авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 33 |

«Санкт-Петербургский университет Исторический факультет Кафедра истории Нового и новейшего времени Кафедра истории славянских и балканских стран ...»

-- [ Страница 15 ] --

Dicken P. Transnational Corporations and Nation-States // International Social Science Journal. 1997. Vol. 49;

Albrow M. Abschied vom Nationalstaat. Frankfurt/M., 1998;

Фрейдзон В. И. Нация до национального государства. Историко социологический очерк Центральной Европы XVIII в. – начала ХХ в. Дубна, 1999;

Альтематт У. Этнонационализм в Европе. М., 2000;

Смит Э. Образование наций // Этнос и политика: Хрестоматия. М., 2000;

Fulcher J. Globalization, the Nation-State and Global Society // The Sociological Review. 2000. Vol. 48. No.4;

Андерсон Б.

Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001;

Хюбнер К. Нация: от забвения к возрождению. М., 2001;

Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб., 2002;

Омаэ К. Конец национального государства: становление региональных экономик // Глобализация: контуры ХХI века. М., 2004. Ч. I;

Кольев В.

Н. Нация и государство. Теория консервативной реконструкции. М., 2005;

Ноженко М. Национальные государства в Европе. СПб., 2007;

Мариносян Э.

Национальное государство. Проблшемы и перспективы в эпоху глобализации // Философские науки. 2008. № 8.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС «Национальный вопрос» традиционно определяется как вопрос о взаимоотношениях (экономических, территориальных, политических, государственно-правовых, культурных и языковых) между нациями, национальными группами и народностями, а также о причинах возникновения противоречий между ними. Понятие «национального вопроса» получило особенно большое распространение в рамках марксистского подхода к теории нации и национализма. При этом содержание «национального вопроса» коренным образом различалось в зависимости от принадлежности к той или иной общественно экономической формации. Так, в эксплуататорском обществе национальный вопрос порождается частной собственностью и понимается как прогрессивная борьба наций и народов за национальное освобождение. Считалось, что в рамках социалистической формации упразднение частной собственности и общий экономический уклад ведут к преодолению каких-либо межэтнических конфликтов.

Применительно к СССР под «национальным вопросом» понимались проблемы формирования общей социалистической нации, на первый план выдвигались отношения добровольного союза и взаимопомощи в общих интересах развития социалистической собственности, укрепления единства и всестороннего сближения.

Однако мировая история XX в., равно как и история самого СССР, самым наглядным образом доказывают искусственность этой конструкции. Одним из самых трудноразрешимых проблем в теоретической разработке «национального вопроса» была и остается проблема определения «порога», за которым провозглашенное «право наций на самоопределение» начинает работать против исторического прогресса. Как показывает Эрик Хобсбаум, между идеологами классического либерализма, с одной стороны, и К. Марксом и Ф. Энгельсом, с другой, в этом вопросе не было серьезных расхождений. И те, и другие признавали право на собственное государство только за «большими историческими нациями».

Ф. Энгельсом даже указывалось на открыто контрреволюционную роль малых народов и национальных обломков в историческом прогрессе, понимаемым, в том числе, и как экономически оправданный процесс слияния и ассимиляции вокруг больших исторических наций. Национальное равенство с этой точки зрения означало только равенство людей разных наций внутри государства. При этом на долгие годы догматизированное в Советском Союзе сталинское определение нации как «исторически сложившейся устойчивой общности людей, возникшей на базе общности языка, территории, экономической жизни и психологического склада, проявляющегося в общности культуры», не выдерживает научной критики. Трудно отрицать существование достаточно большого числа человеческих общностей, которые не отвечают одному или нескольким предложенным здесь критериям (например, экстерриториальны), но при этом понимаются как нации (евреи, поляки в период между 1795 и 1918 гг., швейцарцы, филиппинцы, испанцы, курды, уйгуры и т.д.). Крайне расплывчатым является и критерий «общности психологического склада.

Как справедливо замечено Э. Хобсбаумом, приступая к анализу «национального вопроса», «разумнее всего начинать именно с понятия «нации», а не с той реальности, которую данное понятие представляет». Сложность анализа обуславливается и всей той разницей в подходах, с которой связано изучение «нации». По мнению целого ряда исследователей «нация» как социальное образование принадлежит к конкретному и весьма ограниченному историческому периоду. По этой логике рассмотрение наций имеет смысл только в контексте определенного типа современного территориального государства: «государства нации». Национальные феномены в общем и главном конструируются «сверху», пусть и достигаются во многом благодаря убеждениям, предрассудкам, потребностям, стремлениям и интересам «низов», которые вовсе не обязательно являются национальными по своей природе.

«Национальный вопрос», таким образом, согласно Хобсбауму, оказывается в точке пересечения политики, техники и социальных процессов. Нации существуют не только в качестве функции территориального государства особого типа или стремления к образованию такого;

они обусловлены и вполне определенным этапом экономического и технического развития. Складывание и распространение литературных национальных языков было напрямую обусловлено изобретением книгопечатания, а в условиях XX в., также распространением радио и телевидения.

Те же историки связывают рождение национализма как стремления совместить этнические границы с политическими с буржуазными революциями Нового времени и, прежде всего, с Великой французской революцией. Именно эти революции признали политическую власть легитимной только в том случае, если она отражает волю народа и отвечает его интересам. Нации стали считаться законными вершителями истории, обладающими правами, волей и способностью принимать или отвергать ту или иную форму правления. Однако для разных обществ на разных этапах их истории «национальный вопрос» мог существенно менять свой характер. Это отражает всю многогранность самого «национализма»

который выступал в качестве (1) идеологии процесса «собирания» государства и ли «государственного строительства» (как пример, движение Рисорджименто в Италии и процесс объединения Германии);

(2) идеологии социальной интеграции населения уже существующего государства (национальное строительство Японии в последней трети XIX в., Кемалистская Турция, Египет, Иран и Китай в 1920-1930-е гг.;

(3) идеология антиколониализма в странах Азии и Африки XX в. (4) идеология этнически мотивированного сепаратизма (сецессионизма) на современном этапе.

При этом Х. Сетон-Уотсон справедливо обращает внимание на различия между медленно формировавшимися на протяжении многих веков нациями (и государствами) Западной и Северной Европы и более поздними «нациями, созданными по расчету» в эру национализма. В первом случае «формирование нации» было непредвиденным и непреднамеренным. Оно стало «побочным»

продуктом создания централизованного государства вокруг доминировавших этнических сообществ. В других частях мира этот процесс был ускорен внешними стимулами и целенаправленными усилиями.

Энтони Смит, в свою очередь, видит недостаток модернистской картины национализма в том, что увязав нацию и национализм исключительно с переходом к современной эпохе, она не объясняет постоянного возвращения нации «назад», ощущаемой народами преемственности с этническим прошлым. Вот почему, с его точки зрения, так важно и необходимо изучать культурные модели досовременного сообщества, особенно в области мифа, символа и исторической памяти. Многие части света были социально и культурно структурированы в понятиях разных видов этнической общности, каковыми продолжают оставаться и по сей день, еще во времена античности и средневековья. Как полагает Смит, именно эти этнические общности прошлого представляют собой наилучшую отправную точку «исследования трансформаций и пробуждений, связанных с формированием современных наций».

Крейг Калхун также обращает внимание на то, что идея «восхождения»

легитимности от народа имела более ранние истоки, связанные, в частности, с Древней Грецией и Римом, а также с некоторыми «племенными» традициями предков современных европейцев, пусть она и получила гораздо более широкое распространение в эпоху раннего Нового времени. Он согласен с тем, что более ранние политические формы не проводили четких границ и не заботились о столь большой внутренней интеграции общества и его однородности. Однако Калхун критикует подход того же Геллнера называвшего, культурную однородность современных обществ «необходимым сопутствующим обстоятельством»

индустриального производства. В нынешних условиях постиндустриального мира национальный вопрос не становится менее острым и актуальным. К тому же, принадлежность к нации определяется не только самоощущением, но и биологическим фактом рождения, что предопределяет крайне запутанные взаимоотношения нации с государством.

Но сколь ни ограниченной может выглядеть модернистская картина зарождения наций и национализма, «национальный вопрос» как проблема, по видимому, должен отождествляться с историей последних столетий. Пик его приходится на конец XIX – первую половину XX в. и непосредственно связан с распадом великих европейских империй.

С самого начало необходимо отметить, что империя как форма государственного устройства по самой своей сути направлена на преодоление жесткой национальной самоидентификации. Как это формулирует А. Захаров, «имперская лояльность лишена этнического контекста;

именно поэтому во властной элите любой империи находится место для представителей знатных родов имперской периферии. Чувство принадлежности к империи объединяет и роднит, в то время как чувство причастности к нации, напротив, обособляет и противопоставляет». XIX век как «век наций» одновременно стал эпохой заката имперской государственности. Именно в это время отношения между различными группами населения в переживавших процесс модернизации империях все более осмысливались в новых категориях нации и класса. Пространство империи становится ареной соперничества различных националистических движений, претендующих на одни и те же земли в качестве их исконной «национальной территории», а порой и вовсе отрицая право некоторых других групп претендовать на статус отдельной нации.

