авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 33 |

«Санкт-Петербургский университет Исторический факультет Кафедра истории Нового и новейшего времени Кафедра истории славянских и балканских стран ...»

-- [ Страница 27 ] --

Выше говорилось о том, что с целью решения ингерманландской демографической проблемы, переселенцам делались послабления в налогах. Точно так же для развития экономики провинций её столице был дарован ряд прав, неведомых в Риге или Таллине. Важнейшая из таких привилегий касалась внешней торговли. Уже в году заключения Столбовского мира и перехода провинции под власть Швеции, Нарве было даровано право свободной торговли. А именно, с 1617 г.

в этом городе западноевропейские купцы могли вступать в прямые торговые отношения с русскими коллегами. То есть, без местных посредников, совершенно обязательных и неизбежных при заключении подобных сделок в Риге или Таллине.

Любопытно, что другие ингерманландские города были, как и ранее, лишены этой привилегии. Очевидно, для шведских законодателей рост Нарвы, развитие её торговых успехов и авторитета представляли собой особую ценность, причём не только сиюминутную, а и в перспективе. Ничто иное не заставило бы королевскую казну добровольно отказывалась от верных доходов, которые гарантированно способна была принести нарвская транзитная торговля. Эта гипотеза находит подтверждение и в любопытном эпизоде, связанным с Ивангородом.

Расположенный, как известно, бок о бок с Нарвой, этот город с первых лет шведского времени стал для ингерманландской столицы торговым конкурентом.

Чтобы прекратить эту бесплодную, но изматывающую борьбу соседних городов, в Стокгольме было принято решение слить их в один город с общим магистратом, совместными земельными владениями и пр. Ивангородские бюргеры не имели ничего против этого разумного решения, но нарвские жители изъявили своё несогласие и упорно стояли на своём в течение почти года. Видя их несговорчивость, центральная власть разрубила этот гордиев узел в 1645 г., лишив Ивангород городского права и всех привилегий, и переселив всех его жителей в Нарву. Впрочем, возможно, этот акт имел под собой и дополнительное основание:

местный транзит и без того страдал от конкуренции русских купцов, к середине XVII в. добившиеся права торговать в шведских городах, а ивангородская торговля была лишь последней каплей, переполнившей чашу терпения нарвских коммерсантов.

Наконец, государственная казна вкладывала в экономику Ингерманландии, Кексгольм- лена и Финляндии значительные дотации, получая взамен лишь небольшой доход. Так, в правление Густава II Адольфа на эти цели было израсходовано 214 000 риксдалеров, из которых в виде дохода вернулось лишь 61 800 риксдалеров или 22% от затраченного. Значительно увеличились дотации в правление Кристины: 551 300 рд. против соответственно 170 300 (23, 5%) дохода.

То есть, эти земли на протяжении десятков лет обходились казне прямым убытком, и дотации делались, видимо, лишь в расчёте на будущее.

Благодаря столь многосторонней политике центрального правительства, экономика Ингерманландии с течением времени заметно оздоровилась, причём как в городе, так и в деревне. Пустоши понемногу сменялись возделанными полями, стало развиваться животноводства. Однако по сравнению с Эстляндией и Лифляндией хозяйственная жизнь этой провинции выглядела пока довольно убого.

Причиной такому отставанию была всё та же недостаточная заселённость страны.

Немецкие земли. В крупнейшем из шведских эксклавов на южном побережье Балтийского моря, Померании, частных шведских владений было немного. В основном это были и ранее, в дошведское время, государственные (герцогские) земли, автоматически ставшие в 1648 г. собственностью шведской короны. Но с 1638 г. королева Кристина начала раздавать их дворянам, заслужившим её благодарность долгой службой или личными услугами. В середине XVII в. уже 2/ этих земель перешли в частное владение.

Дальнейшая история шведской Померании была тесно связано с личной судьбой королевы Кристины. В 1654 г. она, как известно, отказалась от престола.

Но для содержания своего двора и иных трат она потребовала провести в Померании редукцию былых своих дарений. Однако крупнейшие землевладельцы успели вовремя распродать недвижимое имущество, очевидно, располагая информацией о грядущей редукции. Этими счастливцами стали элитарные шведские кланы Оксеншерна, Делагарди, Торстенссоны и ещё некоторые. Все редуцированные имения были сданы в аренду.

Эта система рухнула после смерти Кристины (1654). Король Карл XI по достижению совершеннолетия отменил все её дарственные акты своей матери. В целом же проведение редукции значительно увеличило государственные доходы.

Редуцированные имения только в Лифляндии уже через три года стали приносить ежегодный доход в 200 000 серебряных талеров, а в 1690-х гг. эта сумма возросла до 500 000 талеров. Согласно другим подсчётам, рентные доходы государства от прибалтийских провинций составляли в конце XVII в. 60,3% от общей суммы;

при этом только доля Лифляндии поднялась до 28,3% суммарного дохода казны от сдачи земель в аренду.

Социальная ситуация в колониях.

Эстляндия и Лифляндия. К последним десятилетиям шведского времени этих территорий относится улучшение как экономического, так и правового положение крестьян прибалтийских провинций. В частности, было отменено крепостное право на государственных землях, а в Стокгольме не раз обсуждалась проблема приведения законодательства этих провинций в соответствие со шведским, то есть, речь шла о повсеместной отмене крепостного права. Возможно, если бы не разразилась Великая Северная война, была бы проведена и эта реформа.

