авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 33 |

«Санкт-Петербургский университет Исторический факультет Кафедра истории Нового и новейшего времени Кафедра истории славянских и балканских стран ...»

-- [ Страница 26 ] --

Исполнительный совет, руководящий орган Сообщества, включал премьер министра республики, глав государств-членов, французских министров и четырех африканских советников, а также располагал Сенатом, состоявшим из делегатов национальных парламентов. Требование независимости без разрыва с Сообществом, сформулированное в 1959 г. недавно основанной Федерацией Мали (Сенегал и Судан) и Мадагаскаром, было удовлетворено посредством дополнения, внесенного во французскую Конституцию 4 июня 1960 г. Французское правительство, как могло, старалось приспособиться к изменившимся условиям, введя понятие «обновленного Сообщества». Федерация Мали и Мадагаскар обрели независимость в составе Сообщества 20 и 26 июня 1960 г. соответственно. Бывшие германские колонии Того и Камерун, не входившие в Сообщество, обрели независимость вскоре после того, как в конце 1958 г. над ними была снята опека ООН.

Независимость Камеруна была провозглашена 1 января 1960 г., а в следующем году состоялась его воссоединение с английской его частью, входившей в состав Нигерии. 27 апреля 1960 г. была провозглашена независимость Того. Ободренные вышеупомянутыми примерами, государства Сообщества выразили желание обменять автономию на независимость. Понимая, что процесс необратим, Де Голль не чинил ему препятствий. Переговоры о трансферте компетенций и кооперации закончились в августе 1960 г. признанием независимости восьми африканских республик (Дагомея, Нигер, Верхняя Вольта, Кот д’Ивуар, Чад, Центральноафриканская, Конго и Габон), а в ноябре 1960 г. Мавритании.

Соглашения о кооперации связывали отныне с Францией 14 эмансипированных государств французской Африки и Мадагаскар, кроме Гвинеи. Не будучи упразднено официально, Сообщество более не функционировало. Министерство кооперации, созданное в 1961 г., означало конец колониализма. Однако Франция сохранила за собой некоторые территории, часть которых эмансипировалась позже других, а часть и поныне является французскими владениями.

Референдум, организованный Францией на Коморском архипелаге (декабрь 1974), имел результатом образование суверенной Республики Коморских о-вов в 1975 г., и только о-в Майотта, где 64% жителей отвергли независимость, остался заморской территорией. После мартовского референдума 2009 г. о-в Майотта обрел статус заморского департамента Франции (31 января 2011 г.). Французский берег Сомали, названный «засовом Красного моря», остался заморской территорией и после обретения африканскими владениями Франции независимости, отчасти вследствие напряженности в отношениях между племенами афар и исса. После референдума 1966 г. страна стала назваться Территория афар и исса, ее статус, как и других заморских территорий, эволюционировал в сторону большей автономии.

Независимость Территории афар и исса, переговоры о которой были начаты Францией под давлением ООН, была закреплена референдумом 8 мая 1977 г. и вступила в силу 22 июня, новое государство стало называться Республика Джибути.

Позже всех независимость обрел франко-британский кондоминиум Новый Гебриды, 30 июля 1980 г., новое государство получило название Республика Вануату.

От некогда обширной колониальной империи Франции остались следующие территории: со статутом заморских департаментов – Гвиана, Гваделупа, Мартиника, Реюньон, о-ва Сен-Пьер-и-Микелон (с июля 1976), Майотта из группы Коморских о-вов (с января 2011);

со статутом заморских территорий – Новая Каледония, Фр.

Полинезия (Маркизские о-ва и Таити), о-ва Уоллис и Футуна. Статут заморских территорий имеют также Французские земли Австралии и Антарктиды.

Вопрос соотношения стоимости колониальных владений и бенефиций, извлеченных из них французским государством, иначе говоря, их рентабельности, дебатируется поныне. Заложили ли колонии основу экономического процветания Франции? Или бенефиции, извлекаемые из эксплуатации колоний, не покрывали государственных трат на их администрирование и освоение? Доля колоний в импорте сырьевых ресурсов оставалась весьма незначительной, несмотря на миллиарды франков, инвестированные в их развитие. Только поставки фосфатов, дерева и каучука, в итоге, приобрели размах вкупе с с/х. продукцией: арахис, какао, кофе, рис, тростниковый сахар и вина. Вывод большинства современных исследователей таков: колонии не были рентабельны для страны в целом, но концессионные общества, частные лица и банки извлекли немалые для себя прибыли и обогатились на колониальной эксплуатации.

Наследие колониальной эпохи в современной Франции выражается по разному. Можно говорить о системе неоколониализма, которая установилась в отношениях Франции с бывшими африканскими владениями (France-Afrique) и которая зиждется на компромиссе (soft power). Правя с опорой на поддержку Франции, лидеры африканских государств потворствуют сохранению французского влияния в экономике, обеспечивая немалые прибыли французским монополиям.

Роль арбитра в разрешении внутренних конфликтов и военные базы Франции в Африке делают ее стратегическое присутствие ощутимым в этой зоне. И хотя в настоящее время заметны некоторая эволюция в отношениях Франции с бывшими африканскими владениями, вследствие конкуренции Китая и США, французское присутствие остается доминирующим. Французское влияние в остальных регионах носит преимущественно культурный характер, осуществляемый в рамках Франкофонии, Союза франкоязычных стран, что является прекрасным стимулом для развития экономических и внешнеполитических связей. Другим наследием колониальной эпохи является массовое присутствие выходцев из бывших колоний на французской земле, в основном алжирцев, марокканцев и эмигрантов из Черной Африки (Мали, Сенегал), называемое с большой долей иронии «колонизацией наоборот».

Литература (общий список см.: приложение):

Тарле Е. В. Очерки истории колониальной политики западноевропейских государств (конец XV – начало XIX века). М.: Наука, 1965;

Черкасов П. П. Франция и Индокитай. 19451975. М.: Наука, 1976;

Черкасов П. П. Агония империи.

Политические кризисы, военно-колониалистские путчи и заговоры во Франции в период Алжирской войны 19541962 гг. М.: Наука, 1979;

Черкасов П. П. Судьба империи. Очерк колониальной экспансии Франции в XVXX вв. М.: «Наука», 1983;

Черкасов П. П. Распад колониальной империи Франции. Кризис французской колониальной политики в 19391985 гг. М.: Наука, 1985;

Butel P. Histoire des Antilles franaises. Paris: Perrin, 2007;

Droz B. Histoire de la dcolonisation. Paris:

Seuil, 2006;

Ferro M. Le livre noir du colonialisme. XVIXXI sicle: de l’extermination la repentance. Paris: Fayard/Pluriel, 2010;

Lefeuvre D. Pour en finir avec la repentance colonial. Paris: Flammarion, 2008;

Planchais J. L’Empire embrace 19461962. Paris:

Denol, 1990;

Ptr-Grenouilleau O. Les traits negrires. Essai d’histoire globale. Paris:

Gallimard, 2004;

Wesseling H. Les empires coloniaux europens 18151919. Paris:

Gallimard, 2004.

ЦИВИЛИЗАТОРСКАЯ МИССИЯ Цивилизаторская миссия – («Civilisatory mission» – англ.;

«Mission civilisatrice» – франц.) идеологическая концепция, служащая одним из главных идеологических мотивов для развития империализма XIX-XX вв., основанная на убеждении западных наций в своём превосходстве и осознании своего долга принести цивилизацию в другие, так называемые отсталые регионы мира.

Традиционно активное применение концепций цивилизаторской миссии приписывают основным колониальным империям – Британской и Французской – в период своего расцвета во второй половине XIX – первой половине XX вв. Однако цивилизаторство присуще не только колониальным практикам Англии и Франции, а восходит к греческому и латинскому мирам эпохи Античности (идеи греческой колонизации, обоснование расширения Римского государства). В Средние века понятие цивилизаторской миссии напрямую связывалось с распространением христианства, в том числе силовым путём с помощью крестовых походов, вдохновляемых римско-католической церковью. На ранней стадии развития колониализма Нового времени цивилизаторская миссия продолжала основываться на религии: в частности так происходило в первых колониальных державах – Португалии и Испании – вплоть до XVIII в., когда приобщение аборигенов вновь открытых земель к цивилизации происходило прежде всего через работу миссионеров. Христианство как основанное на Библии учение стало частью колониального проекта. В несколько ином ключе цивилизаторская миссия как миссия распространения цивилизации зазвучала в период Великой Французской революции и Наполеоновских войн, когда так стали обозначать понятие из идеологии французского колониального экспансионизма начала XIX в. Под цивилизацией в ту эпоху понимались гражданские идеалы свободы и равенства, оправдывающие необходимость экспорта социальных завоеваний Великой Французской революции, и меритократические институты, созданные наполеоновским режимом. Практическим воплощением этой миссии было распространение правовых норм, обеспечивающих юридическое равенство граждан, на большую часть континентальной Европы, испытавшей серьёзное влияние Революционных и Наполеоновских войн. По этому поводу необходимо заметить, что цивилизаторская миссия как мессианство были положены в основу фактически всех крупных революций (русской, Нидерландской, Английской), однако выйти за пределы региона оно смогло лишь в случае с Францией.

