авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 ||

«СКОБЕЛЕВ Э.М. Завещание Сталина От автора Под пеплом нашей жестокой жизни я натолкнулся на редких людей и важнейшие, но уже почти позабытые события, — у меня нет ...»

-- [ Страница 9 ] --

Если вникнуть в психическую подоплёку явления, всё это люди, стремящиеся обрести уют равного положения по отношению к богу, пусть даже униженного практически, зато равновеликого в почитании недосягаемого и непознаваемого… Не случайно, что неверующие (или создающие собственную парадигму божественности) — это преимущественно люди, умеющие наслаждаться гармонией непотревоженной Природы и способные к самостоятельному мышлению. Ибо при самостоятельности мировосприятия человек тотчас же устанавливает унизительный обман, творимый всеми религиями: они требуют покорности перед «наместниками бога» на земле и постоянного принесения даров. Они ничего не гарантируют, потому что ничем не владеют, все их обещания — только мистификация… И тут мы подходим к феномену художественного мышления в словах или образах, которое прежде составляло всё пространство духа, заменяло все науки и ныне остаётся для человека основной школой познания. Тут и политика, и философия, и социология, и медицина, и живопись, и музыка, и искусство пророчества… Как проникновение в Природу или погружение в сферу высокой думы награждает нас сопереживанием собственного достоинства, так искусство слова и образа проделывает это на своём уровне, урывая от красот Природы и от правды мысли, чтобы утвердить достойное положение человека, уравнять его права хотя бы в минуту наиболее яркого и бескорыстного свечения.

Таким образом, ясно, что может относиться к художничеству, а что — не может. Добавьте мастерство и изощрённость в ремесле и вы получите высшее, что производится совершенным в миг творения человеком.

Каждая настоящая картина, каждая настоящая художественная книга есть храм с вашим личным входом. И какими ничтожными и нищими выглядят те, кто забыл дорогу к своему храму и довольствуется пёстрым базаром пустых телевизионных шоу или оскорбительной эстрады! Это всё уже вторичное, не стимулирующее рост в человеке его истинно человеческих измерений. Смотреть — не думать, видеть — не сравнивать, возмущаться — не искать ответа, соглашаться — умирать заживо… Увы, эгоистичный разум, обслуживающий политический заговор, всё использует в противоестественных целях. И потому, открывая простор для созидательной работы художников, необходимо одновременно множить преграды на пути захвата органов печати кланами, использующими слово и образ для оболванивания честной и потому доверчивой публики. Необходимо не поддаться на «информационную магию» паутины Интернета. Это означает прежде всего: никакого признания извращений и патологии, никакого примирения с теми, кто штурмует основы морального сознания, безжалостное снятие покровов со всех мимикрирующих мошенников.

Они не победят, если даже сегодня торжествуют, попирая более совершенных.

Дело это сложное, но критерий правильности известен: ни один достойный сын Отечества не должен быть ущемлён в праве разоблачать противников народной свободы и называть все вещи своими именами.

Не просто, не просто осуществить всё это, если даже есть воля!

Ведь надобно знать, что и мир не стоит на месте, и вековая доверчивость людей к доброму слову ныне используется в глобальной политической борьбе с тайными, глубоко сокрытыми от взоров целями. Вот, вроде бы схватились два народа и повели кровавую войну;

и оба не знают, что осуществляют коварные цели совсем другого народа, через агентов своих и награбленные капиталы умеющего повсюду изменять умы и покупать лакеев… Способный видеть сквозь годы, умеющий играть бессмертную музыку на струнах человеческой скрипки, я в отчаянии опускаю руки:

как убедить тебя в том, что вот эта книга повествует о сути народной жизни, а вот эти, выряженные в пёстрые рекламные перья, только навоз и гной, от которого заболеет и завтра умрёт твоя душа?

Никогда пророк не требовал от человека сверх того, что было ему посильно. Но в наше время, когда все истинные пророки задушены, замордованы, затравлены и лишены голосов, видимо, пора потребовать и от простого человека, ибо общая погибель уже приблизилась и уже поздно проливать слезы, и без того мы на пепелище, где ни дома, ни поля наши, ни дети наши уже не принадлежат нам… Последний долг — достойно умереть Ночью я перечитал записки Алексея Михайловича Прохорова. И, конечно, был немало потрясён.