Алексей Миллер обращает также внимание на процессы строительства нации в самом имперском ядре. Многие старейшие нации-государства, включая Францию, уходят корнями в крайне разнородные династические конгломераты, в которых легко вычленялись традиционные для империй метрополии и периферии. Колонии или иные эксплуатируемые владения способствовали консолидации нации и индустриальному развитию, связанному с денежным товарообменом. Так, колониальные владения способствовали раннему формированию государств-наций во Франции, в Англии, отчасти в Португалии. Дания и Швеция сформировались как национальные государства также благодаря элементам имперского развития.

Напротив, Испания, одна из первых колониальных держав, сравнительно поздно стала эволюционировать в сторону государства-нации. Как показывает опыт Германской, Австро-Венгерской и Российской империй, «внутренняя колонизация»

наоборот препятствует национальному строительству, поскольку метрополия оказывается территориально не выделенной. Отсутствие «большой воды» между ядром и периферией, характерной для «морских империй», осложняло формирования представления о «национальной территории» внутри континентальных империй.

Имперские элиты строили нации в ядре собственных империй и никогда не пытались включить в эту общность все имперское пространство и всех подданных.

Так, в частности, проекты создания русской нации делали различие между русской «национальной территорией» и империей как целым, между различными группами, одни из которых становились мишенью ассимиляторской политики, а другие – нет.

То же самое касалось формирования британской и французской идентичности, которая касалась только европейской части соответствующих империй. При этом национализм доминирующих наций во Франции, Великобритании и Испании был намного более «развит». Но даже здесь процесс создания «национального государства» развивался параллельно с имперской экспансией и в какой-то мере обуславливался ею. Именно с этим связана мысль Г. Камена о том, что скорее империя создала Испанию, нежели Испания империю. Созвучный тезис Линды Колей о том, что «британская идентичность» во многом является порождением борьбы Британской империи со своими соперницами, может быть признан справедливым и для других стран.

Появление т.н. «официального национализма» – провозглашение связи правящей династии с определенной национальностью – во многом способствовало возникновению этнических противоречий между имперским центром и периферией.

Бенедикт Андерсон определяет этот феномен как «упреждающую стратегию, принимаемую господствующими группами, когда над ними нависает угроза маргинализации или исключения из возникающего национально-воображенного сообщества». Она давала монархии возможность компенсировать ослабление прежних механизмов обоснования своей власти принятием этого нового источника легитимации. При этом проекты «национализации» империи, могут идти не только «сверху», но и идти от представителей общественно-политических кругов, вступая между собой в существенные противоречия (как это было, в частности, в условиях Австро-Венгрии) и дополнительно дестабилизировать ситуацию.

Каждая из империй при этом имела ряд существенных особенностей, связанных как с обстоятельствами возникновения и развития национализма, так и с решением вставшего перед ними «национального вопроса». Джон Бройи, сравнивая исторический опыт типологически близких империи Габсбургов и Османской империи, во многом противопоставляет их друг другу. Так, в Османской империи гораздо большую роль играла «внешняя функция легитимации»:

националистическая аргументация здесь в основном была позаимствована из-за рубежа и в большинстве случаев, по сравнению с империей Габсбургов, имела довольно сырую и рудиментарную форму. Однако националистические оппозиции к Османской империи в Европе конца XIX века были куда более успешны в плане достижения национального самоопределения. В империи Габсбургов развитие националистической оппозиции было обусловлено процессом политической модернизации. Эта националистическая оппозиция смогла вобрать в себя идеи, выработанные извне, но способные в ее специфических условиях объединить вокруг себя элиты и снискать поддержку масс. В Османской империи стимулом к подъему в различных регионах движений за автономию явился, напротив, процесс политического упадка. И только благодаря тому, что националистические идеи уже были развиты где-то еще, эти движения смогли использовать такие аргументы, которые никогда не выполняли каких-либо важных внутренних функций в их собственных рамках.

Под воздействием национального вопроса империя может на сравнительно коротком отрезке времени переживать существенные трансформации, как это показывает на примере Германии Филипп Тер. На первом этапе имперское по своему характеру управление польскими землями Пруссией (1772-1830) было непрямым и неформальным, поскольку местная знать сохранила большую часть своей власти и почти не подвергалась культурным ограничениям. После польского восстания 1863 г. прусская корона чем дальше, тем более переходит к методам прямого и формального правления, воздействие которого теперь ощущалось в самых отдаленных районах имперской периферии.

Однако несмотря на все более жесткие меры, направленные на унификацию империи, Германия потерпела ту же неудачу, что ждала аналогичную политику Франции в отношении Алжира, а Англии – применительно к Ирландии. Процесс расставания с этими ближайшими к имперскому ядру перифериями для всех трех империй стал наиболее болезненным. Для всех трех империй характерно сочетание самых разных принципов имперского управления вышеперечисленными прилегающими территориями – своеобразными «внутренними колониями» – и заморскими колониями. Даже Веймарская республика не отказалась от своего «имперского» статуса, отраженного в официальной титулатуре, еще более укрепленного нацистами – как идеологически, так и в практике территориальных захватов.

Э. Геллнер, однако, справедливо обращает внимание на то, что само по себе уничтожение центральноевропейских империй, заклейменных некогда как «тюрьмы народов», и сознательное дробление их по национальному принципу не решило «национального вопроса». Принцип «самоопределения наций», закрепленный в Версальской системе, должен был обеспечить легитимность принимаемых политических решений. Но в ситуации этнического разнообразия, характерного для Восточной Европы, бесспорная и справедливая политическая карта была просто невозможна, новые политические границы были несправедливы в самом очевидном смысле этого слова.

Созданные по итогам Первой мировой новые государства были меньше и слабее, чем империи, которым они пришли на смену. Но это сокращение размеров и потенциала отнюдь не было компенсировано их этнической однородностью и, следовательно, большей сплоченностью. Проблема меньшинств встала в них не менее остро, чем прежде. Причем к прежним добавились и «новые меньшинства», то есть те, кто внезапно приобрел здесь статус меньшинства и все сопутствующие ирредентистские настроения, в прошлом нередко входили в состав этнических или лингвистических групп, культура которых была доминантной.

Говоря о рубеже нового тысячелетия, Э. Хобсбаум, делает несколько любопытных выводов, так или иначе касающихся перспектив «национального вопроса» в мире. Культурный плюрализм и принцип «национального равенства» в наше время почти наверняка надежнее гарантированы в крупных государствах, сознающих и признающих свой многонациональный и многокультурный характер, нежели в мелких странах, которые стремятся к идеалу этнолингвистической и культурной однородности. Национализм по-прежнему является важным фактором мировой политики, но его историческая роль уже сыграна. Он уже не является глобальной перспективой развития или всеобщей политической программой, чем он, вероятно, действительно был в ХIХ – начале XX вв. Постиндустриальному миру нового тысячелетия все сложнее будет оставаться в жестких рамках «наций» и «наций-государств» в их прежнем политическом, экономическом, культурном и даже лингвистическом толковании. Возникающие наднациональные связи по новому поставят и «национальный вопрос».

Литература:

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышление об истоках и распространении национализма. М., 2001;

Балибар Э. Валлерстайн. Раса, нация, класс. Двусмысленность идентичности. М., 2003;

Бусыгина И., Захаров А. Sum ergo cogito: Политический мини-лексикон. М., 2006;

Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991;

Калхун К. Национализм / Пер. с англ. М., 2006;

Коротеева В. Теории национализма в зарубежных социальных науках. М., 1999;

Малахов В. Национализм как политическая идеология. М., 2005;

Миллер А. И. (ред.) Российская империя в сравнительной перспективе. М., 2004;

Миллер А. Империя Романовых и национализм. М., 2006 (Historia Rossica);

Нации и национализм / Б. Андерсон, О.

Бауэр, М. Хрох и др;

Пер с англ. и нем. М, 2002;

Смит Э. Национализм и модернизм:

Критический обзор современных теорий наций и национализма. М., 2004;

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 г. СПб., 1998;

Boehmer E. Empire, the National, and the Postcolonial, 1890-1920: Resistance in Interaction. Oxford, 2002;

Economic Change and The National Question in Twentieth-Century Europe / Ed. by Alice Teichova, Herbert Matis, Andjaroslav Patek. Cambridge, 2004;

Miller A., Rieber A. J. (eds) Imperial rule. Budapest, N.Y., 2004;

The National Question in Europe in Historical Context / Ed. by Mikulas Teich and Roy Porter. Cambridge, 1998;

Rethinking Ethnicity:

Majority Groups and Dominant Minorities /[Ed. by Eric P. Kaufmann. London, N.Y, 2004;

Roshwald A. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires: Central Europe, Russia and the Middle East, 1914–1923. London, N.Y, 2001;

A State of Nations: Empire and Nation Making in the Age Of Lenin And Stalin / Ed. by Ronald Grigor Suny and Terry Martin.

Oxford, 2001.

НАЦИЯ Нация (от лат. natio — племя, народ) — социально-экономическая, культурно-политическая и духовная общность людей, фаза развития этноса (по ступеням: род – племя – народность – народ – нация), в которой данный конкретный этнос обретает суверенитет и создает собственную полноценную государственность. Может рассматриваться как форма этнической жизни индустриальной эпохи.

