения… Да и нехитрое дело — подохнуть за секунду или переть к победе через горы трупов… Вот евреи, те, действительно, постоянно действуют с единым и потому торжествующим замыслом. Да, подлый, поганый, разбойный, а всё же — замысел, и в борьбе народов, которая совершается, он просто необходим… А у нас дальше фанаберии пережравшего начальства дело никогда не пойдёт… Евреи не дадут? Так где же вы, русские? Чтобы нация могла утверждать свою волю, каждый русский обязан стоять столь же упорно и неуступчиво, как тот чечен пли жид, что чечена втихаря подпирает… При мне трое чмуриков сговаривались забросать Михаила Сергеевича кошачьим дерьмом.

И дерьма набрали — три полных пластиковых пакета. А потом пошли в ФСБ и добровольно себя оговорили, — какая мерзота!.. Попов — так это, все знают, вовсе и не Попов. А вот Хавьер Солана — это Хайм Солынский… Мы сами себя стеной окружили, сами на свои хватальца наручники одели!.. Поучитесь у моего лучшего друга Самуила Яковлевича Апостольского… Наступал на него с аргументами некто Грузлов, русак, который в том же торге работал, что и Апостольский. Поменяли их местами: сделали Грузлова директором. И что же? Бесследно сгорел в течение года!.. Сёма мне в первый же день сказал: «Крупно нагадить я ему пока не могу, но из мелких пакостей он теперь не вылезет до пенсии. Как только он получил должность, я через Додика внёс его телефон в справочную псих-лечебницы. Думаю, сотню звонков на день он получает, а сообразить, что это свыше определено, не может. Они же, как все эти охающие антисемиты, с открытой шеей, бери нож и пили. Так им и надо. Мы сделаем кошмаром их жизнь в собственном доме. Знайте свой шесток! Вы сидели ещё, как ужи, в болотах, а мой предок Левит Мордехай уже правил эфиопским царством через полудурка-царя, который считал Левита посланцем бога. Пара фокусов — как бы случайно — и любой осёл видит в нас либо Мехлиса, либо Чаковского!..» Каково? Сёма, лентяй страшенный, ворюга, подлец, неряха и пустое трепло, в данном случае не поленился поставить анонимку на поток. То от «члена партии с дореволюционным стажем», то от «группы советских трудящихся»… И Грузлов скис: надоело ему, видишь, по инстанциям мотаться и факты доказывать. Так о чём это говорит?.. С русским — всегда сплошные проблемы. А с евреем — полная ясность: он не пожалеет ни народа, ни государства, потому что у него в голове таких дурацких понятий не имеется. Взяли — и поделили… Русский до сих пор убеждён, что слово человеку дано, чтобы говорить правду. А еврей знает, что речи — это одно, а правда — другое, чего нет в наличии даже у прокурора… Русский никогда не поверит, что царь над ним, президент или какой-иной барин — подонок и совершенно чужой ему человек. Доверчивый, добрый и потому совершенно слепой, русак и от других будет ждать великодушия. От власти — тем более. Он верит в то, что демократию можно обрести в результаге выборов. А то, что это всё сплошное шулерство и что он бросает не бюллетень в ящик, не спичку в воровскую шапку, а горсть земли в могилу Отечества своего, никогда не догадается… И потому я русского и на дух не выношу, а с евреем готов чирикаться в любом амплуа… Всем этим антисемитам в курилке приготовлен один конец — в могильном склепе борьбы всех против всех. Русские слепцы подхватили пущенный евреями лозунг о «выживании», гляди, они усердно душат и губят друг друга, очищая для своих врагов и города, и деревни… И посеют-таки здесь новые травы, выведут новые популяции домашних животных. Всё будет скуплено: от Подмосковья до Таймыра, денег хватит, а не хватит, кагальные братья в Нью-Йорке ещё подпечатают… Разве может спастись муравей без сотоварищей по муравейнику?

Разве может уберечь себя пчела, бросив свой рой?.. Так же и человек.

Но человек — дурень, он слишком полагается на убогий рассудок и топчет своё сердце… Помню, как шёл развал великой и непобедимой Советской Армии, как генералы продавали офицеров, а те — своих солдат… Враг был незрим только для идиота, и сил было довольно, чтобы опрокинуть любого врага… Но люди бежали в панике, как козы с огорода, рассчитывая на самоспасение и тем лишь ускоряя общий разгром… Я служил тогда в одной из сибирских армий. Моего непосредственного командира выбрали представителем Офицерского собрания. В числе других он поехал в Москву, где Ельцин и Гаврюша Попов с помощью предателей и провокаторов из Главного политуправления самым подлым и низменным образом обманули офицеров из частей и соединений. Офицеры требовали сохранить единство Вооружённых Сил, раскольники соблазняли их распродажей материальных средств армии и распределением вырученной «зелени».

Когда негодяи натолкнулись на стойкую волю честных людей, они пригласили измотанных пустой митинговщиной офицеров якобы на обед, и за время сумятицы и неразберихи утвердили свою подлую резолюцию, используя голоса продажных столичных шавок… Позднее я лично видел, как за ничтожные взятки генералам «кооператоры» пилили в зоне полигонов столетний лес и вывозили его за рубеж на проданной за бесценок армейской технике. Я видел, как растаскивали тысячи тонн бензина из спецхранилищ, сооружённых ещё при Сталине на случай военных действий… Те, кто санкционировал преступления, — не евреи, это наша советская шваль, которая переродилась под влиянием пропаганды и стала совершенно непригодной для защиты национальных интересов… И вы хотите, чтобы я ставил на людей, которые завтра догола разденут и меня?.. Им будет жалко, если меня прибьют ломом или лопатой, стыдно, что моя семья поползёт по выгребным ямам, сопровождаемая проклятьями бомжей?.. Русских людей давно нет. Уже Гитлер, намечая поход в Россию, исходил из того, что русская нация как таковая погублена преступной революцией… Мне стыдно, что я ещё русский. Стыдно настолько, что я и в христианский храм не смею вступить… В качестве кого? Дворняжки, уличного Шарика, комедианта, нацепившего благообразную бороду?..

Пальцем в небо Над голубовато-серой дымкой рассвета вставало одно единственное, странно круглое, напоминавшее купол парашюта облако.

На большой высоте оно светилось все ярче розовым светом.

