авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |

«СКОБЕЛЕВ Э.М. Завещание Сталина От автора Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет ...»

-- [ Страница 8 ] --

Уделить и им внимание ради высших потребностей и радостей души — разве не наш первейший долг?

Церковь давно уловила эту небесную потребность и стремится подчинить себе под видом служения богу. Но эта потребность не может ограничиться служением вымыслу, заблуждению, хотя бы и искреннему.

Эта потребность выражает жажду бесконечного, которое выше всех богов. Говорю вам как священник, которому пришлось доучиваться среди бесов. Флавий Филострат, если вам известен такой греческий сочинитель, он жил на рубеже II и III веков, автор «Жизни Аполлония Тианского», в одном из своих писем обратился именно к этому феномену жизни человеческого духа, но он из гильдии опытных болтунов, навязывавших свою идеологическую гегемонию властителям и умевших наполнять свои кошельки за их счёт, сиречь за счёт угнетённой массы, свёл его к тождеству рождения и смерти. Всё, мол, это одна видимость, никто никогда не родится и не гибнет, просто вещи в процессе перемен становятся очевидны для наблюдения, а потом пропадают. Но феномен этот совсем иного рода: всякое существо жизнью своей участвует в приближении будущего, но не всякое из них служит установлению гармоничного во всех частях мира, что есть цель истории и смысл каждого из рождённых. Каждый из нас обязан соорудить свой Колизей.

То есть, не только вырастить сына, построить дом и посадить дерево, но и возвести свой Колизей духа, создать нечто, венчающее наш индивидуальный гений.

В малых и тёмных людях этот небесный порыв ещё мощнее, его только нужно уметь высвободить. Нужна особая и дорогостоящая технология, как при создании атомной бомбы.

Представьте себе, Алексей Михайлович: выделяется некоторая территория;

на ней устраивается община, где живут и работают только те люди, которых приняли в эту общину на особых условиях — это человек триста или четыреста. Мы устроим там завод или какой-либо цех завода, дадим все средства для сельскохозяйственного производства, построим жилой фонд, школу, больницу и так далее.

Какую-то часть товарной массы заберёт государство, какую-то часть они продадут на колхозном и фондовом рынке, мы создадим и такой рынок, — с одной стороны, он будет компенсировать просчёты Госплана, с другой — пополнит запасы экспорта или государственного резерва… Но самое главное — новый уровень бытовой культуры, общей культуры, общей образованности. Никакого политического контроля, никакой партийной, начальницкой муштры, только моральные обязательства перед общиной. Уровень жизни каждого человека повысится в 4–5 раз, этого достаточно, на столько же и ещё больше повысится и производительность общественного труда и эффективность жизни.

Государство приблизится к семье. Вся бюрократия будет раздавлена:

люди сами будут выбирать всех руководителей и сами снимать их. Поток пустых бумаг будет заменён веским словом. Дешевле дать всем, чем постоянно ощупывать пустые карманы многих. Люди должны соревноваться, но не в том, кто сколько вырастит зерна или напишет стихов, а в том, кто сумеет предложить, а затем и осуществить самую лучшую организацию, при которой будет веселее выращивать зерно и писать стихи. Не рубль должен гнать человека всё вперёд и вперёд, но только радость существования. Да и не гнать вовсе: человеку нет нужды бежать, если его не хлещет кнут эксплуататора… Общинники не отменят трагедию, но они впервые превратят в комедию наше пустое соперничество, при котором торжествует посредник.

Неурегулированность общественных отношений запутывает и осложняет личные связи. Больше половины общественной энергии уходит впустую, точнее, почти 60 процентов. Вот наш резерв.

Основное, и в этом я вижу сложность всех перемен, мы должны будем создать совершенно новую философию жизни. Она не будет унифицирующим началом. Она будет индивидуальной в представлениях каждого, но единой — в общей цели. Совершенство личности, её природная естественность — вот что станет основой нового миропонимания. Нам нужны крепкие, сильные, здоровые, умные, инициативные люди, нам нужно единение наций на совершенно новой основе — равноправной культурной кооперации, равноправном взаимодействии национальных культур, стремящихся к единым идеалам совершенства.

То, что существует на Западе — это гораздо большее надувательство, чем у нас теперь. Несчастные, разъединённые всюду люди, как они могут отстоять свои интересы, голосуя за лиц, которых им навязывают? У нас партия предлагает людей из своего актива, на Западе предлагают членов закрытых политических клубов, которые представляют разные партии, но одного хозяина. В новой общине люди будут конкретно знать друг друга, — там голосование станет действительно волей коллектива. И этот коллектив уже никто не обманет.

Культура отношений и развитие талантов — это будет стержнем бытовой жизни в новых общинах. Мы заменим умозрительный и неграмотный принцип распределения по труду принципом солидарности всех общинников. При высоком уровне общественного богатства этот принцип сохранит дружескую, благоприятную, семейную среду. Никто ведь не требует в семье, чтобы дед и внук работали столько же, сколько и отец. Никто не наливает в тарелку в зависимости от того, кто сколько принёс денег. Кто сколько внёс, тому столько и дать — это формальный и условный торгашеский принцип. В нём нет души, нет высшей справедливости.

Люди будут отбираться в общину, и воспитание новых поколений в общинной традиции будет одной из главных обязанностей общин.

На долгий исторический период сохранится некая стихийная среда, куда будут выталкиваться те, кого никто не пожелал принять в общину, или общинники, которые нарушили устав общины.

Если не дурачить человека, надо признать, что его нормальные потребности очень невелики, и каждое общество, если это не общество грабителей и мошенников, в состоянии предоставить каждому на предстоящие сорок лет честного труда хорошую квартиру, хорошее питание, хорошее образование, полноценную культурную жизнь и все шансы на развитие талантов и замыслов. Тут нельзя ограничивать человека. Минимум необходимого труда для всех, а потом — любые замыслы добропорядочного служения своему таланту и Отечеству, пользуйся радостями любви и воспитания своих детей, возделывай сад и огород, пой, рисуй, изобретай, путешествуй, пиши книги и зови собратьев к совершенству, не искушая их чепухой индивидуальных богатств и личной власти, унизительным развратом и насилием, как это делают заговорщики.

Новая, более экономичная, более счастливая цивилизация встанет ближе к природе и тем самым ближе к сущности человека. Это будет единая семья, сообщество крепких и здоровых семей… Только так мы создадим единый новый народ, который никто не расколет и никто не соблазнит, потому что людей свяжет новая философия жизни. Искать лучшее, имея прекрасное, они не пожелают, потому что это будет стержнем их миропонимания.

Тогда люди разрешат неразрешимые ныне национальные проблемы. Никакого упразднения наций, конечно, не будет, но нации из резервуара для вербовки грабительских шаек, прикрывающихся национальными интересами, сделаются созидательными партнёрами и станут на собственной основе развивать высочайшую культуру, в которой национальная принадлежность будет одной из важнейших индивидуальных характеристик личности. Но люди будут говорить, писать и думать на своих языках только в национальных общинах. На межобщинном уровне будет развиваться общая для всех, более высокая и потому эталонная культура. Никто и не подумает внедрять её, она будет сама нарождать своих приверженцев. Фактическая национально культурная автономия и обособленность, как сегодня, постепенно отомрёт, это уловка интернационализма, поощряющая заговор, борьбу и противостояние. В международном плане община предотвратит демографический взрыв любой этнической популяции и, собственно, её агрессию. (Тут я хотел бы сделать небольшую оговорку. Вначале мне показалось, что Сталин говорил об общинах как главных носителях национального, однако он ни слова не сказал об умалении роли традиционного национального государства.) На вершинах своего духовного развития граждане поймут, что им нечего делить ни в индивидуальном, ни в национальном смысле, что все их перспективы только в поддержании и сохранении общего. Природа сохраняет цикличность и тем обеспечивает свою вечность. Общество должно стремиться к тому, чтобы воспроизводить вечный цикл на своём уровне… Путь к этим преобразованиям не прост. Не всякий человек поймёт и вдохновится, а иной испугается. Тут надо будет разрешить сотни новых проблем, но мы их разрешим, потому что община как самая естественная связь между людьми труда позволяет это сделать. В общине станут невозможны принципиальные бездельники и политические махинаторы. Вот почему эти силы выступят против. Они и теперь пытаются всеми способами сорвать мои решения по единению общества и гармонизации отношений с иноплеменными народами… На Западе, как уже очевидно, будет всё более расширяться власть заговорщиков, а, стало быть, власть насилия, абсурда, антилогики и антиразума. Чуть только мы потеснили «Интернационал» в СССР, он обосновался на Западе и на наших глазах наращивает власть банды, которую трудно будет опрокинуть, потому что народы будут периодически заливаться кровью.

И эта тенденция — мировая. В этом её опасность для нас.

Пусть никто не думает, что Сталин однозначен, что он заурядный догматик. Да, мы шагнём к новому миру, но шагнём не раньше и не позже, чем это возможно. Если же мы проспим свой шанс, шальная «демократия» Запада установит свой «всемирный рай», где намного увеличится число рабов и намного уменьшится число свободных. На Западе будет всё сильнее укрепляться формальная власть денег, которой мы должны противопоставить авторитет добра и справедливости, мораль тружеников, делающих общее дело.

Торгашеский Запад, который уже топчет плоды нашей Великой победы, не признаёт реальности, он пытается конструировать действительность, демагогия и психическое внедрение — его главные орудия. Фарисеи и сукины дети, они установили, что несчастный человек может принимать несуществующее за реальное: фальшивые векселя за реальное золото, рекламу — за качество товара, шельмовство — за талант, трусость — за героизм и т. д. Философия общинников будет разоблачать негодяев, требуя от них преобразований и реформ. Возникнут определённые трудности с молодёжью, не имеющей собственного опыта, но мы постараемся сделать так, чтобы для всей молодёжи остался священным опыт народной борьбы. Мы пойдём от утопии к реальности, наши враги пойдут от утопий к новым утопиям, пока не поскользнуться и не опомнятся, испытав весь ужас внутренней смуты… Повторяю, нынешнюю партийную челядь мы оставим, но не до того момента, когда они начнут перерождаться и рвать со своим долгом бескорыстных поводырей масс. Вы можете спросить, что мы с ними сделаем? Мы распустим партию и заменим её ответственными коллективами, которые сами нейтрализуют демагогов и кочевников, всех любителей взбираться на чужие плечи. Или деньги, или — свободная Родина, или эксплуатация, сегрегация и духовный гнёт, или — равенство всех в созидательном коллективе. Мы позволим каждому сделать свой выбор.

