авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |

«СКОБЕЛЕВ Э.М. Завещание Сталина От автора Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет ...»

-- [ Страница 7 ] --

— Ну, это тебе так кажется, — высокомерно смеётся в ответ Иван Иванович, чернея странными глазами. — Ты ведь тоже цветок, на который садятся, правда, одни навозные мухи… Цветок душистых прерий… Втайне обидевшийся Бехтерев, не подавая виду, решается поддеть на крючок тайного советника каких-то иррациональных сил:

— Вы Беню из третьей квартиры знаете?

— Он ещё жив?

— У него недавно спросили на базаре: «Гражданин, вы случайно не родственник Черномырдина?» Так Вы знаете, что он ответил? «У нас разное происхождение: он африканец, а мои родители из Могилёва!»

— Не смешно.

— Смешно другое. Беня показал мне первую медаль Добровольческой армии — терновый венец, пронзённый мечом, на Георгиевской ленте. Говорит, что его отец получил эту медаль за Ледяной поход. Он был, оказывается, в числе 3698 уцелевших героев.

— Ничего не оказывается, — нервничает Цыписов. Он скупает все медали, а затем перепродаёт их тем, кто выезжает за границу. И Бехтереву это известно. — Не может быть у него такой медали! Еврей в зимнем походе — где Вы это видели?..

— Не знаю, не знаю, — Бехтерев, гордясь собственной выдержкой, медленно собирает шашки в коробку из-под печенья. — Утверждает, что его отец был дружен с Сергеем Леонидовичем Марковым. Был такой лихой генерал. И от него имеет серебряный портсигар с гравировкой.

— Это всё подделка, — успокаивает себя Цыписов. — Брехня!.. Чем дальше событие, тем больше его участников. Мошенники!..

Ни с кем не чикаться Боясь пораниться, он отрезал голову убитой Ирки большим швейцарским ножом с зазубринами. Пилил позвонки, потому что никак не попадал между ними в более мягкую ткань. От густой крови слипались пальцы.

Окровавленная голова с полузакрывшимися веками не вызывала в нём никаких особых эмоций, голова и голова, как головы свиней или коз, какая разница?

Правда, он постоянно помнил, что Ирка — его жена, он с ней спал множество раз и даже целовал эти губы, на которых теперь пузырилась противная пена. Всё это его очень раздражало.

Он не захотел рисковать. После того как Ирка застала его за сеансом радиосвязи с американским агентом и увидела его доллары, сложенные в круглой жестяной коробке, она потеряла право на жизнь, потому что в любой момент могла заложить его: она была такой же патриоткой-идиоткой, как и её папаша Мурзин. Их сто раз обманывали, продавали, предавали, попирали, как собак, а они всё совались со своей «преданностью Родине». «Какой Родине? Нет уже давно никакой Родины!..»

Он стукнул Ирку бутылкой шампанского, которое намеревался распить, и когда она, обливалась кровью, беззвучно сползла на пол, успев глянуть на него удивлённо, он сбегал в кухню за швейцарским ножом и несколько раз всадил его в область сердца. Но этого показалось мало, нужны были гарантии, и он отпилил голову, и когда голова, выскользнув из рук, гулко ударилась о пол, он поразился, какая она тяжёлая и как много крови в человеке, это когда он затащил ещё тёплое тело в ванну, подумав о том, что придётся тщательно мыть пол, а он люто ненавидел эту работу, это была работа для всякой колхозани, которая привыкла перемещаться на корточках.

Срочно были вызваны опекавшие его люди — Бадинян и Дудник.

После недолгого совета они сказали, что он напрасно отрезал голову, теперь придётся инсценировать исчезновение Ирки, а потом, через месяц или два, хоронить чей-то другой разложившийся труп, лишние хлопоты, лишние расходы, лишняя опасность.

Он наорал на них, разряжаясь от психического напряжения, но они всё поняли правильно.

Это были опытные люди, получали они не меньше, чем он, и скрупулёзно делали своё дело. Они вывезли тело убитой вместе с головой в мешке за город и там сожгли на костре, а останки закопали на берегу горного ручья.

Несчастному Мурзину всё время морочили голову, говорили, что сумасбродная Ирка умотнула «на материк», то есть как-то прорвалась из особой зоны, и её якобы уже видели в Москве на Таганской площади.

Теперь, мол, «меры приняты», и её вот-вот водворят обратно.

А через месяц был предъявлен обезображенный труп женщины в разложившемся состоянии (выкопали на кладбище). Мурзин потребовал судебной экспертизы, но его шеф генерал Намёткин, который тоже был в деле, передавая якобы обнаруженный паспорт Ирки, посоветовал «не суетиться и признать свершившийся факт». Они и Мурзина готовы были убрать, чтобы замести следы.

Им казалось, что Мурзин смирился со своим горем, хотя так и не признал в обезображенном трупе родную дочь, всегда весёлую и жизнерадостную Ирку. Гроб был заколочен и опущен в могилу, и после того дня Мурзин стал особенно часто напиваться, полагая, видно, что таким образом и сам поскорее сойдёт в могилу. Он сделался замкнутым, угрюмым, а потом и вовсе ушёл со службы, хотя его не выгоняли: он знал всю историю городка и помнил многое такое, что никогда не фиксируется в бумагах, но в чём время от времени возникает острая нужда.

Разумеется, зять, шибко убивавшийся по жене на людях, содействовал спаиванию Мурзина — опухший и неповоротливый пьяница был уже не опасен при любом повороте событий… Пришлось перестроиться и самому Леопольду Леопольдовичу: он сторонился теперь незнакомых людей и при них играл роль чудака, зацикленного на оздоровлении человечества. Странно, но в этом своём амплуа он пользовался даже успехом.

Однако всё, что его всерьёз интересовало, были деньги, которые он получал за рьяное пособничество американцам. Деньги он тщательно прятал, переводя затем их в банк небольшого испанского городка из Новороссийска, куда выбирался, пользуясь специальным тоннелем и специальным пропуском, и дал себе слово: как только сумма перевалит за двести тысяч, бежать за границу и там дать «последнюю раскрутку».

Но что-то его точило изнутри. Он не мог отделаться от чувства постоянной досады. Или скуки. К женщинам уже не тянуло, пить по чёрному, как временами Мурзин, было противно и тяжело для сердца, а остальное — удручало роковой заурядностью и уездным примитивизмом.

Всё, что его ещё как-то поддерживало в форме, — самовнушение, что он послужил важному историческому делу;

пусть он пока не обозревает его смысла, дело должно быть значительным, если его обслуживают единоплеменники. Правда, никаких особых чувств он к ним не питал, более того, всех подряд ненавидел, только боялся, что об этом узнают… Прежде чем воплотиться в реальность, всякий замысел проигрывается в нашем сознании. Это только кажется, что «новое глобальное мышление» даётся человеку автоматически — оно достаётся заботами и усердием сплотившихся людей, которые на протяжении столетий умели обставить всё таким образом, что другие люди за них строили дома и дороги, пахали землю и разводили скот, водили корабли и умирали в битвах. Поодиночке ловкачи ничего бы не достигли. Но, собранные в шайку, умели морочить головы, выступали как гадальщики и маги, исцелители и наставники юных, опустошая кошельки богатых, знатных и располагавших властью, — от тех зависела раздача поместий, привилегий, должностей, спасение посаженных в тюрьму. Члены шайки усердно прославляли друг друга во всех странах, где делали бизнес, подвизаясь то под видом астрологов, знатоков чтения судеб по бегу планет, то под видом библиотекарей, толкователей снов и составителей «самых результативных законов»… Но и эти махинации раздражали: солидарность лисиц, вместе опустошающих курятник… После убийства Нинки Леопольд совершенно убедился в правоте своего связника Джери, который не раз признавался ему, что он уже плохо ориентируется в историческом пространстве: единственный выход — признать, что мир соткан из вымыслов и что на свете в действительности нет ни лжи, ни правды, ни науки, ни суеверия, ни красивых, ни безобразных, ни преступлений, ни добрых деяний.

— Всё это условные функции, — убеждал Джери. — Тебе кажется, что ты совершаешь измену, продаёшь военные секреты России иностранному государству — чепуха! В действительности нет ни стран, ни народов: все мы — одно целое и связаны только функционально: или ты меня угощаешь, или я тебя, или ты ложишься кверху пузом, или я… Леопольд Леопольдович, в конце концов, полностью принял толкования полковника Джери, малорослого и щуплого кавказца с узкими усами и постоянной ухмылкой в глазах: «В самом деле, о какой исторической правде или справедливости долдонят эти российские аборигены?.. Мы здесь, на земле, только атомы мироздания, совершающие предначертанное движение, условны все имена и клички, как порок и добродетель… Напротив, порок даже более интересен, ибо он, прежде всего, и побуждает к движению человеческую массу…»

Застольные разговоры Наведывался к Мурзину сухощавый старичок в смешной кожаной кепке с задранными кверху ушами, такие носили в начале XX века пилоты первых аэропланов. Звали его Бенедикт Купидонович. А фамилия была — Власоглавов.

Представлялся публицистом, но про него говорили, что это выстарившийся московский кэгэбист, некогда работавший в толщах диссидентских тусовок.

Усатый, как жук, в кремовом костюмчике и с бамбуковой тросточкой, он производил странное впечатление. И всё жаловался на мучительные сны. Говорил, как блеял — такая манера. Но, по-моему, притворялся, безбожно всё врал, провоцируя других.

Как-то Аркаша Лындин, директор главного промтоварного магазина, слушая Власоглавова, правда, после обильной выпивки, даже прослезился:

— И я вижу сны. И в них не узнаю ни себя, ни других. То я — король Непала, то негус какой-то из Эфиопии… Во, брат, какие страсти.

Сны меня, блин, измучили. И всё на иностранные темы… Вот вчера. То ли Ирландия, то ли эта, где сыра много…Голландия, да… Выхожу как будто с морским биноклем, подаренным мне ещё в детстве отцом.