Н. является ключевым понятием для понимания концепта империи. Под титульной Н. понимается Н., основавшая и организовавшая империю, представители которой составляют имперскую элиту и язык которой является государственным языком империи. Подвластные н.-и считаются менее развитыми, имеющими меньше прав на самостоятельное существование, и нередко низводятся на роль Э., то есть этнокультурного образования, не созревшего до создания своего государства, и поэтому исторически обреченные входить в состав империи на правах покоренных, второстепенных народов. С другой стороны, лозунг о «праве Н.-й на самоопределение», борьба за национальную независимость, суверенитет являются неотъемлемой страницей истории любой империи и нередко — главным фактором ее распада.

В то же время, в науке понятия и этноса, и Н., и их соотношения остаются предметом дискуссий. В чем принципиальное отличие Н. от этноса — нация полиэтнична. Она может быть этнически однородной (напр., исландцы), но это — редкое явление. Обычно Н. строится на базе большого количества этносов, которых свела вместе историческая судьба. Полиэтничны, например, швейцарская, французская, вьетнамская нации, а американцы вообще не имеют никакого ярко выраженного этнического лица.

Н. не обязательно должна иметь общность территории — должна быть некая территория, которая связывается с понятием родины, отчизны (для всей нации), но диаспоры и анклавы различных наций рассеяны сегодня по всему миру. Н. не обязательно должна иметь уникальность языка — В Швейцарии единая Н.

пользуется четырьмя языками: немецким (65 % населения), французским (18,4 %), итальянским (9,8 %), и ретороманским (0,8 %). В Германии существует множество местных диалектов, сильно отличающихся от нормативного немецкого. Язык, отличая англичан от французов, не отделяет их от американцев, англо-канадцев, англо-австралийцев, англо-новозеландцев. Отличая испанцев, скажем, от шведов, язык не отграничивает их от мексиканцев, кубинцев, чилийцев, аргентинцев. На немецком языке говорят не только немцы, но также австрийцы и германо швейцарцы. На французском языке, кроме французов, говорят валлоны, франко швейцарцы и франко-канадцы. На одном языке говорят сербы, хорваты, черногорцы и боснийцы. Нет американского языка, но существует американская культура. Нет аргентинского языка, но существует аргентинская культура.

Принципиальным моментом, отличающим Н. от этноса, является неразрывная связь Н. с государством. Н. либо имеет свое государство, либо мечтает о нем и ведет национально-освободительную борьбу, чтобы его обрести. Поэтому большинство ученых считает Н.-и явлением нового времени, и связывает их возникновение со строительством европейских буржуазных государств.

Относительно происхождения Н. существуют два теоретических направления — примордиализм и конструктивизм.

Примордиализм — теория, согласно которой нации образуются в древности, как явления природы, имеют прежде всего биологические, лингвистические и этнографические характеристики. Национальные черты передаются по наследству.

«Кровь и почва» — вот что определяет нацию.

При этом есть примордиализм социобиологический — человек, рожденный русским, всегда будет русским, где бы ни жил. В своей радикальной форме примордиализм трактует этносы как «биосоциальное явление, соединяющее естественную природу с обществом». При этом указывают на тот факт, что общности, из которых возникают этносы: род и племя – представляли собой «расширенные семьи», продукт развития кровнородственных связей. Отсюда следовало, что этносы — кровнородственное сообщество, и потому соединяющие его связи имеют биологическую природу. Например, Петер ван ден Берге, современный немецкий ученый, фактически сводит этничность к генам. По его теории этническая группа обречена на воспроизводство в своем поведении и мышлении тех образцов, которые заложены в генотипе ее членов.

Существует более мягкий эволюционно-исторический примордиализм — что этносы могут образовываться разными, не всегда нам ясными путями, но сформировавшись, они создают особую культуру — и человек, рожденный в этой культуре, навсегда и в любой среде будет ее носителем. Представители эволюционно-исторического направления в примордиализме рассматривают этнос скорее как общность, в которой взаимная привязанность достигается воздействием социальных условий, а не ходом биологического развития, но закрепляется жёстко.

Один из основателей этого направления, Э. Смит, определяет этнос как «общность людей, имеющих имя, разделяющую мифы о предках, имеющую совместную историю и культуру, ассоциированную со специфической территорией, и обладающую чувством солидарности». Изначальной данностью сторонники этого направления считают не кровь, а запечатленные в младенчестве культурные структуры. К.Янг пишет: «Человеческие существа рождаются как несформировавшиеся до конца животные, реализующие себя через создаваемую ими культуру, которая и начинает играть роль примордиальной «данности» в общественной жизни». Р. Барт усматривает суть самосознания в наборе ключевых значений, символов и основных ценностных ориентаций, через которые данная группа осознает свое отличие от «других»;

граница — это ядро сознания. Для Кейеса примордиальные корни этничности «берут начало из интерпретации своего происхождения в контексте культуры»

Примордиализм как научная теория возник в середине ХIХ века под влиянием работ Э. Дюркгейма о групповой солидарности. Его возникновение было тесно связано с развитием прикладной этнологии и антропологии, востребованных прежде всего в связи с развитием колониализма — ХIХ век, это век колониальных европейских империй, и народами империй надо было как-то управлять. И европейцы пытались поставить это на научную основу. Как говорил один из основателей английской антропологии А. Радклифф-Браун, прежде чем пытаться реформировать общество колоний, надо его изучить.

Власти США уже в 1860 г. привлекали антропологов к решению задач по управлению индейскими сообществами. Но систематически стали использовать антропологов англичане. С 1908 г. английские антропологи активно работали в Нигерии, затем в Судане по заказу колониальных властей были проведены первые этнографические исследования. В некоторых колониях была введена официальная должность правительственного антрополога. В период между Первой и Второй мировыми войнами значительное число антропологов служили в МИДе и Министерстве по делам колоний Англии. С 50-х годов специалистов по антропологии и этнологии стали активно привлекать правительство и спецслужбы США для прикладных исследований в Латинской Америке, а также в разработках, связанных с войной во Вьетнаме.

Развитие этнологии было сопряжено с острыми идеологическими проблемами и сопровождалось конфликтами. Так, в 1863 г. произошел раскол Лондонского этнологического общества в связи с расовой проблемой, обострившейся в ходе гражданской войны в США. Организатор раскола и создатель нового Антропологического общества Дж. Хант опубликовал статью «Место негра в природе», в которой представлял африканцев как отличный от европейцев вид.

Это был программный манифест биологизаторства в этнологии.

Примордиализм возник при изучении этнических конфликтов, эмоциональный заряд и иррациональная ярость которых не находили удовлетворительного объяснения в европейской социологии и представлялись чем то инстинктивным, «природным», предписанным генетическими структурами народов, многие тысячелетия пребывавших в доисторическом состоянии. Также большое влияние на него оказала эволюционная теория Ч. Дарвина и теория естественного отбора Мальтуса. Примордиализм (особенно его социобиологическое направление) был тесно связан с расовыми теориями, которые находили поддержку в культурных установках иудаизма и христианства. С.Н. Булгаков видит в «мифе крови» отзвуки ветхозаветных представлений об этничности. Он пишет:

«Субстратом расы, как многоединства, для расизма является кровь. Основное учение именно Ветхого Завета о том, что в крови душа животных (почему и возбраняется ее вкушение), в известном смысле созвучно идее расизма. Раса мыслится не просто как коллектив, но как некая биологическая сущность, имманентная роду».

Теория примордиализма во многом основана на научных представлениях о первобытности — о человеческом стаде, о кровном родстве как основе родовой общины, о племени, вырастающем из родовой общины и т.д. То есть в его основе лежит исходная посылка, что принципом объединения человеческих сообществ есть их объединение как более мелких единиц — семей, родов, племен, то есть исходной единицей оказываются группы, построенные по кровно-родственному принципу.

При этом главное в примордиализме то, что он придает этничности смысл онтологической сущности – всеобщей сущности бытия, сверхчувственной и сверхрациональной. Для него характерны изучение «национального духа», «души народа», «национальной идеи» и т.д. Характерен парадоксальный язык («Единственный внятный ответ на вопрос: «Кто такие русские?» — «Это русские. И этим все сказано»»). «Теоретик русского национализма» И.А. Сикорский (отец известного авиаконструктора) писал в 1895 г.: «Черты народного характера, его достоинства и недостатки передаются нисходящим поколениям: через тысячи лет в данной расе мы встречаем те же особенности народного характера».

Способом научного познания, которым пользуется примордиализм, является методологический эссенциализм (от лат. essentia – сущность) – метод, имеющий своей целью открытие истинной «природы вещей». В крайнем случае приверженцы примордиализма доходят до буквального овеществления этничности, считая ее материальной субстанцией, включенной в структуры генетического аппарата человека. Смысл сущностного подхода в том, что этничность понимается как вещь, как скрытая где-то в глубинах человеческого организма материальная эссенция (скрытая сущность).

Крупнейшими представителями примордиализма были К. Гирц (Geertz) и Э.