Провинции, в самом деле, всё больше напоминали собственно Швецию: здесь уже были приведены к шведскому стандарту судебная, финансовая и административная системы, торговое и таможенное законодательство, система мер и весов, созданы службы почтовая, охраны природы и т.д.

Но и отмена крепостного права на государственной части прибалтийских земель (напомню, в Эстляндии они составляли, а в Лифляндии – 5/6 общей площади хозяйственных площадей) имела огромное значение для социальной ситуации. Свободные государственные крестьяне начали принимать участие в общественной жизни. Они становились членами поместных судов, где в первой инстанции рассматривались внутриселенные и межселенные конфликты – но также и иски крестьян к помещикам. Более того, наиболее уважаемых селян (как правило, стариков) привлекали к некоторым административным мероприятиям. Так, они участвовали в определении производительной мощности имений, от чего зависел размер арендной платы, взимаемой с помещиков. То есть, им шведская администрация доверяла больше, чем помещикам и их управляющим.

Шла либерализация и в церковной жизни. В 1686 г. на провинции было распространено действие шведского церковного закона, согласно которому члены не только городских, но и сельских приходов самостоятельно выбирали церковный совет и его старосту. Понятно, что и это нововведение, и привлечение крестьян к общественной жизни происходили не спонтанно, а по инициативе стокгольмского правительства. Ещё более заметными эти перемены стали с 1694 г., когда в ответ на оппозиционные выступления лифляндского дворянства оно было лишено прав автономии. Ландратскую коллегию распустили, а ландтаги отныне могли созываться, как в Ингерманландии, только по инициативе центрального правительства, а избиравшегося ранее рыцарством предводителя (ландмаршала) отныне стал назначать генерал- губернатор.

Редукция оказала влияние и на оборону провинций. До 1680-х гг. здесь стояли исключительно шведско-финские части и гарнизоны. Крепостные крестьяне были от воинской повинности освобождены, попасть в армию удавалось лишь отдельным сельским парням. После редукции было принято решение о формировании полков на основе рекрутирования свободных государственных крестьян. Многие шли на службу с охотой, так как в армии имелась реальная возможность для сельского парня дослужиться до офицерского звания – такие случаи были отмечены, например, в годы Северной войны.

Причём, если в 1670-х гг. в частях, стоявших в восточных провинциях, больше всего было финнов – до 90%, то уже в 1690-х здесь преобладали солдаты из Эстляндии и Лифляндии;

офицерами были местные же остзейцы.

Ингерманландия. Очередное экономическое потрясение прибалтийские провинции Швеции пережили в 1680-х гг. После т.н. периода регентства (1660 1672), когда вместо малолетнего Карла XI правили члены риксрода, беззастенчиво раздававшие (в форме королевских дарений) коронные земли шведским дворянам, казна оказалась в тяжёлом положении. Пришлось брать субсидии у Франции, но взамен Швеция должна была вести военные действия в интересах Людовика XIV.

Одна из таких войн (1675-1679) привела державу на грань экономической и политической катастрофы. Поэтому в 1680 г. королём было принято решение о великой редукции, то есть о возвращении в казну всех дарений, которые приносили их владельцам ежегодный доход свыше 600 талеров серебром. Что же касается прибалтийских провинций, то конфискации подлежали все дарения сплошь. И, если сравнить результаты редукции в собственно Швеции и в восточных провинциях, то последние принесли короне 60% от всех редуцированных хозяйственных площадей.

В Ингерманландии, где у сравнительно недавно образовавшегося рыцарства не было ни устоявшихся традиций, ни особых привилегий, редукция прошла тем более бесконфликтно, что большинство помещиков в провинции не проживало. А положение беднейших слоёв населения она значительно улучшила. Все редуцированные земли стали собственностью короны, а жившие на них помещичьи крестьяне были объявлены свободными – как и в соседних провинциях. Эти и иные реформы, имевшие для села огромное значение, конечно, не были случайными и временными, являясь частью осмысленной внутренней политики шведских королей.

Дело было в том, что при Карле XI, а затем и Карле XII, традиционная политика поддержки королями крестьянского сословия приняла ещё более отчётливые формы. Оба последних короля великодержавной Швеции совершенно осознанно и последовательно опирались в своей колониальной политике отнюдь не на местное дворянство, которое, значительно обеднев после редукции, стало в более жёсткую, чем ранее, оппозицию к центральному правительству (в её программу входило даже полное отделение провинций от Швеции). Поэтому для королей естественной опорой бесспорно оставались горожане и гораздо более многочисленное крестьянство, которое не могли не ощущать такую поддержку в своих конфликтах с дворянско-помещичьими беззакониями. Ведь шведская администрация установила жёсткий контроль над соблюдением помещиками установленных сверху норм повинностей, которыми сельские жители были обязаны хозяевам земельных участков.