Боруху Давидовичу подумалось, что это ангел распростёр крылья, чтобы видом своим подбодрить людей. Но это лишь подумалось, и то на короткий миг, потому что никаких ангелов Борух Давидович не признавал.

Господи, спасения можно было искать только в далёкие времена, когда всё казалось бесконечно щедрым подарком творца и верилось в предстоящую встречу каждого с богом, на последнем строгом экзамене отбора в небесную, вечную уже жизнь, теперь расслабляющая химера не вызывала ничего, кроме раздражения.

Когда облако, укрупнившись и вытянувшись, полностью озарилось лучами восходящего светила, выяснилось, что оно многосложно и громоздко и состоит, по меньшей мере, из дюжины частей, совершенно не связанных между собой.

«Вот так и жизнь, поманив реальной выгодой, вдруг рассыпается на сотню самых неприятных проблем…»

Борух Давидович нутром чуял, что пора слинять, выйти вовсе из игры.

Был период, когда приказали закончить дело по «святому Августину». Он лично закрутил пружину, но подручные подвели, как не раз подводили и в прежних «эндшпилях».

Прохоров ещё валялся в реанимации, а Борух Давидович так удачно сфотографировался на фоне районной автоаварии, что многие в самом деле поверили, что он поломал рёбра и практически уже не жилец.

Он принял связного от высшего руководства в бинтах и гипсовых шинах. Постанывая, навешал лапши на уши и сумел убедить, что рассчитывать на него уже нельзя.

С последней женой к этому времени он был в разводе, и это обстоятельство было также удачно использовано: связник и сам когда-то пережил предательство: пока он сидел за решёткой в Орше, жена укатила в Израиль с хахалем, его прежним приятелем, кстати, и свалившим на него всю вину за хищения, в которых участвовала, по крайней мере, дюжина компаньонов… Таким образом Борух Давидович оказался в закрытом городке под Новороссийском: если бы он рванул куда-либо за рубеж, что было гораздо проще, его бы вычислили агенты главного шефа и, конечно же, придушили: если речь шла о реноме Конторы, которой он служил, ни с кем и ни с чем не считались.

Но через несколько месяцев Контора добралась до него и в этом заповеднике. Оказалось, они просвечивали от макушки до пяток не только КГБ, но и тем более ФСБ.

Он боялся, что теперь они сделают с ним всё, что пожелают. Убьют, конечно, раскрыв, что он симулировал. Но верить в это не хотелось: за что? Разве он им не служил? Бывало, конечно, что отрывал не свой кусок и даже брал у более слабых по мелочам, но разве они не делали того же самого? Вот Горелик, тот даже родственников обирал, а когда его накрыли, невозмутимо ответил: «Мир такой. И лиса мышкует, когда ноги не носят. А у меня очки — сорок диоптрий!»

Зачем убивать его? Он совсем выстарился, стал немощным и геморройным, кругом испёкся и больше ни для кого интереса не представляет… Но тревога не уходила. Он знал, что все они подонки, все мстительны и нетерпимы. Все — до единого.

Конечно, они немедленно определили, какую линию занять, едва на горизонте появился Горбачёв: «Теперь нельзя терять ни минуты:

нужно добивать систему, потому что она переродилась — из нашей стала делаться ихней: «доктора наук» расплодились из кучеров да лакеев, возомнили, что могут и впрямь создать национальное русское государство…»

Роли были распределены: одни крушили идеологию, загаживали подъезды души, зная, как брезгливы порядочные люди к экскрементам в самых святых местах, другие, поделившись на группы, великолепно знавшие все слабые звенья режима, напористо набивали карманы, они же платили «идеологам», потому что Запад вначале не очень-то верил в реальность предприятия, да и то, что прилипали миллионы к рукам получателей, как-то их вначале сдерживало, пока им мозги не вправили и не напомнили, что они рассовывают по карманам несравненно больше… Как-то он спросил у полушефа:

— Я не сомневаюсь, что «святой Августин» достоин печальной участи. Но всё же: в чём его обвиняют? Мы стойкие бойцы, но ненависть к врагам нужно ковать на конкретике!..

— Ахинея! — взвился полушеф. — Слыша это, я сомневаюсь в твоей благонадёжности!.. Залог нашей победы — безоговорочное выполнение воли вышестоящих! Им больше известно, и если они о чём то решают, это для нас свято!

— Разумеется, — смиренно ответил Борух Давидович, испугавшись, что полномочный осёл может подать на него докладную, тогда как его карьера только поползла вверх. — Но я должен вести работу с исполнителями. Иной раз, особенно в сложных ситуациях, не грех дать им кое-какой намёк.

— Ты что же, напрочь лишён воображения? — усмехнулся полушеф. — Ври что угодно, только не ссылайся на начальство! Не пачкай ему зад, он и без того в дерьме.

Борух весело рассмеялся. И полушеф сменил гнев на милость:

— Прохоров умён и уже потому антисемит. Антисемит — всякий, кто умнее еврея. Кто талантливее и успешнее… Мне записали три телефонных разговора Прохорова. Говорю определённо: если бы у меня было время, я бы озолотился… Одну из оброненных им фраз я уже продал нашему философу, ты его, кстати, знаешь. Он поставил за неё три бутылки коньяка. И уверяет, что развернёт случайно оброненные слова в монографию по психологии восприятия окружающего мира. Я тебе доверю эти слова, потому что идею уже застолбили: «Если человек слишком большого роста, он кажется больше, чем есть на самом деле;

если человек слишком маленького роста, он кажется меньше своего действительного роста».

«Какой-то примитив», — подумал Борух Давидович. Но вслух сказал иное:

— Это очень верное наблюдение. Но причём здесь философия?

— Это не просто наблюдение, старик, это механизм психологии восприятия: мы с трудом отрываемся от привычных базовых представлений. Стало быть, чтобы влиять на общество в нужном плане, надо со школьной скамьи готовить переход с базы на внушаемый принцип, с одних эталонов или стандартов на другие. Если бы мы годами не прививали совкам нравственного максимализма, фиг бы они побежали за «правами человека». Жабе было понятно, что никто их за людей не считает, но они сами считали себя за людей, и этого оказалось довольно, чтобы заглотнуть совершенно пустой крючок.

— Хитро! Стало быть, кто-то и прежде имел хорошее кепело?