В XIX в. интегральной частью большинства имперских и колониальных теорий и практик была так называемая цивилизаторская миссия – система взглядов и основанных на них реальных действий, вызванных убеждённостью европейцев в том, что коренные народы колониальных территорий были в ментальной, моральной и практической плоскости подвержены влиянию белого человека. Об аборигенах в Европе как правило думали, что их необходимо обучать базовым навыкам и умениям, а также прививать им западные системы верования (преимущественно разные формы христианства), насаждаемых через деятельность миссий и образовательной политикой, которые редко подразумевали возможность для местных жителей самостоятельно обдумывать свою судьбу, действовать в политических вопросах, участвовать в своём самоуправлении. Развитию идеи цивилизаторской миссии способствовали внутренние и внешние успехи западной цивилизации, ставшей в XIX в., как казалось, на путь безграничного прогресса, который стал признаваться единственно правильной линией развития человечества.

Кроме этого, элита новых колониальных империй в духе времени пыталась выработать новые, более гуманные методы колонизации. Так все французские, английские, немецкие и даже бельгийские деятели помнили о крайне жестоком испанском пути завоевания и настаивали на том, что их форма завоевания будет отличной от иберийской (что подразумевало разговор с «дикарями» на языке цивилизаторской миссии). В то же время европейские власти понимали, что автоматическое перенесение европейских норм международного права, культуры и экономики невозможно в тот регион, который обозначался ими как Восток.

Цивилизаторская же миссия позволяла объяснить суть проводимых действий. В XIX в. филантропы и миссионеры не только защищали переселение как один из способов транспортирования западной цивилизации племенным людям, но часто призывали к аннексии, а также давали шанс аборигенам показать не худшие, а лучшие черты. В последней четверти XIX в. концепция цивилизаторской миссии выдвинулась на ведущие роли как главный мотив официально проводимой политики колонизации. При этом идея цивилизации служила прекрасной маскировкой для сугубо корыстных целей колониальной экспансии. Невозможно отделить культурный империализм – концепцию цивилизаторской миссии – от первичных экономических мотивов. Желание цивилизовать, как способ создать потребителей, играло важную роль в правительственной поддержке христианских миссионеров и становлении образовательной системы западного образца в присоединяемых территориях. Контроль Западом экономических ресурсов был символом высшей цивилизации.

При этом эпоха активной колониальной экспансии в XIX в. наслоилась на период расцвета такого феномена как национализм, что проявилось в распространении джингоизма – убеждения в расовом превосходстве и могуществе своей страны. Эти идеи не мешали развитию патерналистских идей в рамках концепции цивилизаторской миссии – аборигены ведь были подобны детям, которым нужно дать мудрые законы и хорошее управление. Такая позиция позволяла приравнять возможное сопротивление колонизаторам к сопротивлению прогрессу. Европейские колониальные державы считали своим долгом принести западную цивилизацию отсталым народам. Таким образом, наряду с прямым управлением колоний, европейцы пытались вестернизировать их в соответствии с идеологией известной как ассимиляция.

В развитии цивилизаторской миссии важно отметить расовые и национальные компоненты. Ведь все эти идеи были частью широкого диапазона концепций, в которых был заложен расизм различного типа, и которые питали национальную и иную политику по отношению к туземным народам имперских территорий и формированию индивидуального отношения колонизаторов и колонизуемых к вопросам экономических и гуманитарных прав.

Исключение европейцами небелых лиц от основных человеческих прав было постыдной составляющей большей части имперского опыта, который питался фальшивыми научными теориями расизма и социал-дарвинизма, даже в век отмены рабства и работорговли. Как раз в эпоху расцвета концепции цивилизаторской миссии наметилось появление квазинаучных антропологических теорий, включая те, что развивались в растущем знании об антропологии и этнологии, рассматривая связи между климатом, расой и моральными правилами и поведением. Обозначилась цепочка дарвинизм – социал-дарвинизм – научный расизм.

Огромную роль в распространении концепции цивилизаторской миссии сыграла наука, так как позволила считать её передовой теорией, способствующей прогрессу всего человеческого рода. Европейская наука была европоцентрична и считала, что только научная западная цивилизация является верховной, а все остальные должны ей следовать. Вместе с экономическими целями цивилизаторская миссия с наукой в своём ядре стала не только мощным мотивом для империализма и идеологии колонизации, но также новым радикальным взглядом на мир и организацию человеческого общества. Цивилизаторская миссия стала частью нового социального порядка, который распространялся по всему миру. Расистские идеи для объяснения различия между людьми стали господствовать в науке. Раса трансформировалась в постоянное объяснение для эволюции человеческого общества, и превосходство белой расы было научно обосновано как успех самого лучшего типа человечества. И это превосходство рассматривалось не как культурный вопрос, а скорее как научный. Научное обоснование цивилизаторской миссии давало больший вес колониальной политике, её альтруизм стал считаться моральной основой колонизации. Экономическая эксплуатация извинялась альтруизмом. Таким образом, колонизация становилась моральным обязательством среди наций и предпринималась ради блага всего человечества.

Стоит отметить определённые расхождения в понимании цивилизаторской миссии в двух основных колониальных империях. Великобритания представляла империализм для своей аудитории в сильно идеализированной манере, что выражалось в идее цивилизации варварских обществ, привнесения благ просвещения, закона и социального порядка необразованным первобытным людям.

Когда имперским лидерам было нечем возразить критикам экономической экспансии Британской империи, на помощь всегда приходила цивилизаторская миссия в распространении «цивилизации, торговли и христианства» (по словам Давида Ливингстона). Британский взгляд начала XIX в. был основан на твёрдом убеждении, что невежество язычника являлось барьером для торговли. Чтобы цивилизовать аборигена, необходимо было сотворить потребителя, в то время как простое подавление дикарей требовало огромных затрат. Этот взгляд был предложен Томасом Бабингтоном Маколеем (1800-1859) в его речи в палате общин по правам Ост-Индской компании, когда он сказал: «торговать с цивилизованными людьми гораздо прибыльнее, нежели управлять дикарями». В своём «Наброске об индийском образовании» Маколей написал, что индийцы не должны обучаться грамоте на своих родных языках. Макалей надеялся сформировать англицизированный правящий класс, индийский по крови и цвету кожи, но английский по вкусам, мнениям, морали и интеллекту. Это было услышано. Для британского господства в Индии цивилизаторская миссия означала многое, включая привнесение благодеяний от британской культуры на субконтинент в виде свободной торговли и капитализма, а также закона, порядка и хорошего управления.

Британское правление было призвано прекратить хроническое состояние войн, жестокостей, беспорядка и деспотического правления. В Индии благодаря цивилизатоской миссии устанавливался мир и порядок на основе Pax Britannica.

Многое для развития цивилизаторской миссии сделал и Томас Карлейл (1795-1881), выступивший со своими идеями реформирования империи. Так он считал неправильно выстроенным управление и хозяйство. Его памфлет «Случайная речь о негритянском вопросе» призывал к интенсификации труда:

чёрный человек должен работать. Автор отстаивал тезис о превосходстве «белого человека», хотя и не являлся последовательным сторонником расового подхода.

Согласно Карлейлю очень важным являлось признание иерархичности любого общества: «наиболее глупым из нас быть слугами наиболее мудрых». Так культурное неравенство рас, что прослеживалось в концепции цивилизаторской миссии, становилось основанием легитимности британского колониализма. В работах Джеймса Энтони Фруда (18818-1894) обоснование «цивилизаторской миссии англичан» звучала более конкретно. В «Океании» автор выступал за империю в том ключе, что англичанам выпала функция управлять отсталыми народами как это было в Римской Империи. Отсюда выводился тезис о необходимости опёки передовыми народами отсталых.

Показательна в этом отношении поэма Редьярда Киплинга (1865-1936) «Бремя белого человека», которая стала гимном империалистов, подтверждая право Британской империи господствовать на основе добродетелей их национального, расового и культурного превосходства. Другой видный британский деятель культуры Джон Раскин (1819-1900) в своей лекции «Имперский долг» обозначил англичан как расу, замешанную из лучшей северной крови и обогащённой «тысячелетней благородной историей». На основе этих преимуществ Англия имеет не только право, но и мандат на расширение: «она должна найти колонии настолько быстро насколько можно». А лекция Джозефа Чемберлена (1836-1914) «Настоящая концепция империи» описывала англичан как «правящую расу» чьё величие выражается в чувстве долга к дикому населению посредством своего благостного правления.

В конце XIX в. во Франции цивилизаторская миссия также лежала в сердцевине колониальной активности этой страны. При этом в отличие от британцев, французы сделали основной упор на культурных аспектах цивилизаторской миссии, хотя равным образом разделяли идею превосходства своей нации над остальным миром, особенно колониальным. Без сомнения, французы надеялись ассимилировать их колониальных подданных в большую империю французской культуры. Реальные шаги в этом направлении были настолько последовательными, что порой ассимиляция делала аборигенов настоящими французами, стремившимися жить в метрополии, а не помогать управлять колониями и распространять именно там французское влияние.

Необходимо добавить, что Жюль Ферри (1892-1893), один из выдающихся французских министров 1880-х гг., был первым ведущим политиком произнёсшим фразу «цивилизаторская миссия», хотя сен-симонисты использовали её уже давно.

В настоящее время понятие «цивилизаторская миссия» продолжает периодически употребляться в западной публицистике в контексте рассмотрения проблем распространения демократии и гуманитарных вопросов. В частности, западные ценности демократии, прав человека и свободных выборов считаются приоритетными для распространения по всему миру, а недавние военные операции стран Запада против Афганистана, Ирака, Ливии можно рассматривать как практическое воплощение новых идей цивилизаторской миссии. В то время как многие негативные аспекты колониализма были изучены и проанализированы, недавно развилась мода на анализ, который смотрит более позитивно на аспекты колониализма, включая гуманитарные и филантропические мотивы.