Прежде всего тем, что руководство СССР преступно скрыло от народа замысел, прочерчивающий всю дальнейшую стратегию развития страны. Было совершенно ясно: если бы «Завещание» своевременно попало в общество, страна избрала бы иную стратегию развития и не стала бы жертвой заговорщиков.

Но ведь потому оно и не попало к народу.

Дряхлеющее Политбюро, разопревшее от политических проходимцев, над которыми уже не нависала контролирующая воля, сделалось совершенно неспособным к претворению жизненных идей.

Добропорядочность была им страшнее капитуляции. Новации страшили их, тогда как неизменность быта обеспечивала им продолжение кое каких функций… Не выполнил свою задачу и Комитет госбезопасности: разве не понимали его руководители, что выведение партийных бонз из поля наблюдения упраздняет не только главные функции КГБ, но и автоматически ведёт к разрушению страны? Что не чистится, то обрастает грязью… Прохоров… Я знавал одного Прохорова. Не с родственником ли, не с сыном ли Алексея Михайловича свела меня судьба в годы первой чеченской бойни?..

В записках не было ничего о жизни самого Алексея Михайловича, а так хотелось бы повидать его лично, взглянуть на него, поговорить с ним… Капитан Прохоров был, как и я, в особой резервной роте, подчинённой представителям ФСБ в армейском руководстве. Два взвода нашей роты погибли практически полностью, попав в засаду неподалёку от Грозного.

Люди были застигнуты врасплох и не успели дать противнику никакого серьёзного отпора. Ураганный пулемётный огонь и залпы гранатомётов с трёх сторон в считанные минуты решили нашу судьбу, по сути предопределённую бездарным и легкодумным приказом, каких тогда случалось бессчётно: кто-то методически убивал лучших людей России, зная, что худшие уже ничему не воспрепятствуют. Чечня была фактором, призванным гарантировать невозможность восстановления разрушенного государства… Прохоров (боже, не помню уже, как его звали!) был смертельно ранен в грудь и умер возле горевшей БМП, сказав три страшных слова:

«Измена. Нас продали…» Три слова, которые до сих пор определяют всю нашу судьбу… В том бою мне прострелили плечо и поранили обе руки… Уже в своём рабочем кабинете я оценил проницательность и цепкость мысли отставного полковника Мурзина. Весь городок, зажатый в тесной долине, с шести утра был наводнён войсками и милицией.

Начались сплошные обыски.

В этих условиях спрятать тетрадь с записями Прохорова в официальном учреждении было, пожалуй, наиболее разумно. Хотя риск, конечно, оставался. Тем более что никто не мог подстраховать меня: все четверо моих сотрудников были людьми криводушными и в высшей степени ненадёжными. Они следили за мной, и каждый следил друг за другом.

Примерно в половине восьмого раздался телефонный звонок.

Звонил Ефим Соломонович. Видимо, он считал, что вчерашний брудершафт позволяет ему не церемониться:

— Извини, друг, жизнь, не зависящая от нас, внесла коррективы.

Тут сейчас такое творится!.. Сёма уже попил с Леопольдом. А мы едем с тобой, спускайся, уже подошла машина!..

Эта возбужденность хищника, эта лихорадочная суета ради захвата честного и порядочного человека, слабого, как я и предполагал, старика, убедила меня в том, что я принял единственно верное решение.

И хотя записки Алексея Михайловича Прохорова были настолько плотными, что требовали повторного прочтения, может, даже тщательного изучения, я уже хорошо представлял себе, что так тревожило недругов: ложь о Сталине была главным козырем в их разрушительной пропаганде. Они изображали дело так, что сталинский режим пожирал честных людей, тогда как он опирался на честных людей и служил интересам честных людей. Обращаясь к согражданам, величайший стратег и провидец XX века намечал план эффективного политического противостояния уже развернувшейся против всех народов агрессии. Я нисколько не сомневался в осуществимости грандиозного замысла переустройства советской жизни. Особенно мне нравилась та его часть, где Сталин говорил о практической невозможности и потому бессмысленности затеи — измерять человеческий труд по его количеству и качеству. Да, действительно, и мне неоднократно приходилось говорить и спорить на эту тему, сталкиваясь с несправедливыми оценками трудового вклада.

Карьера человека и сегодня меньше всего зависит от его личных достоинств, неизмеримо больше от стечения обстоятельств, от субъективных факторов — родства, поддержки, связей и т. п.