Посмотрел направо — налево… Вижу, у церкви святого Патрика мужик с женщиной. То ли танцуют, то ли целуются. А женщина — вроде бы моя первая жена, полудурочка Лизабет… Положил бинокль, бегу к церкви.

Вижу: да, моя жена и в обнимку с подонком в морской офицерской пилотке, вокруг ни души, пусто всё пространство, будто остальные персонажи жизни испарились… Уже близко. Раскрываю руки, как разбойник, и с нарастающим криком «А-а-а!..» устремляюсь к бесстыжей парочке.

Увидев меня, они так и прыснули в разные стороны и стремглав скрылись в церковном притворе.

Подбегаю. Стоит пустой гроб. Я в него ложусь и — руки на грудь.

Чин чинарём.

Подходит этот мужик в пилотке и моя Лизабет. По-моему, оба уже без трусов.

— Нам всё это померещилось, — говорит Лизабет. — Гляди, в гробу какой-то засранец.

— По виду очень знакомый. Но я забыл, где его видел, — отвечает мужик.

И вот они начинают целоваться у гроба, и мужик в пилотке шарит под юбкой у Лизабет.

Лизабет смотрит на меня и говорит прерывистым голосом:

— Давай чикнем этого бритвой по шее! Меня, значит. Я им вроде как аппетит порчу.

— Кого-то мне напоминает эта мумия. Кого — не помню.

— Возьмём нож и чикнем по шее! Лежит, как живой. В гробу не должно быть живых.

Я наблюдаю за ними, чуть-чуть приоткрывши глаза, и не выдерживаю:

— Я тебе, сука, чикну! — говорю басом. — Шибану из дерьмо кольта — навылет!

— Опять померещилось, — воркует Лизабет, обнимая мужика.

— Представляешь, мне показалось, что он сказал «дерьмо-кольт»… Теперь я догадалась: все мои проблемы — от плохого усвоения окончаний… И тут я выскакиваю из гроба и пытаюсь схватить их, расставив руки. И — по нарастающей трублю, как пожарная машина: «А-а-а!..»

И опять они расцепливаются и убегают в тёмный зев каких-то помещений… Каждый день этот самый сон, хотя Лизабет я задушил уже лет десять тому назад… Нет, не руками, зачем руки марать? Я плеснул ей стакан первача в глотку и приказал: «Иди, дуся, на панель, потому что спать с тобою всё равно больше не буду. От тебя Чебоксарами или Уфой пахнет».

Она пошла. Принесла выручку. И пока я пересчитывал, повесилась. Жизнь души, скажу вам, — явление, не совпадающее с жизнью тела. Они связаны, конечно, обе жизни, но не так, как ты думаешь. Тело жрёт кашу или ананасы. И душе жратву подавай, иначе подохнет. Жрёт мечты, но мечта — как лосось, её в наличии нету. А вот химер — до хрена. Частика, иначе говоря, простой варёной колбасы, в которой мяса ноль целых хрен десятых. И все жуют химеры. И потому от всех воняет одинаково… Я изумился стилю такого мышления и спросил Лындина:

— Так что же, выходит, ты, Аркаша, угробил свою жену? А он смеётся:

— Это всё сон!.. Я и женатым никогда не был!.. Вот такие люди.

Бенедикт Купидонович, правда, поинтересней. Но политическое его нутро — не ухватишь. Вроде бы и нашим, и вашим, а в итоге — щербатый веник: пыль гоняет, а мусор не берёт.

— Вот Вы, товарищ или господин писатель, над чем сейчас работаете? — Это я спрашиваю. А Мурзин всё посмеивается, утирает рот полотенцем и при этом что-то пережёвывает.

— Пишу новый роман, — без тени смущения дребезжащим голоском отвечает Власоглавов и жестом велит себе наполнить фужер минеральной водой: он принципиальный враг алкоголя, за что и пользуется авторитетом среди выпивающих. Им больше достаётся. — О прошлой войне… Но теперь уже о войне так писать нельзя, как писывали прежде. Развал СССР и изменение политических ролей в стране исключают эту тему. Она отодвинулась пространственно, как первая мировая… Что толку рисовать устаревшие картины? Немцы тоже оказались поленьями в чужой топке… Власовцы — русские люди, а я не понимаю их речей. Как не понимаю речей, положим, Ясина, похож на карманника, его и гримировать излишне: всё по-русски, а всё не по нашему.

— Странная концепция, — говорю я. — И ассоциации ваши патологией отдают. Всё гораздо серьёзней.

— Может, в самом деле, мы уже зомбированное племя и исполняем чужую волю? — Блеет Бенедикт Купидонович, смотрит голубем и невинно отворачивается в другую сторону.

Я пробую вернуть его к диалогу:

— Так что же, выходит, мы ни за что уже и не отвечаем?

— Время накладывает огромный отпечаток, — уклоняется публицист.

— А стихи пишите?..

Мурзин декламирует, растягивая слова:

Маню манили мани — Те, что водились у Сани.

Фима — фарцовщик фингал, Мане нарисовал… — Это всё Ваше?

— Баловался, — стыдливо признаётся Власогласов. — Теперь уже что-то не тянет. Годы не те… Теперь пишу роман о евреях.

— Помилуйте, как же вы смеете писать о евреях, если вы не еврей?

Да ещё роман?

— А вот так, как они пишут о русских. И даже называют это «выдающейся русской литературой»… А потом, знаете, евреи евреев ещё меньше знают, чем русские русских… Удивляетесь, а напрасно. Евреи — такая нация, которая больше всех рассуждала о воспитании народа. Это пока им некого было воспитывать. Теперь уже не то, теперь они другие нации воспитывают, им некогда о себе подумать… Спрашиваю знакомого: «Почему так бесчестно ведут себя некоторые отдельные евреи?» А он смеётся: «Не евреи это — это Кац, Шнерсон и так далее.

Если их уличили, какие же это евреи? Это отбросы… Тому, кто трендит, мы вываливаем из авоськи образцового, идеального еврея, каким он по Торе задуман… Ах, вас обманули? Ну, так это нетипичная сволочь. Он хоть и Абрам или Соломон, к евреям не имеет никакого в сущности касательства. Это отщепенец. Знаете, как в РКП(б) при дедушке Ленине?

Кого изобличили — вон из рядов, чтоб и не воняло! И пока густо не воняет, мы проповедуем наш идеализм… Как партия была — вне сомнений, так и евреи ныне — вне сомнений… Претензий не принимаем…»

— И что же, Вы с этим согласны?

— Согласен, конечно… Только вот не знаю, как российцев после «Интернационала» откачать, в сознание привести. Ведь и Чечня не помогает… Главное — обобрать противника идейно Он назвал себя Борисом Денисовичем. Уклониться от встречи с ним Леопольд Леопольдович никак не мог.

Этот Борис Денисович, противный старикашка со вставными золотыми зубами и цветной рубашкой навыпуск, закинул нога на ногу, отвалился на мягкую спинку кресла и не торопясь раскурил дорогую сигару.

Когда синий ароматный дым окутал его и поплыл над столом частной городской забегаловки с огромной вывеской «Волны Дуная», он уверенно сказал:

— Я знаю о вас всё. Слушайте и не пускайте пузыри… Мы выиграли только потому, что ежедневно и упорно просеивали весь ментальный продукт прежней России… Увы, но это факт: у совков было больше результативных идей. Но они не могли тягаться с нами в их реализации.

Как и положено недоноскам ретортного общества, они не осознавали своих печалей… Мы взяли вчера и возьмём завтра прежде всего пропагандой демократии и прав человека… Вы не поверите, кто нас надоумил заняться этим… Ёська Сталин! — Борис Денисович пустил дым тонкой струйкой. Он видел, с какой искренней почтительностью его слушают, и это ему нравилось. — В октябре 1952 года Сталин выступил на XIX съезде партии. Диктатор сформулировал вполне реальные задачи для всего коммунистического движения. Если бы они выполнялись, Западу был бы полный песец. Но разве разожравшаяся свора кухаркиных детей, самодовольных пьянюг и полуграмотных счетоводов способна была осуществить эти задачи? Нет, конечно. Требовался могучий детонатор, и едва мы вывели из игры Сталина, их паровоз стал чихать и кашлять на каждом полустанке.

— Неужели Сталин дал Западу стратегию победы? — Леопольд Леопольдович угодливо захихикал: он всё ещё не знал, к чему клонит его собеседник и потому нервничал. — «Кто его подставил? Зачем он здесь?..»

— Именно Сталин. И именно стратегию победы… Цитирую, чтобы вы всегда помнили, что большая политика не терпит приблизительности и верхоглядства:

«Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой «свободы личности», права личности признаются теперь только за теми, у которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом. Растоптан принцип равноправия людей и наций, он заменён принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите собрать вокруг себя большинство народа»… — Неужели это всё дословно?

— Дословно. И всё актуально. И всё, если абстрагироваться от устаревшего жаргона, который тиран использовал для убеждения безграмотных масс, соответствует действительности… В борьбе с фашистской Германией и её сателлитами Запад полностью растерял свою хилую респектабельность. Так, собственно, и было задумано… Мы взяли лозунги и перевернули их: «Раньше Ленин и старые большевики позволяли себе прислушиваться к народной массе, ценили личность, поскольку сами были личностями. А что делают нынешние вожди?..

Можно ли их оторвать от корыта?..»

— Но это чепуха!

— Это другой вопрос, который для идеологической борьбы не имеет никакого значения. Законы здесь действуют совершенно иные, их логикой не проверить: если сотня разных людей закричит, что от вас воняет, каждый станет принюхиваться, и более половины подтвердят, что чуют отвратительную вонь. Скорее всего это вонь от них самих, но разве это важно?.. Вы торопитесь, Леопольд Леопольдович: Сталин сформулировал и стратегию борьбы в сфере национальных отношений.