— Эмпирики — хорошо, — отшутился полушеф, — а докторская в течение жизни, позволяющая жрать брауншвейгекую, ещё лучше!.. Это у нас, к сожалению, в характере… Бывает, встретишь еврея, который выступает гонителем нашего дела. На словах он готов упрятать за решётку даже единоверцев. Но не торопись делать выводов, это очень осторожный ушлец, который лучше нас понимает общие интересы.

Поковыряйся и увидишь, что он оказывает нам более значительную пользу, чем тебе кажется… Господи, привяжется же такое!.. И что это он вспомнил полушефа и его поучения?..

Но Борух Давидович понимает, отчего память вывела его на эти воспоминания: прожитая жизнь дразнила самым значительным, что он мог записать в свой актив. Он гордился, что какое-то время работал в одной из главных коминтерновских организаций в Москве — ещё до войны. Там было много «однополчан», и постепенно он разглядел, что больше всего интересовало этих людей: они во всех странах старались удержать свою гегемонию. Официально это называлось «удержать прежние позиции»… Антифашизм был самой выгодной маской, ключом, который открывал все двери, помогал устранять противников и соперников, подобно тому, как теперь используют борьбу с терроризмом.

И если тогда фашистом был всякий инакомыслящий, сегодня всякий инакомыслящий — фанатик, антисемит, шовинист, подлежащий аресту и заключению… Трюки повторяются, но что такое народы, если не тупые толпы, балдеющие перед мастерством Фокусника, который их обманывает более квалифицированно, чем другие?..

Был такой Ухтомский, родственник исторического Ухтомского.

Чирявый, заика, с ухмылкой в косых глазах. Он ввёл Боруха в узкий круг организаторов больших и тонких замыслов. Там были внуки ещё других видных репрессированных троцкистов. По специальному распоряжению Сталина, закреплявшему приленинское распоряжение 1921 или 1922 года, детям умерших или погибших крупных партийных или советских работников выплачивалось вплоть до получения диплома об образовании очень приличное вспомоществование. Ещё в начале 50-х годов можно было, пользуясь специальной лечебно-медицинской помощью, талонами на питание и прочими льготами, откладывать ежемесячно примерно 700–800 рублей на сберкнижку под устойчивые рабоче-крестьянские 3 процента годовых. Хороший инженер в то время получал 140–160 рублей, кто же не ныл, когда его так или иначе лишали дармового «приварка»?

Все «отлучённые» считали это высшей несправедливостью и деспотизмом, «отходом от ленинской линии». Их заинтересованность в перевороте совпадала с заинтересованностью западных разведок, которые тогда ещё не были в такой степени нашпигованы нашими людьми, как теперь. Это был шанс для выгодного внедрения еврейской диаспоры, и шанс использовался полностью, потому что имелись далёкие прицелы. Предстояло потеснить антисемитов на Западе, для чего, собственно, и была проведена сложная комбинация с Адольфом. И всё равно в администрации США или в Англии тогда открыто злословили о евреях. Бравый, но тупой генерал Эйзенхауэр, тогдашний президент США, позволял себе явно антисемитские выпады. До 60-х годов в нью йоркских газетах можно было без труда найти такое объявление:

«Открывается фирма… Принимаются все подходящие специалисты, кроме евреев». В ЦРУ и ФБР насчитывались лишь единицы евреев, о том, чтобы прямо командовать этими организациями, не могло быть тогда и речи. Но всё же наше дело было уже на подъёме: западники всё больше понимали, что победить СССР без поддержки еврейской общины они не в состоянии. Это внушалось по всем каналам, и все антисоветчики раньше или позже становились невольными пособниками еврейского дела. Чем злее, тем полезнее. Даже бандеровцы, сплошь антисемиты, рьяно поддержали создание Израиля. Конечно, поработали еврейские капиталы, но ведь капиталы и должны размягчать мозги, чтобы притекали ещё большие капиталы.

Он, Борух Давидович, хорошо помнит, что обстановка сложилась тогда очень благоприятная для удара всеми козырными картами. Сталин был повержен. Более того, он был растоптан, ещё не полностью, но уже весьма основательно. Хрущёва пасли, не отвлекаясь ни на минуту, и сумели подкинуть высокопоставленным ничтожествам идею создания совнархозов и раздельных обкомов, мотивируя это цитатками из Ленина, у которого, как известно, можно найти обоснование любым начинаниям, даже упразднению ленинизма. Самоуверенный от безграмотности аппаратчик клюнул на «свеженину», откуда ему было знать о системных влияниях? Обкомы сцепились в пустом перетягивании гнилых канатов, а совнархозы плодили сепаратизм и национализм ежечасно и в массовом масштабе. Таким образом, готовился плацдарм для следующего удара, а необходимый опыт был обкатан на репетициях в Берлине в 1953 году, в Польше в 1956 году и особенно в Венгрии, где идеи национализма и ненависти к «московским диктаторам» вполне подтвердили свой поджигательский эффект.

Всё шло по восходящей. На волне общей эйфории его шеф объявил на даче в Переделкино у одного классика советской литературы: «Мы вновь повели эту страну по ложному пути. На этот раз она уже не поднимется: нового Сталина ей не видать как своих ушей… Она иссякнет в битвах с призраками, выпустит последнюю энергию, выдохнется, ляпнется в грязь и издохнет… Здесь образуется иное царство с иным народом…»

Была, была эйфория, хотя были и предпосылки для неё… В высшей степени умело была использована ставка кремлёвских ротозеев на использование «положительного зарубежного опыта». Эту идею тоже подсунули наши. Хотя в стране не использовались 3/ наличных открытий и изобретений, малограмотным бонзам удалось втемяшить, что это необходимо — устремить все усилия на получение «новейшей зарубежной научно-технической информации». Козе было понятно, что кроме выращивания шампиньонов для утилизации собачьего дерьма нигде ничего путного не сыщешь, но цвет советской аналитики и организации бросили на поиски «эффективности». Мозги аборигена, как всегда, плавились перед лицезрением стеклянных бус белого человека. Хрущёв был без ума от кукурозовода Гарста, который был подставлен партийному царю и действовал строго по инструкции.

Результат: Хрущёв загорелся пагубной идеей повсеместного внедрения кукурузы. Даже в Заполярье. Его убедили и в том, что в целях достижения высочайшей производительности труда колхозы не должны «распылять сил». Был нанесён удар личному подсобному хозяйству крестьян и сельской интеллигенции («Учитель и врач купят в магазине дешёвое молоко и дешёвое мясо», — рассуждал Никита). Абстрактными установками была подорвана потребкооперация, и это усилило оскудение едва оправившейся после войны деревни и чуть приободрившихся мелких городов, на фоне лозунгов о построении коммунизма это предопределило досаду и даже озлобленность в миллионах жителей страны.