Оказывается, не только я плющил себе мозги этой досадной житейской проблемой, ею столь же внимательно и пристрастно занимался Сталин, и он раньше всех сообразил, что нам навязали эту пустую и надуманную проблему, она может столетиями истощать народы в пустых реформах и невообразимом умножении бюрократии… Понять, обращаясь к проблемам общественного развития, что реально обещает плюсы и что никаких плюсов не обещает, что лишь усилит в обществе противостояние и противоборство, — это, может, и есть главное в политическом искусстве и в человеческой мудрости вообще: разумно — что необходимо для всех.

И для нас, и для нынешнего западного общества, которое, как и нас, уткнули рогами в химерическую действительность, всё это гораздо важнее, чем схемы гарантированных ответных ракетно-ядерных ударов:

именно виртуальность быта, запрограммированность реакций, становящихся всё более неадекватными, предопределяет всеобщую неустойчивость: вымывание валютных резервов каждой страны:

миллиарды долларов расходуются на наркотики, индустрию порнографии и прочую навязанную в условиях бесперспективности и тупости чепуху, обогащают врагов всей человеческой общины. На эти деньги они строят и скоро построят совершенно иную цивилизацию, где нынешним гегемонам уже не будет никакого места, это будет всепланетная тюрьма с одним сроком отсидки для всех — пожизненным… Оказывается, и этот роковой поворот предвидел сталинский гений.

И совсем не случайно предупреждал о гибельности повторения социально-экономического опыта западных стран. Это — пустое, бесцельное, разжижающее волю наций. Искать надо, действительно, не в прибыли, не в производительности, не в оплате труда, искать надо в личной культуре человека — в механизмах воспроизводства его честного отношения к своим обязанностям, что обеспечит и всё остальное. Сталин воспринимал народ как большую семью и нащупывал тут естественные решения, когда никто не считает трудового вклада, но каждый, если это здоровая семья, стоит на страже общих интересов и выкладывается на полную катушку… Я вышел из прохладного здания на улицу. Было ещё утро, но уже чувствовалось, что день будет знойным и парким.

Возле машины ожидал самоуверенный Ефим Соломонович, месивший зубами жевательную резинку. За рулём иномарки сидел шофёр. В десяти шагах стоял омоновский уазик.

Весть ударила страшная, но я даже не пошатнулся, не дрогнул, спокойно выслушал её: борьба вступила уже в ту фазу, когда было излишне беспокоиться о результате — или пан, или пропал.

— Господин Пекелис, Вы не чувствовали, проживая в квартире этого Мурзина, что вокруг происходят странные вещи?

— Сейчас странные вещи происходят ежедневно по всему земному шару. Что Вы имеете в виду, коллега?

— Кто жил у вас за стеной? Справа и слева? Припомните-ка, голубчик!

Я изобразил усердное воспоминание, тотчас сообразив, что им может быть известно.

— Справа — гостиная, там в плохую погоду спал полковник. Слева — пустая комната его дочери. Она никому не сдавалась.

— В этой «пустой» почти четыре месяца жил человек, которого мы разыскиваем, — меня ощупывали безжалостные глаза навыкат. — И что же, Вы никогда не слышали покашливаний, вздохов, шагов?

— Нет, не слышал. — И в самом деле, я никогда не слышал за стеной звуков присутствия постороннего человека. Я исходил из того, что комната пуста, и не связывал звуки, которые до меня, возможно, и доходили, с закрытой комнатой. — Если вслушиваться, звуки в наших блочных домах ползут и с верхних, и с нижних этажей.

— Странно, — протянул Ефим Соломонович.

— Самое странное сейчас — как Вы это обнаружили?

— Да вот так и обнаружили. Можно сказать, случайно. Нагрянули, собрали у всех отпечатки пальцев. Мужик в мобильной лаборатории, проверявший дактилоскопию по компьютеру, чуть с ума не сошёл. И я не сразу поверил: во фишки!

— Где сейчас Мурзин? Что он говорит? Отпирается или признаёт?

— Ничего не говорит. Он всё отрицает. Потребовал повторного анализа. Мы его задержали, и сейчас идёт тотальный шмон не только в его квартире, но и во всём доме.

— Прошёл всего час с тех пор, как я вышел из квартиры, не верится!

— Мы, создатели этого мира, давно не доверяем его сигналам!..