Если бы она осуществилась, мы бы, разумеется, не сидели за этим столом. Я бы точал сапоги где-нибудь в Бобруйске, а Вы бы отдыхали на нарах в Магадане или на Соловках… Вновь цитирую:

«Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа». Теперь буржуазия продаёт права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите быть патриотами своей страны»… Мы приняли и этот тезис и переставили всё местами, чтобы отсечь от совков лозунги национальной независимости и лозунги патриотизма… Мы сумели представить диссидентов, то есть, наших людей, работавших на наши деньги, истинными национальными деятелями и патриотами — Солженицына, Любимова, Пеньковского, Тарсиса, Калугина, Рыбакова… Мы раскачали национализм в СССР, чтобы избежать таким образом смертельной критики в свой адрес… Нет, что тут ни говорите, диктатор был докой в науках, которые не афишируются. Недаром Черчилль не раз повторял: «Сталин видит на 30 лет вперёд». Мы устранили его в марте 1953 года. Стало быть, до марта 1983 года было просто бесполезно идти на решающие сражения: его организующая воля действовала ещё с необоримой силой. Вот отчего «перестройка» и не могла начаться раньше того времени, чем она началась.

— Я под большим впечатлением!

— Когда мы познакомимся плотнее, Вы будете под ещё большим впечатлением!.. Не думайте только, что это было просто — убедить придурков в том, что самое результативное — использовать стратегию Сталина. Ненависть и высокомерие многим отуманило головы… Мы учли, что Сталин собирался коренным образом обновить жизнь страны и резко повысить уровень жизни. На встрече с избирателями в начале 1946 года он прямо сказал, а он не бросал слов на ветер, что собирается покрыть всю страну научно-исследовательскими институтами… В геополитическом плане мы использовали его тезис о постоянной ревизии доступа ведущих стран к источникам сырья и дешёвой рабочей силы.

Благодаря его предостережениям мы регулируем и теперь все эти процессы и, если не последует каких-либо непредусмотренных катаклизмов, не допустим большой ссоры внутри своего лагеря. Мы действуем через верхушку и почти ежедневно проверяем её лояльность.

— Как политический стратег Сталин, конечно, за многие годы развился в крупную фигуру. Ведя аскетический образ жизни, он сделал огромнейшие вложения в свою личность. Вы понимаете, что это значит… Он был относительно спокоен за своё будущее и потому всерьёз работал над собой… Западные лидеры уступали здесь ему, и очень значительно.

Но в экономике он всё же петрил слабо… Леопольд Леопольдович повторил всё то, что слышал от Джери.

Борис Денисович взглянул удивлённо, затянулся и, выпустив дым, отрицательно помахал сигарой.

— Побойтесь бога или чёрта, тиран прекрасно владел и этой наукой! Его слабость только в том, что он обязан был придавать своим убеждениям характер марксистско-ленинских положений. Ритуал не перепрыгнешь… Тем не менее, он осознавал, что экономический строй подчиняется политическим задачам и любая экономическая система имеет десятки форм своего осуществления. Но при непременном учёте закона стоимости… Хитрец подчёркивал, что закон стоимости не может играть при социализме роли регулятора. И он был, между прочим, прав.

Потому что ориентация на стоимость автоматически повела бы к ослаб лению и отмене политической власти партии. Что и случилось позднее:

при Брежневе партия уже сделалась «третьей ногой», потому что во главу угла поставили хозрасчёт… И завоевание власти, и удержание власти — тончайшее искусство, когда приходится учитывать всё многообразие процессов. Сталин это учитывал, его преемники даже не понимали, что это такое… «Умён или хорошо подготовлен?.. Зачем он здесь, зачем?..»

— Я плохо понимаю во всей этой галиматье. Но мне кажется, Сталин порол чепуху.

— Так представляется формальному сознанию… Фактически же добиться мирного преобладания социализма в условиях ожесточённого противоборства систем совершенно невозможно. Сталин «теоретически»

столбил позиции, которые собирался осуществлять и осуществлял на практике. То есть, делал то же самое, что и Запад… — Не понимаю.

— Он различал управление через вождей и управление через массу. Вождей можно подготовить, массу подготовить для управления даже в течение десятилетий нельзя. А система, чтобы устоять, должна была непрерывно развиваться и наступать. Так велосипедист, чтобы не брякнуться на камни, должен постоянно крутить колёса… Преемники тирана не поняли его сокровенного замысла. Правда, его не разжёвывают — обычная практика всякой тайной организации, а Сталин долго вертелся возле такой организации и кое-что усвоил. Наши люди легко внушили его преемникам необходимость перехода на управление через закон стоимости… А одно это уже исключало существование прежнего Советского Союза. Как вы понимаете, были сформированы ещё и другие смертельные факторы, усиливавшие брожение и развал… Между прочим, Сталин дал и самую исчерпывающую формулу совершенного общества, о ней после Сталина уже не вспоминал ни единый самодержец: это система, где производство регулируется только нормальными потребностями общества, а учёт потребностей составляет главную заботу государства. Исключается мировой рынок. Вот как оно хитро! И нам ещё предстоит к этому вернуться, когда мы всюду одержим верх. Предстоит — никуда не денемся!

— Но чего же здесь хитрого?

— Такое общество можно было строить вчера и можно строить сегодня… Никто не строил, потому что думали — это перспектива столетий — полная хозрасчётность, рентабельность, автаркия… Не думайте, что всё это предполагает нищету, примитивность орудий труда и быта… Мы незаметно опробовали этот механизм в условиях США. И что же? Он выявил себя не только как жизнеспособный, но более того — как подавляющий все прочие механизмы… Так что «беспроблемное общество», Леопольд Леопольдович, — не мечта клошаров и бомжей, а последний выход традиционных обществ, и он способен смести все наши постройки… Задержись Сталин на свете ещё десяток лет, и мы могли бы потерять всё… Деспот понимал, и это знание встречается и у древних египтян, и в допотопных цивилизациях Китая и Латинской Америки, что минусы настоящего — ничто в сравнении с неизбежными потерями грядущего… Как с автомобилем. Выиграл в скорости сегодня и завтра, а послезавтра разбил его всмятку или поставил на ремонт, или не купил бензина, и пешеход, который проделывал тот же путь, легко и весело обгоняет владельца машины… Рентабельность, действительно, надо считать не одномоментно — это трюк временщиков, а на протяжении 25– 30 лет, и не в разрезе производителя, а всего национального хозяйства… Тут уж закономерности совершенно иного плана… Если бы Сталин взялся уничтожать противоположность между сельскохозяйственным и промышленным производством, заставив людей физического и умственного труда трудиться попеременно в этих отраслях, поднимая при этом культурно-технический уровень работников до предельной отметки, исход соревнования систем разрешился бы в течение немногих лет… Но он чего-то ожидал. Мы не знаем, чего именно… Может быть, экономического подъёма, который позволил бы поставить задачу изменения общего культурного и технического уровня… Этот хитрющий антисемит не предлагал окостеневших матриц. Напротив, требовал, чтобы в случае замедления развития производительных сил немедленно следовали перемены в производственных отношениях. Это он считал главной задачей управляющей власти… Борис Денисович будто бы задумался и надолго замолчал, а когда принесли вино и шашлык, то выпил, не обращая внимания на собеседника, и молча съел свой шашлык.

Леопольд Леопольдович догадывался, что старикашка только надувается, бравирует чужими знаниями, и понимал, что всё это предисловие имеет на выходе какие-то важные требования. Но он предчувствовал недоброе и потому не хотел торопить событий.

Наконец, Борис Денисович поднял глаза.

— Разумеется, я старый циник и брехло. Но у меня полномочия, о которых Вам сказали. И Вы, видимо, не совсем правильно понимаете смысл встречи со мной… Я обеспечу Вам защиту диссертации и всё такое прочее… Но Вы должны помочь общему делу… А не поможете, пеняйте на себя: Вас никто уже не защитит и не укроет… — Ну, что Вы, я же знаю, кто Вы и что Вы!..

Борис Денисович внезапно придвинулся к самому лицу Леопольда Леопольдовича, так что тот вздрогнул и присмирел, словно жертва перед укусом змеи:

— Ваш свёкор — старожил и сведущий человек.

— Да не ходите окольными стёжками, — Леопольд Леопольдович вздохнул и почувствовал вдруг облегчение. — Я сделаю всё, что нужно.

Не свёкор, а тесть, но я вытрясу из него душу… — Душу вытрясать не нужно, у него души уже не осталось. Но он, безусловно, знает человека, который нам нужен и который сейчас прячется в этом паршивом городишке… Сталин, о котором мы сегодня так уютно поговорили, в последние месяцы своей жизни не доверял партийным функционерам, готовил полное обновление и ЦК, и Политбюро, и аппарата ЦК ВКП(б)… Он лично вербовал из числа выдающихся учёных и организаторов производства свою агентуру… Вы обязаны как можно быстрее нащупать этого человека, он нам очень нужен… Вы, Леопольд Леопольдович, жалкий американский прихвостень, к тому же женоубийца и прочее. Это всё Ваше личное дело, мы не любим вытряхивать пелёнки с чужим дерьмом, у нас самих его под завязку.

— Что я должен сделать?

— Янки ничего не должны знать о том, что мы тут суетимся и кого то ищем… Они хотят своего, мы хотим своего. У нас общая голова, но разные желудки… Усекли?.. Когда мы соединимся глобально, макиавеллизм, который мы им подбросим как самую действенную науку управления, заведёт их в полный тупик. Это будет народ лжецов, воров, формалистов, бюрократов, педерастов и предателей. Их будут ненавидеть все, и нам будет проще отмежеваться… Нужно всегда знать, когда бить шумовкой по промежности, а когда — ломом по затылку.

Просто убивать — это уже нецивилизованно. Эффективно подталкивать к самоубийству — другое дело… Убивают убийц Память — сродни улёгшейся пыли. Подуют ветры переживаний, и всё вихрится, перемешивается, и не сыскать никакой логики, никакой последовательности… Он не помнит теперь, когда впервые начал охоту за Прохоровым, которого тогда же предложил — ради конспирации — называть «святым Августином».