Шилз (Shils). Сегодня лидером этого направления считается Энтони Смит.

Конструктивизм считает Н. искусственным образованием, порожденным прежде всего человеческим сознанием, воображением (Б. Андерсон: «нации — это воображаемые сообщества»). Суть конструктивизма в том, что национализм и националистическая политика государственных элит создает Н.-и, используя те или иные инструменты (стандартизированная система образования и школьных программ, сеть массовых коммуникаций, «печатный капитализм», пропаганда определенных лингвистических представлений, использование эмоциональных факторов и т.д.). Нет никаких «изначальных» и имманентных черт той или иной нации. Все они придуманы, сконструированы в сознании нации с помощью средств манипулирования этим сознанием. Н. — явление искусственное, порожденное идеологиями нового времени.

В основе конструктивизма лежит представление, что природа «национальных», «протонациональных» и «этнических» идентичностей есть дискурсивная природа. Понятие дискурса было введено в науку Мишелем Фуко.

Существует множество определений дискурса, суть которых в общем виде можно выразить следующим образом: это система представлений, оформленная в виде знаковой (как правило, вербальной) модели, в которой отражены культурные, идеологические, этические и эстетические ценности, понятия, нормы и конвенции социума на определенном этапе развития. Это отложившийся и закрепившийся в языке способ упорядочения действительности, способ видения мира, выражаемый в самых разнообразных, не только вербальных, практиках, а следовательно, не только отражающий мир, но и его проектирующий и сотворяющий. Иначе говоря, понятие «дискурс» включает в себя общественно принятые способы видения и интерпретирования окружающего мира и вытекающими из именно такого видения действия людей и институциональные формы организации общества.

Представителями конструтивизма сегодня являются ученые Эрнст Геллнер, Эрих Хобсбаум, Бенедикт Андерсон, Джон Брейи.

Какой подход более верен?

Сложность тут в том, что аргументы есть и у той, и у другой концепции. С одной стороны, дискурсивность национального очевидна, и отрицать ее невозможно.

Очевидно также и то, что национальное может моделироваться с помощью определенной политики, то есть нацию, действительно, можно сконструировать, создать, выдумать — и мы видели этот процесс в истории. Особенно много подобных примеров в ХIХ-ХХ вв., когда на обломках европейских империй стремительно создавались Н.-и, о которых как о Н.-ях никто раньше и не слышал.

На примерах бывших союзных республик после распада СССР мы видим, что процесс нациестроительства в них организован сверху, и политика государства направления на моделирование, воспитание Н.-и. Популярный в ХIХ в. взгляд, что нации — это некие «спящие красавицы», которые разбудили в ХIХ в. «будители», и наступила «весна народов», крах европейских империй — наивен.

С другой стороны, национальные дискурсы — явление нового времени. Если мы признаем это, то возникает вопрос: а раньше — что было? Что, до Петра I — это еще НЕ русские, а с Петра — русские? Но, помимо противоречию здравого смысла, это противоречит всему накопленному нами историческому багажу, знаниям о прошлом. Если Н. — явление нового времени, а когда именно возникает национальное самосознание? Что его заменяло до ХVIII-ХIХ вв.?

На сей счет существует два подхода. Один — ступенчатый. Ученые развития: род – племя — различают этносоциальные группы по уровням народность — нация. Но здесь проблема — где грани между ними? Как одно переходит в другое? Как отличать этнос, протонацию, нацию?

Второй подход — концепция средневековых Н.-й. Ее смысл в том, что Н.-и образуются еще в средневековье — они, бесспорно, отличаются от Н.-й нового времени, но их природа точно также дискурсивна. И они точно также моделируемы.

Просто содержание дискурсов другое, в большей степени зависимо от религиозных дискурсов. Скажем, как считает московский ученый М. В. Дмитриев, понятие «русский» было полностью тождественно понятию «православный». Крещеный татарин становился русским. Византийцы считались «русскими» по вере, «греческая вера» была «русской». С концепцией М. В. Дмитриева выразили свое несогласие многие исследователи, так как она не учитывает факторы языка и этнокультурных различий, и гипертрофирует роль религиозного фактора.

Определенное рациональное зерно здесь есть, так как, по Б. Андерсону, нации и национализм появляются как раз тогда, когда светское мировоззрение приходит на смену религиозному, и отмирает династическое государство. То есть национализм (см.) как крайняя форма выражения идеологии нации в каком-то смысле приходит на смену религиозному сознанию, а значит, родственен с ним. Но это не означает, что в средневековье этнонациональные дискусрсы всегда и во всем тождественны религиозным.

Из последних концептуальных разработок в данной сфере надо назвать венскую школу исторической этнографии. В центре внимания ее представителей — «стратегии различения» (strategies of distinction, термин заимствован из работ П.

Бурдье). Речь идет о дискурсах этнической дифференциации, выработанных европейской средневековой культурой. Они формировались в процессе политической интеграции или дезинтеграции отдельных территорий и эволюции институтов власти, способов ее легитимации. Собственно говоря, эта этническая дифференциация рассматривается в тесной связи с процессами, механизмами и идеологиями политического строительства и социальной консолидации средневековоых обществ. Сущность научного поиска описывается следующим образом: «В центре анализа — то, как шла борьба за придание того или иного смысла общественным институтам, за интерпретацию наличных слов и понятий и за то, как регулировать и направлять развитие этих институтов через манипулирование приписанными им смыслами… В частности, и представления об этнических различиях воспринимались как, так сказать, онтологические различия лишь тогда, когда появлялись группы людей, считавшие эти различия существенными. В этой «борьбе за смыслы» решающую роль играло понимание прошлого, memoria, и в соответствующих исследованиях венской школы показано, какую роль интерпретация прошлого играла в легитимизации власти и, соответственно, в формировании представлений о коллективной идентичности и самой этой идентичности отдельных европейских социумов.

Поэтому главные усилия исследователей «венской школы» сосредоточены на изучении источников, которые позволяют судить, как сложились и в чем выразились языки и системы представлений, описывающие «этнические различия»

в раннесредневековой Европе и наделяющие эти различия определенным этнически-дифференцирующим смыслом».

Крупнейшими представителями венской школы исторической этнографии школы являются Г. Вольфрам, В. Поль, Я. Вуд и др.

Литература:

Wenskus R. Stammesbildung und Verfassung. Das Werden der frhmittelalterlichen gentes. Kln-Graz: Bhlau, 1961;

Smith A. The Ethnic Origins of Nations London: Basil, 1986;

Wolfram H. Die Goten. Von den Anfngen bis zur Mitte des sechsten Jahrhunderts.

Entwurf einer historischen Ethnographie. Mnchen, 1990;

Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991;

Brubaker R. Nationalism Reframed: Nationhood and the National Question in the New Europe. Cambridge 1996;

Canovan M. Nationhood and Political Theory. Cheltenham, 1996;

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 г.

СПб., 1998;

Grenze und Differenz im fruhen Mittelalter / Hrsg von W. Pohl und H.

Reimitz. Wien, 2000;

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001;

Geary P. The Myth of Nations:

The Medieval Origins of Europe. Princeton, 2002;

Handbook of Nations and Nationalism / Ed. by. Gerard Delanty and Krishan Kumar. London, 2005.

НЕОНАТАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ Неонатальная империя — под неонатальной, то есть «младенческой империей» понимается протоимперия, в которой нарождающиеся имперские черты сочетаются с неимперскими, традиционными принципами государственного устройства. Империя она потому, что уже фактически создано имперское тело и сформировалось поле имперской политики: под центральной монархической властью в рамках единого государственного образования объединены разные народы, конфессии, социокультурные уклады и некогда самостоятельные политии.

Неонатальная же потому, что еще не освоила имперских механизмов функционирования, образно говоря, являясь политическим младенцем первых дней жизни.

Под Н. И. понимается государственное образование, у которого сформировалось имперское тело (в территориальном, этническом и административном плане — паттерн, периферия и лимитрофы) и существует сфера его функционирования (внутренняя — социальное поле имперской политики, и внешняя — геополитическая ниша). Паттерн — (англ. pattern — модель, форма, система) самовоспроизводящаяся структура, обеспечивающая устойчивость объекта или явления во множестве его вариативных воплощений. Здесь: «отцовское»

территориальное ядро государства, неотчуждаемые земли, с потерей которых гибнет и само государство. В его строении можно выделять: паттерн, периферию (земли, обладающие всем комплексом признаков, присущих данному государству, но отчуждение которых не ставит под угрозу его существование) и буферные, пограничные территории (лимитрофы), на которых культурно-цивилизационные критерии размыты.

Неонатальная империя возникает на границе средневековья и нового времени. Механизм ее зарождения следующий: обладатель самой большой феодальной вотчины (князь, король, хан и т.д.) различными путями концентрирует под своей властью вотчины других правителей. Пока он захватывает аналогичные территориально-государственные образования (характеризующиеся адекватными этническими, конфессиональными, институциональными параметрами), он строит свое государство (великое княжество, королевство, ханство) как свою большую вотчину.