Самым важным было — не дать повода к подозрению. Но что это значило, если я имел дело с алогичным сознанием оккультиста?

Малейшее подозрение, и они могли перевернуть все служебные столы.

Вероятно, я промедлил больше допустимого.

— Пекелис, что тебя так озаботило?

В этот момент мне явилась хорошая мысль. Я даже чуть было не рассмеялся. Нет, что ни говорите, профессиональный работник моего направления должен всегда исходить из самого скверного: излишняя осторожность не повредит.

Я вспомнил, что у меня в кармане пиджака есть листок, на который переписаны все номера денежных купюр, полученных от американцев.

Я извлёк стопку визиток и среди них нашёл нужную бумажку.

Протянул Ефиму Соломоновичу:

— Немедленно едем ко мне! В настенном чехольчике для одёжной щётки я держу некоторую сумму валюты. Как только мы убедимся, что деньги на месте, я поговорю с Мурзиным. Я его знаю как облупленного и быстро выверну наизнанку!..

Денежный аргумент убедил Ефима Соломоновича. Я это тотчас почувствовал. Подъехали к дому, поднялись на этаж. Там стояли омоновцы.

— Где следователи? — начальственно спросил Глобин.

— В квартире.

Вошли в квартиру. Проследовали в мою комнату, где два следователя снимали с полки книги и тщательно пролистовали страницы — что-то искали.

Я показал на белый матерчатый чехол, вещицу из 40-х или 50-х годов. Люди и тогда украшали свою нищую жизнь. Вот и этот застиранный чехол покрывала аляповатая вышивка из выцветших синих и красных квадратиков и ёлочек.

— Музейный экспонат, — брезгливо сказал Ефим Соломонович, осторожно извлекая щётку и запуская в чехол два пальца. — Пусто… Ты ничего не путаешь, Пекелис?

— Клянусь предками! Это были достойные люди!..

Ефим Соломонович тотчас же приказал следователям вывернуть карманы. Они было заартачились, но рослые омоновцы, которые прибыли с нами, подсказали им, что шутки могут окончиться плохо.

В кармане одного и другого сыскались новенькие стодолларовые купюры. Ефим Соломонович сверил номера.

— Сувениры верните на место! Это не вещдок! А по факту будем ещё разбираться!

Следователи ошеломленно переглядываясь: они не ожидали такого поворота.

— Где Мурзин? — спросил я у следователей, нарочно пересчитав деньги и спрятав их в портмоне.

— Исчез.

— Как это «исчез»? — рассвирепел Ефим Соломонович. — Почему упустили? Где он?

— Неизвестно, — ответил один из следователей. — Его задержали.

Он попросился в туалет и оттуда не вышел. Стали искать, обнаружили вторую дверь — потайную. Она вывела во двор.

— Вторая Лубянка!..

Да, действительно, одна из стен туалета представляла из себя дверь, которая вела на узкую винтовую лестницу, оканчивающуюся выходом в коридор на уровне первого этажа, замаскированным под трансформаторную будку.

Я сотни раз пользовался туалетом, не подозревая, что он имеет ещё и иное назначение.

— Всё ясно, — подвёл итог Ефим Соломонович. — Тут действовала конспиративная группа! А вами, доверенным лицом, пользовались как прикрытием! Это был опасный для меня поворот мысли.

— Вы правы, весь этот городок напичкан, вероятно, подобными конспиративными группами, — в тон Ефиму Соломоновичу ответил я. — Но, к счастью, сейчас решают не эти группы, а наш напор. Надо немедленно установить, где Мурзин. Нужно организовать общий поиск!..

Когда уже мы сели в машину, чтобы следовать по заранее разработанному маршруту, во дворе показался «беспечный» Мурзин. В белых брюках и чёрном пиджаке, он делал нам знаки, чтобы мы остановились.

— Чёрт знает что такое! — проворчал Глобин. — Старая кефаль всё ещё считает, что она гуляет по Дерибасовской!

Мы выскочили из машины.

— Куда Вы делись?

— Никуда не делся… Когда я понял, что мне шьют чужой лапсердак, я решил сам отыскать подлинного злодея. И что же? Это в конце улицы Люксембург, в самом тупичке у лесопарка… Возможно, эти люди пробирались ко мне, когда меня не было дома… Я раздал по знакомым все комплекты ключей. Все из тех, кому я доверяю, знают этот тайный ход… Да и Леопольд знает… Сейчас я привезу Вас к дому, где находится человек, который Вам необходим… — Вы в изрядном подпитии, гражданин Мурзин, — с брезгливой досадой сказал Ефим Соломонович. — Не знаю, право, как Вам и верить.