Это было ещё при Хрущёве… Да, при Хрущёве… Удалось просмотреть бумаги его сейфов, стоявших в особой комнатке за служебным кабинетом… Спецагент всё ещё копался в бумагах, а ему, Боруху, позволили со всем семейством отбыть на отдых в Анапу… Никаких следов не нашли, но Хрущёва застращали настолько, что он, покраснев от гнева, разразился нецензурной бранью: «Никаким «Завещанием» тут и не пахло! Втемяшьте этим своим пердунам, чтоб больше не вякали!.. Со сталинизмом покончено!..»

Дурачок Никитушка. Догматик, примерный марксист-ленинец, не способный усвоить ни единого нового поворота мысли… Наши умели стимулировать желчь в этом сатрапе, некогда пресмыкавшемся перед Ёськой. Оттого и мстил, не понимая, конечно, кому мстит. Жук слону не помеха, если и в глаз ударит. И власть потерял именно оттого, что постепенно своими же действиями раскачал против себя лютую ненависть… Борух и его шеф проявили настойчивость и набрели всё же на следы особого архива «святого Августина», где было тщательно собрано всё, относившееся к Сталину… Один из наших зафиксировал слова Прохорова, оброненные на застолье: «До сих пор помню всё, что было сказано мне вождём, а кое-что пометил в блокноте…»

Блокнота, правда, не нашли, а за него были обещаны «заинтересованной стороной» крупные деньги. Отличный куш светил, если бы не прошляпили ротозеи-помощники… Вот почему Борух Давидович потом более всего полагался только на себя… Летом 1991 года ему поручили устранить рыжего Лёню, которого все знали как Протасевича, а он знал его ещё и под другой фамилией.

Подоплёки не объяснили. Но он догадывался: Лёня участвовал в убийстве генерального директора очень крупного оборонного завода на Урале, перед тем освобождённого с работы. Тот тоже был академиком, лауреатом Ленинской премии. И полез в политику, проявляя слишком большую смелость. Однако устранение было исполнено ненадлежаще.

Торчали опасные улики. Нашлись влиятельные сторонники академика, и задымило, так что следовало поскорее затоптать окурок.

Посредник принёс деньги и сказал: «Кому пойдут деньги, нас не колышет. В день пышных похорон получишь ещё столько же».

Денег хватало, чтобы нанять профессионального киллера. И даже не впритык, потому что цены на жизнь тогда резко упали. Он, Борух Давидович, не то что пожадничал, но засомневался в надёжности всех этих малохольных придурков из «бывших» — «афганцев», кэгэбистов и эмвэдэшников, полагавших, что наступил уже конец света, и готовых стрелять или стреляться. А потом — не хотелось рисковать собственной шкурой: мокрое дело — всегда самое липкое.

Надёжных исполнителей не попадалось, а с дерьмом связываться — зачем? Да и такие деньги на асфальте не валялись.

Он всё продумал. Лёня был его старым приятелем и встретиться с ним в любое время не составляло труда.

Это был циник, готовый на всё ради хорошего приварка. К счастью, он уже не занимал видного, как прежде, положения в местном кагале, допустив какую-то непростительную халатность, возбудившую гнев старших распорядителей.

Перед тем, как разработать план, Борух Давидович внимательно изучил быт Лёни. Дважды был у него в гостях, установив, что живёт он одиноко: не выдержав жадности и половой неразборчивости Лёни, ушла русская жена. Свою престарелую мать, разбитую параличом, Лёня воткнул в один из престижных домов для престарелых, выбив для неё липовую архивную справку о том, что в 1929–1937 гг. она работала делопроизводителем в Московском горкоме партии и была репрессирована, хотя на самом деле в эти годы она отбывала срок в колонии за хищения в промторге города Липецка.

К Лёне по нечётным дням наведывались две замужние дамы, которым он платил по семь долларов за визит: в понедельник молодая, в пятницу — пожилая, театральная певица, с мужем которой Борух Давидович был в приятельских отношениях.

Когда всё было приготовлено, Борух Давидович позвонил Лёне. Это было в десять вечера в пятницу.

— У меня массажистка.

Это и было нужно.

— Лёня, — сказал Борух Давидович проникновенно, он считал себя неплохим артистом. — Гони её и давай займёмся делом. Завтра утром у меня встреча, по результатам которой мы через два дня можем резко повысить свой финансовый статус. Нужны твои мозги.

— Через сколько будешь? — спросил Лёня, помолчав. — Кажется, я весь вытек, хоть подвязывай корень женьшеня.

— Тем более, тебе необходимо переключиться. Через полчаса, идёт?..

Через десять минут он уже наблюдал за дверью Лёниной квартиры.

Тот жил на пятом, Борух притаился на лестнице, ведущей на шестой этаж.

Наконец, послышались звуки отпираемых замков. Вышла помятая мадам Стеценко, толстозадая, неуклюжая, как выстарившаяся сука.

Борух последовал в некотором отдалении за ней, уже зная её маршрут. У входа в метро забежал навстречу и сделал её снимок:

Камера со вспышкой ошеломила её, но ещё больше — слова Боруха:

— Мадам, я выполняю роль частного детектива. Мой заказчик Стеценко, ваш рогоносный супруг, за эту фотографию и известие о вашем передвижении из квартиры № 17 заплатит мне сто двадцать долларов… Борух знал, что главное — ошеломить и втянуть в разговор эту высокомерную бабу, слабую, но потрясающе тщеславную певичку. В фас она была недурна — огромная грудь, придававшая её фигуре что-то от попугая, вероятно, смотрелась совершенно иначе в иных обстоятельствах. Да и губы соблазняли — огромные, чувственным пучком — прямо-таки срамные губы… — Я даю сто тгидцать, только отвяжись, — густым басом сказала она, сверкая глазами. — Ну, сто согок, товагищ!..

— Мадам, я не детектив, я по совместительству.

— Сто согок, кгасавчик, — повторила она просительно. — Больше у меня не отнимешь… Зачем лишние семейные скандалы? Из-за ничтожных шалостей скучающих личностей?..

Борух Давидович знал, что жадность её беспредельна.

— Бэла Матвеевна, вы видите, что я порядочный, интеллигентный человек. Нас никто сейчас не слушает… Я прощу долг, если вы согласитесь выпить у меня дома чашечку настоящего бразильского кофе… Кстати, эта камера из вашего дома. И на днях я отнесу её.

Эпоха, естественно, настораживала. Но трёп её успокоил.

— Кто Вы такой?

Борух Давидович отрекомендовался, как если бы от его ответа зависело присуждение Нобелевской премии, добавив, что дважды имел счастье слушать пение Бэлы Матвеевны.

— И как? — спросила она уже по-свойски.

— Я влюблён в Вас. Непостижимо. Навечно.

— Я спрашиваю, когда кофе?

Борух Давидович почуял удачу — его несло.

— Давайте прямо сегодня, — предложил он, зная, что её рогоносец уехал на съёмки в Омск. Вот мой адрес. Дайте мне час на то, чтобы встреча была достойной. — Он хотел ещё сказать, что нужно всё-таки как-то обмыться после одного мужика, чтобы лечь с другим: в том, что он пересчитает её груди, как купюры, он уже не сомневался.

— Да, мне нужно заехать домой, — растерянно сказала она, — уладить кое-какие факты. Перед выездом я позвоню.

Они расстались, Борух Давидович схватил первое подвернувшееся такси и вновь подъехал к дому Леонида. Тот ожидал и грустил.

— Как всегда, опаздываешь.

— Взял тут, в ночном магазине, бутылку прекрасного белого вина.

— А я хочу водки.

— Импотентам водка противопоказана.

— Да, у меня сегодня не получилось, — пожаловался Лёня. — В самый неподходящий момент она испортила воздух. Саданула, как из крупповской пушки. Запах из кишки плюс дешёвый советский аромат — я обалдел и скрючился… Так что за бизнес наклёвывается?

Борух Давидович выставил на стол бутылку белого венгерского вина.

— Облснаб в порядке эксперимента, ты можешь только гадать, кто это протолкнул и кто курирует, получил право на изъятие сверхнормативных излишков на всех предприятиях. Формируются группы контроля с чрезвычайными правами. Инспекция — записка — решение. Завтра в восемь тридцать я должен назвать фамилии руководителей двух основных групп. Лучше тебя никто не пишет заключения по объектам.

— Уж это да, — довольно засмеявшись, сказал Лёня, открыл вино и разлил его по бокалам, которые перед тем протёр пальцами, поплевав на них. — Я, действительно, писал и пишу заключения, даже не знакомясь с объектом. Главное: умело использовать советский жаргон, и уже не возразит ни одна инстанция: четыре-пять научных термина, в которых ни бум-бум эти лопухи, «интересы партии» и «учёт текущего момента», и все подписи садятся на документ, как мухи на говно.

— А зажевать у тебя чего-нибудь найдётся? — спросил Борух Давидович.

— А это — что? — Лёня указал на початый белый батон, масло, открытую банку красной икры.

— Мне бы яблочка или помидорки.

— Ни того, ни другого. Всё проглотил писсуар, что был перед тобой.

Борух Давидович похолодел: план не должен был сорваться.

— Ну, сладенького чего-нибудь.

— Кажется, есть конфеты… Лёня вышел, переваливаясь в широких пижамных брюках, а Борух Давидович вкинул ему в бокал приготовленную таблетку, которая тотчас растворилась, испустив пару пузырьков. Таблетка стоила огромных денег, инструкция сообщала, что её можно разделить пополам, но он не захотел рисковать.

Лёня принёс пару немытых яблок с гнильцой и несколько шоколадных конфет.

— Каков механизм? — спросил он, подняв свой бокал и рассматривая вино.

— Главное — быстрота, — затараторил Борух Давидович, по свойски подмигивая, но всё же беспокоясь за исход операции. — Напор, чтобы вызвать полную ошеломлённость. Там наши всё уже расписали.

Треть берёт начальство, треть берём мы, треть оставляем руководству предприятия. Есть две внешнеторговые конторы из Прибалтики, которые сразу всё оприходуют на реализацию. Предоплата — в зелёных.

— А властям какая особая выгода?

— Властям нужна, помимо всего прочего, своя порция политической демагогии. Мы устанавливаем излишки, ты делаешь документ о том, что их не существует, или обозначаешь пару процентов.