В этих условиях западная разведка, давно уже использовавшая диссидентов внутри СССР и игравшая одновременно несколько крупных сценариев, ориентированных на разных политических лидеров, задумала первую крупную «разведку боем». В качестве места проведения операции им присоветовали южный российский город Новочеркасск, населённый в достаточной степени потенциально оппозиционным элементом. Тут осели бывшие репрессированные «кулаки», полицаи, криминальная шантрапа. Зеки в основном и строили все главные объекты в городе, зеки и остались работать на этих объектах, тогда как практически всё партийное и советское руководство было привозным: вчерашние фронтовики, «сталинские ветераны», привыкшие не обсуждать спущенных решений.

«Американские друзья», вчера ещё и мысли не допускавшие о том, чтобы поставить целиком на еврейскую инициативу в борьбе с совковской империей, внезапно активно ухватились за предложение об организации открытого «сопротивления». Ещё бы, за год до этого они потеряли преимущество «инспекционных полётов» над территорией СССР. С тех пор, как был сбит Пауэрс, такие полёты почти полностью прекратились. Непривычное неведение усиливало нервозность.


Получили по морде американцы и на Кубе. Весной 1961 года были уничтожены или сброшены в море отряды вооружённых до зубов «гусанос». События на Плая-Хирон показали, что диктатура Кастро отныне будет сидеть в паху США, как тифозная вошь. К тому же началось размещение советских ракет на Кубе, и это вскоре привело к обострению отношений с американцами. Всерьёз запахло войной. Джон Кеннеди, который был в восторге от сговорчивости Хрущёва, показал себя ещё раз как антисемит и соглашатель. Он всерьёз был готов к размежеванию интересов и дал добро на «сосуществование». Но наши хорошо понимали, что это гибель всего исторического дела. Кто же это мог допустить? И триста семей, руководивших Америкой, вынесли тайный херем — высказались против Кеннеди, заклеймив его как предателя. Нас поддерживали «ястребы», и мы поддерживали их, зная, что в борьбе с совками нужна наглость, ещё раз наглость и беспощадный напор. Мы, как известно, пересилили, и 22 ноября 1963 года Кеннеди старший был в назидание всем будущим президентам наказан снайперскими пулями.

Но это произошло позднее, а в мае 1962 года, когда Кремль не исключал первой ядерной атаки со стороны Турции и все военные округа были приведены в боевую готовность, нам удалось внушить Западу, что у них нет никаких иных шансов, кроме советских диссидентских волонтеров. И стоило это сущие пустяки. Причём, в рублях, в наших деревянных… В ЦРУ прекрасно знали о предстоящем с 1 июня крупном (и первом после смерти Сталина!) повышении цен на основные продукты питания:

в Госплане СССР сидело до дюжины американских агентов.

Совки, естественно, жаждали дешёвой колбасы и невозбранного политического трёпа — не опасаясь анонимок и доносов: вольный трёп, как известно, облегчает язву души. А после войны язва была неизбежной. Вот эту энергию желаний и надежд нам предстояло превратить во взрыв, который встряхнул бы прежнюю систему и, возможно, создал бы иную, но уже полностью нашу. Засилие фронтовиков и партизан стало просто невыносимым. Куда ни ткнись, мотляются перед глазами, звенькают своими медальками. В очередях — первые. Особенно раздражала наглая и невежественная совковская вера в какую-то «высшую справедливость» для самых низких работяг, они претендовали на то же самое, что могли себе позволить Ойстрахи или Эренбурги — театр юмора и сатиры.

Непосредственный руководитель операции тогда внушал нам, скромным нигилистам, прикрывавшим свой страх безразмерными советскими идеалами: «Стихия — это всегда то, что хорошо организовано. Масса не должна чувствовать себя задавленной и не считать своё положение безвыходным, только тогда можно смело управлять массой. Суйте ей вседозволенность под соусом ленинизма!..»

Мы работали тремя группами. Все наши «легенды» были в полном порядке, но КГБ всё равно висел у нас на хвосте. Но что могли сделать запуганные кэгэбисты? Они хорошо помнили, как их сотоварищей сотнями вешали на фонарных столбах в Будапеште, а детей этих сотоварищей выбрасывали на тротуары из окон детских садов, то же самое могло повториться и в Новочеркасске. Люд гудел со времени XXII съезда КПСС, уже открыто ударившего по «культу личности Сталина», стало быть, поставившего под сомнение все приговоры советских судов сталинской и послесталинской поры. Стало быть, объявившего КГБ по сути антинародной организацией… А тут как раз произошло повышение цен — бросили нужную спичку в нужную пороховую бочку. А на электровозостроительном заводе, вокруг которого и готовились главные события, за несколько дней до того произвели повышение норм выработки и понизили расценки. Над этим работали другие наши товарищи, и они со смехом рассказывали, как директор завода, болван 100-процентной партийной заточки, самонадеянный гусь, не подозревавший, конечно, никакого подвоха, со слезами на глазах говорил: «Теперь, после такой войны, которая унесла десятки миллионов жизней лучших наших сограждан, мы будем работать столько, сколько потребуется, и на тех условиях, которые окажутся для государства наиболее подходящими. Не умрём, от работы у нас ещё ни один не надорвался». А потом, когда уже загудело, неосторожно брякнул: «Ели пирожки с мясом, поедим и с ливером!..»

Между тем, ещё до событий в городе был уже негласно создан стачком, активистов которого инструктировал Иван Соломонович Чучуев, недоучившийся педагог из-под Уфы, он приезжал якобы на могилу своего брата, мы ему купили билеты. Этот слюной брызгал — полный ненавистник коммунизма, просто фанатик. Ну, ходил он на рыбалку с заводскими активистами и там шпиговал их своим салом. Правда, в камышах поблизости сидел опер, но он ничего не мог предпринять:

предотвратить контакты советских граждан, прилюдно восхвалявших КПСС за разоблачение «культа личности», он, разумеется, не мог. Вот как оно все протекало: когда голова уже отсечена, кто же плачет по волосам?