— Да вот так и верить, — артистично расставив руки, сказал Мурзин. — Вчера верили, а сегодня уже не хотите. Не хотите, так мотайте в свою Пидерляндию!.. Вы же тут все бериевцы, все враги народа, если не видите вокруг себя больше ни единого порядочного человека!..

— Пусть укажет дорогу, — твёрдо сказал я. — Мне, в самом деле, начинает казаться, что всех нас принимают за олухов… Ну, поймаем того, кого надо, и, уверяю вас, тут воцарится такое же болото, которое здесь было всегда!

Ефим Соломонович, опасаясь всё же за собственную шкуру, велел посадить Мурзина в омоновский уазик, и мы поехали следом, сопровождаемые любопытными взглядами местных жителей: в городе уже прошёл слух, что в «главном учреждении арестованы чеченские террористы».

В конце улицы Розы Люксембург, которая выходила на дорогу, ведущую по краю ущелья к вертолётной площадке и далее — через два усиленных блокпоста — к тоннелю и шоссе на Новороссийск, стояло уже оцепление — толпились омоновцы. А чуть поодаль — местные зеваки.

Глобин, который выдавал себя за грузина и потому разговаривал с грузинским акцентом, подошёл к группе офицеров, которые, как выяснилось, и командовали всей операцией. Там же находились Леопольд, зять Мурзина, и седой следователь Цвик.

Я и Мурзин остались возле машины, но мы оба хорошо слышали весь разговор.

— Почему затор? — спросил Ефим Соломонович, здороваясь со всеми за руку.

— Обнаружили беглеца, — невнятно сказал рослый полковник в милицейской форме со славянской, но слишком уж мальчишеской внешностью. Нелепая рыжая бородёнка, обрамлявшая его круглое лицо и маленький, красногубый, словно накрашенный рот, создавали впечатление чего-то игрушечного, невсамделишного. — Возможно, это именно тот человек, которым вы интересуетесь. Группу прочёса встретила автоматная очередь из подвала. Мы отошли, потому что беглеца надо брать живым.

— Только живым, — подтвердил Глобин, почесав себя за ухом. — Но почему это столпотворение, если там вооружённые бандиты?

— Совещаемся, нужен парламентёр… Этот дом — перестроенное караульное помещение. Перед ним овраг, за ним шоссе, а выше — лысая гора. Со стороны улицы — незастроенные участки. Так что подобраться незаметно и внезапно — исключено… В доме минимум двое… — Сообщник из местных, — уверенно сказал Глобин и махнул мне рукой, предлагая подойти.

Когда я приблизился, он понизил голос так, что нас не могли слышать офицеры, руководившие операцией.

— Как думаешь, кого послать?

Я понимал всю нешуточность затеи.

— Кто может лично опознать человека, которого мы ищем? И кто занял в этом доме круговую оборону? А если это совсем другие лица?

Мои слова попали в цель. Глобин нахмурился:

— Ты, Пекелис, неглупый человек. Очень неглупый человек… Прохорова знает господин Цвик.

— Пусть идёт он. Вместе с Мурзиным, так мы проверим и этого человека. Ну, а для страховки я бы добавил к ним Леопольда.

Глобин прищурился.

— Леопольд — не то… Пойдёшь ты, как самое сильное звено в нынешнем раскладе!

На это, собственно, я и рассчитывал.

— Условия, которые мы должны предъявить человеку, если он окажется именно тем, кто нам нужен? — я спросил это с тяжёлым вздохом, но и с решимостью бывалого человека.

— Условия?..

Мне показалось странным, что важнейший вопрос застал Ефима Соломоновича врасплох.

Он проколебался пару секунд и выдавил с усмешкой, показав крупные, но редко посаженные зубы субъекта с неустойчивой психикой:


— Он должен добровольно сдаться… Мы обещаем ему жизнь и хорошие деньги за некоторые сведения, которые сегодня уже не составляют государственной тайны… Россия антисемитов проиграла историческое сражение. По крайней мере, триста лет ей придётся теперь стоять на коленях… А, может, и гораздо больше!..