Литература:

От миропорядка империй к имперскому миропорядку / Отв. Ред. Ф.Г.

Войтоловский, П.А. Гудев, Э.Г. Соловьёв. М., 2005;

Butlin R.A. A Geographies of Empire. European Empires and Colonies c. 1880-1960. Cambridge:, 2009;

Cook S.B.

Colonial Encountes in the Age of High Imperialism. New York - Reading - Menlo Park Harlow, 1996;

Edwards M. The West in Asia. 1850-1914. London, 1967;

Ferro M.

Colonisation: A Global History. London – New York, 1997;

Waites B. Europe and the Third World. From Colonisation to Decolonisation. C. 1500-1998. Basingstoke – London, 1999.

ШВЕДСКАЯ ИМПЕРИЯ Этапы формирования шведской империи. Первый этап формирования шведской империи можно назвать «восточным». В XII в., начались крестовые походы шведов на территории, заселённые язычниками-финнами. Первым из них (1157) была покорена юго-западная область будущей Финляндии, вторым (1249 1250) – центральная часть страны и третьим (1293-1300) – западная часть Карелии.

В тот же период и с теми же завоевательными целями на запад устремляются новгородцы, стремившиеся захватить Карельский перешеек и берега Невы, населённые угро-финскими племенами. В результате похода 1256 г. по южному и северному берегам Финского залива новгородцам удалось потеснить шведов.

Создалась реальная угроза королевским владениям, и в 1290-х гг. началось новое шведское наступление на Новгород, поддержанное карельским населением, недовольным тяготами, принесёнными на их землю русскими.

Ослабление Новгорода и Пскова стало причиной, по которой Торгильс Кнутссон, энергичный шведский маршал финляндской провинции королевства, создал опорный оборонительный пункт на востоке, основав в 1293 г. Выборг, через год взяв Кексгольм и основав в 1300 г. в устье р. Охты крепость Ландскрону.

Впрочем, оба последние укрепления вскоре были отобраны русскими.

Борьба на востоке, в основном, за берега Невы, шла с переменным успехом, временами вражда утихала вообще, но при Магнусе Эриксоне (1319-1363) она вновь активизировалась: этому королю удалось в 1348 г. основать Нотеборг. Во второй половине XVI в. война продолжалась уже в ладожской Карелии и Ингерманландии – теперь за присвоение наследия слабевшего Ливонского ордена. В 1380-1381 гг. к королевству были присоединены восточная часть Карельского перешейка и крепость Нарва (осн. датчанами в 1223 г., затем захвачена русскими) с прилегающим округом. Несколько позже удалось занять прибрежную часть Ингерманландии с крепостями Ивангородом, Ямом и Каприо (позднее – Копорье, осн. ливонцами в 1240-х гг.). Тем не менее, после длительной Ливонской войны (1558-1583), согласно Плюсскому перемирию, Нарва вновь отошла к шведам, но русским удалось сохранить за собой устье Невы с небольшой прилегающей территорией. Кроме того Северная Эстляндия добровольно приняла власть шведского короля (1561).

Такое развитие событий не могло удовлетворять русских и они возобновили продвижение на шведские земли, едва истёк срок Плюсского перемирия (1590).

Военные действия шли с успехом для русских и после переговоров в с. Тявзине согласно новому мирному договору, подписанному в 1595 г., Московское государство получило практически всю Ингерманландию с городами Ниеншанцем (осн. шведами близ Ландскроны), Ямом, Копорьем и Ивангородом, а также Кексгольм-лен, который был переименован в Корельский уезд. Новая шведско московская граница шла теперь от устья Систербека (р. Сестра) на север, к Варангер-фьорду.

Пытаясь вернуть утраченное, Швеция нанесла ответный удар в 1611 г., уже в правление короля Густава II Адольфа (1611-1632). На этот раз военная удача была на стороне шведов, и летом 1611 г. они вернули себе Кексгольм-лен и Северную Карелию, заняв при этом Новгород и Новгородскую землю (при этом новгородская торгово-промышленная верхушка, соблазнённая получением западных городских прав и привилегий, высказала желание стать подданными шведского короля). На переговорах, начавшихся в д. Столбове, шведские представители, обладая преимуществом победителей, всё же согласились вернуть все русские земли при условии, что Тявзинский договор будет аннулирован и всё утраченное согласно его пунктам, будет возвращено Швеции.

Второй этап становления шведской империи, юго-западный, начался после того, как основанием Выборга была, как казалось, обеспечена безопасность страны от восточной угрозы. В 1330-1340-е гг. упоминавшийся выше Магнус Эрикссон в результате военных действий против Датско-норвежского королевства присоединил к державе провинции Сконе и Халланд. Впрочем, их впоследствии пришлось возвратить. Но полученные королевой Кристиной (1632-1654) по мирному договору в Брёмсебро (1645) норвежские области Емтланд и Херьедален, как и датский о.

Готланд, навечно остались шведскими. Новая попытка овладеть датскими землями на юге Скандинавского полуострова была сделана лишь в середине XVII в., в ходе Первой северной войны1655-1660 гг.

Король Карл Х Густав вторгся в 1657 г. на территорию Дании и принудил противника к миру на выгодных для себя условиях. Согласно договору, подписанному на следующий год в Роскильде, Швеция получила исконно датские территории Сконе, Блекинге, Халланд, о. Борнхольм и норвежскую область Тронхейм. Теперь для шведов открылся широкий выход в океан. Правда, по Копенгагенскому миру 1660 г. датчанам пришлось возвратить Борнхольм и Тронхейм, но Швеция достигла своих естественных границ на Скандинавском полуострове и утвердила господство на Балтийском море.

Третий этап строительства империи, юго-восточный, относится к временному промежутку между Столбовским миром и Великой Северной войной 1700-1721 гг. Вначале Густав II Адольф овладел всей Лифляндией, а затем вторгся в Курляндию и Литву. В 1626 г. шведы высадились в Пилау и начали завоевание Восточной Пруссии. Эти и иные приобретения были сделаны благодаря участию этого короля в Тридцатилетней войне. Согласно Вестфальскому миру 1648 г.

Швеция получила всю Западную и часть Восточной Померании с городами Штеттин, Дамм, Гольнау, находившиеся в устье р. Одера острова Рюген и Волин, часть Мекленбурга с г. Висмаром, а также епископства Бремен и Верден. Кроме того, за ней остались Северная и Южная Эстляндии, Лифляндия и Курляндия, часть которых признавалась шведской ещё по Оливскому трактату 1660 г..

Официально прибалтийские владения шведской короны именовались провинциями (provinserna). Но это термин административный или географический, а если характеризовать эти владения по их месту в политике и, особенно, экономике империи, то здесь более близкой к истине была бы дефиниция «колонии».

Собственно, так и определяют их статус современные исследователи, считая, что после редукции 1680-х гг., когда преобладающая часть помещичьих земель отошла к короне (см. ниже), провинции окончательно превратились в колонии, причём в классической форме этого вида имперских владений.

Последний этап существования шведской империи охватывает два десятилетия перед началом Великой Северной войны и её первую половину. На протяжении этого периода центральная власть последовательно стремилась преобразовать восточные колонии в органичную часть государства, находящуюся в правовом поле шведского законодательства, административно и культурно унифицированную (об этом см. ниже). То есть, бывшее шведское королевство должно было прирасти Прибалтикой так же, как Россия приросла Сибирью или Крымом. При этом растворении бывших колоний в едином государственном теле, её уже нельзя было бы считать империей. Такая перспектива, в общем, объективно благоприятная для роста мощи и влияния Швеции, тем не менее, беспокоила центральную власть державы, а в Законодательной комиссии по поводу целесообразности такой метаморфозы даже шли острые дискуссии.

Эта краткая историческая справка будет дополнена ниже более подробным анализом особенностей шведской колониальной политики и её результатов.

Основные территории, вошедшие в состав империи (по регионам, время входа / выхода) и их место в общеимперской системе).

Эстляндия, Лифляндия. При Густаве Вазе, в 1555 г, шведские войска осадили Орешек (бывш. Нотеборг) с целью возврата себе невского устья. Осада окончилась неудачей. В это время Ливонское государство ослабло и стало объектом экспансии как Московского государства, так и Швеции. В 1558 г. Иван IV начал его захват в ходе Ливонской войны. Под ударами русских Ливонское государство развалилось, и Швеция стала готовиться к борьбе за ливонское наследство, считая себя законным его обладателем. Но в июне 1561, уже после ликвидации ливонской администрации, Таллинн и североэстонские рыцарства Харьюмаа, Вирумаа и Ярвамаа, опасаясь завоевания восточным соседом, просили Эрика XIV о его высоком покровительства.

Король согласился, как он сам заявил, «не от алчности в отношении города и его земель», которых у него и без того достаточно, но лишь «из христианской любви, а также чтобы московский сосед оказался подальше». Т.о. к Швеции отошёл юго-западный берег Финского залива и один из крупнейших торговых городов Балтики (превосходил по оборотам Стокгольм). Это была мирное присоединение с сохранением за остзейскими помещиками и немецкими бюргерами всех прав и привилегий.

Так началось созидание империи Швеции, которая отныне всё смелее вмешивалась в большую политику Европы.