Другое дело, что благосостояние ингерманландских крестьян, в сравнении с их эстляндскими или лифляндскими современниками (не говоря уже о шведских), оставалось на более низком уровне. Однако главной причиной бедности здешних крестьян было распределение продукта. Они работали не меньше, чем шведские крестьяне, но вследствие высокого уровня повинностей, у них оставалось прибыли, в конечном счёте, гораздо меньше, чем у соседей – это давно подсчитано. Но эта ситуация сложилась не из-за их национальной или социальной дискриминации центральной властью империи, а по всё той же причине крайне отсталой агрикультуры и гораздо более высоких оборонных расходов этого форпоста империи, выдвинутого на восток, то есть в наиболее угрожаемом направлении.

Тем не менее, дореволюционный российский историк, которого трудно обвинить в предвзятости, отмечает, что «Короли шведские, начиная с Эрика XIV до Карла XI старались по возможности улучшить быт и положение… крестьян и определить, наконец, таким образом крестьянские повинности, чтоб обуздать помещичий произвол при существовании которого не мыслимо никакое улучшение сельского быта».

С началом Великой северной войны социальное положение ингерманландских жителей резко изменилось. Мирные жители провинции испытывали, как это всегда бывает в войнах, двойной пресс – со стороны «своей», то есть шведской власти и со стороны русских оккупационных войск. КарлXII, который, как известно, опирался в своих прибалтийских колониях на крестьян, заставил личный состав Финляндской армии сохранять с местным населением нормальные отношения, как это имело место и до войны. Шведским солдатам запрещалось обирать крестьян или недоплачивать им за купленное продовольствие и фураж.

Иным было отношение к ингерманландцам регулярной русской армии и казаков. С их приходом в провинцию в августе 1702 г., то есть ещё до взятия Нотебурга, началось систематическое разорение этой части шведской земли. Отряд под командованием новгородского воеводы П.М. Апраксина спустился по Неве до рек Тосны и Ижоры. Во время этого похода русские «всякое селение розвоевали и разорили без остатку».

Нужно отметить, что для пришельцев не играло никакой роли, кто в захваченной провинции подлежал разорению, грабежу, угону в рабство – инкери, вепсы или русские крестьяне.

Ингерманландия рассматривалась как вражеская территория, где насилие такого рода было узаконено не только полевой инструкцией донских казаков, но и армейской администрацией, которая придавала старому обычному казацкому праву силу закона. При этом количество добычи никак не ограничивалось нормальными потребностями казацкого войска, нередко вынужденного самообеспечиваться. Но добыча личного состава регулярных частей регулировалась воинской администрацией и тщательно регистрировалась, становясь, в конечном счёте, собственностью казны. Такого ограничения не знали иррегулярные отряды: всё, добытое казацким полком «принадлежало всему полку, добытое отдельной партией – только этой партии, добытое же отдельным лицом составляло собственность этого лица». Уже по причине такого рода полнейшей безнаказанности ограбление ингерманландских (и иных прибалтийских) крестьян и горожан казаками естественно становилось безграничным.

Более того, в Ингерманландии практиковался угон мирных жителей с целью их продажи. Первый такой случай, очевидно, был отмечен в марте 1703 г., то есть ещё до захвата русским войском Ниеншанца. Тогда только результате одного рейда А.Д. Меншикова, как писали петровские «Ведомости», было крестьян «мужеска полу и женска 2000 в полон… взято и на побеге их побито доволно, а наши ратные люди лошадми скотиною и запасами велми удоволилися и остальные запасы пожгли, а сами за Божиею помощию в целости».

По этой причине ингерманландское население, в том числе и этнически русское, стояло во время войны на стороне шведов. Как писал уже весной 1703 г.

Б.П. Шереметев Петру I, «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно;

и русские мужики к нам неприятны;

многое число беглых из Новгорода и с Валдай, и ото Пскова, и [более] добры они к шведами, нежели к нам». Казаки, ловя в лесах местных жителей, даже безоружных, но казавшихся им подозрительными, тут же вешали их. А через несколько лет, к 1708 г., крестьяне Копорского уезда уже перешли к организованному отпору российским оккупантам: как сообщал Ф.М. Апраксин, «Пребезмерное нам чинят разоренье латыши Капорского уезду и неприятелю, как возмогут, чинят вспоможение провиантом и лошадьми и, ходя по лесам близ дорог, побивают до смерти драгун и казаков».

Поэтому нельзя не согласиться с автором работы, посвященной этой проблеме, в том, что бывшие переселенцы из Новгорода или Пскова, родившиеся свободными, не только не отождествляли себя с крепостными соседней империи, но и боролись за права, ради которых их предки некогда покинули родину. «Они считали этот край своим, а себя подданными шведской короны, поэтому не хотели уступать эти земли России, иногда отстаивая свои интересы с оружием в руках».

Немецкие земли. В Померании сложилось уникальное для шведских колоний положение – здесь ещё в середине XVII в. собрание сословий само выступало за проведение редукции. Позже ситуация сменилась на противоположную, но редукция всё же была проведена и здесь. Это произошло с некоторым запозданием (1693-1694), но государству были возвращены королевские дарения, сделанные с более раннего, чем в других провинциях срока (1569).

В социальном отношении редукция и связанные с ней перемены в жизни прибалтийского и немецкого села расшатывали феодально-крепостническую систему. Можно сказать, что они остановили наступление помещиков на экономическое и социально-правовое положение крестьянства задолго до отмены крепостничества.

Культурное развитие провинций.