Вы думаете, власть Сталина — это его должность генсека? Чепуха, я вырвал власть генсека из грязных рук проходимцев, чтобы создать власть духа. Сегодня это «ленинизм», которому я придаю современную окраску, отталкиваясь от насущных задач страны, завтра это будет совсем иная система, в которой исчезнут и выдуманный Маркс, и искажённый Ленин.

Я знаю, что и я не сохраню своего действительного образа. Это не беда, оставался бы пример подвижничества, свет великой веры в Справедливость, вокруг которой собирались бы лучшие.

Поверьте мне, поскольку я осведомлён обо всём гораздо больше: в будущем, если мы не обеспечим торжество мудрости, если не защитим справедливости и благородства, человечество вполне может вернуться к пещерам и людоедству. Так будет удобнее и выгоднее шайке мошенников… Иногда меня спрашивают о так называемых «репрессиях».

Особенно эти закордонные борзописцы. Отвечу: это была реакция страха негодяев на неприятие большинством народа новой власти.

Армия Троцкого готова была убивать всех «несознательных», то есть тех, кто ей не покорился… Не я создавал эту преступную машину. Но я не разрушил её сразу, зная, что мне придётся прибегнуть к её услугам, когда все эти «организаторы революции» выступят против меня, едва я решусь отнять у них незаконную власть. Ничто другое не могло сокрушить их. И я сокрушил их их же оружием.

Правда может быть описана из разных точек: получится разный набор фактов и теорем. Но истинной будет только та правда, которая угадает не случайное, а обусловленное течением естественной, природной жизни.

Думаете, я не вижу, что враги стремятся утопить меня в крови невиновных? Я это ясно вижу и стараюсь, чтобы неповинных было как можно меньше. Но я не могу допустить, чтобы от меня отшатнулся народ: я жил для него, я останусь в нём, виновный же, которого я вижу, не избежит наказания.

Но я вижу и другое: под предлогом политических кампаний они хотели бы уничтожить или подавить морально всех моих сторонников, чтобы потом ответственность перекинуть на меня. Это их обычный приём: с больной головы — на здоровую… Они хотят, чтобы весь мир плясал под их дудку, и не признают ни прав, ни интересов других людей… Может быть, на каком-то этапе они даже возобладают, обманув общественность в западных странах, пугая её угрозой СССР. Вот почему я готов убрать и ВКП(б), и ту часть её умозрительной всемирной идеологии, которая попахивает насилием и авантюризмом… «Прибрал везде, да не прибрал в избе», — говорят русские люди. Враги демократии и ненавистники правды никогда не спрячутся в кусты «Интернационала», какие бы новые названия для своих авантюр ни придумывали, отовсюду будут торчать жидкие пейсики и треугольная бородка иудушки Троцкого… Но за ними деньги и сплочённость разбойничьей шайки. Этого нельзя не учитывать. Они захватили все крупнейшие газеты мира и весьма воздействуют на миронастроения… Я не исключаю, что на каком-то этапе они весьма успешно вложат миллионы и миллиарды в разложение наших рядов. Появятся перерожденцы, предатели, жалкая псевдоинтеллигентская сволочь. Но это всё случится, если мы провороним или не сумеем предвидеть. Но пока Сталин в Кремле, шансов у них нет и не будет!..»

Вольдемар Гаврилович Дербандаев При первой же встрече он поразил меня тем, что «всё знал» и обо всём имел собственное суждение.

Вольдемар выражался как-то больше иносказательно, оказывал подкупающее доверие собеседнику: «вам это, конечно, понятно», «исходя из известных законов», «при таком геополитическом раскладе, согласитесь…»

Он непонятно улыбался, придвигался, дыша чесночным перегаром, окладистой бородой к вашему носу, похлопывал по плечу, жал обе руки, подмигивал и произносил загадочные фразы. Из них явствовало, что Вольдемар на короткой ноге со всем политическим бомондом России, а в закадычных друзьях и единомышленниках у него самые знаменитые патриотические фигуры.

По виду ему было чуть за пятьдесят, но Белова он называл Васей, Распутина — Валей, Ганичева — Валерой и «пустой балаболкой». С Прохановым, оказывается, «гонял чаи», с Зюгановым и Селезнёвым пил пиво «Три медведя», со Стасиком Куняевым и Сашей Казинцевым часто играл в подкидного в редакции «Нашего современника». Прочих он вообще и в грош не ставил, хотя парился с ними в лучших саунах Москвы и Питера и «ходил по блядям», — это касалось лысых «президентских мальчиков», о которых он не уточнял: «Вы же сами понимаете, чем это пахнет!..»

Чёрная шапка волос и чёрная борода делали его похожим на цыгана, но он напирал на свои «генетические связи с донским казачеством», хотя при мне однажды сказал, что родился и вырос где-то то ли под Барановичами, то ли под Бердичевом.

В русской холщовой рубахе с красными петухами у ворота и по подолу, подпоясанный замызганным куском где-то раздобытой музейной камчи, он производил почти опереточное впечатление, но его напор и энергия, лучившаяся в чёрных глазах под мохнатой бровью, вызывали признательное перешёптывание: «Это же прирождённый лидер!»

И в самом деле, он был постоянно в дерзких по замыслу начинаниях: то мчался в Санкт-Петербург на конференцию по трезвенничеству и здоровому образу жизни, то спешил в Москву на экологический форум, то отправлялся в Новосибирск на «патриотические чтения».

Он никогда не излагал понятного мировоззрения, но из его намёков можно было заключить, что врагами народов являются евреи и масоны, во всяком случае тех, кто не соглашался с ним, он тут же помечал единым плевком политического недоверия: «этот обрезанец»

или «этот полумасон в непросохших галифе…»

Он любил выставлять себя в двусмысленном, но всегда выигрышном положении. В небылицы мало кто верил, но всё же они как то оттеняли его характер.

«Подваливают ко мне вчера у моста два амбала, — рассказывал, например, Вольдемар. — Оба лыка не вяжут, но ручищи, как брёвна.

— Слышь ты, морда, мы вот тут с Петькой гуляли… Чё было, не помню. Вот это, скажи, всё ещё луна или уже солнце? Не пойму, зараза.

— Луна, — рычит Петька. — Рога тому посшибаю, кто скажет иное!

Луна — мы же ещё спать не ложились.

— А я из подштанников любую падлу вытрясу, которая скажет, что луна!

Вижу: мне крантыль.

— Товарищи-сограждане, — говорю, — никак не отвечу на ваш вопрос: я не местный!.

Пока они глазами лупали, я попёр по мосту, а после за куст спрятался. Они опомнились, но пробежали мимо.

— Утоплю паразита, — хрипел один. — Знает, сука, а не сказал!..»

Отставной полковник Мурзин, который, собственно, и познакомил меня с Вольдемаром, никогда не принимал участия в беседах с ним, хотя обычно прислушивался ко всякому трёпу, что происходил в стенах его квартиры.

Однажды я прямо спросил о Вольдемаре.

— Не знаю, — равнодушно ответил он и даже зевнул, не прикрыв рта. — Эта птица свободно пересекает кордоны, которые для нас неодолимы.

— На что он живёт, этот Дербандаев?

— Кто ему платит? — изменил вопрос полковник, бурый от винных паров. — Его ведомости я не видел… Какое-то время мне казалось, что это важно — иметь выход на деятелей из левого движения, и тут я рассчитывал на Вольдемара, но въевшаяся с годами осторожность удерживала меня от каких-либо определённых движений.

Правда, я как-то спросил в лоб:

— Вольдемар, я знаю Вас уже больше года, но Вы не продвинули своё дело ни на волосок, хотя всё время суетитесь.

— Какое дело? — он сощурил глаза.

— Ну, вот, Вы же, по-моему, возглавляете здесь, в городе, людей, которые не совсем принимают то, что называется реальностью… — Ну, и что? — перебил он меня. — Вы хотите от меня революции?

Но с каким, собственно, составом? Наличный хлам ни на что не способен. Они всё ещё чистят себя под Марксом… СССР пал жертвой Интернационала. Мы освободимся только одним способом: оказав помощь Кавказу и Средней Азии в завоевании России. И только тогда… Я прервал витию:

— Да разве же Вам не известно, что все центры ислама уже давно под колпаком глобалистской мафии?

Он откашлялся, недовольный, что я прервал ход его рассуждений.

— Да, известно. И риск есть. Но что в этом мире теперь может решаться без риска? Сегодня побеждают не армии, а идеи!

Жизнеутверждаемость традиции — в простоте и доступности понимания, где возвышенное и неразгаданное сочетаются с простым и естественным. И для каждого человека, и для всех народов есть три пути развития: подражание — самый лёгкий, размышления — самый трудный и путь опыта — самый горький… Как колокол надел он на мою голову:

вроде бы и гудело кругом, а что гудело, было не понять. Так и в его словах: какая-то правда проступала, но слишком хлипкая, неуловимая.

— Постой-постой, Вольдемар, и подражать порою нелегко, и размышлять просто: вот она, истина, только как словеса претворить в действительность? И разве опыт не сопряжён с размышлением и подражанием? Он засмеялся.

— В словах утонули, а того не замечаем! Русские люди могут победить только в том случае, если их дело будет подхвачено прозревшими евреями!

— Да разве есть уже такие?

— Не мой вопрос! Пришло время вспомнить подлинную историю эволюции духовного сознания больших и малых народов. Период слепой веры прошёл, а трезвое и сознательное возрождение своей веры стало главной необходимостью! Это предполагает духовную стратегию, духовную концепцию выживания как ориентир совести и исторической правды, согласен? Любая экспансия, духовная или физическая оккупация, всегда находится в противоречии с исконной традицией народа. Это ты допускаешь?