Но в процессе этих захватов рано или поздно такой правитель подчинит себе земли, населенные чуждыми этносами с иными верой, культурой, политическими и социальными традициями. И тогда встает проблема их интеграции в государственную систему. Кроме того, в процессе консолидации государственного тела молодая держава рано или поздно исчерпает лимит «адекватных земель», и будет покушаться на спорные территории, о которых мечтают соседи.

Соответственно, на новый уровень должна выйти внешняя политика: в ней резко возрастает потребность как в четко сформулированных мотивациях политических акций, так и в членстве в разного рода союзах и блоках.

На данном этапе развития государство и превращается в Н. И. Это империя младенец, у которого уже есть все «органы» (институты), но они еще не функционируют, как положено у взрослого человека. Она еще не умеет говорить (не выработаны имперские дискурсы). Она видит мир по-своему, поэтому внешняя политика Н. И. неадекватна реалиям геополитического контекста, строится по только ей самой понятным принципам. Она еще не способна организовывать целый ряд направлений своей жизнедеятельности (не выработаны принципы имперской внутренней политики, она реализуется как бы инстинктивно, по традиции).

«Способы питания» Н. И. (налоговая и социальная политика) мало отличаются от предшествующего этапа развития. Имперские каналы мобилизации необходимых ресурсов еще не сложились. Такому государству сложно организовывать для себя окружающую среду (внешняя политика не соответствует критериям классической империи, а строится по вотчинным принципам удельной эпохи).

Если данное государство не «повзрослеет», то есть не усвоит механизмов функционирования классической империи нового времени — оно не сможет выйти на уровень развития, позволяющий найти решения вышеописанных задач. Тогда Н.

И. империя умрет как империя, и либо вообще исчезнет с карты, либо продолжит существование как неимперское государство. Очень соблазнительно здесь воспользоваться терминологией Н. Я. Данилевского и назвать народ, не сумевший создать империю, «этнографическим материалом» (Данилевский Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб., 1995. С.75) для других империй. Но подобные определения еще более рискованны, чем биологические параллели.

Если же неонатальная империя повзрослеет, то она преобразуется в империю нового времени. Их отличия заключаются в следующем. В последней осуществлена организация в ее теле внутриимперской среды, то есть структуры «имперский центр — провинции (колонии)» с соответствующей системой управления, налогообложения и судопроизводства. Вырабатываются категории имперской внутренней политики, в числе первых — социокультурная унификация, иерархия этносов, титульный язык. Отработаны пути интеграции этнических элит и механизм формирования политической элиты.

Во внешнем поле империя нового времени обладает легитимизированным статусом великой державы, выполняет на международной арене блокообразующую роль, выступает центром притяжения для некоторых народов и стран. Она ведет имперские войны (отличающиеся от прежних войн своей мотивацией). В ней сформулирован имперский дискурс, в том числе его важнейшая составляющая:

ментальные матрицы самопрезентации и самоидентичности. Империя нового времени разработала концептуальные ответы на вопросы о своем соотношении с империями и державами прошлого, о своем месте в современном мире и о своей исторической миссии. Эти ответы отражены в соответствующих идеологических и историографических произведениях. Наконец, она населена подданными империи с соответствующим мировоззрением, спецификацией и самоидентификацией.

В Н. И. эти качества еще не оформлены, они только в потенции.

Литература:

Филюшкин А. И. Проблема генезиса Российской империи // Новая имперская история постсоветского пространства: Сборник статей: (Библиотека журнала “Ab Imperio”) / Ред и сост.: И. Герасимов, С. Глебов, А. Каплуновский, М.

Могильнер, А. Семенов. Казань: Центр исследований национализма и империи, 2004.

С. 375-408;

Филюшкин А. И. Московская неонатальная империя: к вопросу о категориях политиче-ской практики // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2009. Сер. 2: История. Вып. 2. С. 5-20.

НИДЕРЛАНДЫ, КОЛОНИИ Нидерланды, колонии – совокупность заморских по отношению к Нидерландам территорий, находившихся в колониальной зависимости от метрополии и образовывавших в XVII-XX вв. Нидерландскую колониальную империю, также известную как Голландская из-за не вполне корректного перенесения понятия Голландия (изначально – одна из провинций Нидерландов) на всё государство исторических Северных Нидерландов.

Нидерландская империя образовалась в результате торговых, колониальных, научно-исследовательских экспедиций в первой половине XVII в. и быстро расширялась. За свою историю Нидерландская империя включала множество территорий во многих частях мира, самыми важными из которых были владения в Индонезии и Карибском бассейне.

Нидерландская Индия (Индонезия).

Первые экспедиции к индонезийским островам были предприняты нидерландцами в 1596 г., когда путешественники достигли острова Суматра. Новые экспедиции состоялись уже в 1598 г. Несмотря на их эпизодический характер, голландцам удалось установить экономические контакты с населением, сопровождавшиеся многочисленными эксцессами. Уже в 1601 г. произошли столкновение голландцев с конкурирующими португальцами из-за остовов, а после 1604 г. стало наблюдаться активное англо-голландское соперничество, выросшее из негласного союз против португальцев. Противостояние с англичанами длилось до 1623 г., когда из-за Амбонской резни (казни английских купцов) те вынуждены были уйти с архипелага. Быстрым успехам голландской колонизации способствовал Ян Питерсон Кун, назначенный в 1613 г. главой голландской фактории в Бантене и ставший фактически руководителем дел компании на Яве. Благодаря энергичной деятельности Куна голландцам удалось поставить под свой контроль торговлю пряностями Индонезийского архипелага. В 1617/8 г. Кун получил назначение генерал-губернатором Голландской Ост-Индии. При нём на месте разрушенной в 1619 г. Джаякерты был основан форт Батавия (названный в честь батавов – предков голландцев), чьё название с 1621 г. получил и выросший вокруг форта город, ставший центром Голландской Ост-Индии. В течение 1620-1660-х гг. произошло утверждение торговой монополии Нидерландов в Индонезии благодаря устранению конкурентов и упрочнению своего влияния в регионе. При этом средства достижения торговой монополии зиждились на грубом, неприкрытом насилии. Так после захвата Молуккских остров в 1638-56 гг. и Малакки в 1641 г. в результате Молуккских войн голландцы добились монополии на экспорт пряностей и импорт своих товаров на большинстве островов. Во второй половине XVII в. Нидерланды перешли к прямым захватам в Индонезии, что не могло не вызвать недовольства у местного населения, самым известным проявлением которого стало антиколониальное движение Сурапати (рубеж XVII – XVIII вв.), национального героя Индонезии. Он смог на востоке острова Явы возглавить независимое государственное образование, долгое время оказывающее сопротивление колонизаторам. Несмотря на гибель Сурапати в бою в 1706/7 гг., его наследники оказывали сопротивление голландцам до 1719 г., а партизанская борьба продолжалась на востоке Явы до 1760-х гг. В целом в XVIII в. в связи с опасением конкурентов голландцы продолжали активную экспансию на т.н. внешних островах.

Тогда же в середине XVIII в. после полного подчинения Явы окончательно сформировалась административная, судебная и налоговая система голландского колониального управления.

Важнейшим звеном управления колонии в Индонезии стала основанная в 1602 г. нидерландская ост-индская компания (НОИК). Изначально она была чисто коммерческим торговым предприятием, наибольшее влияние в котором имела олигархией крупных городов, прежде всего Амстердама. Но вскоре НОИК взяла на себя функции колониальной власти, от имени метрополии распоряжаясь судьбами Индонезии. С 1670-х гг. НОИК стала активно вмешиваться в дела независимых яванских государств, окончательно покорив остров к 1777 г. Уже с конца XVII в.

НОИК представляла из себя территориальную державу, основанную на крепостнической эксплуатации яванского крестьянства. Начало эксплуатации Индонезии НОИК началось с монопольной внутренней торговли, для сохранения которой применялись наказания местных жителей. Вскоре были основаны плантаций – перкениры. С конца XVII в. расцвела крепостническая эксплуатация яванского крестьянства. В 1677 г. стала применяться практика принудительных поставок продуктов местным населением НОИК, а в XVIII в. началось насильственное внедрение культур, пользующихся повышенным спросом в Европе.


Так с 1711 г. в Индонезии стал выращиваться кофе, монополию на который НОИК получила в 1723 г. Объём произведённой продукции быстро рос (1711 г. – фунтов, 1732 – 12 млн. фунтов). Другими внедряемыми насильственно культурами являлись сахарный тростник, индигоноска, хлопчатник. При этом уровень производства сельскохозяйственных культур, выращиваемых на экспорт регулировался зависимости от цен, не учитывая интересы самих производителей (крестьян).

В целом НОИК широко применяла методы косвенного управления захваченными территориями при помощи их прежних феодальных правителей. Во второй половине XVIII в. возросла роль китайцев. Китайский капитал занял место посредника между колониальной властью и населением. При этом капиталистические отношения как таковые не развивались. Показательно, что к концу XVIII в. европейцы мало контактировали с местным населением, поэтому оно оказалось вне культуры и ценностей европейцев. Их общая численность в это время составляла лишь около 10 тыс. чел.

Постепенно, в условиях капиталистического развития Европы НОИК становится уже анахронизмом и постепенно приходит в упадок. Он выражался в падении прибыли, росте расходов на военные операции, повальной коррупции, которая была настолько масштабной, что даже пришлось вводить налог на взятки.