Аккультурация. Постоянное присутствие в провинциях шведских администрации и довольно многочисленных войск не могло не вызвать процесса аккультурации. Но если контакты коренного населения с шведскими чиновниками были спорадическим и краткими, то постоянное воинское присутствие имело куда большее значение для межкультурного сближения шведов и прибалтов. В указанном процессе основную роль играли крупные гарнизонные города. Здесь контакты между военными и гражданским населением были непосредственными и постоянными: солдаты и офицеры жили в ту эпоху не в изолированных от внешнего мира казармах, а в частных домах и квартирах. Что же касается посёлков и крупных укреплённых сёл, то влияние на сельское население личного состава мелких гарнизонов или временно останавливавшихся на постой частей было не только культурным, но приобретало и социальное значение: доказано, что оно содействовало урбанизации провинций.

Школы. В области народного образования Лифляндия и Эстляндия, можно сказать, шли в ногу с метрополией. Прошло менее 10 лет после того, как в Швеции были основаны первые гимназии, и такие же учебные заведения появились в провинциях. По инициативе первого генерал-губернатора Эстляндии Юхана Шютте в 1630 г. была открыта гимназия в Тарту, а через год ещё две – в Таллине и Риге.

Что же касается сельского населения, то для детей крестьян была создана сеть приходских школ, в которых преподавали помощники пасторов (кистеры), – к конфирмации школьники должны были прийти грамотными. Значительный подъём школьного дела отмечен в годы правления Карла XI. Уже в 1680 г., едва обретя всю полноту королевской власти, он направил администрации восточных провинций ряд посланий, где давал практические рекомендации в этом направлении. Частью осуществления королевских проектов стала подготовка постепенной замены кистеров профессиональными преподавателями.

Эстляндский швед Бенгт Готфрид Форселиус, владевший языком коренного народа, организовал в местечке Пийскопи близ Тарту в 1684 г. первую во всей шведской империи учительскую семинарию. Она была предназначена исключительно для эстонцев, что даже вызывало недовольство местного остзейского дворянства. Семинария, в которой постоянно училось до 160 юношей, работала весьма продуктивно – за немногие годы, остававшиеся до начала Северной войны она выпустила несколько сотен преподавателей, что позволило открыть более 300 настоящих школ, причём не только в Эстляндии, но и в Лифляндии.

Начало народному просвещению на более высоком уровне, чем приходская школа, было положено церковной общиной Нарвы, где ещё до «шведского времени» функционировала немецкая школа. Несколько позднее такую же по уровню школу открыла и русская община города. А при шведах, точнее, в 1617 – 1641 гг., здесь же работала и шведская школа. Кроме того в 1730-х гг. в Нарве появилась и специализированная шведская школа, оплачивавшаяся королевской казной, где преподавался русский язык. В неё ходило 12 учеников, часть которых желала стать переводчиками, а другие изучали русский для собственной надобности, это было нужно, например, в коммерческой деятельности. С 1632 г. велось обучение и в шведской школе Нотеборга, а в период регентства стокгольмское правительство открыло школы в Яме, Копорье и ещё одну – в Нотеборге (1642).

Первый суперинтендант Ингерманландии Хенрик Сталь пытался в начале 1640-х гг. учредить и гимназию. Не встретив понимания в стокгольмском правительстве, он всё же добился решения о создании в провинции школы повышенного типа при кафедральном соборе Нарвы (так наз. trivialskola). Здесь не было обычного гимназического набора дисциплин, но после её окончания можно было поступать в университет. Затем её объединили с упоминавшейся нарвской шведской школой, отчего содержание нового учебного заведения было частично переложено на местных горожан. Новым явлением была и открывшаяся здесь же в 1646 г. школа для девочек.

Такой материальной поддержки Стокгольма не встретили православные жители Ивангорода, вынужденные в 1644 г. учредить так наз. «элементарную школу» (в ней работало всего 2 учителя) целиком за свой счёт. Однако через несколько лет и её содержание целиком взяло на себя шведское государство.

Значительный вклад в народное образование провинции сделал королевский советник Ю.Б. Шютте. Этот основатель Тартуского университета (Academia Gustaviana) за заслуги перед королём был возведён в баронское достоинство, получив при этом в качестве баронии погост Дудер (поздн. Дудергоф). Когда же он стал генерал-губернатором Лифляндии (1629), то выстроил в этом посёлке за свой счёт школу, которую в дальнейшем и содержал. Он же открыл русскую школу в Ниене, которая вскоре стала кафедральной на уровне нарвской trivialskole, то есть дававшей выпускникам право поступления в университет.

Пасторы издавна организовывали приходские школы по собственной инициативе, а в 1688 г. был издан королевский циркуляр о «крестьянских» школах, в котором учреждение их рассматривалось как «весьма важное и необходимое дело». Смысл создания таких школ был в превращении тёмных и мало полезных для государства крестьян этой бедной провинции в более ценный исходный человеческий материал для пополнения не только солдатских рядов. Получившие школьное образование (безусловно, намного превосходящее церковно-приходское), крестьянские сыновья могли продолжить его в уездных городах, где имелись упоминавшиеся школы повышенного уровня. После чего они становились толковыми ремесленниками, унтер-офицерами и даже пасторами. Любопытно, что местные помещики всячески тормозили дело народного образования, понимая, что грамотный крестьянин и в содержании вакенбуха разберётся, а при необходимости – и жалобу в администрацию лена напишет. Поэтому при том же Карле XI в 1688 г.