— Давай конкретней!.. Вот, почему у нас в СССР всегда было столько дуралеев среди начальства?

— Потому что евреи находятся на вторых и третьих ролях!

— И что? Прикажешь им отдать первые? Они же и без того командовали!

— Ну, вот, ты и ответил на свой вопрос! Чтобы надёжно командовать со вторых и третьих ролей, нужно иметь в первых — круглых дураков!..

И опять вроде бы выходил смысл, и опять вроде бы терялся.

— Ответы не приближают меня к истинам!

— Это и понятно! Духовная история истоков христианства и ислама имеют одного праотца Авраама, и на исходной духовной базе иудаизма строилась вся библейская концепция мира. Сегодня она исчерпала себя.

Её слово стало товаром, а её духовная жизнь — двойным стандартом морали, конъюнктурой и материалом провокаций для политических чиновников. Усёк?..

Словесная эквилибристика задела меня за живое.

— Голубчик, мне не фразы нужны, а реальное дело. Можно ли что то переменить или мы обречены?

— Чтобы действовать, надо вначале в чём-то убедиться. Толпу формировали и в 1917 году, толпу формировали и в 1991 году. Я с моим наличным составом толпу сформировать уже не смогу, потому что противник рассеивает эманацию моего влияния. Я ставлю на сознательное действие… Все мы видим, как эффективно вторжение без оружия и как оно действует сквозь тысячелетия. Как идеи легко разъединяют границы. Теперь вместо горячих войн к нам коварно пришла информационная война. Много ли у нас стрелков против Голливуда, радиостанции «Свобода» и других центров? На нас наступает информационно-финансовая агрессия в маске «открытого демократического общества» с лицемерным методом двойного стандарта морали. Во все времена срабатывает принцип: кто возьмёт душу страны, тот возьмёт и тело страны с его историей и экономикой. Разве этому что либо может противопоставить интеллигенция? Она покупается.

Интеллигенцией легче манипулировать, это не аристократы духа… Каскад слов смешивал в кучу все мои ценности. Я уже жалел, что вызвал этого человека на объяснения.

— Послушай, Дербандаев, — вскричал я, — не ты ли аристократ духа?

— Да, я, — торжественно отвечал он, отдав пионерский салют. — Я и ты. И ещё, может быть, три-четыре человека в этом вшивом городишке, где уже не осталось ни русского, ни советского, ни славянского духа… Пришедший из пустыни пророк не сумел осуществить идеи в своём отечестве. И он взял грехи всего мира на себя. Ведь гораздо легче быть пророком для других, а наводить порядок в своей семье, спасать свой народ гораздо труднее. Идея страдания, жертвенности, покорности во имя любви очень выгодна власть имущим, она плодит в обществе двойные стандарты, что и произошло постепенно в славянском мире с принятием христианской религии.

— Чудовище! — взорвался я. — Так что же, вся беда, выходит, только в религии? Так ведь не ощущалась она при Советском Союзе, а дело-то ведь было — такой же дрек на палке!

— Разумеется, — отвечал он. — Марксистский атеизм был точно такой же иудаистской религией… Но ты мысль мою перебил и потому не можешь оценить всю её глубину… Вспомни об основных идеях древнего славянства: равноценность мужского и женского духовного образа и природных сил, мужество, справедливость, защита своих святынь и Отечества, умение взять ответственность на себя и жить по совести. Эти идеи не были возведены в ранг религии, в этом большой проигрыш, но в этом и сила. Мы не создавали «писания», мы утверждали эти идеи в жизни, в них не было двойного дна.

— Согласен, что благодаря природному свету в душе славяне добились государственности и славы. Но всё это отнято. Или, точнее, отнимается… — Не торопись! Важно понять, что феномен Православия (так, собственно, обозначалось дохристианское мировоззрение древних славян) — это не дитя обыкновенного, ортодоксального христианства, а особый продукт. Учёные спорят, то ли это «православное язычество», то ли «языческое православие»… Вопрос теперь в том, как современное Православие судит свои корни. Если эти корни — Библия, это не славянские корни… Наследие наших предков питало устремления к почитанию Рода, вдохновляли человека родная земля и культура, волшебная сказка и былина, непрерывно возрождался мудрый и вольный народ, чуткий к событиям природы. Человек реализовывал в природе своё предназначение, он ощущал себя сотворцом своей духовности, телесности и своего бытия. Мировые же религии стремятся этнически обескровить людей, сделать их покорным инструментом кланов, овладевших информационной властью… — Ах, Дербандаев, — сказал я, видя, что дальнейший трёп не имеет никакого уже смысла. — Всё это азы, о которых я уже и не вспоминаю! Ты подскажи людям, что им делать, не умножай словоблудия, не повторяй правдоподобную ахинею, потому что в твоих устах она теряет правду! Загажены мозги-то, со всех сторон в них пачкают, а ты этой пачкотне только потворствуешь!

— Делать надо одно — не возмущаться, не злобствовать, а тихо и спокойно осваивать всем миром глобальную экологию.

Невозобновляемые ресурсы планеты катастрофически сокращаются, а потребительская агрессивность человечества ненасытна… — Не удивлюсь, если тебя, зануду, когда-либо зарежут оппоненты.

На кой хрен ты долбишь мне об «агрессивности человечества», когда меня давят и душат вполне конкретные террористы?..

После «разговора» подозрение моё к «леваку» только усилилось. И когда появились слухи о том, что для изоляции московского режима влиятельные политические группы предлагают немедленный раскол России на части, я не усомнился, что этот «план» сочинил «патриотический диалектик» Дербандаев… Король русского Хохмоленда Яромир Шалвович умирать не собирался, хотя ему было восемьдесят два. Он уже часто не держал ни мочи, ни кала, даже передвигаться по комнате не мог, начинались головокружения, и он падал.

Родственники и знакомые несколько раз устраивали его в разные престижные больницы, он лежал даже полгода в лучшей клинике для ветеранов войны, хотя никогда в войне не участвовал и никакого отношения к ветеранам не имел, ему «выправили» (купили) справку, что он копал «оборонительные эскарпы» вокруг Москвы, и с этой справкой пропихнули в спецгоспиталь, куда не могло попасть это вонючее старичьё, одинокое, синюшное, со скрюченными пальцами и стёртыми от обид глазами, какие-то бывшие пулемётчики и сапёры — прорва всякого бомжистого, но всё ещё задиристого люда.

«Живучие, блин, как лошади», — презрительно думал о них Яромир Шалвович.

Ничего не болело, хотя струхлявилось до такой степени, что вот вот должно было рассыпаться на части.

Обрывки памяти кружили, то осмысленные, имевшие касательство до его действительной жизни, то неопределённые, где-то подхваченные или кем-то придуманные.

Боже мой, какие люди жили и умирали! Да, он забывает расшпилить ширинку, когда мочится. Но он прекрасно помнит, как комиссар Зисман подарил ему трофейный серебряный портсигар, и он по неосторожности обронил его в очко станционной уборной на какой-то станции возле Ташкента — Акмалык, Аква-лык… Кто из этих педерастов знает, за что Зисман получил свой портсигар?..

Он всю жизнь негласно боролся против «сталинской диктатуры», с тех пор, как выяснилось, что Сталин, не перестававший, правда, хитрить и играть в поддавки, твёрдо занял сторону антисемитов и намерен всерьёз лишить власти евреев, фактических творцов и революции, и политики советского государства: «Да кто он такой, сявка, царский стукач, налётчик, грузинишка, недоучка усатая?..»

«Да, конечно, евреи тогда хорошо заработали, но если бы их интересы как-либо иначе согласились удовлетворить самонадеянные полудурки из Временного правительства, Октябрьской революции никогда бы не было…»

Он не то, чтобы «ковал кадры», но как бы доводил их до кондиции, как его отчим в своё время «доводил до кондиции» золлингеновскую бритву, чиркая ею по закреплённому за спинку кровати кожаному ремню, — вжик-вжик!..

Его большой победой было обуздание Сёмы Цвика.

Этот человек был им необходим. Но, спасённый некогда русским, он пытался уклониться от нужной линии. Едва это установили, Сёма поступил к Яромиру на перековку.

Яромир прослушал ещё раз всю его историю и сказал:

— С какой стати ты должен быть благодарен этому русскому?

Тебя спас твой Бог или случай, а вовсе не этот мужик… В конце концов, ему удалось совершенно овладеть мозгами Сёмы, и он шарил в них, как хотел, переставлял понятия, как мебель. Так ему казалось.

— Ты не можешь сказать точно, было ли всё это — то, что случилось в 30 километрах от Смоленска на просёлочной дороге. Но поскольку это задержалось в твоём сознании, стало быть, это могло быть фактически, я, как и ты, сейчас вижу рыжие отвалы засохшей глины и слышу хвойный настой недалёкого леса, испорченный испарениями грязных человеческих тел и вонью бензина… В сущности, я мог бы передать весь твой рассказ, Сёма, совсем в иных образах, из чего я заключаю, что не в образах во обще дело. Я мог бы заменить людей разноцветными муравьями или тараканами… Самое важное — не поддавайся чувствам сожаления и горечи, они ложны.