Точно так же не сумели зацепить и его, Боруха, хотя трижды приводили милицию: «По какому праву проживаете в городе?» — «По праву гуманных советских законов, дорогой товарищ! Приехал навестить знакомого доцента… Вот справка. Вот копия моего заявления в отделение милиции. Вот обратный билет на поезд. Только закомпостировать и отбываю в Ростов-на-Дону, а оттуда дальше. Не у всех же есть такие привилегии — проводить отпуск на Чёрном море!..»

Между прочим, тому доценту он передал всё, что положено, и деньги. Крупную сумму как «вспомоществование от солидарных советских рабочих». Это вдохновляло.

Короче, организовалось ядро. Обросло активистами и придурками, которым лишь бы побузить. Ущербные, их в любом коллективе довольно, особенно в дефективном.

Американцы рассчитывали на значительную раскачку, им позарез нужно было мощное протестное выступление, чтобы подбодрить подполье в Венгрии и Польше. Мы же знали, что выйдет пшик, но и нам необходим был такой пшик, чтобы вонь дошла до Вашингтона.

Спекулянты разного калибра потом писали, что якобы организаторы событий хотели привести к власти в СССР либерала типа В.Гомулки, — это чепуха. Он, Борух, с самого начала знал, что всё ограничится кваканьем в глухом болоте.

Чего он тогда не знал, так это того, что КГБ пронюхал о предстоящем выступлении и готовился к нему. Вся диссидентская рать, разумеется, перехезалась бы, если бы она это знала, но от них скрыли, сделали специально, чтобы усилить эффект демонстрации нашего организаторского потенциала. Конечно, это была подлость за спиной исполнителей. Они всё же рисковали.

Бузу затеяли «самые тёмные» — формовщики сталелитейного цеха.

Конечно, их перед этим «согревали» — для бодрости. Пришёл директор с партийным секретарём и вдвоём стали качать права: мол, позорите рабочий класс. Повышение цен — это временная мера, чтобы поднять рентабельность колхозов. Наши люди тут же предложили «согласительную комиссию». Директор Курочкин посчитал это ультиматумом. Правильно, конечно, посчитал, потому что сразу же после этого «возмущённые массы» перекрыли железнодорожные пути. Они бы их всё равно перекрыли, но получили зацепку. Там отличился мой «доцент». Поезда, курсировавшие по ветке Саратов-Ростов, встали, начальство забило тревогу, полетели телеграммы в ЦК КПСС.

В тот же день позвонил мой шеф. Плановая связь. Говорили только о погоде. Но я уже знал, что ЦРУ очень высоко оценивает наши действия.

Это потом, когда всё закончилось и мы оказались вдвоём на рижском взморье, шеф признался после второй бутылки «бальзама»:

— Гордись, Борух, мы добились исторической победы. О нашей победе в точности не знают ни в Москве, ни в Вашингтоне, но хорошо знают там, где это необходимо… Во-первых, вновь, и на сей раз окончательно, американцы признали, что наше диссидентское ядро в СССР располагает наибольшим оппозиционным потенциалом. Мы, брат, теперь выступим по всему западному миру как самые компетентные специалисты по «русскому вопросу». Перед нами открываются двери (представь себе!) исследовательских советологических центров, и мы, конечно, полностью укомплектуем их. За это заплатят нам миллиарды долларов, две с половиной тысячи докторов, доцентов и прочих оболтусов завтра займут в этих институтах решающие позиции… Решающие!.. Но главное — это то, что русским никогда не видать уже русофильской, кондовой власти. Именно в Новочеркасске, поверь мне, совершился этот поворот. Наш вклад оценён по достоинству… Антисемитское быдло, возмущённое действиями Хрущёва, давно готовило дворцовый переворот. Главную ставку русаки делали на Кириленко, второе лицо в партии, человека, который поднял на щит Ивана Шевцова гораздо выше, чем Хрущёв поднял Солженицына и Евтушенко. Хрущёву давно внушали, что Кириленко занимается подсиживанием и хочет умыть руки. Так Никита орал на него по спецсвязи: «Старый пердун, если ты теперь не проявишь воли и характера, завтра же выкину тебя на помойку!» Но погублен и другой, может, ещё более опасный антисемит — Фрол Козлов. Американцы считают, что он имел наибольшие шансы в русской партии, и если бы пришёл к власти, процесс десталинизации, столкнувший режим в перманентный духовный кризис, был бы откручен назад. Он повёл бы страну по иному пути, по которому собирался повести её Сталин…»

Мой «набальзамированный» шеф, конечно, ошибался. Или пускал мне пыль в глаза. Паши вели свою большую игру и до поры никого об этом в известность не ставили. После событий в Новочеркасск хлынули важные персоны. Побывал там и Анастас Микоян, который не обвёл вокруг пальца, может, одного только Лазаря Кагановича, и то потому, что дудел с ним в одну дуду. После Хрущёва лояльные к нам силы протащили в «генеральные» Брежнева, тот дал нужные заверения, что обеспечило тихое созревание всех условий для «перестройки» и переворота. Правда, путь был долгий, но у бога дней много. Русаки не оставляли, впрочем, интриг, но они оказались полными бздунами, во многом рассчитывали на свой обычный авось, и хотя имели самотужный прожект о восшествии на престол русской партии при Черненко (он — почётный председатель, а члены Политбюро — Косолапов, Чебриков и прочие «медведи»), прожект тотчас же лопнул, едва удалось ускорить финал: Арбатов, говорят, вложил в предсмертные уста Черненко фразу, которая всё решала: «Только Михаила Сергеевича…»


Куда только не уносят воспоминания!..

События в Новочеркасске обросли, между тем, легендами и ныне используются как главный обвинительный документ советскому строю. И это хорошо: правды никто из нового поколения не знает, но он, Борух Давидович (тогда Борис Денисович) долго помнил все детали, имена и фамилии. И директора Курочкина, и Сиуду, и Коркача, и лавирующего тщеславца Шапошникова, заместителя командующего Северо Кавказским военным округом, который держал сторону забастовщиков, и Шульмана, единственной жертвы группы закопёрщиков, хотя жертв вообще-то было много: 25 убитых и сотни две раненых со стороны демонстрантов, трое убитых и более 50 раненых со стороны режима.

2 июня пять тысяч рабочих, опрокинув милицейское оцепление, двинулись от завода к горкому партии, что помещался в старом Атаманском доме. К ним присоединилось ещё четыре тысячи поднятого нами «отряда солидарности» плюс разная шантрапа, которой велели бить витрины и грабить магазины: это всегда создаёт впечатление полной беспомощности и даже парализованности власти.