Активно процветала контрабандная торговля. Окончательный удар НОИК был нанесён Четвёртой англо-голландской войной 1780-1784 гг., которая продемонстрировала уязвимость владений компании и обернулась финансовой катастрофой. По итогам войны британцы получили право на свободу плаванья в водах НОИК. В метрополии начались споры о судьбе НОИК, которые только усилились с началом революционных и наполеоновских войн. Колонии Нидерландов по-прежнему были крайне уязвимыми для ударов англичан, чем те и пользовались. Тем временем 29 декабря 1795 г. был ликвидирован совет семнадцати, вместо него появился правительственный комитет по делам ост-индской торговли и владений. В 1798 г. было принято решение о ликвидации компании, что и произошло 31 декабря 1799 г., когда активы и долги компании перешли к государству. Эти изменения, однако, не могли помешать лидерству Великобритании на морях и продолжавшимся захватом ею нидерландских владений.

В 1802 г. была образована комиссия нидерландского правительства по выработке принципов управления колонией. По итогам её работы в 1803 г.

появилась хартия Азиатских владений, в соответствии с которой сохраняются старые принципы ОИК. Но несмотря на эти меры, кризисные явления продолжились. При этом внутренние проблемы накладывались на внешнеполитические события. Так в ходе революционных войн почти все азиатские колонии Нидерландов были захвачены англичанами, но по Амьенскому миру они были возвращены. Однако с возобновлением войны англичане достаточно быстро смогли вновь оккупировать все нидерландские владения, за исключением Явы.

Долгая оборона этого острова стала возможной благодаря энергичной деятельности назначенного в 1808 г. в чине маршала Г.В. Данделса. Он смог заставить яванских регентов – феодалов из местного княжеского рода, управлявших округами – в обмен на весомое вознаграждение от правительства подчиниться требованиям метрополии.

Притом сумма вознаграждения зависела от урожая в системе принудительных экспортных культур. Контроль за регентами осуществляли префекты округов, или резиденты – колониальные чиновники, которым реально принадлежала власть. Но несмотря на долгое сопротивление в 1811 г. англичанам всё равно удалось оккупировать территорию Явы. Впрочем, большой заинтересованности в новом владении они не проявили, за исключением губернатора Томаса Раффлза, ратовавшего за систему прямого управления. 13 августа 1814 г. в Лондоне было подписано англо-голландское соглашение о возвращении колоний, по которому Великобритания возвращала Яву Нидерландам, но зато те утратили Цейлон, Капскую колонию, ряд территорий в Южной Америке. В 1815 г. по конституции королевства Нидерландов исключительное право контроля над колониями принадлежало королю.

Возвращение отнятых колоний затянулось: только в 1816 г. Нидерланды де факто вернули контроль над своими владениями, притом, что англичане задержались до 1818 г. В течение 1816-1830 гг. в Индонезии шла борьба двух систем – старой «системы торговли» и новой «системы налогообложения», причём метрополия склонялась к старым методам. В 1818 г. утвердили «Положение об управлении», по которому главой колонии становился генерал-губернатор. Ему в помощники давались четыре советника и главный секретарь. В 1816-1824 гг.

губернатором Явы был Г.А. ван дер Капеллен. Он усилил власть европейских чиновников, но не смог обеспечить повышения доходов. Так, несмотря на повышение поземельного налога в 1814-1823 гг. с 3,35 до 5,41 млн. гульднов, доходы казны упали с 23,45 до 21,88 млн. гульденов.

Окончательное урегулирование спорных колониальных вопросов с Великобританией состоялось 17 марта 1824 г. при подписании Лондонского договора. В соответствии с ним в обмен на Малакку и другие фактории вне Индонезии Англия отдала Банкулен и Биллитон. Сингапур признавался английским.

Стороны гарантировали взаимную неприкосновенность владений и сохранение независимости султаната Аче. В 1824 г. было создано Нидерландское торговое общество – акционерная компания с капиталом в 37 млн. гульденов (из них 4 млн.

получено от короля). Обществу даровалась хартия на 25 лет, по которой во главе общества стоял совет из 5 директоров, секретарь и 26 уполномоченных от акционеров. Разрешалось использовать для транспортировки продукции лишь нидерландские суда.

Из-за ущемления метрополией прав местной знати в 1825 г. в султанатах Суракарта и Джокьякарта вспыхнуло восстание, с трудом подавленное к 1830 г. В историю оно вошло как восстание принца Дипонегоро, фактически являясь настоящей народной войной. Боевые действия негативно сказались на показателях колонии: отрицательное сальдо за 1817-1829 гг. составило 40 млн. гульденов;

центральная Ява была разорена;

погибло 8 тыс. европейцев. Назревал серьёзный кризис колониальной системы, из которого вышли в 1830 г. введением на Яве (а после и на Западе Суматры) «системы принудительных культур». Этот проект был разработан Иоанном ван дер Босом в 1829 г. В 1830 г. он стал генерал-губернатором Явы. С введением «системы принудительных культур» отменялся земельный налог с крестьян, но им вменялось в обязанность принудительно разводить экспортные культуры (кофе, сахарный тростник, индиго, табак и т. д.) и сдавать все продукты правительству по крайне низким ценам, притом проделав первичную переработку продукции. «Система принудительных культур» фактически восстановила существовавшую некогда крепостную систему. Яванская община (Дессе) пятую часть своего орошаемого рисового поля должна была отдать под культуры для европейского рынка. Взамен в качестве поощрения выплачивалась небольшая сумма, похожая на заработную плату. Часть крестьян должна была принудительно трудиться (60 дней в году на главу семьи) на предприятиях по переработке урожая.

Система смогла функционировать лишь благодаря привлечению местной феодальной верхушки: её введение обеспечивалось регентами-индонезийцами, лишившимися земли, но зато получавшими так называемый «культурный процент».

Должность регента была наследственной. Фактически яванские феодалы стали звеном колониального управления.

Эта система государственно-крепостнической эксплуатации была тяжело воспринята яванскими крестьянами так как обрекала их на непосильный труд и лишала возможности возделывать необходимые продовольственные культуры.

Ситуация усугублялись высокими таможенными пошлинами на импортные товары, государственной монополией на соль и т. д. Деятельность частного капитала (включая голландский) фактически исключалась. Так на 1856 г. из живших на Яве 20 тыс. европейцев лишь 608 занимались частным бизнесом.

Экспортом сельскохозяйственной продукции занималось НТО, принося доход в казну и дивиденды. К 1840 г. экспорт составил уже 666,1 млн. гульденов.

Колониальная экономика обеспечивала рост отраслей промышленности Нидерландов, обслуживающих колонии, таких как судостроение и производство сельскохозяйственной техники. Доходы казны устойчиво росли, составив в 1851 – 1860 гг. 267 млн. гульденов (31% общих поступлений).

Несмотря на повсеместное распространение «системы принудительных культур», её показатели отличались от плановых в меньшую сторону. Так к 1845 г.

реально лишь 6% всех культивируемых земель было отведено под эти культуры, хотя по регионам и наблюдались сильные колебания (1-12%). Тогда в систему было вовлечено не более половины населения. Сельскохозяйственный налог так и не был отменён, хотя вознаграждение платили исправно и оно было выше налога (так вознаграждение и налог составляли в 1840 – 10 и 7 млн.;

1850 – 11 и 8 млн.;

1860 – 14 и 10 млн.).

В середине XIX в. в метрополии серьёзно усилились либеральные идеи, касательно колониального управления. Это объяснялось ростом либеральной оппозиции против системы культур из этических и меркантильных соображений.

Либералы призывали допустить в колонии частников, что тормозилось скандалами с частными контрактами. В 1849 г. король вынужден был поделиться своей огромной властью в колониях с Генеральными штатами. Всё чаще звучала критика «системы принудительных культур» и способов эксплуатации колоний. Огромное влияние на общественное мнение метрополии оказал роман «Макс Хавелаар, или кофейные аукционы Нидерландского торгового общества», написанный Эдуардом Дауэсом Деккером, больше известным как Мультатули. В 1860 г. либералы стали правящей партией и в период правления министра Торбеке (1862-1866) отменили ряд принудительных культур (пряности, индиго, чай, табак). В 1864 г. был принят закон об отчётности, по которому ежегодный бюджет Индонезии должен был утверждаться в Генеральных штатах.


Долгожданная отмена «системы принудительных культур» началась в 1870 г.

после принятия Сахарного и Аграрного законов. Первый значительно сократил посевные площади, принудительно занятые сахарным тростником. По Аграрному закону земля была поделена на «несвободную», обрабатываемую местным населением, и «свободную», необрабатываемую. Государственной собственностью объявлялась большая часть земель в Индонезии, но при этом тот, кто не смог доказать право своей собственности на землю получал возможность её арендовать.

Так за крестьянскими общинами и индивидуальными хозяйствами признавалось наследственное владение обрабатываемыми ими землями. Все свободные земли можно было отдавать в наследственную аренду частным лицам любой национальности и компаниям на срок до 75 лет. Плантаторы же «с согласия местных жителей» могли арендовать и земли крестьянских общин на срок до 25 лет.