Мы все здесь одиноки и смертны, и это должно определять. Выгода, выгода, нет ничего выше и справедливей выгоды… Твой рассказ, запомни, вовсе не о том, какие злые немцы и какие беззащитные евреи. Твой рассказ о другом: в мире торжествуют негативные установки более силь ных, меняющие вектор выгоды. Они торжествуют, невзирая на то, есть в них правда или её нет вовсе. Твой рассказ не говорит о том, какие жалкие евреи. Напротив, он свидетельствует о том, какие жалкие русские: они не достойны жизни, если готовы уми рать за какие-то свои «духовные максимы», если не умеют вы брать из моря событий те, которые для них спасительны… Немцы играли роль медиумов. Русские оказались ниже явленной ими морали, а евреи выше, потому что пожелали утвердиться единственно возможным путём, взяв на себя всю ответственность… Немцы вчера — это евреи завтра. И русские в новой сцене не уцелеют, как и немцы… Добродетель прошлого выявила себя как универсальное зло, и потому осознание зла наших действий придаёт нам надежды, которых раньше не было. Немцы подали нам пример, и смерть евреев в том эпизоде есть воскрешение евреев в тысячах новых эпизодов, которые последуют. Ты, Сёма, можешь не понять с ходу эту новую логику, но это не смертельно, если ты поймёшь, что без этой новой логики ты уже фактически полный мертвец… Запомни, немцы побеждали до тех пор, пока не сомневались в своей победе. И русские сохранялись как нация, пока верили товарищу Сталину. Как только мы поколебали тех и других, немцы испугались стойкости русских, а русские отказались от Сталина и потеряли историческую нить. Конечно, они когда-либо спохватятся, осознают, что им подсунули вымышленную фигуру, но будет поздно: дело сделано, — они сами растоптали свои иллюзии. В наших сапогах, да, но сами… В отличие от немцев и русских мы теперь знаем, что вождь, будь он полным ничтожеством, должен оставаться вождём, чтобы не превратить колонны единомышленников в жалкий сброд, пугающийся чужих комментариев. Нам не нужен герой и не нужна жертвенность, нам нужен положительный итог всех телодвижений.

Скорее каждый из нас плюнет в свою задницу, чем сделает вождя посмешищем в глазах чужих вождей. Будущее придёт в образе нашего народа, и потому ни один из тех, кто несёт образ, не должен явить свой негатив… Цвик обалдел от такого напора. Он был близок к истерике. Но Яромир Шалвович решил во что бы то ни стало вырвать из его сердца всякз'Ю самостоятельность, он был очень нужен, этот Цвик, на кону стояли большие деньги… — Прошлое даёт нам в руки все вожжи, чтобы править в будущее.

Тирания истории будет разрушена только в том случае, если все народы встанут перед нами на колени, а перед тем сами выроют себе могилы.

Мы не повторяем немцев, мы перечёркиваем их вчерашние преимущества перед нами. И не задавай мне, Сёма, слишком сложных вопросов, я предпочитаю ответы без вопросов. Когда мужчина или женщина ставят передо мной проблемы, которые обременяют меня, я переключаюсь на возбудители иного свойства и говорю: «Милый (или милая), давай по-щекочемся или, по крайней мере, сделаем вид, что хотим пощекотаться. Когда пахнет спермой, живые Шекспиры и Гомеры кажутся выдуманными музейными экспонатами…»

Сёма Цвик глядел на Яромира Шалвовича округлившимися глазами, как на миниатюрную лошадку под никелевым зеркалом в шикарном автомобиле. А тот чувствовал редкостное вдохновение:

— Главное в жизни общечеловеков и гуманистов от природы — постоянно выдумывать всё новые профессии, иначе говоря, сферы манипуляций, которые помогали бы нам безболезненно снимать свою пенку. Былой шарлатан, сующийся к богатому человеку с дешёвым оракулом — теперь имиджмейкер, и всякая избирательная компания щедро пополняет его кассу… Или дизайнер. Вы убеждаете общество в его полной бескультурности. И вчерашняя деревенщина, бурёнистая тетёха, у которой водятся деньги, платит и за причёску, и за вид спальни с «эротической» булавкой в заднице плюшевого мишки. И всё это не предел. Мы будем консультировать премьеров и президентов, сообщать о «благоприятных днях» для симпозиумов банкиров или сходок профессиональных грабителей. Мы будем давать советы попам и кюре всех конфессий, придумав «разумные лучи космоса» и прочую дребедень… Главное — преобладать, сидеть на плечах других, а живые они или мёртвые — это уже не имеет значения… Теперь Яромир Шалвович знает, что не всё было так просто, как он воображал, без колебаний приняв доктрину самого ярого национализма.

Выяснилось, что евреи никогда не были и никогда не будут единым народом. Чуть только они перестают пить кровь иноверцев, они пьют кровь друг у друга. Вспоминать об этом тошно и опасно… «Да-да, — медленно кружилось в голове Яромира Шалвовича, — мы, пожалуй, создаём тупики, поскольку мы всё же своеобразный народ.

Мы давно имеем дело не с миром, а только с его больным отражением.

Мы всем желаем зла, кроме самих себя, но тем самым причиняем себе более всего зла, ибо незнакомы с совершенным духом. Мы более всех несчастны. Заткнуть глотку инакомыслящему — наша первая реакция на любое противодействие. Мы кричим об антисемитизме, ещё не разглядев своего противника, это всего лишь испытанный способ смутить его дух и сбить с панталыку… У нас не будет голубых глаз, источающих и получающих высшие информативные космические потоки, мы не сольёмся с массой населения России, тем более, не станем её духовным стержнем. Нас опрокинут татары, кавказцы и прочие, которых натравливают на русских, чтобы укрепить собственное положение. Но все нацмены хорошо знают, что русские не станут их давить, поскольку у них в крови равенство и равноправие, а не торжество и преобладание.

Может быть, мы вынуждены ненавидеть людей, потому что лишены высокой миссии — нести им радость? Но почему мы должны нести им радость, если нам самим недостаёт этой радости?.. Может быть, наше несовершенство — чужая зараза, если оно имеет все свойства эпидемии?

Но тогда разве мы в этом виноваты? Виноваты те, которые нас заразили и всё это ставят нам в упрёк… И потом, необходимо мыслить более широко. Как о русских нельзя судить по Горбачёву или Ельцину, так и о евреях нельзя судить по Шарону или Пересу. Я, еврей, уже давно не знаю, что в мире за еврея и что против него, что выражает общий еврейский интерес и что представляет сумасбродную авантюру шайки, которая давно уже покинула лоно еврейства. Мы, евреи, не должны отвечать за подонков, если даже их большинство — вот наша принципиальная позиция… Немцы действовали нерационально. Все эти газовые печи, сжигание мёртвых тел и прочее — сегодня это очень дорогостоящая штука. Теперь нужно так, чтобы один убивал другого и тут же зарывал его в заранее указанном месте. Грядёт время каннибализма, но это даже хорошо. Это уменьшит нагрузку на среду… Управление мира одним народом — последняя надежда, поскольку нас окружают фанатики. Это ислам, Китай, бездельники Африки, склонные к каннибализму. Эти будут всего опасней… Чтобы выстоять, мы не должны позволить им организоваться. «Еврейский вопрос» — это повсюду необходимый для всех рычаг раскола фанатиков, их дезорганизации:

спорьте, баз-лайтесь, выдвигайте любые «теории», но — не создавайте организованный этнос, поскольку он сегодня непременно скатится к каннибализму, фашизму, тоталитаризму или фанатизму»… Яромир Шалвович вдруг вспомнил Роберта Верхотурова, который очень удачно устроился в одной банковской пирамиде, успел за три месяца накосить семь миллионов долларов, но был убит заказным киллером у своего дома… Кто-то вынес ему херем… Жаль Верхотурова. Он постоянно «кавээнил» со времён своей студенческой молодости. Сшибал рубли, но откладывал тысячи. До распада Союза позволял себе летать в Ялту или Сухуми на воскресенье.

Верхотуров жил, как и все остальные, двумя параллельными жизнями — прилюдной и частной. В частной он расшифровывал КПСС как «кагал правит страной Соломона», а ВКП(б) — как «вперёд к победе! (Бунда)»… В прилюдной это был незаметный и ленивый сотрудник НИИ экономического профиля. Но всё же он собирал профвзносы и организовывал культпоходы.

Остряк-самоучка, он мог любой сюжет жизни вывернуть наизнанку.

А главное — изображал свои персонажи так, что они были зримы. Он умел смешить.

— Где будешь делать операцию? — спросил его однажды Яро-мир Шалвович, зная, что у него грыжа.

— Только в Швеции. В крайнем случае, в какой-нибудь Дании или Штатах. Но там дерут лыко эти говорливые «соотечественники» с Брайтон-бич: возьмут в клинику профессора с мировым именем, а положат под нож полоумного эфиопа.

— Но это же большие деньги. А что, нельзя у нас?

— У нас — сплошные совки! Что они понимают в деликатных случаях?.. Помнишь, как в городской клинике Саратова тушили пожар?

— Нет, а что?

— Приходит этот расстегай в каске, начальник пожарной команды, и докладывает главврачу: «Так и так, Абрам Исаакович, погасили очаг за 12 минут. Обнаружено десять пострадавших. Восемь из них мы откачали, двоих, к сожалению, не смогли».

Абрам Исаакович смотрит на пожарника как на полного идиота.

Даже очки снимает.

— Вы уверены в цифрах?

— Да, конечно.

— Странно, странно… А где же эти, которых, как вы говорите, «откачали»?

— Да вон они, в автобусе. Песню поют. Должно быть, ещё в состоянии шока. «Подмосковные вечера»… — Странно, странно… — Да что же тут странного?

— Так горел же наш городской морг. Вы это понимаете своей головой?..

А про дипломата чукчу? Просто поразительно, как он всё это показывал… Выучился чукча на дипломата и выступил в ООН с заявлением, что империалисты завоёвывают мир.

— Мы никого не завоёвываем, — сказали американцы. — А если глупые террористы иногда попадают под удар, так это они сами виноваты, и больше никто.

— И мы мир не завоёвываем, — сказали израильтяне. — Мы даже не знаем, какие капиталы контролируют евреи в США или в России.

— И мы мир не завоёвываем, — сказали японцы. — Наша не понимает разговора на чужой язык… —Я один остался, — вздохнул чукча. — Может, я один и завоёвываю мир, только об этом ещё не знаю… Или вот про чукчу в Москве. Приехал и в первый же день потерял в толкучке жену.

Подходит к милиционеру:

— Эй, товарищ! Однако чукча потерял жену. Надо находить.

Скучно. Другой такой жены нету. Далеко ехать.

— Как её приметы?

— Однако чукча не понимает, что есть «приметы».

— Ну, опишите, как она выглядит.

— Чукча не понимает.