К тому времени Швеция втянулась в шедшую уже давно борьбу за господство на Балтийском море, в которой участвовали Дания, Нидерланды, ряд северонемецких княжеств, Ганза и Польша. Одним из этапов этой борьбы стала Ливонская война, в которой Швеция также приняла участие. Её целью стал захват побережья Ливонии с портами, через которые шла торговля между балтийскими и иными западноевропейскими государствами и Московией. Эта цель была заманчива не только с политической, но и с экономической точек зрения: ливонский транзит (с 1539 г. исключительно при посредничестве местных купцов) приносил чистый доход. Однако для достижения её была неизбежной война с Московией, которая в 1572-1577 гг. смогла захватить почти всю Эстонию, исключая Таллинн и окрестности. Эта война, принесшая тяжёлый урон эстонскому крестьянству, склонила его на сторону Швеции.

К 1580 г. при Юхане III был разработан план возвращения эстонских земель посредством воинской силы. Но в отношении востока существовала и программа максимум. Предполагалось овладеть как бывшими орденскими, так и московскими землями с городами и крепостями Ям, Копорье (быв. Каприо), Ивангород, Корела и Орешек (быв Нотеборг). Далее, была намечена колонизация прибрежной полосы Баренцева и Белого морей, Северной Карелии и устья Северной Двины.

Вторжение в Северную Эстонию началось в 1580 г. Шведский наёмник француз Понтус Делагарди уже в 1581 г. взял вначале Раквере, затем крепости земли Ляэнемаа и, наконец, Нарву и восточную часть Карельского перешейка вплоть до Ладожского озера. Затем он овладел побережьем Балтики с крепостями Ивангородом, Ямом и Копорьем, хотя в русских руках пока оставалось устье Невы.

Как и северный выход в океан – упомянутый поход П. Делагарди к берегам Белого моря окончился неудачей. После этого в 1583 г. с Московией было заключено Плюсское перемирие, которое впоследствии неоднократно продлевалось. Согласно этому трактату под властью Швеции оказались Таллин и рыцарства (мааконды) Харьюмаа, Вирумаа, Ярвамаа и Ляэнемаа, образовавшие в 1584 г. Герцогство Эстляндское. Впервые в истории все североэстонские эстонские земли оказались под единой властью.

Поскольку население этих областей перешло под власть короля, как говорилось выше, добровольно, здесь были сохранены все привилегии городов и дворянства. Но на территории герцогства действовали далеко не все шведские законы, часть местного законодательства сохранилась с орденских времён.

Относительная самостоятельность местного немецкого рыцарства и бюргерства вначале ослабляла связи этих групп населения и провинции в целом с метрополией.

Так, к примеру, Таллинн до 1650-х гг. отказывался разместить в городе шведский гарнизон, что вело к серьёзным конфликтам со шведской администрацией.

Иным было отношение шведов к католической церкви Эстляндии. Земли духовных магнатов (в том числе монастырей) были, согласно общей протестантской практике, обращены в собственность короны. В дальнейшем они были поделены на лены, во главе которых стояли преданные шведскому королю ленсманы. Забегая несколько вперёд, скажем, что в ходе длительной шведско-польской войны 1600 1629 гг., которая протекала на территории Эстляндии, города и дворянство герцогства были, в целом, на стороне Швеции – таким был итог внутренней политики королей, благоприятствовавшей остзейцам и немецко-эстонским бюргерам.

В 1592 г. русские попытались силой вернуть себе утраченное побережье Финского залива, они осадили Нарву. Но нападение было отбито, и военные действия переместились на север и восток, на территории, в то время принадлежавшие Москве. В 1595 г. в Тявзине был заключили мир, согласно которому Северная Эстония с Нарвой оставались за Швецией, а Карелия – за Москвой. Иностранные купцы могли отныне торговать только в бесспорно шведских портовых городах – Выборге и Таллинне. Проезд в русские внутренние воды и в Нарву, где происходил пограничный торг между русскими и шведскими купцами, иностранным коммерсантам был воспрещён. Тявзинский договор, отчасти ограничивший торговые права шведской державы на востоке, не удовлетворял шведские правительственные круги, воспринявшие его как не более, чем передышку, необходимую для дальнейшего упрочения положения королевства в Лифляндии.

Возможность к этому шагу появилась в конце 1610-х гг. Король Густав II Адольф (1611-1632) провёл ряд воинских реформ, создав стройную систему рекрутирования и обучения солдат. В армии была усовершенствована тактика и значительно улучшено вооружение пехотинцев и кавалеристов. Впервые была создана полевая артиллерия – и как самостоятельный род войск, и как средство усиления совокупной огневой мощи каждого пехотного полка.

В 1621 г. на эстонскую землю вступила полевая армия шведов, поведшая наступление в лифляндском направлении. В возобновившихся шведско-польских военных действиях военачальники Густава II Адольфа продемонстрировали своё превосходство над поляками, а шведское вооружение – над польским. После ряда сокрушительных побед шведов начались переговоры и в 1629 г. был подписан Альтмаркский мир. Согласно его статьям к Швеции отходила вся Лифляндия включая Ригу. Остров Сааремаа пока оставался за датчанами, но впоследствии и он перешёл к Швеции (Брёмсеброский мир 1645 г.).

После Альтмаркского мира в эстляндской и лифляндской провинциях Швеции воцарился мир, прерванный лишь шведско-русской войной 1656-1658 гг.

Обе они приносили в казну немалый доход, но нужны были королевству прежде всего в качестве оборонительного барьера против Польши и Московии, готовившихся к продолжению раздела ливонского наследия. Такой удар с востока и юга планировался с той же целью захвата прибалтийских провинций шведов. Новая война началась в 1655 г. когда король Карл Х Густав попытался силой захватить прибалтийские земли Польши. Обеспокоенный его успехами на полях сражений, царь Алексей Михайлович летом 1656 г. вторгся в Лифляндию, имея целью захват устьев Немана и Даугавы, весьма привлекательных в торговом отношении. Однако Ригу русские взять не смогли и, согласившись на перемирие, в 1658 г. покинули эту шведскую провинцию.

Этот момент – рубеж 1650-х и 1660-х гг. – стал пиком шведского великодержавия. В дальнейшем к империи не была присоединена ни одна новая территория, а внешнеполитические задачи в колониальной политике Швеции сводились к стремлению удержать уже имевшееся. Особенно важным это было по отношению к прибалтийским провинциям, чья роль защитного барьера империи против экспансии с востока со временем становилась всё более важной.

Костяком их оборонительной структуры стали многочисленные крепостные гарнизоны. Они подразделялись на три типа. Первый – те, что стояли в больших городах – Риге, Нарве, Тарту и Пярну. Это были крупные подразделения, рижский гарнизон насчитывал от 3 000 до 4 000 человек. Гораздо меньшими были гарнизоны крепостей, где не было гражданского населения. Типичный пример – Ноймюнде или же Коброн, расположенный на противоположном по отношению к Риге берегу Даугавы (ныне это городской район Пардаугава). Наконец, имелись многочисленные старинные посёлки, укреплённые в шведское время (Нойхаузен, Мариенбург, Кокенхаузен и др.), где гарнизонных солдат было куда меньше, чем местного населения. Обычно эти гарнизоны не были постоянными, их командировали из больших крепостей на время, затем сменяли.

Центральную роль в обороне провинций играла Рига вкупе с поддерживавшими её Ноймюнде и Коброном. В 1985-1700 гг. в этих крепостях было сосредоточено около 60% всех лифляндских войск Швеции, так как от существования этой крупнейшей пограничной (с Курляндией) крепости и крупнейшей гавани восточных провинций зависело и их существование. Соседи понимали её значение, но редко отваживались штурмовать эту крепость, чья оборонительная система была доведена шведскими фортификаторами до совершенства. И если Тарту, к примеру, в течение «шведского времени»

штурмовали многократно, то на осаду Риги русские осмелились лишь дважды. В 1656 г. под её стены подошло 35-тысячное войско во главе с самим Алексеем Михайловичем – и через 45 дней осады отступило. Вторая блокада имела место лишь в 1710 г., и снова Ригу осаждал царь – теперь уже Пётр I. Но и в этот раз крепость устояла;

она была сдана русским не в результате штурма, а из-за чумы, выкосившей за месяцы блокады половину гарнизона, а аткже 70 000 городских жителей и сбежавшихся под защиту её стен окрестных крестьян.

Ингерманландия. Присоединение Ингерманландии к Швеции шло в несколько этапов. Вначале северная и центральная часть её была завоёвана Юханом III (1581) и отошла к Швеции по Плюсскому перемирию. После окончания очередного военного конфликта, уже по новому, Тявзинскому мирному договору, Швеция была вынуждена уступить эти территории Москве, но в первой четверти XVII в. вновь заняла их, а также и остальную часть будущей провинции. Это произошло в начале русско-шведской войны 1611–1617 гг. Она ещё была далека от завершения, когда Густав II Адольф основал в устье Невы, на месте старинной шведской Ландскроны, новую крепость Ниен, наряду с которой впоследствии рос и развивался посад, затем город Ниеншанц. Московское государство не могло в эти годы избежать ряда поражений – оно было разорено недавней польской интервенцией. К тому же война с Польшей ещё длилась, отчего на переговорах в Столбове представители Михаила Романова подписали договор, согласно которому они освобождали земли, перешедшие к Москве согласно Тявзинскому мирному договору 1595 г. с городами Кексгольмом, Копорьем, Нотеборгом, Ямом и Ивангородом, то есть всю ингерманландскую землю.