был опубликован указ, строго запрещавший помещикам восточных провинций лишать крестьян права посещать школу или наниматься в армию.

В 1690 г. вышло новое положение, согласно которому крестьянская школа должна была иметься в каждом приходе. Средства на постройку школьных зданий, а также деньги и натуральную плату на содержание учителей должны были совместно выделять местная церковная касса, помещик и крестьяне;

часть расходов покрывала казна. Такие траты, изымаемые из небогатого крестьянского кошелька, и, кроме того, необходимость лишаться рабочих рук в школьные часы, настраивали против школы и некоторых крестьян. Однако власти строго пресекали попытки держать парней дома, на хозяйстве, причём в дело шли как угрозы наказания, так и некоторые блага вроде частичной компенсации утраченной экономической выгоды.

Этому пытались помешать остзейские помещики – как и попыткам крепостных идти на военную службу. Причина была одна и та же: солдат навсегда покидал господское поле, а грамотный крестьянин и в записи вакенбуха мог разобраться, и жалобу в гофгерихт отправить. Поэтому когда Карл XI издал указ, запрещавший помещикам ограничивать крестьянскую инициативу в обоих направлениях, то это был акт социальной эмансипации. К ней же можно отнести королевский циркуляр 1688 г. о крестьянских школах (вторая ступень после приходских, где учили лишь чтению), как «очень важном и необходимом деле». Это послание касалось проблемы просвещения как государственных, так и помещичьих крестьян. Цель его весьма прозрачна: король стремился превратить косную массу крепостных крестьян, работавших на помещика и почти бесполезных для государства, в многочисленный резерв будущих солдат, ремесленников, чиновников низшего звена, пасторов и т.д.

Постоянное внимание этого короля к народному образованию можно объяснить распространением идей Просвещения, которые влияли на внутреннюю политику и других монархов. Но в Швеции, где актуальной была проблема единения и унификации столь различных частей империи, этот вопрос стоял особенно остро. Король видел в просвещении основной массы народа средство для максимальной мобилизации всех внутренних ресурсов империи, материальных и человеческих. Что же касается, в частности, восточных провинций, то здесь свободные и образованные крестьяне рассматривались как социальный и политический противовес остзейским помещикам, как союзники центральной власти в её давней и не терявшей актуальности борьбе со всё ещё сильной и активной остзейской фрондой.

Возможность получить высшее образование появилась в восточных провинциях также в шведское время. В 1632 г. Густав II Август издал указ о преобразовании Тартуской гимназии в университет, получивший его имя. В Шведской империи это был второй (!) университет после старинного Упсальского.

Здесь учились студенты обеих прибалтийских провинций, он был открыт для всех сословий, в том числе и крестьянского – на этом настоял генерал-губернатор и основатель университета Ю. Шютте. Большинство студентов составляли шведы недворянского происхождения. Его содержание оплачивала королевская казна. За всё шведское время в нём получили высшее образование более 1 600 чел., многие из которых посвятили свою жизнь культурной и образовательной деятельности. Уже первые диссертации, защищённые в Тарту, стали причиной признания этой высшей школы в научном мире Европы (всего в XVII в. здесь получили подготовку докторов наук). Профессора были, в основном, приглашённые иностранцы, но со временем вырос удельный вес местных, эстляндских преподавателей.

Однако жизнь самого университета была исполнена превратностей. Когда началась война с Московией (1656-1661), он был переведён подальше от театра военных действий, в Таллинн, где через десять лет был вообще закрыт. Лишь в г., уже при Карле XI, он был снова открыт в Тарту, но под другим названием:

Academia Gustavo-Carolina. Затем в 1699 г. его перевели в Пярну, но разразившаяся Северная война и оккупация Эстляндии русскими войсками стали в 1710 г.

причиной полного прекращения его деятельности. Российская власть ликвидировала эту первую высшую школу Прибалтики на 93 года – она была возрождена лишь при Александре I, в 1803 г.

Церковь. В Эстляндии и Лифляндии основной проблемой для шведского лютеранского духовенств оставались некоторые пережитки католицизма и, в гораздо большей мере – языческие рудиментарные поверья. С обоими этими отклонениями от официальной протестантской доктрины шведская церковь боролась последовательно и жёстко. Особенно воинственно церковь вела борьбу с ведьмами и колдунами. В колдовстве нередко обвиняли обычных знахарей – специалистов в народной медицине. Их приговаривали к штрафам, телесным наказаниям, а в отдельных случаях – и к сожжению на костре. Однако знахари представляли собой весьма малый процент населения, которое всё-таки в XVII в.

уже было полностью протестантским.

Что же касается Ингерманландии, то здесь, напротив, протестантов было крайне мало, преобладающая часть населения исповедовала православие. Ещё в 1630 г. на 48 православных церквей с 17 священниками здесь приходилось всего лютеранских кирх с 6 пасторами. До 1640 г. было создано ещё 13 протестантских приходов, но общей картины это не меняло. Лишь к концу века число протестантов инкери можно назвать значительным (более 13 500 чел.). Понятно, что именно здесь ситуация, с точки зрения и шведской церкви, и центральной власти, представлялась поначалу наиболее тяжёлой. Поэтому и внимание конфессиональной проблеме этой провинции уделялось гораздо большее, чем в остальных двух.