Для исключения земельных споров предписывалось проведение межевания. В итоге в 1870 г. принудительные культуры отменили повсеместно и почти полностью, за исключением кофе (сохранилось в этом статусе до 1917 г.). К 1890 г. всё сельскохозяйственное производство перешло в частные руки. Отмена принудительных культур открыла дорогу инвестициям: иностранный капитал устремился в развивавшееся плантационное хозяйство и горнорудную промышленность. Этому способствовали закон 17 ноября 1872 г. о новых тарифах и отмена с 1874 г. дифференцированных пошлин. В 1880-х гг. были приняты меры по отмене разных принудительных работ, но реально трудовая повинность просуществовала на Яве до 1902 г., а на других островах ещё дольше. Кули пытались поставить в рабское положение. Поводя итог существованию «системы принудительных культур» стоит сказать, что она принесла огромные прибыли метрополии: 473 млн. гульденов в 1849-1866 гг. и 900 млн. за всё время её существования с 1830 г.

В 1874 г. министр колоний ванн де Пютте унифицировал административное деление и управление: отныне резидентство делилось на отделения (афдеелинги) равные регентству. Во главе их были поставлены ассистент-резиденты.

Обязательной стала должность патиха – заместителя регента. С 1872 г. в административную иерархию были включены контролёры.

Тем временем в 1860 гг. происходило расширение прямых владений Нидерландов в Индонезии. В 1870 г. англичане согласились на признание прав голландцев над Сииаком и Аче. Для урегулирования англо-нидерландские противоречия в регионе в 1871 г. в Гааге был подписан Суматранский договор, по которому Индонезия становилась открытой колонией для британского капитала, а взамен Великобритания допускала расширение подконтрольной голландцам территории, прежде всего за счёт независимого султаната Аче на Суматре. Его завоевание началось в 1873 г. и вылилось в тяжёлую Ачехскую войну, проходившую в четыре этапа: 1873-1874;

1874-1880;

1881-1896;

до 1914 г. Этот конфликт унёс жизни свыше 250 тыс. человек. Для скорейшего замирения региона с 1898 г. по инициативе губернатора Аче Й.Б. ванн Хэютса и учёного востоковеда К.С. Хюргронье нидерландская администрация стала заключать с правителями Аче т.н. «Краткие заявления», состоявшие из трёх условий. Они включали признание ачехских территорий частью Нидерландской Индии, обязательство их правителей не вступать в политические связи с иностранными державами, обязательство выполнять распоряжения колониальной администрации. Взамен метрополия гарантировала им статус самоуправляющегося княжества. К 1920 г. было заключено 267 таких договоров.

На середину 1890-х гг. пришёлся конец эры невмешательства, когда началась широкая голландская экспансия непокорённых островах Индонезии. К началу XX в.

нидерландские экспедиции завершили подчинение остававшихся независимыми территорий во всей стране. Во главе этого процесса стояли решительные люди:

министр колоний И.Т Кремер, генерал-губернатор Нидерландской Индии К.Х. ванн дер Вейк. Но из-за слабости Нидерландов в военном и экономическом отношении они вынуждены были проводить в своей колонии политику «открытых дверей», дававшую возможность капиталу других колониальных стран участвовать в экономической деятельности в Индонезии. Ввоз иностранного капитала, проникновение монополий и иностранных банков постоянно возрастали. Наиболее крепкие позиции в стране после самих Нидерландов занимала Великобритания. Не случайно в начале XX в. была основана крупнейшая англо-голландская нефтяная монополия «Ройял датч-Шелл», ставшая эксплуатировать богатейшие запасы нефти Индонезии. В целом с 1900 по 1914 гг. доля иностранного капитала в Индонезии удвоилась, достигнув 750 млн. долл. При величине нидерландских инвестиций лишь в 314 млн. долл. Основные вложения пришлись на плантационное хозяйство (выращивались сахар, чай, табак, куучук). Также капиталы шли на развитие горнодобывающей промышленности (эксплуатировались месторождения олова, нефти, угля). Наиболее крупными и известными внутренними монополиями Индонезии стали Яванский сахарный синдикат, Всеобщий сельскохозяйственный синдикат. Основным торговым партнёром колонии в этот период являлись метрополия и Великобритани, причём доля первой сокращалась. Сохранялась огромная роль государства в экономике.

В социальной сфере в это время происходило рождение национального пролетариата и буржуазии, наблюдалась повышенная активность крестьянства из-за падения его жизненного уровня, вызванного пауперизацией населения. При этом крестьянские волнения приобретали религиозную, мессианскую окраску (популярны предания о мессии, саминизм). Развитие капиталистических отношений в колонии переплеталось с докапиталистическими формами. Становление национальной буржуазии шло крайне медленно. Но несмотря на это в Индонезии создавались предпосылки для складывания народностей в нации, шёл процесс становления общеиндонезийского самосознания. Выразителями этого процесса выступали главным образом представители интеллигенции из мелкобуржуазной среды.

В 1901 г. к власти в Нидерландах приходит «христианская коалиция» во главе с лидером Антиреволюционной партии А. Кюйпером. В колониальном вопросе был взят так называемый этический курс, разработанный при участии Питера Броосхофта и Конрада ван Девентера. В нём впервые обращалось внимание на положение коренного населения страны, но вопрос об отделении Индонезии от метрополии не стоял. Инициаторы и проводники этого курса декларировали следующие задачи: повышения благосостояния местного населения;

децентрализация управления;

развитие образования и здравоохранения.

Преобразования должны были проводиться по лозунгами «образование;

ирригация;

переселение». При этом решение социального вопроса должно было обеспечиваться за счёт самих колоний.

В целом демагогическая составляющая этического курса была огромна, зато реальные результаты оказались весьма скромными. В 1903 г. принимается закон о децентрализации, по которому образовывались советы в городах и резидентствах Явы, а с 1917 г. – и городские советы во внешних провинциях. В 1905 г.

Нидерланды простили долг Индонезии в 49 млн. гульденов. При этом вывоз капитала из колонии составил 700 млн. гульденов, ввоз – 500 млн. Стали эксплуатироваться новые богатства: олово, уголь, нефть, каучук. Неслучайно, в 1914 г. эта колония давала 10% национального дохода Нидерландов.

В начале XX в. в Индонезии наблюдается повышение национального самосознания, прежде всего среди интеллигенции. Происходит её радикализация, так как все притеснения стали ощущаться остро. Наиболее громко звучали идеи против феодального гнёта и за эмансипацию женщин Раден Адженг Картини.

Знаменем освобождения стал Абдул Риван – первый доктор медицины в Европе, выходец из индонезийцев. 20 мая 1908 г. была создана первая национальная организация «Буди утомо» («прекрасное стремление»), первоначально носившая культурно-просветительный характер, стремящаяся помочь простому народу. Она имела черты постоянной организации, отличалась умеренностью требований и лояльностью к властям, её языком общения стал малайский. Рост национального самосознания проявился и в попытках торгово-промышленной буржуазии сплотиться ради защиты своих интересов. Неслучайно возникший в 1911 г. на Яве Союз исламских торговцев, изначально созданный для борьбы с китайским капиталом, быстро превратился в массовую организацию Сарекат ислам (Мусульманский союз), численность которой к 1913 г. достигла 360 тыс. чел.

Вскоре эта организация стала отражать общенациональные демократические интересы народа. В 1912 г. индоевропейцами (метисами) и передовыми индонезийскими интеллигентами была создана Индийская партия во главе с Д.

Деккером, выступавшая с общеиндонезийских позиций и первая поставившая вопрос о независимости страны. Стоит отметить появление многочисленных этнических союзов, отражавших интересы локальных групп населения.

Как и многие страны, в 1918-1921 гг. Индонезия испытала подъём национального и революционного движения, что проявилось в массовом стачечном движении и крестьянских волнениях. Наблюдался рост профсоюзов. Брожение коснулось армии и флота вплоть до попытки организации советов. 23 мая 1920 г. на базе ИСДФ выделилась коммунистическая партия Индонезии (КПИ), сразу же ставшая одной из самых активных антиколониальных сил. После этого в Сарекат исламе развернулась борьба за руководство между буржуазными и коммунистическими. В течение 1921-1923 гг., во многом из-за разных подходов к религии, произошёл раскол Сарекат исламе. Секции, находившиеся под влиянием компартии, вскоре образовали Сарекат райат (Союз народа). Сарекат исламе, преобразованный в политическую партию, всё более терял массовую базу.

Максимальных успехов КПИ достигла к 1925 г.