При этом Нарва, старейший укреплённый торговый город, был выведен шведами из состава Эстляндии;

теперь он мыслился как административный центр провинции Ингерманландии. Состоявшая из четырёх округов (slottsln), она получила те же права, которые имела Финляндия – Земельное уложение, собственный герб и места для своих депутатов в шведском риксдаге. Правда, впоследствии права помещиков по отношению к крестьянам были расширены (см.

ниже).

Несмотря на то, что по условиям Столбовского договора всему населению провинции – как осевшими в ней русским, так и инкери с вепсами – гарантировалась свобода вероисповедания, многие русские покинули Ингерманландию. Шведские власти разрешили эмиграцию всем, кроме русского священства, светского и монастырского, а также пашенных людей, то есть, крестьян и бобылей, (да и то только в течение 14 дней после подписания Столбовского договора). Но бежали не только упомянутые священники и мужики, но и дворяне, и мещане. Это было массовое бегство – некоторые погосты совершенно обезлюдели.

За русскими уходили и православные инкери, карелы и финны;

всех их в то время насчитывалось около 60% от общего числа населения. В южных же районах и в Копорье православного вероисповедания придерживалось около 75% населения. А второй по значению торговый, церковный и городской центр провинции Ивангород был почти полностью православным.

Шведские власти пытались помешать этому исходу, перекрыв московско ингерманландскую границу, но тщетно. Бегство поощрялось Москвой, которая платила каждой семье 5 руб. и наделяла землёй (в те годы корова стоила 1 руб.). В конечном счёте, примерно 50 000 эмигрантов расселилось в московских городах – от Белого моря до Твери. Поскольку этот переезд имел место вопреки шведскому законодательству, то за ущерб, нанесённый королевству эмиграцией, Московскому государству пришлось уплатить шведам 190 000 руб.

Причин эмиграции было несколько. Во-первых, люди опасались мести недавних противников в войне. Во-вторых, последние годы были неурожайными, население очутилось на грани голодной смерти, и люди надеялись спастись на старой родине. В-третьих, с установлением шведской власти резко возросли повинности и налоги (в том числе и за тех инкери, которые дезертировали из шведской армии. В-четвёртых, православное население осталось с крайне небольшим числом священников, а надежд на приезд новых не было. Наконец, в восточной части провинции нередкими стали разбойные нападения и грабежи, чинившиеся шайками, приходившими с московской стороны и не делавшими разницы между единоверцами и протестантами. Впрочем, многие русские остались, и со временем их число даже увеличилось.

В ситуации наступившего относительно мирного периода в Стокгольме было принято решение об интеграции населения провинции, но не насильственными средствами, а постепенным склонением православных (среди них, кстати, были и вепсы, и инкери) к протестантизму, а всего населения – к экономике и образу жизни, схожими с шведским или финским. Проблема эта была весьма тяжёлой. Ещё в г. более 57% населения Ингерманландии (23 593 чел. без Нарвы) оставалось в православии. При этом в районе Нотеборга число их доходило до 63%, а в южных районах Эстляндии и в Копорье – до 60% и более. Возможно, именно поэтому в Ингерманландии и Кексгольм-лене Швеция долго не признавала возможность создания ландтага, столь традиционного для Эстляндии и Лифляндии.

Что касается этнодемографической ситуации, то к концу XVII в русские определённо составляли большинство, хоть и оставаясь на жительстве в ограниченных районах провинции: лишь в южной части ленов Яма и Нотеборга, в Ивангороде, в селеньях, расположенных вдоль невских берегов и в небольшой части Лопского погоста.

Скорее всего, этому содействовали всё новые вторжения на территорию провинции московских войск. Так, в 1656 – 1658 гг. имел место самый кровопролитный конфликт такого рода, начавшийся без объявления войны. В июне 1656 г. воевода П.С. Потёмкин с многочисленным отрядом вторгся на территорию Ингерманландии и вскоре взял Ниен, население которого почти полностью в панике покинуло город. Началось разорение провинции. Вначале люди П.С. Потёмкина подожгли дома ниенской элиты, затем огонь перекинулся на остальные здания и город почти полностью выгорел.

В дальнейшем московское войско двинулось в западном направлении, пользуясь поддержкой местных русских. Последние жгли и разоряли усадьбы протестантов, дворянские именья, лютеранские храмы и пасторские дома. Но впоследствии, уже на территории Финляндии, завоевателей встретило шведское войско, одержавшее над ними победу и в сентябре вошедшее в Ниен. Дольше длилась московская оккупация восточных областей Лифляндии, а также Нотеборга – почти полгода, до середины ноября 1565 г. Война окончилась перемирием, заключённым в Валисаари (село между Нарвой и Васк-Нарвой) на три года.

Согласно его условиям, захваченные лифляндские земли и ингерманландская крепость Васк-Нарва отходили на указанный срок к русским. А затем все захваченные территории были освобождены - согласно Кардисскому договору июня 1661 г., шведско-московская граница, существовавшая со времени Столбовского договора, была восстановлена. При этом большое количество местных православных ушло вслед за московским войском, опасаясь преследований за своё недавнее участие в репрессиях против протестантов.

Новое завоевание Ингерманландии русскими началось в 1702 г. После первых воинских успехов здесь начала осуществляться политика выжженной земли – нужно было лишить Карла XII возможности использовать её в будущем как плацдарм для похода на Москву. Провинция планомерно разорялась солдатскими и казацкими отрядами, мирное население угоняли в плен с тем, чтобы потом продать на невольничьих рынках Шлиссельбурга или Ладоги, позднее – Москвы. Число таких пленных измерялось тысячами (см. ниже). Иная судьба постигла гарнизоны шведских крепостей, которые с оружием в руках защищались. Так, когда 9 августа 1704 г. была взята Нарва, то ворвавшиеся за её стены солдаты учинили настоящую бойню, а уцелевших (4 555 чел.) отправили в Казань на принудительные работы.

Около 2,5 тыс. солдат и офицеров, сдавших Выборг и ожидавших по соглашению с русской военной администрацией свободного выхода из крепости, также взяли в плен.

Какое-то время шведские пленные находились вдали от Петербурга – царь опасался, что войска Карла XII могут захватить новую столицу. Но приблизительно с 1710 г., когда эта угроза свелась к нулю, шведов доставили в Петербург, где они должны были участвовать в строительстве Петропавловской крепости и других зданий, получая половину и без того скудной платы, жалованной русским рабочим такой же квалификации. Фактически Ингерманландия перешла к России в 1704 г., хотя официально она по-прежнему входила в состав Швеции, а аннексия была оформлена лишь Ништадтским договором в 1721 г.

Немецкие земли. Из немецких земель первыми достались Швеции померанские – задолго до окончания Тридцатилетней войны туда были введены шведские гарнизоны, за которыми последовали будущие померанские помещики шведского происхождения. Вначале их владения были незначительны, но начиная с 1638 г. их доля в общем раскладе хозяйственных площадей стала расти – королева Кристина (1632-1654) стала щедро раздавать земли за службу или личные услуги.

Затем последовал переход под эгиду Швеции Западной и части Восточной Померании (см. ниже), что повлекло за собой коренные перемены в землепользовании. Достаточно сказать, что к 1654 г. 2/3 этих бывших государственных земель стали помещичьими.

Однако когда в 1654 г. Кристина отказалась от шведского престола, то она настояла на том, чтобы для её содержания все бывшие государственные имения (Tafelgut или стольные) были возвращены в казну, то есть редуцированы. Это перераспределение не было доведено до конца, но шведские аристократические дома (например, Оксеншерны, Торстенссоны и Делагарди) успели продать свои владения частным лицам. А когда бывшая королева умерла (1689), эти владения всё же стали государственными. Правда, при этом они были сданы в бессрочную аренду их бывшим владельцам.

Другие немецкие владения достались Швеции согласно Вестфальскому мирному договору 1648 г. На переговорах, которые велись в Мюнстере и Оснабрюке на протяжении трёх лет, шведам удалось добиться согласия участвовавших в них представителей воевавших сторон на практически все свои условия. Так, согласно статьям договора, корона получила всю Западную и часть Восточной Померании с городами Штеттин, Дамм, и Гольнау. Кроме того, Швеция отныне могла контролировать вход и выход в Балтийское море из крупных судоходных рек Одера и Везера в военное время, а в мирное – взимать пошлины с иностранных торговых судов. Это стало возможным благодаря переходу к короне островов Рюген и Волин (устье Одера) и епископств Бременского и Верденского, расположенных в устье Везера (отныне они превращались в светские княжества).

Наконец, немалую ценность представлял торговый город Висмар (Мекленбург) с прекрасной гаванью.

Новые владения увеличили не только экономический, но и международно правовой капитал Швеции, – в качестве их суверена король стал членом Священной Римской империи германской нации, и как таковой получил три голоса на имперском рейхстаге. Немецкие владения Швеции уступали более поздним приобретениям шведов в экономическом смысле – но не в политическом. Вторые располагались далеко на севере, на периферии Европы, тогда как первые, старые имперские княжества, придали шведскому королевству поистине европейский блеск и авторитет.

Это была крупная победа Швеции и в геополитическом смысле. Статус Дании, ещё недавно близкой к доминирующему на Балтийском море, перешёл к Швеции. Это факт был вскоре убедительно подтверждён трактатом, подписанным в Брёмсебро (1645), по которому Дания уступила Швеции несколько своих провинций в Норвегии и острова Готланд и Сааремаа. Наконец, в 1648 г., после очередного поражения Дании Швецией, последняя, согласно мирному договору, заключённому в Роскильде, присоединила к коронным владениям обширные датские провинции Сконе (с 1/3 населения Дании), Халланд и Блекинге, лены Бохус и Трондхейм, а также о. Борнхольм.