Густав II Адольф не скрывал своей цели обратить православное население в лютеранское вероисповедание и принимал соответствующие меры. Несмотря на статью Столбовского договора о свободе совести (см. выше), толерантной в современном понимании эта политика никогда не была. Объяснялось это не какой то особой нетерпимостью или фанатизмом короля, дело было в ином. Культуре Ингерманландии на протяжении длительного «московского» периода ни один царь не уделял ни малейшего внимания, и она погрузилась в застой, век за веком всё более отставая не только от развитых стран Европы, но и от Московского государства. Теперь Густав Адольф, как упоминалось выше, поставил себе задачей поднять восточные провинции до уровня собственно Швеции в смысле экономики, образовательного уровня населения и его, так сказать, «деварваризации». Но достичь этой цели, полагал он (и не только он один) было невозможно, пока основная часть населения исповедовала свою старую «еретическую» православную веру.

То есть борьба за души православных подданных шведской короны преследовала не столько идеологические цели, сколько была призвана решить общегосударственные политические и экономические проблемы, являясь существенной частью внутренней политики империи, направленной, между прочим, к благу самих же ингерманландцев. Поэтому не было ничего странного в том, что король, утверждая, что недопустимо преследовать людей за их веру или принуждать их сменить исповедание, сам именно этим и занимался, хоть и не столь рьяно, как его католические коронованные современники. Так, если он установил, что каждый из православных раз в неделю должен присутствовать на службе в лютеранском храме, то он в самом деле не видел в этом никакого принуждения, искренне полагая, что тем самым исполняет свой долг государя по отношению к своим подданным. И, что не менее важно – по отношению к державе, могущество и благосостояние которой, как он считал, подтачивалось поликонфессиональностью населения Ингерманландии.

С другой стороны, Густав Адольф не мог не принимать близко к сердцу такую серьёзную проблему, как нехватка в провинции православных священников.

Московская патриархия, казалось, забыла о своих единоверцах, совершенно не интересуясь их жизнью, и в то время как ингерманландские священники буквально вымирали, а замены им не было. И даже когда король через своих посланцев обращался к русским церковным властям с просьбой решить этот вопрос, а также назначить в провинцию епископа, то положительного ответа на эти предложения он не дождался. Им была доже предпринята попытка послать за казённый счёт какого нибудь из местных священников в Константинополь, чтобы его там хиротонисали во епископы, но она не удалась – в Ингерманландии не оказалось кандидатуры, достойной столь высокого сана.

Главный успех, которого добился Густав Адольф в своей церковной политике, был переход в лютеранство части православных инкери и всего русского дворянства, оставшегося здесь после присоединения провинции к Швеции (более того, последние стали активно родниться с местными шведами). Второй, менее заметный успех был связан с упоминавшимся участием православных в протестантских церковных службах. Король полагал, что русские постепенно привыкнут и к чужим службам, и к пасторам, а когда православные священники вымрут, то их паства перейдёт в протестантские приходы. Действительно, ингерманландских священников с годами становилось всё меньше, так что в ряде общин уже некому было крестить новорожденных, освящать браки и отпевать покойников. Поэтому русские были вынуждены обращаться, с просьбой совершить ту или иную требу, к пасторам. Однако это была вызванная нуждой уступка собственной совести, которая отнюдь не выражала сближение православных с чуждой им верой.

Затем положение русской церкви в провинции несколько улучшилось.

Удалось привлечь нескольких русских священников, появилось даже 17 новых приходов. А в 1642 г. в Нарве была учреждена ингерманландская консистория – пожалуй, единственная в своём роде, так как являлась межконфессиональной. Её руководство состояло из суперинтенданта и четырёх священников-асессоров:

шведского, русского, финского и немецкого (впрочем, «русский» асессор на деле был православным финном, владевшим русским языком).

Церковная политика сменилась более нетерпимой в 1640 г., когда на пост суперинтенданта провинции был назначен шведский пастор Хенрик Сталь. Новый церковный администратор прилагал все усилия к тому, чтобы покончить с православием в провинции, что ему удавалось довольно плохо. Дело было в том, что ни он сам, ни подчинённые ему рядовые пасторы не знали православного (в частности, русского) культурного мира, были чужды ему и не могли поэтому завоевать доверие прихожан местных русских церквей. Замечу, что неудачи во внедрении протестантизма не стали причиной чрезмерно жестоких акций по отношению ни к православным инкери, ни к вепсам, в среде которых сохранились явственные следы язычества. Во всяком случае, здесь не было отмечено процессов над ведьмами и колдунами, как в соседней Эстляндии, где знахарей и народных целителей церковные власти нередко обвиняли в колдовстве и сжигали на кострах.

Следующее наступление на православие началось в 1680 г., когда суперинтендантом Ингерманландии стал Юхан Гезелий-младший, всемерно в этом поддерживаемый тогдашним генерал-губернатором Йораном Сперлингом. При нём нарвская консистория добилась распоряжения Карла XI о печатании в Королевской типографии Библии и Катехизиса на языках коренных народов провинции, но набранные кириллицей – латиницы они не знали. Ю. Гезелий распространял лютеранство, не останавливаясь перед прямым насилием. Так, инкери, которые упорно отказывались вступать в протестантские приходы, ковались в кандалы и в таком виде их волокли в кирхи. Неудивительно поэтому, что во время инспекционной поездки суперинтенданта в 1684 г. в Западную Ингерманландию многие жители убегали из деревень в леса.