— Ну, вот моя жена, например. Роста среднего. Волосы белокурые, до плеч. Вот такая грудь (показывает), вот такая попа (показывает).

— Однако чукча считает: не будем искать мою жену, давай поищем твою!..

Боже, боже, вот жили прежде — шутили, без проблем зарабатывали на Крым и Кавказ!.. Отдыхали по месяцу со всей роднёй, а некоторые пицундились или сочились целое лето!..

Теперь ксенофобы загнали нас в угол. Нам не остаётся ничего другого, как ненавидеть и бороться.

Конечно, постоянная борьба обременяет. Но мы привыкли и не уступим своих прав — они даны нашим Богом, перед которым все другие боги — глиняные истуканы, скрывающие ложь, невежество и растерянность.

Роберт Верхотуров говорил: «Когда я иду по улице, я ощущаю себя миссионером среди туземцев, — я сошёл с корабля, и вся эта шелупонь — мои потенциальные рабы. Нанизать их на одну невольничью верёвку — моё желание. Я боюсь их невнятного бормотания и косых взглядов и потому предпочёл бы бить их, не жалея, приводить к безоговорочному послушанию, пуще же всего использовать их в сексуальных забавах — это закрепляет положение господ!..»

Умные слова. Интеллигентные. Дальновидные. Да, конечно, всё это условность — кто пред нами: молодой, старый, цветущий или немощный.

Главное — воля к половому подавлению… В сущности, он, Яромир, всегда подтверждал своё право на сексуальные манипуляции с любым, кто возникал у него на пути. Советы здесь не очень и мешали. Весь вопрос заключался в том, домогался он этого непосредственно или подвергал случке чужие мозги, чужую культуру, чужой образ жизни, чужие претензии… С недочеловеками нельзя церемониться, они должны привыкнуть — не задирать нос… Роберт Верхотуров умел настоять на своих правах, не особенно считаясь с последствиями. Яромир Шалмович до сих пор помнит его монолог, когда обнаружилось, что Роберт обманут уличным мошенником Ахтамзяном, — неподражаемый гейзер национального достоинства и презрения… Верхотуров брызгал слюной, глаза его ослепли и пожелтели от ярости. Он боком передвигался по комнате, машинально переставляя стулья и горбясь, как обезьяна перед прыжком на лиану.

— Кто будет нам указывать? Эта паскуда? Этот гибрид выжившего из ума кацапа и армянской шлюхи? Вот и вот! — Он показывал согнутый локоть, приставляя его к нижней части живота. — Мы разочтёмся со всеми ублюдками, едва настанет наш час! Они что, думают, мы будем делиться властью, как делились ею во времена большевистского лизинга или постсоветской аренды? Брандспойт вам в зад! Мы всё приватизируем для себя, только для себя!.. Берите ваучеры и войте: «Вау-вау!..» Умные ступали по телам дурней и будут ступать по телам дурней! Сначала европейские кретины, потом русские идиоты. — Он гнусаво представил сцену, сложив бескровные губы безразмерного рта в бантик: «Ай, мы умрём за ваше право критиковать батюшку-царя, которого мы боготворим!..» — Получили, писсуар вам на совковое рыло? То же будет со всем смешанным элементом! Сначала мы пустим на фарш сволочь, у которой не более осьмушки подлинной крови. Затем всех остальных!

Недоноски — главная угроза! От них больше всего дебилов и калек.

Только прямые потомки левитов сядут у главного трона всемирного правительства, прочие колена будут править службу, почтительно стоя в стороне! Я, Роберт Верхотуров, успокою кирпичом всякого, кто рыпнется против законов, установленных Моисеем! Не качайте прав, их у вас нет!

Это вам не СССР!..

Роберт считал себя большим художником и создавал бессмертные полотна, сажая своих любовниц на холст, разумеется, вначале пройдясь помелом с краской по их грушеобразным задницам. Все его шедевры немедля скупались иностранцами за валюту ещё в перестроечные времена: он держал трёх своих агентов в системе «Интуриста», которые всё это организовывали.

Однажды Яромир Шалвович вдвоём с Робертом написал некролог по случаю смерти Бори Уральского, артиста эстрады, их общего приятеля и компаньона. Боря был хохмачом с детства, и потому было решено составить некролог в особом стиле.

Некролог пользовался успехом, особенно в подвыпившей компании среди своих, и Яромир Шалвович выучил это произведение наизусть:

«Солнце нашего юморизма закатилось. От нас ушёл ещё один неподражаемый поклонник пива и сосисок. Он классически ловко потрошил классиков мировой литературы, выбирая для себя фразы и сюжеты, как выбирают тапочки и туфли для мертвецов в ящиках для распродажи в больших супермаркетах.

Да, он легко и успешно прелицовывал чужое, как всякий прирождённый портной. Но это был эпохальный перелицовщик. Он смешивал Гоголя, Шекспира и Пушкина, чтобы получить в итоге Борю Уральского. Он брал уличный анекдот, приделывал к нему свои междометия и зарабатывал свои тысячи. Это был мастер классического винегрета и капустника. «Ха-ха-ха», — повторял он каждому, когда не находил под рукой достаточно тяжёлого аргумента. И никто с ним не спорил.

Он создал свою собственную страну и правил ею более пятнадцати лет. Урождённый бизнесмен, путешественник, гурман и бабник, он открыл сразу три «сайта» в Интернете: для себя, для тёщи и для любовницы. Некоторые считали его желчным и склочным шизиком, но они жестоко ошибались.

Первую свою комедию, пародирующую «Горе от ума», он написал в 18 лет от роду, выписавшись из психбольницы, куда его доставили, спутав с соседом по лестничной клетке. Но тем, кто скажет, что это был всего лишь жалкий плагиатор, мы ответим: плагиаторы — все те, у кого Боря брал сюжеты и реплики. Их оригинальность ещё надо доказать.

Попробуйте это сделать в нашей стране!

Итак, перестало биться это сердце, чтобы вечно бился наш высокий долг — прославлять пантеон великих хохмачей, умеющих при помощи шутки и некоторого количества долларов устранять авторитарные режимы. Он выше Достоевского, Бальзака и Бени Канцелъсона, вместе взятых. Он первым вывел на сцену новую породу дураков с висячими ушами — «Хохматикус руссикус» и вёл её за собой все постперестроечное время. Разве это не вклад в мировую культуру?

Ура, господа! Боря ушёл, чтобы уже никогда не уйти из всех учебников по серьёзной литературе лёгких шуток и милых скабрёзностей!..»

Голова кружится, старое прошлое мешается со вчерашним, но Яромир Шалвович с радостным чувством мысленно повторяет: «Моя формула оказалась единственно верной: России нужен не коммунизм, а поголовный алкоголизм плюс, общая фестивализа-ция быта!.. За эту коронную фразу его однажды назвали «королём русского Хохмоленда»… Да, да, людям, течение истории которых остановлено, страшно жить в реальности, они предпочитают вымысел. Тут евреи не виноваты:

теперь всякий будет унижать и разрушать их мир, русские бандеровцы уже никому не помеха… Вот только Сталин с его «Завещанием» всё ещё тревожит. Два десятилетия Яромир, числясь инженером одной дохлой конторы, занимался выслеживанием людей, знавших или, может быть, слышавших о «Завещании». Они казнили восемь подозреваемых, но самого завещания так и не разыскали: будто сквозь землю провалилось… В 90-х годах — вот когда надо было репрессировать весь этот сталинский сброд! Тогда кругом преобладали наши, их поддерживали, их носили на руках… Счастливое время Собчаков и Новодворских… На главных улицах Ленинграда и Москвы всюду в витринах пестрели семисвечники и звёзды Давида. И все он кричали: «Мы тут! Мы победим!..»

Яромир Шалвович вдруг как бы заново увидел комнату, в которой лежал, и, содрогнувшись, догадался, что он уже умер. Пошевелиться он не мог, сердце не билось и вообще он никак не ощущал своё тело.

Вокруг было тихо, и вещи проступали очень неясно, смутно, как бы в какой-то пелене.

Что-то пролетело, комар или муха (или, может быть, даже мелкая птица), но пролетело медленно и беззвучно, не потревожив ни тени, ни света.

И он понял, что это и есть подлинный мир смерти: с гибелью души как бы умирают души всех окружающих вещей, и нет более никакого зацепления, нет отношения.

Это подтвердилось, потому что мимо проплыл совершенно бесплотный образ медицинской сестры, приходившей дважды на день делать ему уколы. Она не заметила его и совершенно иначе, чем обычно, взаимодействовала с окружающим пространством, где мёртвое, конечно, соседствовало с живым.

Вот оно что… Это была даже не медицинская сестра, а кто-то из умерших: он проплыл в пространстве, ничего не услышав, ничего не увидев, ни с чем не соприкоснувшись.

Вот ведь и он (именно он — уже постороннее для всех тело или образ, или дух, или сгусток новой материи — материи смерти) ничего не слышал, ничего не видел и ни с чем более не соприкасался.

В могилах разлагались останки, распадалось некогда жившее, а здесь всё как бы сохранялось, но всё медленно проносилось мимо:

живые не видели этого иного мира, если даже и попирали его ногами.

Они ничего не могли изменить, ничто не могли потревожить криком или рыданием. Может быть, тысячи, сотни тысяч этих бесплотных останков проницали друг в друга и уплывали мимо.

Это был бесконечный ужас: ещё сознавать, но уже не иметь никакой возможности выразить это сознание, привлечь к себе внимание.

Никто не явился, чтобы его простить или подбодрить — никто… Ищейки выходят на след В ленивом и малолюдном причерноморском городке, — местные называли его «Новороссийск-7», — прошло три года моей жизни.

И за эти три года, проведённых в ознобных заботах, я не продвинулся к своей цели ни на миллиметр. Отечество с его судьбой оставалось всё так же далеко от меня, как в день прибытия.


Я всё так же жил у отставного полковника Мурзина и всё так же сомневался, кто он на самом деле, патриот или жалкий алкоголик. Я всё так же встречался временами с Леопольдом Леопольдовичем, болтуном с мошенническими наклонностями.