Впрочем, приобретение и последующее владение территориями на южном берегу Балтийского моря имело и свои минусы.


С одной стороны они имели важное стратегическое значение в оборонительной системе Швеции в качестве баз для морских и сухопутных сил. Могли они быть использованы и как опорные пункты в ходе наступательных действий шведских вооружённых сил в случае участия державы в очередной европейской войне. Но, с другой стороны, немецкие владения были самым уязвимым местом империи как единого целого: в случае большой войны (вроде Тридцатилетней) ей пришлось бы воевать на три фронта. И если восточные провинции оборонять было легче по чисто географическим причинам (густые леса, болота, большие озёра затрудняли продвижение противника), то здесь таких естественных преград не было. Напротив, пересекающие немецкие княжества реки предоставляли противнику большое удобство в доставке к фронту войск и боевого обеспечения, тогда как шведы могли использовать с той же целью лишь морской путь, более протяжённый, а также не всегда надёжный по погодным условиям.

Шведские владения на востоке и юге Балтийского моря значительно уступали колониям великих держав как по количеству населения, так и по площади.

Достаточно сказать, что шведско-финская метрополия территориально многократно превосходила прибалтийские провинции, не говоря уже о немецких городах и землях. Этническая ситуация весьма напоминала сложившуюся в империи Габсбургов: подданные короля говорили на шведском, финском, немецком, эстонском, латвийском, ливском, вотском, саами, норвежском, датском и русском языках. Общались же эти разноязыкие подданные друг с другом скорее на немецком, чем на шведском, на немецком же велись делопроизводство и корреспонденция в новых владениях короны.

Система управления (эволюция).

Эстляндия и Лифляндия. Шведское правительство относилось к своим иноязычным владениям по-разному, различной была и колониальная политика.

Наиболее интегрированной частью империи давно стала Финляндия, имевшая даже своих представителей в риксроде и риксдаге. В другом положении были прибалтийские провинции, чьи дворяне рассматривались шведами как иностранцы.

Правда, и здесь играл роль тот факт, что эстляндцы вошли в состав империи добровольно, а Лифляндия была покорена военной силой. Поэтому если эстляндские помещики сохранили все свои земли и права, то в Лифляндии положение было иным. Согласно феодальным традициям местные остзейские дворяне, покорившиеся лишь воинской силе, теряли право на землю. Они получили его вновь, но ценой утраты некоторых из своих привилегий. В более привилегированном положении оказалась Ингерманландия, которую рассматривали как бывшую часть Финляндии;

в перспективе виделось их воссоединение и окончательное уравнение в правах.

После образования шведского герцогства Эстляндского во главе местной администрации стоял наместник короля в статусе губернатора (с 1673 г. – генерал губернатора);

он же являлся командующим шведскими войсками в Эстляндии. Его резиденция первоначально находилась в Тарту, а в 1643 г. из соображений безопасности переведена в Ригу, один из крупнейших и хорошо защищённых городов империи.

В результате судебной реформы 1630-1632 гг. в провинциях были учреждены суды, которые выполняли и некоторые чисто административные функции. Судами первой инстанции являлись земские суды (ландгерихты), при этом судьи (ландрихтеры) назначались генерал-губернатором. Надворный же суд (гофгерихт) был второй инстанцией;

он находился в Тарту и располагал юрисдикцией также на территории Ингерманландии. Кроме коронных судей имелись и поместные судьи (в Эстляндии гакенрихтеры, в Лифляндии орднунгсрихтеры), которые, по сути, служили помещикам. Нужно сказать, что именно от этих низших чиновников крестьянам доставалось больше всего.

Поскольку начавшееся переселение в Эстляндию из Швеции и Финляндии было весьма затруднительным (добровольно переселялись, в основном, те, кто был материально обеспечен настолько, что мог приобрести землю, т.е. дворяне), королевская власть нуждалась в поддержке местного дворянства. Поэтому в «шведское время» значение немецкого (остзейского) рыцарства возросло настолько, что ландтаг постепенно превратился в самостоятельный орган его самоуправления, с которым вынужден считаться и шведский губернатор. Фактически он в большинстве случаев принимал решения совместно с ландратами.

На землях короны было проведено размежевание на т.н. крепостные лены, т.е. лены, управлявшиеся королевским чиновничьим аппаратом. Каждый лен делился на мызы, которые управлялись не помещиками, а также чиновниками (фогдами). Положение государственных крестьян было лучше, чем принадлежавших помещикам, к примеру, владельческих крестьян со временем обязали платить церковную десятину, как это было под властью католического ордена, были и другие повинности, неизвестные на королевских землях.

Некоторые перемены в административном управлении начались в 1642 г., когда Ингерманландия с Нарвой были выведены из-под управления эстляндского генерал-губернатора, превратившись в самостоятельное генерал-губернаторство.

В ходе редукции 1680-х гг. (см. ниже), когда среди лифляндских дворян поднялась волна возмущения ею, Карл XI был вынужден вступать в унизительный для королевской власти конфликт с местными ландтагами. Поэтому в 1694 г.

автономия лифляндского дворянства была ликвидирована. Коллегию ландратов распустили, ландтаг сохранил лишь своё имя: его права были сильно урезаны и, главное, созывался он теперь не по воле лифляндских рыцарей, но лишь по инициативе генерал-губернатора. Отныне рыцари не могли избирать ландмаршала – их предводитель (как и другие должностные лица) также назначались шведским генерал-губернатором. Одновременно были ограничены права и возможности Рижского и Таллиннского городских магистратов.

Поскольку в результате редукции значительно увеличилась площадь государственных земель, поместья которых сдавались в аренду (часто – бывшим их владельцам-рыцарям), то была учреждена новая административная должность окружных штатгальтеров. Согласно Инструкции окружным штатгальтерам, в их обязанности входил надзор за деятельностью арендаторов, которые были должны поддерживать памятники старины, относиться к казённым постройкам, угодьям, дорогам и пр. с надлежащей рачительностью и заботой, улучшать качество пахотной земли и покосов, лесов и пр. Но главной обязанностью штатгальтеров, согласно пункту XVII Инструкции, становилась защита живших на этих землях коронных крестьян от самовластья помещиков-арендаторов.

Из сказанного можно сделать вывод, что редукция и связанные с ней реформы, несмотря на их ограниченность, остановили помещиков в их попытках ухудшить экономическое и правовое положение крестьян. В целом же они расшатывали вековую крепостническую систему во всех восточных провинциях.

Ингерманландия В начале «шведского времени» Ингерманландия состояла из трёх ленов – Нотеборгского, Копорского и Ямского, а также города крепости Нарвы и нескольких деревень Нарвского лена, исключённых из состава шведской Эстляндии.

Ингерманландия отличалась от других провинций тем, что здесь никогда не было собственной административной системы. Вначале ею руководили из шведской столицы, потом из Новгорода и Москвы, так что местные традиции управления здесь сложиться не могли, и шведам приходилось создавать гражданскую и церковную административную структуру, начиная с чистого листа. Было решено строить её по образцу соседних провинций, – задача сложная и решить её удалось лишь к середине XVII в. А в первое время управление Ингерманландией и Кексгольм-леном было возложено на губернатора, чья резиденция находилась в Нарве. Он являлся одновременно высшей гражданской административной инстанцией и командующим вооружёнными силами провинции.

После того, как в 1629 г. Польша в соответствии с Альтмаркенским мирным договорам передала Швеции всю Лифляндию, административная структура в Прибалтике существенно изменилась. Ингерманландия была административно объединена с Лифляндией, а должность нарвского губернатора – упразднена.

Теперь провинцию подчинили лифляндскому генерал-губернатору, аппарат которого находился в Тарту.

Это нововведение себя не оправдало, во-первых, по причине значительного расстояния между тартуским управлением и провинцией, а, во-вторых, оттого, что выявилась необходимость довольно частых встреч главы ингерманландской администрации с новгородским воеводой – для улаживания местных конфликтов, решения вопросов размежевания и пр. Поэтому в 1642 г. Ингерманландия с Кексгольм-леном получила статус отдельного генерал-губернаторства (до 1650 г. в него входили и эстляндские земли восточного Вирумаа и Альтагусе). При этом новый генерал-губернатор имел резиденцию в Ниене (1642 – 1651), а затем в Нарве (1651 – 1704).

С той же целью копирования эстляндских и лифляндских реалий к Ингерманландии был привит институт ландтагов. Однако поскольку здесь почти полностью отсутствовало местное дворянство с устоявшимися традициями самоуправления, копия получилась мало похожей на оригинал. Во-первых, пришлые дворяне были слишком разрозненны и чужды друг другу для того, чтобы решать общие задачи – в чём, собственно и был смысл прибалтийских ландтагов.

Во-вторых, положение об этом институте не родилось в рыцарской среде, а было спущено шведским правительством сверху. Поэтому ландтаги в Копорье (1644), Нарве (1644, 1645) и т.д. созывались по инициативе генерал-губернатора, а «работа»

их заключалась в послушном принятии положений о всё новых экстраординарных сборах на нужды короны или чрезвычайных налогах военного времени. Такие собрания как небо от земли отличались от боевых ландтагов лифляндского или эстляндского рыцарств, оппозиционных королевской власти.