Глобин поговорил вполголоса с командиром омоновцев, махнул нам рукой, и мы пошли.

Я чувствовал приподнятость духа и невесомость в теле, как при всяком ответственном предприятии.

Дом, к которому я повёл парламентариев, размахивая палкой с привязанным к ней белым носовым платком, находился на расстоянии 250–300 метров.

Мы прошли уже метров сто вдоль пустыря, называемого улицей Розы Люксембург, когда я обратил внимание на то, что господин Цвик тащит в руках тяжёлый портфель.

Позади осталось оцепление, и ветер дул нам в спину.

— Господин Цвик, что это Вы тащите?

— Вода и пища для окружённых. Это передал мне Глобин… Но мне кажется, это система акустического наблюдения… Сказано это было неуверенным голосом, выдававшим страх.

«Трусит?..» Я взглянул на Цвика. Он был бледен и едва держался на ногах.

— Павел Павлович, — обратился я к Мурзину. — Помоги товарищу.

Он не знает, что несёт, и потому перепуган.

Мурзин шёл позади всех.

— Он не знает, а я знаю, — отвечал Мурзин в своей обычной манере. — Адскую машинку он тащит, вот что… Разве этих людей интересуют идеи? Их интересует только то, чтобы нигде не было никаких идей… Особенно честных и благородных… Метров сто уже до дома оставалось. Мы взяли вправо и шли у каменистого ложа ничтожного горного ручья, в период дождей превращающегося в гудящую реку, по которой катятся тяжеленные камни.

Господин Цвик внезапно остановился и поставил портфель на асфальт.

— Да, это бомба, — обречённо сказал он. — Разве им жаль наших жизней?

— Что же ты, старая сука, молчал всю дорогу? — возмутился Мурзин.

Он снял с себя пиджак, обкрутил им портфель и, держа весь этот смертоносный груз у груди, стал спускаться к ручью.

— За мной, ребята, не отставать. Если они заметят подвох, нас до срока отпоют ангелы.

Я понял манёвр. Спустившись к ручью, Мурзин на самое короткое время пропал из виду для тех, которые, конечно же, тщательно наблюдали за нашим передвижением.

Вмиг портфель был пристроен в первую попавшуюся выемку невысокого берега, а пиджаком накрыт крупный камень.

Осторожно перейдя каменистое ложе ручья, мы оказались на выжженном солнцем поле уже в каких-нибудь шестидесяти метрах от дома, не подававшего, впрочем, никаких признаков жизни. Кстати, из дома могли видеть и, вероятно, видели оставленный портфель.

Я усердно изображал парламентёра. Мурзин тащил «портфель».

Группу замыкал, спотыкаясь от своих переживаний, не понятный мне человек, в порыве страха раскрывший тайну, которую он, скорее всего, не имел права раскрывать.

«Знал ли он обо всём коварном замысле, так чётко обрисованном репликой Мурзина?..»

— Стоять на месте! — вдруг послышался окрик. — Куда идёте? Чего надо?

— Пстро, — обрадовано протянул Мурзин, узнав голос. — Скорее открывай хату! Мы парламентёры! Башку напекло, мать их в левую ноздрю!..

И в самом деле, дверь вскоре отворилась. Я шагнул в тёмное чрево дома вслед за Мурзиным, переступив через низкий порог… И тут — прогремело. Взрыв необыкновенной мощи вздыбил полотно дороги. Чёрный гриб вырос над землёй, закрыв солнце. Слух отключился — уши словно проткнули кольями.

Я обернулся и — не увидел господина Цвика. Впрочем, я увидел его в следующую секунду: он лежал на земле в трёх метрах от порога среди выбитого из окон стекла. Глаза и рот его были открыты.

Нигде никаких следов ранения. Но он был мёртв. Мурзин пощупал пульс.

— Не выдержало сердце. Он ожидал взрыва… В человеке, распахнувшем перед нами дверь, я узнал таксиста, который когда-то завёз меня к Мурзину. Он был хмур и сосредоточен.

— Ну, вот, мы все здесь — свои, — тихо сказал Мурзин. — Веди к главному на совет.

Пожилой таксист, прижимая под мышкой автомат, повёл нас в бетонированный подвал, откуда открылась панорама на дорогу. Вдали отчётливо виднелись машины, два БТРа и группами — люди.


Амбразуры шли по всему периметру фундамента.