, когда она считалась самой радикальной антиколониальной партией. По многим идейным позициям КПИ была левее Коминтерна, взяв вопреки реальной ситуации в 1924 г. нереалистический курс на социалистическую революцию. Такая позиция КПИ привела к ответным репрессиям властей с 1925 г., которые породили раскол в среде левых сил. В этих условиях КПИ предприняла в ноябре 1926 г. попытку восстания на Яве, которое, однако, оказалось разрозненным, а потому неудачным. Начавшееся уже после расправы на Яве вооружённое восстание на Западной Суматре (январь 1927 г.) было также быстро подавлено. Жестокое подавление этих выступлений привели к протестам мировой общественности. КПИ подверглась разгрому, а связанные с ней профсоюзы и организации были запрещены. Но процесс строительства новых антиколониальных группировок продолжался. Началось выдвижение будущих лидеров независимой Индонезии. Несмотря на неудачу, это восстание характеризуется как первое крупное антиколониальное выступление, значимым итогом которого стал отход от радикализма в антиколониальном движении. В целом, после 1926-1927 гг. в индонезийском национальном движении оформились следующие течения: правое, умеренно-реформистское крыло, либерально реформистское крыло и левое крыло. В 1927 г. возникла Национальная партия во главе с Сукарно. Выдвинутая партией задача достижения независимости и улучшения положения народа, попытки опереться на трудящихся обеспечили быстрый рост её влияния в массах. В 1929 г. власти арестовали Сукарно и его сторонников. В 1930 г. Национальная партия была ликвидирована, но в 1931 г.

возродилась под названием Партия Индонезии (Партиндо), став наиболее популярной партией. В годы экономического кризиса программа Партиндо приобрела большую социальную направленность. В 1933 г. в своей брошюре «За свободную Индонезию» Сукарно заложил основы будущих «Панча сила» («Пять принципов») и теории «мархаэнизма» (от «мархазн» – простой человек). Идеология «мархаэнизма», основанная на национализме с элементами социализма, предлагала единство национальных, религиозных и коммунистических составляющих общества и неразрывно была связана с борьбой за независимость Индонезии. При этом стоит отметить эклетизм учения и произвольное толкование многих идей. В 1937 г.

представители буржуазии и коммунисты создали массовую патриотическую организацию Движение индонезийского народа (Геракан ракьят Индонесия;

Гериндо). По её инициативе совместно с другими политическими силами был образован Индонезийский политический союз (Габунган политик Индонесия, ГАПИ). В обстановке роста угрозы распространения в Европе и Азии фашизма и японского вторжения ГАПИ, отстаивая национальные интересы и требуя самоуправления и демократии, готов был сотрудничать с властями Нидерландов. Но представители метрополии не желали даже на малейшие уступки национальному движению. Впрочем, в целом из-за указанных выше внешних факторов во второй половине 1930-х гг. антиколониальная борьба снизилась.

Несмотря на нейтралитет Нидерландов в Первой мировой войне в Индонезии произошло ухудшение основных экономических показателей. Это привело к активизации национальных сил. В этих условиях власти метрополии вынуждены были пойти на уступки местному населению. Так в 1915 г. ему было предоставлено право на собрания и союзы;

состоятельные индонезийцы смогли принять участие в городских/муниципальных выборах;

в некоторых учреждениях колонии было уравнено жалование голландских и индонезийских чиновников;

индонезийцы получили возможность получения высоких офицерских постов. В декабре 1916 г.

было провозглашено создание фольксраада – «народного совета», состоящего из человек (15 из которых были индонезийцами, 10 из них – выборными;

остальные приходились на европейцев, китайцев, арабов). Официально открытие «народного совета» состоялось 18 мая 1918 г. Несмотря на ограниченные функции этого фактически совещательного органа, он стал использоваться национальными силами как трибуна для критики системы.

После Первой мировой войны власти метрополии решились на проведение политики децентрализации системы управления, базировавшейся на идее создать правление во главе с губернатором, при котором действовали бы провинциальные и резидентские советы. Всего было создано три провинциальных совета по числу провинций. В 1925-1927 гг. на Яве были ликвидированы резидентские и созданы регентские советы. Тогда в стране насчитывалось 3 провинции и 76 регентств, причём на провинциальном уровне в советах над индонезийцами доминировали европейцы, китайцы и арабы. К 1930-м гг. было образовано и 32 городских совета.

В 1927 г. фольксрааду формально предоставили законодательное право, однако оно было ограничено правом вето генерал-губернатора и необходимостью утверждения бюджета колонии генеральными штатами метрополии. В целом в межвоенный период нидерландская колониальная политика оставалась негибкой, несклонной к компромиссам. Индонезийцы составляли менее 7% всех чиновников, никто из них не стал регентом и ассистент-регентом. Власти метрополии не желали поступаться ничем всерьёз в пользу нарождающейся новой элиты индонезийского общества.

Экономическое развитие Индонезии в период между Первой и Второй мировыми войнами характеризовалось продолжением политики открытых дверей.

Хотя основные (75%) инвестиции принадлежали метрополии, иностранный капитал вкладывался весьма активно (Великобритания – 13%, США – 3%, Япония – 1%).

Благодаря благоприятной конъюнктуре до конца 1920-х гг. экономика Индонезии была на подъёме. Наблюдался устойчивый спрос на кофе, табак, чай, пряности, а также нефть и олово, чья добыча постоянно росла (7,5 млн. тонн нефти в 1938 г. в сравнении с 1,5 млн. в 1913 г.). Другими полезными ископаемыми, добываемые в колонии были уголь, золото, серебро, марганцевая руда, сера, йод, фосфориты, началась добыча никеля. Однако основным объектом эксплуатации было сельское хозяйство: в этот период наблюдался бурный рост плантационного хозяйства. На начало 1930-х гг. четверть лучшей обрабатываемой земли принадлежало иностранному капиталу. На первом месте по производству стоял каучук, на втором – сахар. В связи с повышением спроса наблюдался рост производства пальмового масла и таких культур как табак, чай, кофе, кора хинного дерева. По прежнему основной хозяйственной территорией оставался остров Ява, вслед за ним активно развивалась Суматра. Наблюдалось и развитие инфраструктуры. Все эти позитивные факторы привели к огромному положительному торговому сальдо, которое в 1911-1915 гг. составляло 235 млн. гульденов, в 1916-1920 гг. – 650 млн., в 1921-1925 гг. – 600 млн. Только за один 1928 г. метрополия извлекла из колонии прибыль в 320 млн. долл. Негативным фактором экономического развития Индонезии стала огромная зависимость страны от мировой конъюнктуры на её экспортные товары. Рост экономики сопровождался на Яве пауперизацией крестьянства и обезземеливанием, хотя на внешних островах имелась система аренды из-за огромных площадей свободной земли. При этом предпринимательство среди индонезийцев развивалось крайне медленно и было, в основном, представлено сферой торговли. Промышленная буржуазия была крайне слаба.

В таких обстоятельствах мировой экономический кризис 1929-1933 гг.

сильно ударил по Индонезии. Он привёл к катастрофическому падению цен на экспортные культуры, втрое сократив их стоимость. Это привело к упадку плантационного хозяйства и закрытию многих предприятий, что сопровождалось падением занятости и снижением жизненного уровня населения. Власти искали выход в принудительном регулировании и картелировании. Был введён режим экономии. Удивительным фактом было отсутствие во время кризиса сколь либо серьёзных выступлений рабочих и крестьян. Исключение составили лишь волнения в ВМФ: В 1933 г. произошло крупное восстание на броненосце «Семь провинций», которое было жестоко подавлено. Тяжёлое положение сохранялось до 1938 г., когда начался подъём экономики, во многом связанный с благоприятной предвоенной конъюнктурой. При этом власти Нидерландов предпринимали шаги по ограничению активности Японии на островах, для чего были даже заинтересованы в росте индонезийской национальной промышленности.

Ещё до начала Второй мировой войны японцы вели в Индонезии антинидерландскую пропаганду, эксплуатируя неприязнь местных жителей к европейским колонизаторам. Важно отметить и наличие своей агентуры. С 10 мая 1940 г. власти метрополии ввели в колонии осадное положение, усилили цензуру, запретили массовые собрания. Одновременно звучали обещания реформ. Однако в целом в этот период произошло усиление преследования национальных организаций и их лидеров, что привело к переориентированию части из них на Японию. Стоит отметить, что вооружённые силы в Индонезии были незначительны:

там служило лишь 32 тыс. солдат королевской армии Нидерландской Индии и квартировались незначительные англо-американские части. После нападения на Перл-Харбор с 8 декабря 1941 г. Японии начала масштабную агрессию в азиатско тихоокеанском регионе и уже 10 января 42 г. началось японское наступления на индонезийские острова. Сил для отпора было недостаточно и уже к марту японцы оккупировали Индонезию. Первоначально национальная элита страны имела иллюзии в отношении японцев, но действия новых колонизаторов их быстро развеяли. Неограниченный произвол японских военных, вывоз продовольствия, неприкрытый грабёж жителей, введение трудовых повинностей, ликвидация ненужных в период войны отраслей сельского хозяйства вызвали рост антияпонского движения. Если в первые месяцы оккупации японцы считали достаточным распустить старые колониальные органы власти и ввести вместо них военное правление с делением Индонезии на три зоны, то с конца 1942 г. был взят курс на привлечение к сотрудничеству местных национальных лидеров. Для усиления в Индонезии своей политической опоры, вместо распущенных ранее партий японцы в марте 1943 г. создали единую организацию Пусат тенага ракьят (ПУТЕРА;

Концентрация народных сил), а в декабре – Пембела танах аир (ПЕТА;



Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 33 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.