Начальство ещё рассчитывало уладить всё миром, но события уже развивались по законам, о которых ничего не знало ни наивное начальство, ни бунтующий слепо народ, ни урезанный в правах КГБ.

Он, Борух Давидович, потом ядовито хихикал, читая воспоминания очевидца, которому удалось через несколько лет ускользнуть на Запад из Ленинграда: «Рабочие обращались к своей партии и требовали одного — рассмотреть их просьбы в совокупности, исходя из ленинских норм законности. Они шли под красными флагами и с портретами Ленина. В ответ раздались автоматные очереди. Танки ринулись на бастующих… На площади остались десятки окровавленных тел. Более сотни раненых бежали в страхе и смятении…»

Засранец, типичный совок, который ничего не расшурупил даже в верхнем срезе событий… В идеологическом противоборстве не может быть места слюнтяйству и розовым надеждам. Ложь и дезинформация — это нормальное оружие.

Было не так, совсем не так. Если бы было так, как сообщал очевидец, ничего бы вообще не было, операция, к которой готовились несколько месяцев, была бы сорвана. Внешние события нисколько не отражали внутренних, скрытых, но определивших все перспективы… Дорогу возбуждённым толпам перегородили войска. Но они не удержали демонстрантов. Часть людей, действовавших строго по предписаниям, проникла в здание горкома и учинила погром.

Попыталась взять заложников, правда безуспешно.

Главное тогда были солдаты. На них бросили охваченную психозом массу: «Кого защищаете, сволочи? Толстопузых, что пьют нашу общую кровь? Долой паразитов-антиленинцев! Да здравствует власть стачкомов! Незаконно репрессированные граждане — на баррикады, пришёл наш час!..» Эти тоже хорошо управлялись. Лишних, вызывающих сомнения лозунгов не было.

В нескольких местах — по сигналу — начали разоружать солдат.

Офицеры дрогнули и велели дать предупредительный залп в воздух.

Один, второй. И тогда «из толпы» под шумок стали прицельно стрелять из пистолетов. У наших плановых боевиков было своё прикрытие и свои пути отхода. Это считалось сердцевиной замысла.

Когда краснопогонники увидели, как падают их товарищи, началась лихорадочная пальба на поражение «провокаторов», что и было нашей целью… Это была, несомненно, вершина личной карьеры Боруха, может, даже вершина в штурме сталинской системы, разве кто-либо из её защитников был способен извлечь нужные уроки?..

События показали, что наш актив вполне способен опрокинуть ослабленную систему, используя для её слома её же потенциал. Для этого нужно только строже выдерживать технологию, предполагающую, с одной стороны, примитивность и суеверие масс, их поверхностную религиозность и чувство ущемлённости начальством, с другой стороны, неослабевающее давление на власть, понуждение её на пусть крошечные, но постоянные компромиссы. Сняли за усердие «дуболома» редактора, организовали кампанию протеста против бюрократов и шовинистов, изобличили антисемита в райкоме партии, напечатали «вольные» стихи какого-то стиляги-придурка, устроили сидячую забастовку по поводу увольнения с работы нашего активиста… Всё это годится. В решающий час всё это складывается в тенденцию, и ошеломлённая, трусливая власть отступает по всем фронтам… Вот это и есть главное в искусстве переворота: довести обалдение до такой степени, когда ни одна из сторон уже не способна реально оценивать своё положение. В этот момент легко навязывать и тем, и этим самые роковые решения… Масса баранов до сих пор в полной слепоте. Так и должно быть:

никто из них и не должен знать истории в тех измерениях, в которых и происходят действительные события… Знать о подлинных пружинах истории — это сегодня уже настолько сложно, что обычный невежественный совок, с трудом усваивавший даже химерические блоки партийного мышления, только хлопает ртом, как карп или карась. Ему не освоить сложностей современных махинаций ни в политике, ни в финансовых делах, ни в экономике, ни в сфере поражения массовой психики. Полный примитив представлений — удел двуногих. И чем дальше, тем больше.

«Все они должны дрожать перед нашей мощью, гадая, когда именно последует их гибель. Мы должны представляться им титанами, племенем, охраняемым самим богом… В таком ключе они и муштруются изо дня в день… Они и смеются, и плачут только по нашим командам…»

Он, Борух, счастлив, что принимал участие в событиях, навсегда похоронивших мечту гоев о новом Сталине, человеке, который похитил на время огонь высшего Разума и начал самостоятельно двигать историю… Потом Борух работал уже как «спец» на другие подразделения и других руководителей, и дело продвигалось вперёд благодаря единому замыслу и большому денежному котлу, в котором вслед за СССР и всей «социалистической системой» должен был сварится, как рак, и Запад, сегодня уже полностью управляемый и давно слепой, как те новочеркасские работяги… Бессарабов Сергей Сергеевич настолько оборзел, что на выборах в союзный парламент выставил свою кандидатуру и сочинил лозунг, впоследствии облетевший всю страну: «Мы украли для себя, украдём и для вас!»

Лозунг бил по мозгам обывателей, привыкших к галантностям коммунистического суесловия. Местный кагал посчитал это преждевременным, Бессарабов укатил из Свердловской области на Украину, где теперь, говорят, владеет — через подставных пока лиц — тремя шахтами, на консервацию которых американцы выделили большие деньги. Это всё провернули люди диаспоры, но им пришлось отстегнуть процентов тридцать — такова такса. Сёма в накладе, конечно, не остался, он и завтра приплатит компаньонам, которые для него оптяпают или унавозят очередное поле… Сёма его всегда веселил. Забавный тип. Сапог, ограниченный тупица, который не прочёл за свою жизнь ни единой книги, не считая, вероятно, букваря, он говорил только о деньгах. Но как его раздражали эти полурусские интеллигенты, вчерашние дети Глашек и Парашек, пользованных во все отверстия комиссарами Троцкого, подлинными творцами «русской революции»!

Даже не их ублюдочный идиотизм выводил из себя Сёму, не претензии на «русский вклад» в мировую культуру, а неотёсанный духовный мазохизм — добровольное согласие пострадать ради того, чтобы образумить заблудшего, собачья покорность перед ударами судьбы.