Было темновато. Или это мне казалось, всё ещё ошеломлённому поворотом событий?

— Поднимемся на веранду, — послышался голос высокого пожилого человека, который вёл круговое наблюдение, переходя от одной амбразуры к другой. — Светлые люди должны разговаривать там, где достаточно света.

На веранде Мурзин представил меня Алексею Михайловичу Прохорову. Старик выглядел устало, но держал себя в руках.

— Ну, что, друзья? — сказал он, когда мы присели вокруг него на веранде, выходившей в сторону пологого холма. — Всё на свете должно иметь своё завершение, и этого не нужно пугаться. Борьба была — борьба остаётся. Если я сдамся, мне уже не видеть воли, а ваши шансы осложнятся. — Он помолчал. — Не всё было достойно в нашей жизни.

Видимо, не всё… Но идеалы остаются и потому надо найти в себе силы для достойного финала… Я хотел сказать ему, что я был, возможно, свидетелем смерти его сына. Героической в любом случае смерти. Но я понимал, что это неуместно.

— За нами не заржавеет, — хрипло произнёс Мурзин. — Бояться нечего и незачем: мы не чужого ищем, мы своё вызволяем. А победа — впереди!

— Ну, что ж, прощайте, — Алексей Михайлович встал и крепко пожал нам руки. — Россия — это и те, которые живут неприметно и.

уходят молча.

— А Петро? — спросил я у Мурзина, когда мы оказались вновь у дверей.

— У него свои счёты. Нам встревать туда не положено… На улице мы подняли мёртвое тело Цвика. Мурзин — за ноги, я — за руки, перенесли его к асфальту пустынной улицы Розы Люксембург.

Не сговариваясь, положили тяжёлое тело на бровке и пошли в направлении городка. Медленно, как после тяжёлой, выматывающей работы. Мы, действительно, очень устали — от переживаний, указывающих на нашу обречённость.

— Ты никого не видел и ни с кем не говорил, кроме этого Петра, — предупредил Мурзин.

Внезапно я услыхал невнятные выкрики впереди и звуки выстрелов позади — один, другой, третий. Я обернулся на дом, где остались Алексей Михайлович и таксист Петро, — над домом поднимался тяжёлый чёрный дым.

— Сгорят, — сказал я Мурзину, испытывая отчаяние. — Что же это творится?

— Сгорят, — кивнул он, словно рассуждая сам с собой. — Либо да, либо нет… Только не плакать, не плакать. Всё ещё только начинается, братишка… Правда должна достаться людям. Ничего нет важнее Правды для обманутого народа… Приложение Донос сионистов ПРЕЗИАЕНТУ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ А.Г. ЛУКАШЕНКО Уважаемый Александр Григорьевич!

Только чрезвычайные обстоятельства заставляют нас обратиться к вам с этим письмом. Как вы уже, вероятно, знаете, 26 мая 2003 г. в Минске на мемориальном комплексе памяти жертв нацистского геноцида в годы Второй мировой войны был осквернён обелиск, воздвигнутый в 1946 году и являющийся исторической реликвией. Вы помните, конечно же, как два года назад на ваших глазах произошло его второе рождение:

мемориал обрёл свой нынешний облик. Торжественное открытие мемориала проходило в вашем присутствии.

То, что произошло сейчас, выходит далеко за рамки обычного, хоть и с расистским оттенком, хулиганства. На сооружения мемориала, олицетворяющего жертвы всего еврейского народа Беларуси в годы оккупации — а это более 800 тысяч человеческих жизней (!), неизвестные нанесли свастику и надписи «Бей жидов» и «Холокост 2003». Нацистские символы на обелиске памяти жертв нацизма… Можно ли придумать пример более циничного глумления над человеческой памятью?! Что же касается угрозы ещё одного Холокоста и даже предсказания его точной даты, то это мы расцениваем как грубую попытку указать евреям на дверь: убирайтесь, пока не поздно, иначе будет хуже! Подобные акты осквернения еврейских святынь случались и раньше. Безнаказанность, как известно, порождает новые преступления.

Писатель Э.Скобелев ещё в 1990 году предлагал при решении еврейского вопроса «браться за автоматы».