Излишек уходит, мы делим прибыль.

— Сколько это может означать? Без балды?

— Тысяч по сорок. Минимум. Может, и по сотне. Как пойдёт.

Эксперимент ограничен тридцатью сутками. А потом — концы в воду.

— Нормально, — кивнул Лёня, — можешь столбить участок. Выпьем за успех!

— Правда, меня несколько смущает простота схемы.

—А ты не смущайся, — Лёня, приободрившись, принялся намазывать себе бутерброд. — Настоящий бизнес — когда видишь и сразу берёшь. Раскрываешь другим кошёлку и кладёшь в свою авоську. — Он потёр руки. — Не люблю, когда баба пердит, как бегемот в болоте. У меня не импотенция, у меня ужас перед тем, что падает последняя культура случки — никакого ритуала.

Он вздохнул, покрутил шеей, пожевал бутерброд, взял отравленное вино и выпил залпом, как водку.

Жить ему теперь оставалось 10–12 минут. Но Боруху Давидовичу не хотелось видеть его конвульсий и смерти. Это могло повлиять на его впечатлительность.

— Где тут у тебя туалет?

Направился в туалет и по пути рванул из гнезда шнур телефона.

Теперь были бы опасны любые разговоры Лёни, они могли послужить уликой.

Когда Борух Давидович вернулся, бокалы были снова наполнены.

Мелькнула мысль, что и Лёня мог подсыпать ему какой-либо химии.

Борух Давидович пить не стал, принялся чистить яблоко, тщательно обрезая гнилые места. А Лёня выпил своё вино и фальшиво затянул:

— Возьмём винтовки новые, на штык флажки И с песнею в стрелковые пойдём кружки!..

— Вот предел, выше которого не должна подниматься вся эта шушера. Пока мы не позволим крутить себе бейца, так и будет… Меня беспокоят антисемиты. Главные антисемиты, Боря, на Западе. Они сегодня молчат. Но они нас ненавидят люто. Некоторые евреи начинают сомневаться: зачем полностью закапывать Советы? Что, мы плохо жили?

Страдали запорами?.. Всю свою нынешнюю силу мы нарастили при Советах.

— Да, Лёня, — будто бы задумчиво сказал Борух Давидович, — мы их создали, и они неплохо послужили нам. Теперь, ты прав, слишком большие перемены опасны. У них своя логика… Как было хорошо: и там, за кордоном, свои, и тут свои. Все вертят головами, и мы вертим — и выжили, и заняли теперь такую высоту, с которой нас не столкнуть.

— То ли ещё будет, — сказал Лёня, — когда мы начнём всё приватизировать, как в ГДР. Мы будем продавать за копейки золотые рудники и серебряные заводы своим людям, которые выступят как американские, английские и прочие западные инвесторы. Но для этого мы обязаны поскорее и полностью овладеть всеми учреждениями, которые причастны к приватизации, процедурам банкротства и так далее. Мы должны создать свой слой очень богатых людей, баснословно богатых!..

Он вдруг упал головой на руки.

— Что-то поплохело… Подозреваю, что у меня рачок. Временами, знаешь, скребёт всё тело, внутренности — как в огне… Позвони в «скорую»… Это в планы Боруха Давидовича не входило. Он пошёл звонить, поднимал трубку, крутил диск, кричал «аллё», повторив процедуру несколько раз.

— Что-то не работает телефон, какая-то неисправность. Я выйду к соседям, позвоню от них!

Лёня буркнул что-то, не поднимая головы. Он уже агонизировал, это было видно.

Дело было сделано. Теперь предстояло тихо, не всплывая, дожидаться заслуженного гонорара.

Борух Давидович взял свой плащ и вышел, защёлкнув дверь на замок.

На улице он остановил такси и сразу же поехал домой. Не успел войти, как зазвонил телефон.

— Это Бэла, — раздалось в трубке. Густой, как бы напомаженный голос. — Я выезжаю. Встгетьте у подъезда, не люблю шмонаться по незнакомым лестницам.

Через полчаса она была уже в квартире Боруха Давидовича. Едва она вошла, оба, не сговариваясь, слились в долгом поцелуе.

— Ой, — сказала она, — эти нервы. Всё натянулось, как бельевая верёвка!..

Она была отвратительна с точки зрения эстетики: кургузая — с отвислым животом и длинными батонами грудей, выпростанных из чёрной сеточки иностранного лифа. Но как раз это и устраивало Боруха Давидовича. Он чувствовал усталость и хотел повозиться с неповоротливой толстушкой, отвлечься, отпраздновать свою победу… — Мы договогились, что Вы больше не будете меня шантажиговать Лёней, — сказала она и, охнув, вошла в спальню, как в холодную воду… «Боже, как всё примитивно, — подумал Борух Давидович, когда певичка ушла, и он открыл форточки, чтобы выветрился её запах. Он ненавидел особенно её гнилой рот, которым она, «играя», кусала ему подбородок, и тяжёлые руки, которые душили его шею. Разве это жизнь?

Это та же мерзость, которой занимались человекообразные миллионы лет тому назад. Только после случки они грызли не арахис в шоколаде, а кости очередного больного старика, которого убивали и жарили на ужин по приказу вожака стаи…»

Он, Борух Давидович, уже тогда хорошо знал, что евреям без полёта духа никак не выжить: бытовой Освенцим их погубит, прежде чем они сделаются гегемонами западного мира, они просто задохнутся в цинизме и жадности, перетравят друг друга, едва на земле не останется народа, который нужно будет разлагать, уничтожая его традиции и организационную инфраструктуру. Идея нового Интернационала исчерпает себя, как обычно, задолго до воплощения. А ослабевшие русские уже не поднимут им духовный тонус, некому будет подражать, нечего будет перелицовывать, не у кого будет брать материал для плагиата… По сценарию он должен был зафиксировать своё алиби: позвонил знакомому шизику, считавшему себя крупным драматургом.

— Толя, — сказал ему в трубку, — я тоскую!

— После случки и пьянки бывает… Бывает и после премьеры, когда хлопают только те, которых ты пригласил на банкет.

— Нет, Толя, — возразил Борух Давидович. — Тоска моя имеет более глубокое происхождение… Ответь, кто нас понимает и поддерживает?..

— Ну, Соединённые Штаты Америки.

— Дурачок, не Соединённые Штаты, это мы сами в Соединённых Штатах. Мы сами в Европе, мы сами в России!..

— Ну, и что? — перебил он. — Пусть все передохнут нам на здоровье!

— Толя, я думал, ты пророк, а ты говнюк, как всякий бывший доцент марксизма-ленинизма: мы же подохнем тотчас вслед за ними!..

Повесив трубку, Борух Давидович попытался вызвать в памяти облик этого Толи, но — в памяти всплывали физиономии совсем других людей, особенно круглая рожа Бэлы Матвеевны, одновременно испуганная и наглая.

Она не знала, что Борух Давидович наблюдал за ней через глазок.

Когда она вышла от него на лестничную клетку, то почему-то рукою отряхнула плащ и освободила от газов своё грузное тело, шпокнула так, что выглянул сосед напротив и, поправив очки, вежливо спросил: «Кто там?»

Но Бэла Матвеевна уже осторожно спускалась по лестнице и не ответила… Всё это призраки и воспоминания, и накопленные в драках богатства. Иные достанутся дальним родственникам, иные — истлеют, вероятно, и никому не достанутся, потому что спрятаны в разных концах развалившегося государства, к ним уже так просто не подступиться… Борух Давидович сожалел, что русские не оказали сопротивления:

даже ГКЧП не поддержали… Хотя, впрочем, среди русских встречались экземпляры, которых было не пересилить: они всё видели насквозь, даже за пеленою времён, такие больнее всего терзали его сознание, усиливая страх, страх давно, видимо, с пелёнок, ворошился в нём… Борух Давидович три года возился с придурком, который жил в полной нищете. Не зная, что его дядя оставил ему в Канаде восемьдесят миллионов долларов. Надо было втянуть счастливчика в родство, а затем освободиться от его услуг: простейшая шахматная партия.

Этот придурок, Феоктист Христофорович Берендеев, был помешан на живописи и воспринимал холст, как иной равнозначный мир. И на приманки не клевал. Даже когда напивался, а это случалось раз в году, в годовщину штурма какого-то городка в Восточной Пруссии, где он был командиром сорокопятки. Тогда он становился особенно неприступным.

И никакие гамбиты не проходили.

— Что ты мне навязываешь свою Фиру? Мне не женский пол нужен, а спутница в судьбе… Ты говоришь: «и щей наварит, и веником по полу пройдётся»… Так это же чепуха! И с такой чепухой ты пристаёшь ко мне уже второй год?.. Забота моя — в другом. У вас, может, всё это просто:

отожрал своё — и затих. А нам, русским людям, нужна дорога в небо… И чем тошнее, тем шире и чудесней нужна дорога… Что ты мне вешаешь на шею то свою сестру, то племянницу, мне они не нужны, потому что бесполезны в моём горе: день ото дня краски мои выцветают, а холст всё растёт и растёт. Он требует, чтобы я там не подсолнух изобразил, не твою небритую морду, не придуманного «небесного царя», а мысль живую, нравственную идею, которая движет всем на свете. И я предчувствую её, но как ухватить, пока ещё не догадываюсь… От юркого, сухого Берендеева с воспалённым взором пророка, который так и помер, не узнав о громадном наследстве, воспоминания перекидываются на вторую жену Дину Марковну, которую он неоднократно сбывал с рук, как оборотня, а она всякий раз возвращалась… — Раз-два-три — закрыли халепу! — командует Дина Марковна с дивана. Это в ответ на жалобы Боруха, которого тогда мучила астма.

— Послушай, — продолжает он, переживая, что его могут арестовать и посадить, совершенно не считаясь с тем, что он любит дыни, курицу с коньяком и крымский пляж в сентябре. — Фурцман — скотина, он может заложить всех, чтобы только уберечь собственную шкуру!