Он рассылал комиссаров, которые уничтожали иконы, обнаруженные в домах сельских жителей и даже церквях. Затем он добился Положения о сегрегации, которым запрещалось богослужение одновременно для русских и инкери.

Положение было принято на церковном соборе в Копорье 23 августа 1683 г., и с этого дня русских священников, не соблюдавших его могли арестовать, подвергнуть тюремному заключению, а однажды священника Сысоя Сидорова прогнали за его дерзкое отстаивание свободы вероисповедания (он ссылался на соответствующий пункт Столбовского договора) девять раз сквозь строй из 50 солдат.

Однако во второй половине XVII в. ситуация изменилась. В результате значительного переселения финнов в провинцию здесь создалась новая этнокультурная и конфессиональная ситуация. Теперь финноязычные общины обладали более прочным социальным базисом и это сказалось на религиозной жизни провинции. Поэтому в сельской местности, где проживало большинство коренного населения, образовалось немало лютеранских приходов – вокруг новых кирх, естественно. А в 1696 г. старые православные погосты «были окончательно заменены сельскими лютеранскими общинами с финноязычным населением».

В целом, следует учитывать, что Эстляндия принадлежала Шведской империи на протяжении 153 лет, Ингерманландия – 89 и Лифляндия 81 года. К концу этого периода пёстрое население восточных провинций, Швеции и Финляндии уже ощущало себя органическим единством, хотя история отпустила слишком мало времени для образования новой имперской нации. Однако шведское время навечно осталось в исторической памяти не только эстляндцев и лифляндцев, но и шведов – хотя бы потому, что период шведского великодержавия начался в Эстляндии, и там же закончился.

Для населения прибалтийских колоний шведской империи этот период имел свои тёмные и светлые стороны. Однако он остался в истории Прибалтики как «старое доброе шведское время» не только потому, что после начала Северной войны Ингерманландия, Эстляндия и отчасти Лифляндия превратились в мёртвую зону. Основная масса населения Эстляндии и Лифляндии и в дальнейшем подверглась тяжёлым испытаниям. Ухудшилось не только правовое и социальное положение населения бывших провинций. Под вопросом оказалось само существование прибалтийских народов, – но этот сюжет выходит за рамки моей статьи.

Заокеанские колонии Швеции.

О попытке шведов создать колонию Новая Швеция в Северной Америке, на западном, а затем и восточном берегах устья р. Делавэр здесь говорить не стоит.

Она была сравнительно краткой и неудачной;

к тому же о ней имеется специальная работа. Столь же кратким был срок существования колонии Кабо Корсо в Верхней Гвинее, на африканском Золотом берегу. Она была основана в 1649 г. шведской Африканской компанией, возведшей здесь форт Каролусборг. Но уже в 1658 г. эта колония была захвачена датчанами и оказалось навсегда утраченной для Швеции.

Гораздо более длительным было владение Швецией одним из островов Карибского моря. В 1784 г. Густав III подписал в Париже трактат, согласно которому остров Св. Варфоломея переходил в его собственность, – взамен Франция получала важные привилегии в её торговых операциях в Гётеборге. Сделка эта могла показаться странной, так как реальные выгоды от эксплуатации островной территории были ничтожны: она была безлесной, неплодородной, даже водные источники там не были обнаружены. Единственной ценностью этого клочка суши была естественная гавань, хорошо защищённая от гигантских океанских волн. Здесь и был заложен новый город – Густавиа.

В 1786 г. в Швеции была образована Вест-Индская компания, которая не только получила привилегию на торговые сделки с островом на 15 лет, но и чиновные места в его управлении. Доходы от этой торговли были весьма прибыльными. Именно поэтому в 1806 г. она целиком перешла к государству, а компания утратила все свои привилегии, её лидеры утратили места в Государственной канцелярии, а права королевского губернатора острова значительно возросли. Государство начало использовать остров как дойную корову – в смысле экономики, которая неожиданно расцвела.

Густавиа была объявлена свободной гаванью, то есть портом, открытым для всех судов мира. Время, которое Густав III выбрал для этой трансформации, было как нельзя более удачным, так как остальная Вест-Индия на несколько десятилетий оказалась ввергнутой в борьбу между великими державами Европы. В 1783 г. США объявили независимость, после чего вход американских судов в гавани на островах, принадлежащих Англии, был закрыт. Ситуация ещё больше обострилась с началом наполеоновских войн. Англичане не только оккупировали французские владения в Новом Свете, но и блокировали датские и голландские островные гавани. Таким образом, о. Св. Варфоломея остался единственным свободным портом в этом регионе и вскоре, естественно, превратился в международный центр торгового обмена.

Но настоящий экономический и социальный расцвет острова наступил чуть позже, в 1790-х гг., когда революционное парижское правительство декларировало отмену рабства в Новом Свете. Во французских колониях возник мятежный хаос, от ужасов которого многие европейские семьи бежали на остров Св. Варфоломея, единственный, кого совершенно не затронули социальные бури далёкой Европы.