Гусев из сраного НИИ, занятого разработкой стратегии развития вооружений и задавленного режимом секретности настолько, что сотрудники соседних отделов чаще всего не знали друг друга даже по имени, как-то признался:

— Я люблю всех людей земли и, конечно, евреев. Но евреи почему то — ужасные бездельники или имитаторы. Среди них полно паразитов с претензиями. И всё равно я готов умереть за их право жить и процветать среди других народов земли… Полуголодный ублюдок в круглых очках, застиранной белой сорочке и дырявых носках удостоверял «право», которое было утверждено тысячелетия назад великим Моше!

Застенчивый профан попался на плёвой взятке в 50 долларов, которую в отместку организовал для него Борух, и сгорел тихо и бесследно. 50 долларов — сущее говно в советские времена!..

Но сначала его свели с Дорой. Он нехотя полапал её лошадиное тело, но в постель с ней не лёг, хотя Дора трижды укладывала его на подушки и просила снять с неё бикини, хорошенькие бикини: сквозь них можно было просунуть паровоз.

Тогда ему подставили Марину, он хорошо помнит её косые глаза и несимметричное, отяжелённое скулами лицо. Марину Гусев принял в своей холостяцкой квартире, и она ему понравилась. Ещё бы, Марина брала уроки полового подавления партнёра у Спихальской, обслуживавшей в те годы советское начальство в двух сибирских областях.

Марина поставила Гусеву условие — зачисление на работу в НИИ.

Предъявила диплом. То, что надо, — математик и чертёжница высшего класса. Патриот Гусев разнюхал через областное управление КГБ, что она не Петрова и не Марина Ивановна, но тут уже Борух с сотоварищами надавил на интеллигентский сомнамбулизм Гусева: умирай, гнида, за наше право процветать среди всех народов земли!

Марину взяли в «предбанник», так называлось подразделение, где кандидаты проходили обкатку. Занимались мелочевкой, в основном играли в шашки и шахматы и следили друг за другом. Нас это вполне устраивало. Главным в этих обстоятельствах было — показать усердие и полное отсутствие «хвостов». Агенты плотно следили месяц-другой, а после, обременённые плановыми заданиями, переключались на очередные объекты. Между тем жизнь брала своё. Со вторых и третьих ролей в слепой Дурляндии всегда было проще попасть в дамки.

Когда в техническом отделе самого секретного сектора умер старичок-чертёжник (как-то уж очень внезапно, думаю, что не без помощи наших: у него пошли фурункулы, он попал в городскую больницу, где медицинская сестра, как позднее установили, сделала «не тот укол»), Марину двинули на его место, и она вывела нас на Гончарова, главного разработчика основных систем планируемого оружия нападения и защиты.

Ободрённые успехом, зарубежные «друзья», делавшие за услуги вызовы родственникам наших активистов и всегда менявшие совзнаки на валюту по хорошему курсу, попросили «простучать объект». Но дело застопорилось, хотя Марина общалась с несколькими совками высшего класса: их не прельщали ни деньги, ни разврат, ни шмотки, ни редкие книги, тем более ни водка и ни наркотики. Эта была особая порода русопятых, вернейших псов режима, они не зацикливались на догмах Маркса или идиотских «формулах»

генсековской своры, у них развились свои, особые представления о будущем, и это, понятно, было очень опасно. Тут исключались прежние подходы — воздействовать через своих людей в НКВД или МГБ: те когда-то без запинки вычищали из мозгов весь неположенный ил, не спрашивая даже, для чего это нужно. Но злополучный сектор был подконтролен только особой инспекторской группе Москвы, куда наших не пропускали.

Всё же мы попытали фортуну, разрабатывая ведущего инженера сектора Прокофьева. Когда все наживки выявили бесперспективность, заплатили трём напёрсточникам, бывшим зекам, чтобы они основательно отделали Прокофьева. И что же? Он не только справился со всеми тремя, но и выдавил из одного имя заказчика. Разгневанный, пошёл на самосуд (единственное, на что мы его склонили) и в тот же день так стукнул задницей об пол Абрашу Маричева, заведующего столовой в детской спортивной школе, что тот две недели поикал и благополучно скончался.

Мы дали сигнал свернуть всё дело. Маричева похоронили, и никто о происшествии больше не вспоминал.

Понятно, что с Прокофьевым работали уже очень аккуратно, запросили даже спецсредства: вделанные в магнитофоны и бритвенные приборы — их привезли наши «туристы».

Вообще, честно говоря, хотя именно наши люди и ставили весь сыскной аппарат в Дурляндии, работать совки так и не научились, как, впрочем, и самовлюблённые гусаки — американцы.

Закрывали выезд нашим, сидевшим по всем НИИ и, естественно, располагавшим нужными секретами. Их за рубеж не выпускали, но в то же время спокойно выезжали за границу, меняя рубли на доллары, их двоюродные братья или троюродные сестры. СССР был прозрачен сверху донизу, и потому мы знали обо всех возможных контрдействиях и упреждали их ещё на ранних стадиях… Это был мощный орешек, Прокофьев. Но разве он мог устоять перед Замыслом?..

Не туда, не туда потянули воспоминания. И что вспоминать былое?

Самое важное — то, что Борух Давидович ловко вывернулся, когда его зажали в угол:

— Ну что, сука, будешь отлёживаться здесь? Известны все твои проделки: на жратву тратишь в месяц 200–270 долларов и до сих пор содержишь в блядях мадам, которая тебе годится во внучки!

— Ребята, я чувствую угрызения совести и продолжаю работать, — сказал им Борух, заливаясь актёрской слезой. — Совершенно бесплатно.

— Да уж накрался, старый поц!

— Не скажите: никто из вас «за так» делать ничего не станет, а я, используя здесь все наличные связи, совершенно точно установил:

«святой Августин» находится здесь!..

Он лгал, конечно. Но оба агента осолопели. И он тут же закрепил успех:

— Сообщите старшему шефу, что Борух хотя и не отошёл ещё после аварии, но по долгам платить умеет!

— Само собой, — сказал один из агентов, тот, который был в курсе дела. — Дайте адрес, и мы закроем вопрос.

— Адресом я как раз и занимаюсь… Но разве этого уже не довольно: иголка найдена в стогу сена. Что же, мы теперь не сумеем вместе разгрести всю солому?..