— Не строй из себя невинность с большим стажем! — противно морщится Дина Марковна. — Ты воруешь при мне уже двенадцать лет. И каждый раз дрожишь, как цуцык при первой случке. Мне это уже действует на нервы.

— Тебе действует на нервы? Но ты отлично перевариваешь все продукты, что я таскаю сумками и авоськами! Жрёшь, не давясь, чёрную икру и смокчешь женьшеневую настойку! Ты болонке бросаешь «советскую» и «брауншвейгскую» колбасу!.. Мне это не действует на нервы всякий раз, как я иду через проходную! А тебе действует!.. Я, может, каждый раз умираю, у меня уже нервы не в порядке!


— Пупсик, ты уже израсходовался во всех своих узлах, это знает каждый, кто видит твою касторовую морду, — продолжает Дина Марковна, глядя в потолок. — А между прочим, твой компаньон Цесарийский даже не знает, что такое импотенция. — Она произносит последнее слово в растяжку, на иностранный манер выговаривая «о» и «м».

— Да он ходячий поц! — с надрывом кричит Борух, и бледное лицо его багровеет. — Что, он щупал тебя?

— Нет, ещё не щупал. Он интеллигентный человек, и я уважаю его.

— Не понимаю, — говорит ошеломлённый, униженный Борух, стоя посреди комнаты с дипломатом, в котором сыр пошехонский, три банки португальских сардин и шесть плиток лучшего московского шоколада. — Зачем я кормлю такую старую суку в японском халате за триста «рэ»?..

— Вот и вся твоя культура, — комментирует Дина Марковна. — А от тебя пахнет псиной даже после бани. Но на людях ты целуешь мне ручку и суёшь цветы. Неужели таковы уже все еврейские семьи?

— Нет, не все, — через одну, — говорит Борух и крутит шеей:

жалеет, что не может дать полной воли своему гневу. — Когда мы установим мировое господство, у меня будет десять наложниц и десять рабов.

— Тихий ужас, — качает головой Дина Марковна. — Все наложницы будут мастурбантками… А рабов у тебя сегодня гораздо больше. Весь коопторг работает на одного такого жулика.

— Боже, как я одинок, — стонет Борух. — Эти жестокие, прокурорские слова говорит самка, от которой не рождаются даже крысы!..

От жены, которую он возненавидел так, что подарил ей квартиру, правда, однокомнатную, чтобы только отвязаться, мысль Боруха Давидовича перебирается на абстракции.

Перед ним в разных положениях, как рекламная бутылка на телеэкране, плавает догадка о том, что евреям будет становиться на земле всё труднее и невыносимей, по мере того, как их вожди будут концентрировать у себя мировую власть. «Да-да, — думает он, сознавая бесполезность своей догадки. — Ни один еврей не должен предъявлять счета русским людям, ибо евреи спасены русскими — и не единожды. Мы сами придумали про антисемитов, никакой ненависти у русских нет, взять того же Шульгина!.. Мы слишком много хотим!..»

Он практически не читал русской патриотической литературы, привычно зачисляя её в разряд антисемитской. Всякий раз, когда он приступал к чтению, он чувствовал, что ему что-то давит на мозги;

какие-то внушённые шаблоны. Он понимал только то, что люди, пытаясь разобраться в причинах своего ужасного положения, городят сущую чепуху. Да, многие факты верны, он знает ещё более вопиющие, но большинство фактов террора по отношению к русским претензиям на самостоятельность этим авторам, конечно, не известны. Все русские и те, кто невнятно выражает их точку зрения, дезорганизованы и запуганы, поэтому есть травля, но нет признания травли, есть преследование за инакомыслие, но нет желания обсудить всё так, чтобы не наступать друг другу на сердце… Его шеф, который участвовал в закрытой зарубежной программе «Полёт мухи», однажды предложил ему, Боруху, прочесть книгу, с которой была удалена обложка и все другие атрибуты и взамен проставлен тушью жирный номер.

Книга повергла его в дрожь и уныние. Она раскрывала как раз ту тайну, которую евреи тщательно прятали от самих себя.

«Боже, — думал он, — всем нам каюк, потому что каждый из нас теперь знает, что мы идём не к мировой власти, а к общей погибели».

Стараясь разузнать что-либо об авторе, убедительно доказавшем, что достижение гегемонии немыслимо без создания тайного мирового НКВД с годовым бюджетом в 100–150 млрд. долларов, он проявил интерес к проекту «Полёт мухи», но шеф, глянув на него с подозрением, сказал:

— Отвяжись и не оголяй зад, пока тебе не подставили горшок! Я сам знаю только то, что тысячи специально нанятых людей по всему миру читают весь бред, который печатается, и по специальному классификатору разносят добытую информацию. Там, чтобы ты успокоился, есть разделы: «новые методы шпионажа», «новые социальные проекты», «новые технические идеи», «новые способы ведения войн», «новые политические идеи», «новые способы зомбирования», «новые теории о вселенной», «новые способы эффективной эксплуатации духовной энергии»… Всё — новое. В новом мире победит только тот, кто сумеет извлечь прибыль из всего этого хлама… Боюсь, что мы не сумеем.

— Почему?

— Потому что оголяем зад и тужимся, хотя под задницей нет горшка. Мы слишком самонадеянны или, как считает автор, которого ты мне возвратил, больны… Да, с генетикой у нас полная труба. «Разумный хищник всегда болен» — помнишь эти слова?..

А дальше — снилось или мерещилось. Да так явственно, будто совершалось наяву. Но мышление было совершенно уже не его, это было мышление автора книги, на которой был проставлен жирный номер.

Вот, будто он, Борух, сидел в кухне и доедал свой завтрак. Из комнаты доносились звуки включённого телевизора, шумели трубы, дергался холодильник, по потолку топал ногами, маршируя, шестилетний сын его телохранителя. И вдруг все звуки вырубились.

Стало тихо-тихо, как в чулане, где в старых чемоданах прели накопленные за жизнь бебахи и резали шерсть своими швальцами молевые червячки.

— Спрашивай, — послышался тонкий, булькающий голос. — К каждому из живущих когда-либо является высшее знание, созданное случайным вихрем событий… — Кто ты?

— По-твоему, Бог. По-моему, сгустившаяся энергия тоски.

— Ты Яхве, еврейский бог?

— Словесный понос недоумка: разве Бог может иметь имя? Разве он может принадлежать к тому или иному племени? Прикинь, сколько эпох, сколько стран, сколько народов пытаются свести божественную жизнь бесконечности к жалким условностям своих обстоятельств!

Неужели ты полагаешь, что этот примитив ещё способен парализовать мозги?

— Значит, ты не Бог? Значит, Бога нет?

— Кто тебе это сказал, шалопай? Каждый человек живёт с Богом.

Едва только человек сталкивается со своей слабостью и невозможностью одолеть обстоятельства, сразу же появляется Бог как мысленное отражение иной возможности. И какая разница, как его называют? Те же, упрямые козлы, возомнившие о себе, что им все доступно, гибнут тем быстрее, чем менее верят в высшую справедливость… Зачем Богу появляться среди людей, составляющих ничтожную часть вселенной, далеко, кстати, не лучшую? Люди пугают друг друга, потому что не верят друг другу. Не пора ли преодолеть этот дикий предрассудок?

— Так что же Яхве? Я всегда считал, что меня ведёт Яхве.

— Тебя вела и ведёт собственная трусость. Трусость и слабость плодят фантазии. Смелый и сильный видят реальное будущее… — В природе есть закономерности. Мы можем назвать их Богом и, выявляя, заставить служить нам.

— Боги, которые служат людям, — это вообще ахинея, придуманная волосатой обезьяной ещё до каменного века, что же её повторять?.. Закономерности, конечно, существуют. Благодаря им существует и бесконечность. Уберите закономерности, и бесконечность станет абсурдной.

— Но что такое бесконечность?

— Тебе этого не объяснить. В твоём словаре нет ни подходящих слов, ни достаточных понятий. Конечному не постичь бесконечного. Как тьме не постичь света… Считай, что на эту тему лучше всего сказала русская матрёшка. Бесконечность построена именно на этом принципе… — Но всё же я убеждён: мы — избранный народ.

— Кем вы избраны?

— Не важно кем, важно, что мы этому верим и это нас поддерживает.

— Тем хуже. Потому что уже завтра никто не станет верить ничему еврейскому. Анонимный народ растворяется в анонимности, когда его мечты отражают трусость и страх. Это вечный закон.

— А я? — в отчаянии спросил Борух. — Как сложится моя личная судьба? Чего мне нужно остерегаться и к чему тянуться?

— Поздно остерегаться и поздно тянуться: ты всю жизнь прислуживал своей требухе и своему тщеславию, после тебя не останется даже твоих денег, которые ты завещал наследникам. Деньги растворятся бесследно и пойдут на пользу тех, кого ты ныне считаешь своими врагами… Надо было жить для совершенства, ты же не представляешь себе, что это такое… — Но божественная сила должна быть чувствительна к покаянию!

Что, если я покаюсь?..

Ответа не последовало. Вихри какой-то силы, вызывавшей прозрение, ушли, и Борух вновь остался один.

Что-то давило на его рецепторы одновременно, он чувствовал заторможенность, угнетённость духа и бесконечную досаду… Говорит Сталин Пусть простят мне потомки, которые используют эти записи, за их отрывочный и нелогичный порою характер.

По правде говоря, слова великого человека нельзя законспектировать: мысль гения горит и движется, как лава со склона горы. Она живёт в извержении важнейших истин эпохи, и все мы, кто это созерцает, кто внемлет гулу и рокоту вулкана, парализованы величием гения, могущественного, как и вулкан, и непредсказуемого и губительного, как огонь, скрытый в недрах земли.

Когда говорил Иосиф Виссарионович, я только слушал, не сомневаясь в правдивости каждого его слова, поскольку он как бы воочию видел одновременно всю эпоху и всё грядущее страны — дар как итог многолетнего служения Высшим Идеалам.