Впрочем, я всё-таки побывал в Москве и привёз оттуда несколько десятков пожелтевших листков, сляпанных под мою диктовку пенсионеркой, в прошлом сотрудницей машинописного бюро одного из подразделений ГРУ.

В нашем центре появились четыре американца во главе с полковником Ференцем Яношем. Все — знатоки русского языка. Но знатоки формальные, не имеющие настоящего вкуса к языку, а, стало быть, лишённые воображения и инициативы. Хотя показного усердия им хватало. Они так и лучились бодростью и инициативой, но я быстро раскусил, что это всё одна видимость, часть служебного ритуала.

Наедине они были малоподвижны, молчаливы и всё чего-то боялись.

Для этой группы была смонтирована специальная спутниковая антенна, и группа ежедневно докладывала об обстановке в свой центр под Вашингтоном.

Весь архивный массив был постепенно систематизирован. Но оставалась ещё прорва зашифрованной информации, относившейся к 1989–1991 годам. Куда подевались дешифрованные документы и были ли они вообще, никто не знал, так что приходилось всю работу проделывать заново. Я лично был уверен, что в последний год существования СССР все донесения зарубежной агентуры просто сваливались в кучу: ими никто не интересовался. Впрочем, я не исключал, что дешифрованные документы были проданы и давно ушли за границу.

Откровенного говоря, ничего чрезвычайного в шифрограммах я так и не нашёл, временами просто поражаясь, сколько пыли собирали наши дорогостоящие пылесосы по всему миру. Однако и пыль раскрывала суть трагедии, которая разыгрывалась за спиной народов.

Вполне допускаю, что вся эта информация, соответствующим образом проработанная, давала подспорье для выстраивания отношений с той или иной страной, но, боже мой, как быстро она устарела!

Крушение СССР перечеркнуло, по крайней мере, 90 процентов собранной информации — досье на умершего… Круг моих знакомств расширился, но весьма несущественно. Я чувствовал неодолимую усталость, но терпел гнусный быт, сознавая, что это мой последний шанс и последние заработанные деньги.

Полковник Ференц Янош, сын венгерского инсургента 1956 года, был чопорным и тщеславным, но иногда он приглашал узкий круг нашего начальства в дом, отведённый для американских экспертов. Это была дача на манер западных вилл, на которой прежде останавливались асы разведывательной службы.

На одной из вечеринок, после обильного застолья, Янош подсел ко мне:

— Господин Пекелис, я уже несколько раз жаловался на местное начальство за крайнюю медлительность всей работы. Они, конечно, заинтересованы, чтобы финансирование с нашей стороны шло как можно дольше. Но нас не интересуют все ваши секреты, весь этот хлам, способный забить поры любых информационных систем, нас интересует только то, что имеет отношение к дальнейшей стратегии. Мне всё это надоедает.

По существующим правилам я должен был отреагировать. И я отреагировал:

— Конкретней, сэр. Что именно вас интересует и какую сумму гонорара это может представлять?

Он поёрзал на стуле, помекал и побекал, но, видимо, сообразил, что спорить со мной бессмысленно.

— Меня интересует всё, что у Вас есть относительно «Завещания Сталина»… Гонорар — десять тысяч, но срок — не более месяца… В тот же день я послал необходимые запросы.

Когда-то краем уха я слышал про такой документ, но когда и при каких обстоятельствах, вспомнить не мог.

Через неделю я откопал сообщение нашего резидента в Италии, что вопрос о «Завещании Сталина» рассматривался на узком президентском совете в Вашингтоне в апреле 1960 года. И ещё сообщение о том, что в 1988 году представители Трёхсторонней комиссии в Оттаве приняли решение предпринять все необходимые меры, чтобы исключить появление в западной печати любое упоминание о сталинском «Завещании».

Я позвал к себе американского полковника.

— Это мне всё известно, — уныло сказал он. — Но теперь в России якобы циркулируют слухи, и слухи содержат весьма любопытные подробности.

— По причём же здесь наш архив?

Он протянул мне стопочку новеньких 100-долларовых банкнот, схваченных красной резинкой, и со вздохом признался:

— Как и завещание Гитлера, завещание Сталина касается так же и еврейского вопроса… Американское еврейство не очень доверяет русскому, зная, что где-то в России есть более объёмная информация… Помогите, господин Пекелис! Это в ваших личных интересах. За любое сообщение, которое приблизит меня к цели, я заплачу в три раза больше! Вы должны понимать, что я раб приказа, а они давят и давят!..

А через несколько дней у меня обозначился весьма опасный конкурент — Ефим Соломонович Глобин, возглавлявший прежде какой то отдел по связям с президентским Советом Безопасности.

Этот человек явился в дом к Мурзину в сопровождении Леопольда Леопольдовича и ещё одного типа, его звали Сёма Цвик. О Сёме никто ничего определённого сказать не мог, он излагал временами затверженную легенду, но в неё не верили: она была слишком пёстрой, слишком куцей и слишком логичной во всех своих частях.

Леопольд Леопольдович, конечно, получил свои хорошие авансы.

Его так и распирало от важности:

— Я привёл новых друзей, дорогой Пекелис! Ефим Соломонович — экстрасенс высшего класса. Неоднократно консультировал ещё прежнее руководство КГБ… Напряжением мысли он способен предотвратить ракетный старт на мысе Канаверал. Он сам об этом расскажет!..

Я давно был ориентирован о модных увлечениях начальства времён «перестройки» и сумятице в умах, «увлечения» были частью обширной технологии подавления духовного сопротивления основных эшелонов власти в СССР: обстрел мозгов производился не столько из зарубежных, сколько из советских официальных изданий, постоянно перепечатывавших «сенсации», приготовленные психологами киллерами… — Польщён, польщён, — сказал я, изображая на лице необыкновенную радость. — Я уже давно слышал о том, что у нас в Генеральном штабе сидят два человека, способные взрывать баллистические ракеты более эффективно, чем импульсные лазеры большой мощности, — простой концентрацией мысли.

— Выражаетесь Вы не совсем научным языком, — снисходительно улыбнувшись, ответил Ефим Соломонович. — Эманация высоких энергий предполагает высочайшее духовное развитие и пиковую моральную чистоту… Но в целом Вы правы: мы способны выполнять и такую функцию.

«Самонадеянный засранец, — заключил я. — О какой моральной чистоте ты плетёшь? На твоей морде самописцем отмечено, что ты педераст и отпетый жулик!..»

Компания раскрыла принесённые дипломаты, и взорам ошеломлённого Мурзина предстала батарея напитков большой убойной силы. А закусь! Такой закуси не мог бы выставить даже крупный ресторан кавказского побережья.

«Хлопцы рассчитывают на крупные козыри…»

— Господин Цвик, — представил Леопольд Леопольдович. — Все считают, что это лучший следователь в российском уголовном розыске… Гости рассаживались. Мурзин, подняв очки на лоб, внимательно рассматривал каждую этикетку и одобрительно кивал головой.

— Я только что перемолвился парой фраз с главой американской миссии офицеров связи, — негромко сказал мне Ефим Соломонович. — Он доложил о просьбе, с которой обратился к Вам… Дело в том, что аналогичный запрос мы теперь получили из Москвы… Дело не в самом документе, он у нас и у американцев имеется.

Дело в разъяснениях, которые якобы давал диктатор доверенным лицам из числа армейских генералов и руководите лей крупных оборонных предприятий… По нашим сведениям, в живых остался всего один участник бесед с этим ужасным злодеем и коварным антисемитом.

Он в упор сверлил меня буравчиками чёрных глаз.

— Ах, вот оно что, — спокойно отреагировал я, догадываясь, какой аспект проблемы более всего волнует Ефима Соломоновича. — Значит, отныне я уже не смогу оказать никакой услуги моему доброму другу.

— Да, теперь мы все вместе будем осуществлять одну задачу, — подтвердил Глобин. — У меня есть некоторые соображения и насчёт вас, господин Пекелис. Думаю, под руководством моего центра мы быстро найдём решение задачи… «Всё просто, как грабли. Он перехватил заказ. Но, видимо, ему обещан крупный куш, иначе бы он не стал так суетиться… Что же он прежде не возникал на горизонте?..»

— Не представляю, какие мысли или планы могут так беспокоить общественность. Сталин, по-моему, был чрезвычайно осторожен в оценках. Он исходит из того, что каждое его слово будет выставлено в музее всемирной истории.

— А вот и ошибаетесь: когда тиран приходил в ярость, он говорил такое, от чего плавилось стекло и взрывался песок, — с видом знатока возразил Глобин… Расторопный Мурзин, видя, что намечается дармовая гулянка, быстренько накрыл на стол, «забомбил», как он выражался, в кастрюльку варёной картошки, моркови, свеклы и лука — приготовил свежий винегрет, который придал смысл дорогой, но консервированной закуске: осетрине в масле и отварному говяжьему языку в четырёхгранных коробках.

Пилось и елось легко и беззаботно, и вскоре все изрядно охмелели.

Леопольд Леопольдович пустился танцевать вальс, но зацепился за ножку стула, упал на пол, после чего взгромоздился с туфлями на диван и тотчас уснул.

Покачивался в своём колпаке, довольно ухмыляясь, полковник Мурзин. Временами мычал «ну-ну!» и порывался чокнуться с кем-либо, но я заметил, что он уже не пьёт и внимательно прислушивается к разговору.

Ефим Соломонович, считая себя заглавной фигурой всего действа, почему-то хотел произвести на меня особое впечатление.

— В последние дни войны Гитлер пытался командовать даже ротами, хотя раньше позабывал, где дислоцируются его армии. Вот эффект ошеломления, и мы должны постоянно добиваться именно такого эффекта… Нюрнберг, это лучшее из наших изобретений за последнее столетие, должен быть перманентным, тогда все они будут сидеть тихо, как мыши в амбаре… Русские шовинисты ставят на самопожертвование.