Он брал их на понт. Но выяснилось, выяснилось-то — невероятно, просто непостижимо! — что Прохоров, действительно, уже находился в том же самом закрытом городке, в живописной балке, окружённой крутыми горами, спускавшимися к морю двумя зелёными клешнями, между которыми пряталась почти неприметная со стороны моря бухта, райский уголок, о нём знали совсем немногие… Цветок душистых прерий — Ну, что, изголодался? Ах, мой хороший, пучеглазик мохнатенький! Что, соскучился? Соскучился, вижу, сучишь но леками и весело смотришь. Сейчас я тебе сосисочку: живую мушку-жужжалочку!

Не убежит, бестия, не ускользнёт от твоих жва-лец. Кровушку живую — на, пей на здоровье!..

Иван Иванович Цыписов, престарелый преподаватель эстетики в частном колледже им. Сахарова (в прошлом — старший научный сотрудник института марксизма-ленинизма), поймав грузную комнатную муху, обрывает ей крылья и осторожно кладёт на паутину в углу своей холостяцкой кухни.

Паук, уже приспособившийся к нравам человека, проколебавшись, рывками подползает к несчастной мухе, привязывает её двумя-тремя стежками липкой слюны к паутине и впивается в её крошечную бордовую головку.

Иван Иванович обтряхивает руки, довольно смеётся и принимается готовить себе ужин — жарит в масле кусочки хека, купленного в кулинарии.

— Ещё не известно, кому вкуснее, — говорит он, адресуясь к пауку. — Придёт время, и все мы будем иметь свои паучьи гнезда, и добрые законы будут бросать и нам питательный и вкусный продукт!..

К Цыписову стучат в квартиру гости только определённой категории. Они приходят поздно вечером, словно не желая нарываться на свидетелей.

Единственный посетитель, с которым Цыписов не ведёт беседы шёпотом, это его сосед по лестничной площадке, тоже выстарившийся, гнилой и корявый, как выпавший зуб, бывший бухгалтер Бехтерев.

Они молча играют три партии в шашки и молча расходятся. Вот за это молчание Цыписов и уважает соседа.

Уважает настолько, что иногда, когда на душе изжога, доверяет ему кое-какие мысли, зная, что они никуда не уйдут — осядут в трухлявой голове и пропадут там бесследно, как всё, что туда попадает.

— Мой прадед по матери Брик, натуральный немец из Швабии, был, между прочим, членом попечительского совета Всероссийского общества по распространению знаний о керосине среди губернских обывателей. — Жёлтый и оплывший, как свечной огарок, Бехтерев согласно кивает, знает, что сосед может врать и придумывать на ходу. — Так вот, прадед говорил моему деду Филоновскому перед смертью в году в своём одесском особняке: «Если мыслить культурно, править здесь должен не русский царь и не русские фабриканты и помещики, а такие честные швабы, как я. Или наши деньги. Определять законы должно не дурное всегда общество и не свинский народ, а наши связи… Когда мы победим, мы научимся отнимать у тёмных мужиков и безалаберных русских господ их молодость и здоровье и станем бессмертными. Каждый левит, пардон, каждый шваб, будет держать целое стадо двуногих, которое продлит его силы до 300 лет ценою своей смерти. Мы не должны уподобляться скоту и потому резать его, варить и жарить — наш первейший долг… Бехтерев, между прочим, в прошлом сотрудник КГБ, о чём Цыписову неизвестно, тихо ухмыляется, жалея, что Цыписова никто не изобличит, потому что режим в стране создан Цыписовыми и ради Цыписовых.

— Антисемиты — сила, — злорадно провоцирует он, переставляя шашку.

— Херня, а не сила, — Цыписов делает ответный ход. — Они все нищими были, а теперь вообще все поголовно бомжи… Но это даже распрекрасно: когда кругом бомжи, мы можем чувствовать себя совершенно спокойно. Что они там мырмочут перед кончиной, никого не интересует… Надо делать так, чтобы в этой стране свои всегда были чужими, и тогда чужие всегда будут нашими.

— Это тост, что ли? — кашлянув, спрашивает Бехтерев, снимая две шашки подряд.

— Очередная пакость, а не тост, — задумывается на миг Цыписов, намереваясь следующим ходом снять три шашки соперника и одержать победу: — А вообще я в кармане всегда держал листок с тремя-четырьмя тостами. Чуть профессура забуреет, я им читаю из-за тарелки, — телячий восторг… Иногда Цыписов высказывает такое, что напрягает старика Бехтерева, но, впрочем, ненадолго: вещи, которые он слышит, ни к какому делу уже не подошьёшь, кончились все дела:

— Думаешь, мы чего-нибудь достигли бы в России, если бы не удерживали толпы в полной темноте? Конечно, тут и спаивание, и развращение, и раскол семей, и сотрясение традиционных основ или, наоборот, надевание новых намордников… Народ должен быть глупым, однозначным, чтобы в урочный час можно было его толкнуть против всех авторитетов: и против героя, и против бога, и против царя, и против родителей… Думаешь, это просто? Нет, не просто, ради этого нужно держать под контролем большинство этих бестолковых выскочек, которые имеют реальное влияние на массу… С этой задачей мы справились: по нашей колее двигались и Керенский, и всё окружение царя, и всё окружение Ленина, а потом и Сталина… Со Сталиным, правда, вышла осечка после войны, когда он нащупал главные нити событий… Но прозревших и шибко энергичных мы убираем, не считаясь с последствиями… Опыт, милый друг, как говорил Мопассан, опыт… И Хрущёв был под наблюдением, и Брежнев, и Горбачёв, и Ельцин. У тебя бы волосы встали дыбом, если бы ты узнал, кто пил и пьёт из наших кубков… Поэтому и не позволю себе ни слова более на эту тему… Хочешь процветать сам, держи в нищете другого — закон, выведенный уже две тысячи лет тому назад… Гимн труду — пойте! Но я пою ещё иные гимны — коварству, лжи, умению навязывать свою волю под видом божьей.

Хорошо идут ещё «научные дефиниции». Все невежды без ума от науки.

Что делать? Действительность всегда попахивает дерьмом… Бехтерев, собирая шашки, тихо напоминает о цветах с их ароматами.

— Это тоже завлекалочки, — разъясняет профессор. — Лети, лети, пчёлка. Попробуй наш медок, завяжи наш стручок: чем не принцип тайной ложи?

— Тут не принцип, — возражает бухгалтер Бехтерев, моргая белёсыми, прямыми, как у борова, ресницами, — тут естество. И хитрости никакой. Яблоня предлагает свой нектар, ещё не думая о плодах.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.