С горечью приходится констатировать;

сегодня, при отсутствии антисемитизма как социальной политики государства, мы наблюдаем бездействие органов юстиции, которые не принимают серьезных мер для борьбы с конкретными антисемитами. Позорное издание книга «Война по законам подлости», признанной во всём мире своеобразной энциклопедией антисемитизма, так и не получило должной оценки со стороны официальных органов государственной власти, а суд признал эту книгу научным (!) изданием. Историческая фальшивка «Протоколы сионских мудрецов» стала в нашей стране научным произведением.

На улицах белорусских городов нередко появляются неонацистские граффити. В. киосках православной литературы свободно продаётся издающаяся в России неонацистская пресса, а в киосках «Белсоюзпечати» выходящая в Москве антисемитская газета «Русский вестник». На защиту этого издания в нашей «Народной газете» грудью встал один из идеологов Э.Скобелев. Он был единственным, кто с сожалением встретил жёсткий приговор суда, вынесенный в Витебске местным расистам — скинхедам.

Александр Григорьевич!

Вы были первым и единственным руководителем Беларуси, который официально посетил священное для нашего народа место — мемориальный комплекс «Яма». Мы хорошо помним ваши Слова, сказанные на Яме ещё в 1997 году о том, что евреи больше никогда не будут на нашей земле изгоями. Но ваши слова, к сожалению, никак не восприняты всё тем же Э.Скобелевым, который подталкивает нас к очередному Исходу. Ведь именно ему принадлежит следующее высказывание: «Ясно одно, что каждому народу уже пора возвращаться на свою территорию или добровольно терять право на национальную идентификацию» («Неман», 2002, № 7/8, с.80).

Сегодня имена Э.Скобелева, Н.Чайки, С.Костяна стали синонимами агрессивного великодержавного шовинизма. Конечно, их деятельность можно просто расценить как плод нездоровой психики, но истории, известно, к чему может приводить творчество такого рода: ровно 100 лет назад именно антисемитские публикации журналиста П.Крушевана спровоцировали кровавый Кишинёвский погром, скомпрометировав Россию в глазах всего цивилизованного мира!

Уважаемый Александр Григорьевич!

Мы обращаемся к вам за помощью. Агрессивный идеологический радикализм угрожает не только евреям — он угрожает всему белорусскому народу. Стоит только нарушить нестойкое равновесие, в котором находится сегодня наше общество, и лавину беспредела уже не остановить.

Именно с мыслями о судьбе всего нашего Белорусского Дома мы и обращаемся к вам сегодня: остановите беззаконие, пресеките зарождающийся неонацизм. Национальное согласие всегда являлось главным достоянием любого цивилизованного государства, в том числе и Республики Беларусь.

С искренним уважением от имени еврейской общественности члены президентского Совета Союза белорусских еврейских общественных объединений и общин:

П.Левин, В.Черицкий, В.Шепектор, Б.Герстен, Л.Рубинштейн, В.Гершанок, М.Грейстер, А.Будницкий, В.Шавельзон, Я.Васин, Э.Париж Обвиняйте в антисемитизме тех, кто пытается разоблачать вас.

Клейте им ярлык антисемитов, и вы увидите, с каким удовольствием остальные гои подхватят эту версию.

Из «Катехизиса еврея в СССР» (Тель-Авив, 1958 г.) «В России имеется устойчивая ненависть к фашизму. Поэтому мы своих врагов должны не стесняясь называть фашистами».

Алла Гербер, президент фонда «Холокост»

Оглавление СКОБЕЛЕВ Э.М. Завещание Сталина От автора ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Картинки памяти Встреча с Вождём В ожидании последнего штурма Что же ты выжужжал?

Картинки чужой памяти Откровения Вождя Расстрел под Смоленском Во всех невежественных судьбах нет смысла Живая похоть На смертном одре Не высказавшись — жили, не высказавшись — уходим Сёма Цвик Не доверяй мыслей — не вырвут сердце Закон общей могилы Подробности, за которые раньше расстреливали Маара Вверх по ступеням… ЧАСТЬ ВТОРАЯ Усекновение главы «святого Августина»

Город постоянных перестройщиков Поступь времени Стефаний Иванович Чекпуляев Пальцем в небо Цветок душистых прерий Ни с кем не чикаться Застольные разговоры Главное — обобрать противника идейно Убивают убийц Говорит Сталин Вольдемар Гаврилович Дербандаев Король русского Хохмоленда Ищейки выходят на след В садах наших грёз Последний долг — достойно умереть Приложение

Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.