Они ничего этим не достигнут. Они даже не арабы, не воины джихада… Или достигнут того, что мы обложим всех экстремистов двойным правовым налогом. Чуть пикнул — полезай на нары… Мы лишим всех инициативы, отвадим от поисков крайнего. Фанатик становится одиноким и гибнет под бременем своих проблем. Мы, подлинные жрецы народов, знаем, что фанатизм убивает созидательные функции… «Ахинейщик, как всё это банально», — думал я, кивая всякий раз, когда господин Глобин дергал меня за рукав, спрашивая: «Согласен?»

— Ваше многознание поражает, Ефим Соломонович. Только жреческое сословие среди народов и понимает, куда несут нас ветры событий.

— Не совсем так… Ветры есть, от них мы пока не свободны, но события организуем мы, и только мы… Массы нельзя просвещать, ни в коем случае нельзя. Нельзя идиоту вкладывать в руки зажжённый факел, он устроит пожар… Люди должны получать лишь ту науку, которой достойны… А самая существенная наука должна быть всегда закрыта от них. Невежество уберегает народы от полного вырождения.

Невежество всегда доверчиво и хорошо воспринимает нигилизм. На этом, собственно, и зиждется успешность современных технологий.

Когда всё теряется в фантазиях и грёзах, человек не выдвигает агрессивных претензий… Едва мир станет полностью виртуальным, тут мы мыслим с американскими коллегами в унисон, хотя у нас разные желудки, я это ещё раз акцентирую, мы покончим с национализмом.

Именно тогда, — не раньше, нет! — мы создадим стандартные изложницы, которые каждый человек, работающий на общее пространство мира, будет наполнять своими дарами. Мы преподнесём им газету «Правда», «русского самодержца», «национальную идею» и прочее. Но для этого потребуется целый арсенал базовых образов, по которым и потечёт мыслительная жизнь существ, столь недостойных в большинстве случаев своих наставников… Дурачки будут собирать пахучие травы и вязать их в пучки. Мы им внушим, что на эти травы мы скупим у американцев и англичан все военные заводы и установим мир.

— Так это же чушь.

— Пожалуй. Но люди будут считать это внушением Мирового Разума… Вся эта необозримая сивушная Ваньвания будет сажать звенящие кедры и ждать, пока к ним привалит по 4 миллиона долларов.

Работать-то они не очень хотят, как всякие рабы. Им и терять нечего, кроме кепки. Они рассчитывают, что приучат белок сбрасывать им шишки, а медведи поволокут за них мешки с поклажей.

— Вздор, — поддержал я, не особенно вникая, но всё же зная, что он имеет в виду.

— Полная клиника, — рассмеялся Ефим Соломонович. — Они верили и в гораздо большую околесицу… Мы каждому втемяшим, что если он научится слушать сигналы Высшего Разума, то сможет энергией желания поразить своего врага на любом расстоянии. И все идиоты только и будут думать о том, как бы уловить сигналы Высшего Разума, чтобы следом уничтожать своих обидчиков. Не знаю, кого они уничтожат. Подчинившись, однако, Высшему Разуму, они навсегда сделаются нашими лакеями… Похожий бред я уже не раз слышал из других уст и в другой обстановке. Желая всё же наказать охламона, я бросил ему под ноги арбузную корку, на которой он сразу же поскользнулся.

— Оккультизм как самая прочная система управления умами не утвердится в народах до тех пор, пока мы не предложим им новую радужную перспективу!

Ефим Соломонович тут же влез в свою привычную коляску и хлестнул лошадей:

— Потыркавшись, мы её уже предложили, и не только русскому Ваньке! Он ещё два века не выберется из завистливой и тщеславной грёзы: бесплатный гектар земли для устройства «родового поместья».

Представляете: у голозадых свои «родовые поместья!..» Ха-ха! Они ещё сорок лет будут думать, какие дома поставить, а потом ещё сорок — за какие шиши? Они даже заборов не соорудят, чтобы отгородиться от беспокойных соседей, матерщинников и забулдыг… А к тому времени глобальная сеть дистриктов покроет всю землю: практически исчезнут все государства, мы не оставим даже названий. Не будет ни России, ни Германии: шифр региона и номер дистрикта — всё! Единый язык, единый закон, единый налог и единый полицейский участок!.. Никто из них не преодолеет своей недоразвитости, будет всю свою короткую жизнь строить храм новой веры, а храм будет оставаться недостроенным, потому что мы никогда не научим их делать купол… — Всё это прекрасно, — похвалил я, заметив, как побледнел полковник Мурзин и как блаженная улыбка на его лице на секунду преобразилась в гримасу отвращения и ненависти. — Это всё прекрасно, но русский никогда не примет технологию бытовой культуры, которая характерна для французов, немцев, бельгийцев или венгров.

«Контактёры», «медитация», «парапсихология», «пространство любви», «тёмные и светлые силы» — всё это останется для русских людей абракадаброй… — Ошибаетесь! — оспорил Ефим Соломонович, стукнув кулаком по столу так, что вилки подпрыгнули и один из фужеров закачался и упал, лишь на лету подхваченный молчаливым господином Цвиком. — Организованное, системное мышление мы, конечно, у аборигенов не создадим, но мы потопим их в собственных химерах! Они суеверны и тем самым приговорены! Они соблазнятся на бесплатную любовь и бесплатные богатства! В их душах сразу же загудят голоса нашего Бога.

Он будет предписывать им каждый шаг, так что они потеряют даже ту призрачную общность, о которой всё ещё долдонят шовинисты… Их Родина съёжится до размера их скромного огорода, где они будут ковыряться с утра до вечера, чтобы наполнить бурчащие от голода желудки… Этот разговор выводит нас на проблемы, ради которых мы, собственно, и собрались… Известно ли Вам, что именно Сталин в своём официальном завещании, но более всего в комментариях к завещанию вышел на эти главные вопросы, быть или не быть всемирному просвещению и всемирному братству жрецов над морем невежественных и диких феллахов?.. Скажу по большому секрету: если мы окажемся достойны своей задачи, каждый из нас заработает огромную сумму… — Огромную-преогромную, — пробурчал Леопольд Леопольдович с дивана, не поднимая головы.

— Говорите, — сказал я как можно более проникновенно. — Говорите, и я исполню по Вашему слову!

— Человек, который нам нужен, это сообщение я получил час тому назад, находится на территории этого городка… Его фамилия Прохоров… Мы обшарим все дома и все постройки двумя эшелонами. Мы оцепим всю зону, как клещами. В первой группе пойду я и господин Цвик. Во второй — Вы и Леопольд Леопольдович. Каждая группа на всякий случай получит по пять омоновцев во главе с офицером… Истины влияют и тогда, когда мы дрыхнем. Стало быть, и великие идеи постоянно вершат своё дело. А если они враждебные, как сталинские, мы не можем быть спокойны, пока не извлечём их из пространства нашего действия. Мы должны взять эту сталинскую куклу живой. Только живой, потому что нам необходимо выяснить кое-какие детали… Мастера допроса и дознания прибудут через сутки после нашей телеграммы. Надеюсь, телеграмма воспоследует… Мы выпили за успех этого «важнейшего приказа центра»: Ефим Соломонович, я и господин Цвик.

Леопольд храпел, а полковник Мурзин, обвиснув на стуле тряпичной куклой, находился в прострации. Я потряс его за плечо — никакой реакции, одно пьяное мычание, даже глаз не открыл… Ефим Соломонович достал из кармана круглую пластмассовую коробочку, в которой были зубочистки.

Поорудовал в зубах, звучно отсасывая слюни, швырнул зубочистку на пол, посмотрел на часы и объявил, что пора расходиться.

— Мы пройдёмся по всем домам, по всем строениям! Это будет эпохальная зачистка. Я уверен, что человек здесь, потому что мне был сигнал от экстрасенса более могущественного, чем я!..

Они ушли, и едва за ними закрылась дверь, со своего кресла поднялся полковник Мурзин.

С непонятной яростью он принялся тормошить Леопольда Леопольдовича:

— Вставай, зятёк, мать твою на потолок!.. Нет, нет, никакого ночлега! Завтра, понимаешь, завтра начинается важнейшее дело, о котором тебе сказал шеф, а ты норовишь опять отсидеться в конопле!..

Должен ты на памятник Нинке?

—Я Вам отдал все долги, — отговаривался Леопольд Леопольдович, пытаясь пристроиться по-новой и продолжать сон. — Вы их пропили, батя.

— Я тебе не «батя», сукин сын тебе «батя»! — отставник свирепо тряс выпивоху. — Тебе, засранцу, обещали хорошо заплатить, а ты и этот куш упускаешь!.. Попомни, не возьмёшь свою долю, на порог не пущу!..

Наконец, Леопольд Леопольдович уразумел, что спать ему не дадут. Он сел на диван и долго растирал себе лицо руками.

— Накачали, падлы. А ведь завтра в восемь — зачёс… Вам сказали, что в восемь?

— Нет, — сказал я. — Видать, забыли.

— Самое главное забыли. Тогда я Вам объявляю… Завтра в восемь ноль-ноль я заеду с боевой группой на машине. У меня будет карта, по которой мы и пошлёпаем… От сведений, которые они ищут, зависит многое. Может быть, даже всё… Ушёл и он, оставив в душе столько досады, что я и не помышлял о том, чтобы немедленно отправиться спать.

Мурзин скоро прибрался, вынес в кухню грязную посуду. Открыл дверь на балкон, проветривая комнату.

Я глядел на него, жалел, хотел помочь, но в теле была страшная слабость и усталость. Я сознавал, что бедной моей стране наносят ещё одну ножевую рану и, более того, просят меня поострее наточить нож… И тут появился Мурзин. Я сразу обратил внимание на лёгкость его походки и непривычную для меня точность движений.

Он включил телевизор, усилил звук и жестом пригласил меня в кухню, где шумела вода.

Приложив палец к губам, указал на лист бумаги, что лежал на кухонном столе. «Они подслушивают, будьте осторожны. Неужели Вы согласитесь помогать им в окончательном погублении России?»

Я прочёл это и взглянул на Мурзина. Он поймал мою руку и пожал её. Глаза у него были совершенно трезвые. В них стыла тревога.