Немецкие земли. Ещё более дезинтегрированной частью империи были немецкие владения короны. В Стокгольме постоянно помнили о гораздо более тесных связях немецких княжеств и городов с другими державами, чем это имело место в Эстляндии и Лифляндии. Поэтому в Швеции имелись (и исполнялись) планы дальнейшей интеграции в монолитное, унифицированное государство лишь прибалтийских провинций – но отнюдь не немецких конгломератных вкраплений.


Стокгольмское правительство чем дальше – тем со всё большим основанием рассматривало эстляндские и лифляндские внешние рубежи как государственную границу королевства. В то же время, в отличие от восточных провинций, Померания и Мекленбург были разделены с королевством таможенной границей: по положениям 1628 и 1630 гг. пошлинами облагались товары, следовавшие в обоих направлениях.

Хоть немецкие территории и находились полностью во власти шведского короля, отношения к ним как к будущей органичной части королевства никогда не наблюдалось. Причём по весьма простой причине: при первой же попытке заменить местное законодательство шведским или хотя бы урезать права местных выборных органов, на защиту пострадавших немцев встала бы вся германская империя, членами которой эти княжества являлись. Поэтому шведские короли на смели даже на словах выступать там в качестве абсолютных монархов и благоразумно не пытались исключить эти земли из членства в габсбургской империи. Более того, и в домашней обстановке, в Стокгольме, на заседаниях Законодательной комиссии, немецкие владения даже не упоминались как часть шведской империи. Впрочем, немцы были лояльны к своим стокгольмским покровителям, ценя военную помощь, поддержанную всей мощью шведского флота, при малейшей опасности, грозившей им со стороны соседей.

Но не только в военных конфликтах, а и в обычной обстановке немецкие земли были в военно-политическом отношении Ахиллесовой пятой Швеции. Их оборона не могла строиться на использовании выгодных в этом смысле географических условиях, как это было в Ингерманландии (болота) или Эстляндии (водные преграды, густые леса). Поэтому здесь приходилось держать соответствующие военные силы в качестве постоянных гарнизонов: в 1568 г. Карл Х считал, что только в Померании в мирное время необходимо иметь 8 000, а в военное – не менее 17 000 солдат и офицеров. Правда, их содержание не стоило казне почти ничего – всем необходимым войско должно было снабжаться за счёт местного, немецкого населения. Но огромные суммы Швеции приходилось тратить на фортификационные работы. И эти траты делались в ущерб нуждам прибалтийских крепостей, оказавшихся к Великой Северной войне в крайне запущенном состоянии именно по этой причине.

С другой стороны, короли не могли расстаться с этими владениями, придававшим необходимую устойчивость их «датской» политике – а Дания оставалась одним из самых вероятных противников в будущих войнах Швеции.

Обладая западными немецкими провинциями, шведы могли в любой момент пресечь сообщение Дании с материком. Кроме того, статус имперского герцога, как говорилось выше, делал короля членом Германской империи. Причём со временем это значение отнюдь не уменьшалось. В 1724 г., уже после смерти Карла XII и утраты Прибалтики, глава правительства Арвид Горн заявил членам риксрода:

«Хоть Померания и мала, она более важна для нашей репутации, чем пол-Швеции.

Всё внимание, которым мы пользуемся у Франции и протестантских держав Германии, зависит от обладания Померанией».

Несмотря на географическую разбросанность прибалтийских и немецких владений Швеции, все они имели ряд общих черт, во многом определявших их экономические и культурные традиции. Во-первых, крупные торговые города этих земель ранее, как правило, являлись членами Ганзы, что оставило зримые следы в модели жизни бюргеров и купечества в частности. Во-вторых, на всём протяжении прибрежных земель от Эльбы до Наровы сохранялась личная крепостная зависимость крестьян от помещиков. В-третьих, всё население этих владений Швеции было сплошь протестантским (исключение – Ингерманландия с её православными). Но имелись и отличия, главным из которых была заметная разница в жизненном уровне основного (сельского) населения Швеции-Финляндии и провинций и в степени его, так сказать, сравнительной «цивилизованности».

Однако, несмотря на то, что Эстляндия стала шведской полувеком ранее, чем Лифляндия, разница в сложившейся социальной ситуации между ними (и Ингерманландией) была небольшой. И во всех трёх провинциях она коррелировала с ситуацией этнической. Крестьяне в провинциях представляли собой один народ (эстонский, латвийский или инкери), местное рыцарство (впоследствии помещики) – другой, центральная и провинциальная высшая администрация – третий.

Центральное правительство осознавало ненормальность этой ситуации и, как упоминалось выше, стремилось привести социальную и экономическую жизнь королевства и провинций к единообразию. Последняя из таких мер была принята в последние годы XVII в. (в ближайшем будущем эту работу сделала невозможной Северная война). К единообразию были приведены не только средства денежного обращения, но и система мер и весов, до этого крайне пёстрая и запутанная.

Экономика империи.

Эстляндия и Лифляндия. После падения Ливонского ордена и образования Герцогства Эстляндского местные (остзейские) дворяне-помещики были освобождены от несения старых обязанностей – кроме рейтарской. Но и она была не слишком обременительной – нужно было выставить по одному вооружённому всаднику на каждые 20-30 хуторов поместья. В то же время притеснения крестьян со стороны остзейских помещиков в «шведское время» едва ли не усилились. В целом, это оставляло королей (до Карла XI) равнодушными, поскольку они собирались с силами для того, чтобы разом ввести в Эстонии шведские законы, не предполагавшие существования крепостничества.

Тем не менее, следует признать, что для крестьян Швеции и Финляндии порядки в соседнем Эстляндском герцогстве казались более щадящими уже потому, что на эстонцев не распространялась всеобщая воинская повинность. Согласно её нормам несколько хуторов должны были выставлять одного солдата, тогда как остзейские помещики нередко исполняли рейтарскую повинность, выставляя в королевскую армию постороннего наёмника, оплаченного ими. Поскольку же Швеция в ту эпоху вела частые и кровопролитные войны, в которой гибла масса солдат, то воинская обязанность считалась тягчайшей повинностью, отчего из Швеции и Финляндии множество крестьян бежало в Эстляндию, добровольно обрекая себя на крепостной гнёт.

После Альтмаркского мира 1629 г. в эстляндской и лифляндской провинциях Швеции продолжилось расширение барщинного поместного хозяйства. Этот процесс был вызван, среди прочего, ростом отчислений из бюджета провинций в королевскую казну. Помещики, вынужденные платить налоги со своих земель, усиливали экономическое давление на крестьян;

одновременно ухудшалось правовое и социальное положение барщинников. Теперь быть эстонцем практически означало быть крепостным. Отмечу, что в собственно Швеции барщины как таковой не отмечено, если не считать крайне незначительные «дневные отработки» (dagverkskyldighet), к которым привлекались хуторяне, не до конца оплатившие стоимость приобретённой у помещика земли. Во всяком случае, в королевстве не наблюдалось практики обработки господских земель на основе исключительно барщины, как это сплошь да рядом имело место в восточных провинциях.

Но если провести сравнение между столетием, на протяжении которого та же Эстляндия находилась под властью шведов, то придётся признать, что в этой эпохе имелись и положительные для коренного населения стороны. На протяжении этого века были заложены основы окончательной победы лютеранства, сформировавшего новую духовность эстонцев, способствовавшего развитию эстонской письменности и становлению народного образования в целом. Именно в течение этого периода обе провинции в культурном отношении становятся составной частью Северной Европы. А к концу его королевская власть планирует и даже начинает проводить реформу сельского законодательства, направленную к отмене крепостного права (довести её до конца помешала русско-шведская война 1656-1658 гг.).

Последовательное соблюдение шведами городского права, защита привилегий купеческих гильдий и ремесленных цехов содействовали культурному расцвету эстляндских и лифляндских городов. Они изменили и свой внешний облик – к концу шведского времени Рига, Таллин и Нарва были опоясаны крепостными стенами, вне которых имелись кронверки. Над средневековыми храмами вознеслись новые шпили – в стиле барокко. Началось строительство торговых портов современного уровня – практически на пустом месте. В городах стали появляться первые мануфактуры – кирпичные, стекольные, лесопильные и бумажные. При этом самыми промышленно развитыми городами становятся Рига и Нарва.

Однако господствующим в лифляндской и эстляндской промышленности оставалось средневековое цеховое уложение, тормозившее улучшение качества и рост количества ремесленной продукции. Цеховые уставы исключали здоровую конкуренцию между мастерами одной или нескольких мастерских, а также введение новых технологий. И если торговля в Риге и Нарве процветала, то Таллинн был обойдён торговыми путями и его порт захирел, а количество горожан к концу шведского времени снизилось до 10 000 чел.

Несколько возросшее качество жизни в провинциях повлекло за собой дальнейший рост иммиграции с сопредельных территорий – прежде всего из России и Финляндии, но также из Голландии и даже Шотландии. Всего в Эстляндии и Лифляндии во второй половине XVII в. доля недавних иммигрантов среди крестьянского населения составляла 15 %, в городах их было меньше. В условиях сельской местности, где большую роль играла крестьянская община, пришлый элемент сравнительно быстро культурно и экономически интегрировался, растворяясь в массе коренных народов Эстляндии и Лифляндии. По этой и иным причинам население Эстляндии к за столетие, к концу XVII в., увеличилось в четыре раза, достигнув 400 000 человек.