По условиям встреч я не имел права записывать слова Сталина на бумагу. Но я будто предчувствовал, что когда-либо мне придётся воспроизвести его тихий, спокойный голос и его подлинные слова:

бессонными ночами я не раз пытался восстановить их.

Увы, мне это никогда не удавалось: с какого конца рисовать космос? с какой звезды считать всё скоплением звёзд?

Я делал свои записи — с перерывами — после 8 декабря 1991 года, когда предательство советской верхушки окончательно разрушило постройку гения, когда его храм был взорван, как он и предвидел… «Никто не знает, как я, пока ещё способный ежедневно обозревать все историческое пространство планеты и видеть козни вроде бы совершенно скрытых от наблюдения групп, что это чрезвычайно важно — поскорее сменить поколения, определяющие движение нашего государственного корабля.


Есть неодолимый закон, по которому всякое событие должно от начала до конца твориться только тем человеческим материалом, который разжёг костёр и сделался сам дровами и углём эпохи. Если происходит задержка, натопленная изба превращается в смертельный склеп, где умирают молодожёны… Так же гибнет и будущее народов и наций. Нельзя закрывать «вьюшку», пока не выгорит топливо, но нельзя оставлять её открытой, когда жар на исходе… Дореволюционное поколение тотчас закончило свой драматический путь, едва началась война с Германией. Оно стало помехой великому делу. Милые люди видели всё прежними глазами, иначе говоря, не видели ничего, а гениев меж ними не случилось, если они и были, их погубили в годы смуты. Я не тотчас осознал это. Когда же понял, вразумлённый более мудрыми, чем я, всё встало на свои места, — не Будённым и Ворошиловым, а новым, молодым генералам пришлось взять на себя ответственность, чтобы проложить путь победе. И теперь, когда горячая война закончена, но развязана ещё более опасная, коварная и гибельная «холодная война», нацеленная на захват и истязание наших душ, нашего сознания, нужны совершенно новые воины. Мы совершим роковую ошибку, если теперь со всею тщательностью не подготовим и не приведём к власти через 10–15 лет новое поколение убеждённых в правоте нашего исторического пути и нашего национального выбора граждан. Неизбежна трагедия, если поколение красноармейцев и партизан пересидит свои сроки, а Сталина уже не будет, чтобы подсказать верное решение…»

И ещё говорил Сталин: «Смешит одномерность восприятия событий, которую демонстрируют мои современники. Я давно знал, что марксизм послужит для нас только непрочной лестницей или, может быть, лазейкой. Отдавший марксизму многие годы жизни, я использовал его как оружие эпохи, которым владели мои враги. Я научился владеть им гораздо искуснее. Помню, я чуть даже не рассмеялся, когда мне предложили ритуально поучаствовать в несении гроба Ленина… Всё это далеко от зова моей души… Истина существует всегда, независимо от того, знаем мы её или нет. Никакие теории не создают истины. Истина существует без них, она воспринимается или не воспринимается. И это зависит не столько от нашего ума и опыта, сколько от способности в нужный момент обнаруживать максимальное число связей и зависимостей каждого исследуемого предмета… Неясно, да? Мне и самому не вполне ясно. Но я достигаю результата. Я слышу музыку мира, которую не может растолковать ни единый профессор музыки… Не техника решит, хотя я воевал за технику. Не армии, не атомная бомба, даже не философия и не пропаганда — решит то, чей народ окажется более нравственным, более стойким в своих предпочтениях и более усердным в необходимых трудах… Нигилизм будет возникать вновь и вновь — в разных формах, чтобы соблазнить народы и толкнуть их к тому, чтобы собственными руками погубить свои судьбы. Когда будущее рисуют лучше настоящего, знайте, это действует шайка негодяев. Они всегда будут выискивать в мире смертельных врагов, чтобы на энергии столкновения строить своё благополучие: вчера они называли изуверами, черносотенцами и фашистами сторонников царя, сегодня называют честных советских граждан «сталинистами» и «врагами демократии», завтра нас, победителей фашизма, объявят «фашистами»… Заговорщики ввергают мир в террор противостояний. Где нет равенства народов, там успешно действует шайка этих негодяев, не имеющих национальных корней, озабоченных только мировыми деньгами и мировой властью. И чем громче они будут кричать о том, что «альтернативы нет» и «иного не дано», тем упорнее народы должны сопротивляться этой неслышной агрессии энцефалитных клещей.

Придёт время, и негодяи отнесут все события истории к произвольным и малоинтересным, «математически докажут»

равнозначность героизма и предательства. Это станет философией для новых рабов, которых заставят поддерживать незримую диктатуру новой мировой рабовладельческой системы… Я не верю в оккультистскую белиберду, придуманную от бесплодности ума и нежелания работать. Тем не менее, я не упускаю случая послушать самых махровых проходимцев. Однажды я принял человека, утверждавшего, что он видел вещий сон, будто через 50 лет после смерти Сталина Советского государства уже не будет.

Я понял, что он подослан, и велел его допросить. Выяснилось, что его подготовили с целью смутить мой разум.

Действительно, три ночи я не спал, старался нащупать корни опасности. В том, что они реальны, у меня не было сомнений.

С членами Политбюро на эти темы я давно уже не говорю: это куры, которые, в отличие от настоящих, не несут сегодня никаких яиц.

Но это — тема, которой сейчас касаться неуместно. Как благородный человек, я обязан ценить заслуги ветеранов, чтобы пробуждать к действию всё новых героев… Три ночи, повторяю, я не спал. Но потом убедил себя в том, что только облегчу задачу врагов, если опущу руки.

Сегодня меня ловко и сознательно столкнули с еврейским национализмом. Я виноват, оказывается, в том, что раскрыл чудовищный заговор, когда в кремлёвской больнице не лечили, а убивали моих сторонников… Бунд в СССР — это нечто большее, чем сборище фанатиков… Они опираются на всемирные силы, которым нужна нефть нашей страны, уголь и её минералы, нужно золото и всё остальное… Бунд в СССР — это заговор непримиримых. Меня, конечно, убьют.

Остаётся только гадать, когда это произойдёт и кто выступит непосредственным исполнителем преступных планов, имеющих целью сохранение униженного положения советского народа.

В любом случае, скоро завершатся мои земные дни. Какое-то время я останусь идолом, затем — козлом отпущения, которого будут использовать в своих интересах все самые гнусные политические силы.

Но потом, и это неизбежно, я сделаюсь образом народа, которым управлял, и этот образ будет ещё многие века управлять народами. Вот в чём суть истинного исторического подвижничества.

Жрать, пить, обижать слабых и пользоваться беззащитными — линия животного. Питать светлой энергией духа, возбуждая героическое в гражданах, — вот божественный долг человека. Правитель, который не мечтает о том, чтобы возбуждать героическое — не правитель, а шулер и жулик… Мы не должны доверять схемам, мы обязаны идти от жизни, устанавливая и обобщая факты, и на них, а не на усвоенных цитатах строить свою стратегию. Вот почему мы не можем допустить исчерпания деревни: только деревня, где человек приобщается к Природе, питает прогресс. Всё великое рождается не в столицах, а в стороне от них.

Исчерпается деревня, мы задохнёмся в дерьме полного разложения, ибо враги не спят… Посмотрите на выходцев из деревни в первом поколении — они напористы и целеустремлённы, они с успехом противостоят городскому снобизму. Но уже во втором поколении становятся поклонниками искусственной городской культуры, а в третьем — и вовсе скептиками.

Вырождаются все социальные типы, подверженные атакам нигилизма и космополитизма. Когда разовьётся радио и телевещание изображений и звука, мы обязаны будем построить совершенно новую деревню и уберечь её от тлетворного духа разложения. Мы построим такую деревню, из которой не нужно будет убегать в город, она должна стать богаче и культурнее города. Но, видимо, прежде того мы подведём черту под нашим «кумунизмом» — от слова кум, приятель, начальник, в который уже сегодня перерождается коммунизм. И утвердим новый коммунизм — торжество гармоничной Природы в совершенном человеке.

Будут ли сложности на этом пути? Конечно. В руководство придёт мелкота, которая будет тормозить наши планы. Вот в чём трагедия.

Сталин даст ускорение на 30 лет, а на больше — не сможет: есть законы поколений, есть происки заинтересованных.

Но Сталин ещё не ушёл. И не осуществил главного, что удержит страну от распада при любом повороте событий, что придаст ей силы, которых сегодня нет ни в одном государстве мира. Только бы успеть, только бы завершить замысел, о нём сегодня ещё не знают мои лукавые сотоварищи по партии. Им и незачем знать об этом сегодня, потому что это вызовет ненужные споры: осуществление замысла будет означать и полную перемену в положении партии, при которой отпадёт необходимость в трусливых, но хитрых и изворотливых «сторонниках»… Помню, я поражённо молчал, услыхав это. Я не смел потревожить течение мысли вождя, которым восхищались сотни миллионов людей во всех уголках планеты и который, оказывается, оставался одиноким в своих самых высоких и дерзновенных помыслах.

Я боялся спугнуть святой миг вольного или невольного откровения, отворявшего мне тайну и самого вождя, и всей нашей малопонятной жизни, сокрушаемой бесконечными проблемами.

Сталин — этого не забыть — легко прошёлся взад-вперёд по кабинету, потирая крупные руки и тихо покашливая так, что я подумал, будто у него першит в горле.

Наконец, он повернулся ко мне. Глаза его сверкнули светом вдохновения и решимости: «Многие думают: ну, что там Сталин? Вождь, головою упирающийся в Олимп, тысячи людей готовят ему мудрые предложения, которые он сортирует с помощью мудрых помощников… Чепуха, чепуха… Сталин получает, конечно, ежедневно кипы бумаг, и среди них есть искренние и честные соображения о настоящем и будущем страны… Но там не найти ничего толкового и подлинного… Сталин должен сам решать, из какого источника пить, чтобы народ не чувствовал жажды»… Подняв руку и коротко помахивая ею в такт ритмическим ударениям, он вдруг прочитал стихи, которые я запомнил дословно, не зная, кому они принадлежали, были это стихи Сталина или он кого-то цитировал:

Ничего в ничего не уходит.