Подивившись выдержке и тонкой игре этого человека, я взял лежавший тут же карандаш, и написал: «Никогда!..»

Мурзин поставил вопрос: «Слово чести?»

«Безусловно», — был мой ответ.

«Человек, который располагает информацией, подающей нам последнюю надежду, находится здесь».

Я был поражён, но сумел взять себя в руки: «Его необходимо сегодня же перевести в другое место».

«Постараюсь, но город окружён. Завтра начнется сплошная облава… Этот человек держит при себе записи. Можете ли Вы их спрятать, чтобы уберечь для более счастливых времён?»

Мурзин сменил лист бумаги, а прежний сжёг, чиркнув зажигалкой.

Обгоревшая бумага упала в раковину.

«Хочу, но не знаю, каким образом».

«Отнесите к себе на работу. Вы ведь уходите обычно очень рано…»

Мурзин сжёг и этот лист. Сделав знак, вышел из кухни и через пару минут вернулся с толстой тетрадкой в клеёнчатом переплёте.

Я взял тетрадку и отнёс в свою комнату. Положил в портфель.

Я переживал сложное состояние. Но я не колебался, готовый пожертвовать всем. Я знал, что приложу все силы, чтобы «Завещание Сталина» не попало в чужие руки.

Что оно содержало и что означало, я себе ещё не представлял. Но и того было довольно, что наши недруги давно охотились за этим документом.

И ещё: я восхищался Мурзиным, сумевшим и своё бескрайнее горе поставить на службу высшей идее. Я только теперь понял, отчего он сохранял связи с Леопольдом Леопольдовичем, в сущности, презренным типом: болтун держал его в курсе дела.

Вернувшись в кухню, я услыхал, как Мурзин разговаривает по телефону. Совершенно пьяная речь. С типичной для него хрипотцой:

— Скажи Шурке, что я, полковник Мурзин, возмещаю недостачу… Временно, конечно. В долг, вашу наперекосяк… Не поверит? Хрен с ней, вези, выдам ей из рук в руки. Три тыщи, больше не могу… Ну, пять, хрен с вами, пять!.. Кати, пока не передумал!..

Дальнейшие события я наблюдал из тёмного окна своей комнаты, прячась за шторой.

К подъезду подъехала «Волга». Я узнал таксиста, когда он вышел из машины вместе с пожилой, полной женщиной в платке — это был тот самый таксист, который привёз меня в город с вертолётного аэродрома.

Я слышал, как эти люди шумно ввалились в квартиру, как их приветствовал «пьяной» болтовнёй Мурзин, как отсчитывал им деньги.

А минут через ссмь-восемь к «Волге» возвратился шофёр и его «Шурка». То был уже переодетый Прохоров, человек, за которым велась охота. Он использовал одежду женщины, но был явно выше её ростом и гораздо уже по комплекции. Но это отмечал мой настороженный взгляд.

Другие глаза, скорее всего, на эти различия не обратили бы никакого внимания.

А ещё через час, когда уже надвинулись сумерки, ещё раз хлопнула входная дверь. Я не поленился занять свою прежнюю позицию у окна и увидел, как приехавшая женщина, одетая уже совершенно иначе, в южной широкополой шляпе с большим свёртком под мышкой, уверенным шагом пересекла двор, где на лавках обычно допоздна сидели пожилые люди, ведя свои обычные разговоры… В садах наших грёз Высокая культура, прежде всего, внушает человеку, что он ничтожен вне общности.

Что ж, это так — ничтожен. Как слепой в горах и ослабевший в морских водах, он слаб в пространстве массовой глухоты, и едва перестаёт подчиняться общим обыкновениям и призывам, обречён, его выталкивают как чужое и чужеродное. И не спасают, в конечном счёте, ни деньги, ни слава, ни оставшиеся силы… Много тайн окружает наше короткое блуждание в этом мире, и то, что мы даже не задумываемся о них, может быть, спаси-тельнее всего… Главная «беда» в том, что новые и новые люди приходят в уже существующий мир. А генетика такова, что она производит лишь примерно 80 % усреднённых типов, способных принять среду как свою собственную. Остальные — или постоянно тоскуют о прошлых временах, или грезят будущим, которое представляется их воспалённым надеждам гораздо более совершенным.

Этот естественный, великий и неодолимый разлом духа как-то компенсируется двумя феноменами действительности.

Один из них — волшебная Природа, сделавшая возможным само чудо жизни. Её гармонии достаточно, чтобы умиротворить и душу упрямого огнепоклонника, и душу монашеского отшельника или восхищенного ревнителя ритуалов, с радостью пляшущего на свадьбах и искренне рыдающего на похоронах, но также и мрачного мечтателя, ожидающего более высокой гармонии, страдающего от грубости нравов и примитивности социальных обыкновений.

Природа простирается на тысячелетия назад и на тысячелетия вперёд, и потому её гармония представляется каждому эталонной и божественной. Она всеобъемлюща: если это стихия леса, она неисчерпаема по многообразию самовыражения. То же касается стихии гор, моря, пустыни, бескрайних снегов… На поляне, где разомлевшие от солнца травы растут на глазах и где обилие цветов и букашек особенно трогательно намекает и на твою нужность в любом качестве этой никому не подвластной стихии, чувствуешь, что это и есть твой подлинный дом. Тут не присядет благодарно только тот, кого казнят и терзают тревоги… И когда красота и умиротворённость земли, вод и неба переливается в красоту и умиротворённость пусть даже и примитивного быта, сказочную, былинную масштабность приобретают и хмурый кузнец Степан, прошедший Афганистан, и прозрачный от своего бескорыстия, мелкий и суетливый дед Пилип, шьющий бесплатно хомуты и делающий для всей голопузой детворы глиняные свистульки, неистощимый на шутки и постоянно, но беззлобно посмеивающийся над пришлым и настороженным элементом: «А ты, милый, случайно не из Блохиничей, что под Барбосовичами?..»

И дети, и бабы, шалости одних и нескончаемые заботы других, от стирки белья до прополки на огороде, получают величественное, ритуальное звучание, и неказистая хата кажется обиталищем древних богатырей… Другой феномен, открывающий для души необъятный простор, представляет собою мир мысли, этой вечной оранжереи Правды и Истины. Мечтает и примитивный, мечтает и совершенный, и грёзы их сдерживает напор боли и страдания, возникающий неизбежно из разлада желания и яви, потребности и её удовлетворения. И работа — не та, и деньги — не те, и жильё — не то, слишком убогое и слишком быстро обрастает бытовым хламом, и подруга — не такая, о какой мечталось: кволая от ударов быта, не приметит ни радости, ни печали, не почувствует маяту сердца и брякнет что-либо невпопад, когда так хочется помолчать и подумать… И в мыслях есть свои тупики и овраги, выселки и хутора, и мечты напоминают то бутылочную зелень морского залива среди скал и жарких волн воздуха, пропитанного гниением йодистых водорослей и медуз, то пахнущую морозом, бездорожную снежную целину с одинокой берёзой, над её куржавой полупрозрачной кроной висит сплющенное малиновое солнце… Для всех, кто отваживается на кругосветный поиск на паруснике ожидания или воздушном шаре грёзы, открывается тонкая гармония жизни в добре, справедливости и умиротворении. Но и в беззащитности перед случайным или неслучайным дыханием рока.

Сильная мысль, как и могучие дубы на поляне, вдруг повергает в трепетное смятение: это же вот как щемяще честно и благородно могла бы вершиться вся жизнь! И — радость наслаждает душу, и умиление от того, что маленький и слабый человечек способен произвести необходимое и мудрое открытие, которое не может не быть божественным, потому что равно печётся обо всех… Бог никогда не там, он всегда здесь, среди тех, кто поднимается к небу… Если вдуматься, картины природы — это высшие нравственные заповеди, только имеющие вид сокровенных соответствий.

Пронзительная тишина в парке накануне дождя, свет заката, томящий душу неостановимым бегом времени, сольные партии соловьев в весеннем перелеске, волнение ржи под тугим предгрозовым ветром, запахи костра над рекой, парадоксы морского простора, когда слева надвигается чёрно-синий шторм, а справа — всё ещё сияет солнце и блестит штилевая гладь… Господи, да разве можно перечислить все эти великие чувства, внушаемые трепетной жизнью Земли?..

Но ведь и человеческий быт — это те же заботы пчёл и муравьев, только ещё более сложно организованных, владеющих речью и письменной, неугасающей памятью. Вот отчего так отрадны картины вечного труда на пашне, ловли рыбы, единоборства с диким зверем, это упорное стремление противопоставить болезни, голоду и забвению любовь и ответственность, веру и добродетель, славу и традицию… Всё это — совесть, дань народившегося перед нарождённым, дань утра и вечера перед полоской алой зари, кровавой раны, останавливающей надежды… Но и тогда, когда мы выбираемся в бездонь высоких размышлений, остаётся тайна. И прежде всего тайна воплощения прекрасного, реального и прочного в природе, но фрагментарного и мгновенно исчезающего в человеческой толпе: многие ли способны освоить мысль гения, которая, может быть, равновелика грандиозным картинам бытия, — водопадам, степному раздолью, барханам, таинственным болотным топям и грозному морскому прибою, с весёлой песней перемещающегося песка и гальки?..

Скажу ещё более сокровенное: каждое существо жаждет занять равноправное, по крайней мере, с другими положение. Это удаётся лишь немногим и в масштабах мира, и в масштабах национальной общины.

Единственная сфера, где человек может быть спокоен относительно своего равного статуса, — это Природа, череда её бесконечных пейзажей, жизнь её мирных населенцев, увиденная со стороны в момент их спокойствия и умиротворённости. Но более всего, это сфера мысли, сфера доброй фантазии и мечты, не галлюцинации и химеры, вызванные наркотиками и винными парами, а строй логических дум, созидание нового плода, предполагающее определённый навык и определённую культуру, — и пахота, и постройка дома, и звучание музыки, и очарование знакомого голоса… Вы задумывались когда-либо над феноменом веры? Абсурдно, примитивно, глупо, и, тем не менее, вера собирает миллионные толпы.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.