Как было сказано выше, в XVII в. основная выгода от владения короной прибалтийскими провинциями заключалась в пошлинах, взимаемых за транзитные торговые операции. Главными центрами этой коммерции являлись Рига и Нарва. К концу шведского времени особенно интенсивно развивалась торговля в последней – так, нарвский товарооборот за период 1660-1700 возрос более, чем в три раза.

Шведское правительство было крайне заинтересовано в прибалтийской торговле и всячески её поощряло. Причём интерес здесь был не только экономический, но и политический. Шведские власти видели в росте торговых городов усиление своего влияния в восточной части Балтийского моря. Не удовлетворяясь растущими оборотами русской транзитной торговли, шведы пытались привлечь в эстляндские города и восточный торговый капитал, что сулило новые прибыли. Отчасти эти планы были реализованы, – когда в 1686 г. дипломатам Карла XI удалось добиться от Москвы права проезда через её территорию персидских купцов, то они доставили в Нарву 67 300 фунтов шёлка-сырца, который был куплен здесь любекскими немцами.

Очередное экономическое потрясение прибалтийские провинции пережили в 1680-х гг. После т.н. периода регентства (1660-1672), когда вместо малолетнего Карла XI правили члены риксрода, беззастенчиво раздававшие (в форме королевских дарений) коронные земли шведским дворянам, казна оказалась в тяжёлом положении. Пришлось брать субсидии у Франции, но взамен Швеция должна была вести военные действия в интересах Людовика XIV. Одна из таких войн (1675-1679) привела державу на грань экономической и политической катастрофы. Поэтому в 1680 г. королём было принято решение о великой редукции, то есть о возвращении в казну всех тех дарений, которые приносили владельцам ежегодный доход от 600 талеров серебром и выше. Что же касается прибалтийских провинций, то конфискации подлежали все дарения сплошь. И, если сравнить результаты редукции в собственно Швеции и в восточных провинциях, то последние принесли короне 60% от всех редуцированных хозяйственных площадей.

В Эстляндии, где в казну вернулось около дворянских земель, редукция была проведена без особых проблем, так как король, избегая конфликтов с местными помещиками, повелел сдавать им редуцированные поместья на льготных условиях аренды. В Лифляндии же, где доля земель, полученных помещиками в шведское время была преобладающей, редукция вызвала взрыв дворянского негодования, а ландтаг официально занял по отношению к ней протестную позицию.

Тем не менее, редукция была проведена и здесь, принеся в казну 5/6 от всей местной хозяйственной площади. Не спасло положение и предложение помещикам арендовать землю, как это было в Эстляндии. На своих ландтагах лифляндское рыцарство выступало против королевской политики, создавало собственные земельные комиссии и т.д. Дошло до государственной измены (сепаратистские требования) и четверо из лидеров дворянской оппозиции были приговорены к смертной казни, правда, заменённой шестилетним тюремным заключением.

Результаты редукции в прибалтийских провинциях сказались весьма быстро.

Так, в Лифляндии уже в 1683 г. сумма арендных платежей составила 200 серебряных талеров. Не удовлетворившись ею, король в 1690-х поднял сумму земельной ренты до 500 000 талеров. И хотя на деле в казну поступало лишь 65-77% этих денег, бюджет Швеции вполне оздоровился уже через несколько лет после реформы дворянских владений. Поскольку же арендная плата вносилась звонкой монетой, помещики были вынуждены продавать продукцию своих имений. Это стало обычной практикой, что, кстати, сказалось на положительном развитии товарно-денежных отношений.

С другой стороны, постоянная потребность в товарной продукции заставляла их повышать норму эксплуатации крестьян. Однако беспредельно увеличивать её они тоже не могли. Этому препятствовала шведская администрация, принудившая помещиков держать книги повинностей каждого крестьянина перед имением, т. наз.

вакенбухи (от эст. vakus – собрание сельских хозяев). В них детально фиксировались размеры подати, барщины и рабочее время батраков. Вакенбухи подлежали контролю окружными штатгальтерами. Такого рода государственный контроль касался как частных, так и арендованных имений. Кроме того, если помещик требовал лишнего, то крестьянин мог обратиться в суд. И крестьяне этим правом широко пользовались, подавая иски в земские ландгерихты или в центральный тартуский гофгерихт. В случае их неудовлетворения крестьяне нередко лично являлись в стокгольмский Королевский суд, где дела решались более беспристрастными судьями, чем в провинциях.

Таким образом, был запущен механизм нормирования крестьянских повинностей или ликвидации «эластичной ренты». В результате такого перераспределения прибавочного продукта, крестьянам оставалась более значительная его часть, чем это было до реформ, связанных с редукцией. Теперь они могли продавать этот избыток, копя деньги для выкупа земли в собственность.

Так в результате редукции начался длительный процесс выделения крестьян из деревенских общин и роста численности хуторов (сеттери), чьи хозяева были свободными земледельцами.

В целом, в эпоху Карла XI экономическое положение прибалтийского крестьянина значительно улучшилось. Так к концу шведского времени крестьянин, владевший небольшим участком (половина гака) в Лифляндии имел 10 лошадей, голов крупного и 71 мелкого рогатого скота. Несколько отставала – как и раньше – в этом отношении от Лифляндии и Эстляндии соседняя провинция. По ингерманландским меркам такой середняк считался бы весьма зажиточным и даже богатым хозяином.

Эстляндия и, в особенности, Лифляндия принадлежали к числу признанных «хлебных амбаров» Европы. На протяжении XVII в. вывоз пищевых продуктов (прежде всего зерна) из восточных провинций в собственно Швецию стал неотъемлемой частью имперской экономики. По этой причине государство всячески тормозило импорт лифляндского зерна за рубеж, а в неурожайные годы такой вывоз вообще запрещался. За своё зерно Лифляндия и Эстляндия получали другие товары, производившиеся в Швеции. Такая экономическая взаимозависимость прочнее, чем политические меры, связывала провинции с метрополией, становясь важнейшим фактором их интеграции в имперскую жизнь.

Ингерманландия. Экономическая ситуация в Ингерманландии несколько отличалась от эстляндской или лифляндской. На момент присоединения её к империи она представляла собой пустынную, малонаселённую область. Длительное господство Московии в этой части угро-финского мира имело два результата:

повсеместное распространение православия (в том числе и среди коренных народов) и значительная доля русских в общей массе населения. Заинтересованное в сохранении за собой этой области, московское правительство, тем не менее, уделяло ей минимальное экономическое внимание – развитие некогда свободной (до захвата её Новгородом в XIII в.) земли было пущено на самотёк. В результате большая часть территории Ингерманландии, вполне годной к хозяйственному использованию, представляла собой девственную целину.

Итак, свободной земли в провинции было в изобилии. Согласно одному документу, датируемому 1623 г., сводный брат шведского короля считал, что всю территорию Ингерманландии вполне можно было бы превратить в край процветающего животноводства и земледелия. Единственное, что для этого требовалось – это ввоз трудолюбивых крестьян и предоставление помещикам и местным властям коммерческих кредитов. А найти таких иммигрантов вполне можно было в страдающих от малоземелья Дании, Курляндии и в немецких землях.

Неизвестно, сыграло ли это послание какую-то роль в иммиграционной политике метрополии, но в ней вскоре начались перемены.

Для улучшения довольно жалкой экономической и демографической ситуации своей новой провинции шведское правительство стало поощрять переселение туда колонистов. Поскольку же ни соседние финны, ни, тем более, шведы поначалу не проявляли желания отправиться в эту бедную страну, пришлось прибегать к насильственному переселению. Новые колонисты были преступниками, осуждёнными на изгнание, пленными снаппханами, финскими дезертирами из шведской армии и т.п. Но вскоре появились и добровольные переселенцы из мекленбургских, дитмаршенских и бременских дворян, которым Густав II Август по так называемому ландсакту от 16 октября 1622 г. предложил именья на льготных условиях – каждый мог взять столько земли, сколько были способны обработать прибывшие с ним крестьяне.

Эти помещики, полуразорённые невзгодами уже полыхавшей Тридцатилетней войны, прибывали со своими крепостными крестьянами, так что немецкий этнический элемент также занял своё место в этой пустынной области, хоть и незначительное (менее 1% населения). В основном же это были местные крестьяне, власть над которыми помещиков по тому же акту стала неограниченной.

Раздача земель продолжалась и в 1630-х гг., уже в правление королевы Кристины.

Когда же было объявлено, что новым хозяевам будет на несколько лет предоставлена свобода от налогов, а также от воинской службы, то больше всего стало переселяться финнов. Поэтому к середине XVII в. они составляли уже 1/ населения провинции, став опорой лютеранства. При этом значительную часть земель король сохранил в статусе государственных. На них предполагалось селить свободных крестьян, а поступления с коронного домена должны были покрывать расходы на содержание местных крепостей. Между прочим, по этой же причине налоги, которыми шведы с самого начала обложили коренное население Ингерманландии, были гораздо выше, чем в соседней Лифляндии или собственно Швеции. Запустошённая, малонаселённая провинция с её болотистой, неплодородной почвой требовала необычно крупных инвестиций в развитие экономики. А в Стокгольме доминировал принцип если не доходности, то хотя бы самоокупаемости провинций: Ингерманландия должна была сама поднять свою экономику. На решение этой задачи и шли действительно высокие налоги её населения – королевская казна долго ещё не получала из этой провинции ни марки дохода.



Pages:     | 1 |   ...   | 24 | 25 || 27 | 28 |   ...   | 33 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.