То, что сделано в тяжких трудах, Своё новое дело находит В непонятных нам, людям, делах.

О Природа, великая правда, Сокрушитель преступных идей!

Наша мать, наш отец и отрада В безотрадности мелких затей!..

Всех из нас караулит неправда — Путы, цепи и наглая ложь.

Так что, может быть, нашего брата, Исчерпавшись, и ты не спасёшь… «Поэт, мне кажется, — это стихийный выразитель земной, природной, естественной правды. А доктринёр, рифмоплёт, который, кроме суетных желаний и зла на современников, ничего за душой не держит, какой же это поэт? Поэт — прирождённый учитель, прорицатель.

Он правитель в мире духа — такой же, как я, — в политике. А прочие — выспренные болтуны, самоуверенные жулики пера. Их полно, а настоящих поэтов уже почти и не слыхать. Я слежу, я знаю… Это страшно, ибо народ жив, пока в нём звучат голоса народной правды, голоса бессмертной мудрости. Наша нынешняя система убивает их.

Стало быть, она убивает и нас. Не переменим систему — погибнем, растеряем бесследно всё то, что вырвали из кровавых лап прекрасной и нужной, но зверской и вовсе не нашей революции… Другой жизни у меня нет, кроме жизни страны, которой я служу.

Всем известно, что меня не интересуют ни богатство, ни личная слава, ни увеселения, меня заботит только мощь страны, её неуязвимость, которая позволит сделать жизнь каждого советского человека гораздо более осмысленной, счастливой, материально обеспеченной.

Установленная власть должна защищать себя. Но это трагедия, если власти приходится только тем и заниматься, что защищать себя.

Эту вот трагедию и навязали Советскому Союзу политические проходимцы и в стране, и за рубежом.

Между тем задачи власти — созидательные. Но даже экономика имеет тут подчинённое значение, о чём и не подозревают бравые марксисты, а точнее — провокаторы. Главное — свободное развитие духовного потенциала, расширение нравственного пространства, которое компенсирует погрешности и ложь политических доктрин и установок. Говорю честно: мы не выжили бы без наследия Достоевского, Льва Толстого, Гоголя, Пушкина, без тех, кто смотрел дальше сохранения простой народной традиции, кто создавал новое пространство для духовного творчества.

Великий писатель — это всегда политический писатель. Чтобы заполучить его, нужно терпеть сотни единиц писательской мелочи, работая с ними, но, конечно, не в плане кагального давления, как было и есть у нас до сегодняшнего дня. Стричь всех под эту гребёнку, которая якобы необходима власти — не только позорное, но и пагубное дело, ибо подлинный гений, выделяемый народом, непременно видит дальше, чем наши недоучившиеся доктринёры.

Я представляю себе весь ужас положения действительно талантливых поэтов или прозаиков. С одной стороны — железобетон официальной доктрины, серость которого усилена безмозглостью партийного чиновника и замыслами тех, кто погоняет и чиновников. С другой стороны, расхолаживающая дребедень всех этих парикмахеров и конферансье, представляющих «граждан мира». С третьей стороны, давление религиозной кондовости и местечковой заскорузлости, прикрытой фразами о национальном искусстве.

Вот что мы обязаны видеть постоянно. Народ должен иметь возможность свободно выражать то, что он осознаёт. Причём, без русского языка он этого никогда не выразит. Русский язык должен дать простор всему национальному. Вот где наши бонзы могут наделать ошибок, которые приведут к взрыву, что сметёт и бонз, и всю нашу работу.

Наша духовность принадлежит всем в равной мере, и если где-то будут нарушены шлюзы, наш корабль остановится, заржавеет и потонет.

Я вижу, что марксист-ленинец или марксист-сталинец нас не спасут, нас спасал и спасёт приверженец Пушкина и Льва Толстого. Вас это удивляет? Меня уже не удивляет.

Всего важнее — понять, что нам отведён удел рабов, ничего не знающих о пирамиде, для которой мы вырубаем в скалах многотонные блоки… Что вы способны сделать, если вам свёрстан план и определены все условия производства — количество сырья, энергии, поставщики, цены, зарплата?.. Ничего вы не способны сделать радикально, вы будете копаться в этих примитивно определённых обстоятельствах… Представьте себе, что почти такая же участь ожидает нас в стихии мирового хозяйства. Если страна не сама по-хозяйски определяет свою стратегию, она никогда не вылезет из пропасти бедности, отсталости и зависимости… «Короли королей» определяют для мира и общую стоимость труда, и цены на нефть, золото, металлы, станки и всё прочее, они же постоянно понижают цену нашей валюты, понижая наши шансы на существование… Управлять управляемым хозяйством — это заведомо обречь себя на жалкую роль лакея. СССР — пожалуй, единственная страна, которая может позволить себе независимое развитие. Это ценность, едва ли не более высокая, чем ценность нашей власти, что служит рабочему, трудовому человеку, но пока ещё служит не очень хорошо, а должна служить так, как это положено… Если бы они знали о моих планах, сегодняшних намерениях, они растерзали бы меня на мелкие части, подкупили бы даже членов Политбюро, чтобы отстранить меня от власти, отравить, ослепить, лишить воли к жизни… Народам всего более всегда угрожала и угрожает не нищета, не бесправие, даже не невежество и болезни, а невообразимая примитивность организации всей их жизни, их повседневного быта, прежде всего. Вот корень бедственного положения, нищеты и бесправия.

Вот корень того, что на одного трудящегося слетаются и сползаются дюжины паразитов, которые сосут его кровь и силы.

Таково положение повсюду в мире, и если где-то оно чуть лучше в материальном плане, так это за счёт более несчастных, более задавленных судьбой.

Возьмите положение в нашей колхозной деревне, возьмите положение в городах, хотя бы в Москве. Повсюду неразбериха, повсюду бесправие и произвол. Родился, умер, пенсия, учеба, денежный перевод, посылка, судебная тяжба — сотни бумаг в добавление к тем бумагам, которые строчат на миллионах ежедневных собраний — партийных, комсомольских, производственных, профсоюзных, ДОСААФ и прочая. Ни единой живой мысли, никакого продвижения вперёд в организации дела.

Показуха оборачивается всё большим безразличием и неверием в наши светлые идеалы. Я всё это вижу и всему этому в ближайшее время положу конец. Я начну дело, а вы, которым я доверяю, продолжите его.

Оно само пойдёт в рост, как на дрожжах, но ему потребуются люди, что уже не впустят в созидательный процесс разрушителей, заговорщиков и негодяев, как это произошло при Октябрьском перевороте.

Всё, что имеется в стране, прежде всего, негативного, я получил в наследство. Я ничего не мог переменить сразу. Прежде всего, потому, что эта бесовская организация всё же позволяла с какой-то долей уверенности решать дела. В тюрьмах и лагерях сидело одномоментно чуть больше 3 миллионов человек, считай, почти 2 миллиона паразитов, разве их можно было прокормить в нищей стране, которая обязана была постоянно считаться с возможностью интервенции и надрывалась, создавая оборонительный щит? Не я, но ещё до меня, не спрашивая меня, заключённых «посадили на самообеспечение». И как только я занялся этим вопросом, я обнаружил, что три четверти материальных ценностей, которые создаёт армия заключённых, уходит на сторону, обогащая тех, кто и создавал эту негодяйскую систему, прежде всего моих политических противников. Я мог бы расстрелять, конечно, рискуя, и один, и второй, и третий состав начальников тюрем и лагерей, особенно лагерей, но я прекрасно знал, какую силу восстановил бы против себя, не решив ни единого вопроса. Ни единый из вновь назначенных начальников не обеспечил бы иной политики, потому что все уже закольцовано и система лагерей не может функционировать, не обогащая присосавшейся к ним банды. Как только я отменю эти лагери, законы лагерной жизни расползутся по ещё свободному сегодня обществу. Это вызовет роковые перемены. Переварим ли мы эту гниль, это большой вопрос… То же самое — на предприятиях, то же — в министерствах.

Жестокие меры парализуют воров и расхитителей, но шайки остаются, шайки, сколоченные по признакам куначеств, землячеств, национальностей и прочее. Они все действуют практически в подполье.

У нас не хватит сил подавить их одновременно. А иначе всё бесполезно.

Бороться с нынешними процессами прежними методами — только пыль поднимать… Мы покроем всё государство сетью совершенно новой, совершенно добровольной, свободной организации, которая раздавит класс паразитов, отменит и профсоюзы, и партийные ячейки, и комсомольскую бюрократию, и даже суды и милицию. Но путь к этому долгий и непростой. Сталин, конечно, не может тут предугадать на столетия… Нынешняя система не позволяет нам избежать развала при чрезвычайных обстоятельствах. Если мы даже будем видеть, что летим в пропасть, мы в течение четырёх-шести месяцев не сможем выработать единого мнения о спасительной процедуре, тогда как это должно решаться в течение часа… Вот цель моих предстоящих преобразований… Не волей Сталина и угрозой палки, а осознанной волей лучших граждан, смёткой каждого и пониманием наших общих интересов… Представляете высоту, на которую должна подняться практически каждая личность?

Только самоограничение освобождает. Разнузданность всегда сковывает силы.

Начнём мы с одного-двух предприятий нового типа. И в городе, и в деревне. Это будет некий новый совхоз или новая производственная и сбытовая община. На первых порах она получит самое передовое оборудование и достаточно средств, чтобы обеспечить производственный процесс на самом современном уровне, полностью решить жилищную, продовольственную, воспитательную и образовательную проблему. Уверен, самое эффективное вложение средств — в предприятия народной жизни. Это будет мой Колизей, который овладеет умами на многие тысячелетия.

Взгляните на историю. Разве не ясно, что человек в любом случае живёт одно мгновение? Так разве разумно подчинять все силы нашей божественной души обслуживанию похотей бренного, гниющего уже при жизни тела? Разве разумно измерять все только теми людьми, которые окружают нас? Нет ли наших любезных братьев и сестёр в далёких прошлых веках и не будет ли их в будущих тысячелетиях?



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.