Население его стало поэтому быстро увеличиваться, как и число горожан Густавии.

Если на этом ранее необитаемом острове через два года после высадки шведов уже насчитывалось 348 постоянных жителей, то в 1788 г. их было 656, в 1796 г. – 2 051, а в 1800 г. город поднялся до уровня Упсалы (5 000 чел.). То есть, заокеанская Густавиа стала одним из крупнейших городов шведской империи.

Это был цветущий город-порт. В 1800-1810 гг. сюда ежегодно заходило не менее 1 330 судов, а товарооборот достигал 3 млн. пиастров. Такая динамика экономического роста напоминала золотую лихорадку американского Запада – и она была столь же преходяща. Тем не менее, пока город рос. Теперь здесь было огромных складов шведской Вест-Индской компании, тут обосновались 40 купцов оптовиков, торговало 5 магазинов корабельных принадлежностей и 17 обычных лавок. В городе было 8 гостиниц, 22 таверны и 5 школ. Это – то, что было на поверхности. Но Густавии приносила доход и нелегальная торговля оружием, которая развернулась во время англо-американской войны 1812-1820 гг., не менее, чем в годы южноамериканского национально-освободительного движения тех лет.

Доходы, которые получала шведская казна от своего заокеанского владения, были огромны. Достаточно сказать, что в 1812 – 1814 гг. 1/5 всего экспорта США шла через Густавию – и это уже не говоря о прибылях государства от местных контрабанды и работорговли. Последняя заслуживает особого внимания. В Швеции давным-давно отменили рабство. Тем не менее, Багге, губернатор Св. Варфоломея сам имел 16 рабов и не препятствовал аукционным торгам, на которых выставлялись африканские невольники, бежавшие с других вест-индских островов.

Причиной побегов, были, между прочим, более человечные условия жизни рабов в шведской колонии.

Ситуация изменилась в 1831 г., когда, когда Англия открыла свои вестиндские гавани для американских судов. Торговой исключительности Густавии пришёл конец, теперь она была обречена. Раньше всех это поняли крупные иностранные коммерсанты, которые тут же начали распродавать своё имущество.

Затем с острова начало выезжать его население. А чуть спустя, как по заказу каких то нечеловеческих сил последовали разрушительные ураганы и эпидемии. Наконец, в 1852 г. Густавия почти полностью выгорела, причём погибло полтысячи человек.

Теперь с острова уезжали и шведы – если в 1831 здесь жило 2 460 чел., то к число их сократилось до 793-х.

Итак, приблизительно с 1830 гг. вест-индская колония начала превращаться из доходного предприятия империи в убыточное. Всё большая часть её населения нищенствовала, выхода не было. Но лишь в 1877 г. шведское правительство предложило Франции купить о. Св. Варфоломея. Та согласилась, и 16 марта 1878 г.

шведский флаг был спущен и на этом острове, фактически забытом государством.

В заключение колониальной темы истории Швеции сошлюсь на мнение крупного шведского учёного, который считает, что современные «шведы даже не знают» точных названий Ингерманландии, Эстляндии, Лифляндии и Кексгольм лена. В то же время маленький остров Св. Варфоломея, продолжает он, «более известен, так как он чаще посещался непосредственно шведами».

В целом, начиная с 1660-х гг. структура шведской империи вполне отвечала ожиданиям её созидателей как в политическом, так и экономическом смысле.

Однако нельзя забывать, что экономические выгоды в максимальном размере могли быть обеспечены казне лишь в условиях торговой монополии государства, что никогда не входило в задачи королей. И даже выгоды, полученные Швецией по Вестфальскому договоры были скорее декорацией, чем действительным средством укрепления политического положения империи. Новый статус не принёс Швеции искомой безопасности, скорее, напротив, создал новые очаги внешней угрозы.

Столбовский мир 1618 г. не гарантировал прочность восточной границы, как и Копенгагенский 1660 г. – западной, со стороны Дании. А немецкие земли вообще сделали политическую позицию королевства более уязвимой, чем она была до г.: реальностью стала угроза ведения войны уже не на двух, а на трёх фронтах – это стало ясно уже в 1659 г., в самом конце Первой северной войны.

Империя была морской, разделённой обширными водными преградами и поэтому зависимой от своего господства на Балтике, без которого она просто не могла существовать. То есть, dominium maris baltici был вопросом не престижа, а выживания. Все государственные деятели, начиная с Акселя Оксеншерны, ставили во главу угла своей политики содержание военно-морского флота державы в отличном состоянии. Лишь владение лучшим на Балтике флотом способно было оградить страну от датского вторжения. И такое морское превосходство было блестяще продемонстрировано победой, одержанной шведскими моряками над датским флотом в проливе между островами Лолланд и Фемерн в 1644 г.

Однако при всей своей мощи шведский флот мог оказаться бесполезным, как только Стокгольм лишится поддержки (не говоря уже о враждебной позиции) великих морских держав Англии и Нидерландов. Для этого было бы достаточно прекращения субсидий, которые почти постоянно предоставляла Швеции Голландия. Таким образом, империя не могла рассчитывать на собственную экономику ни в сохранении превосходства на море, ни в обороне своих провинций (и самой метрополии) на суше. Во второй половине XVII в., кроме того, уже не могла работать старая система самоснабжения армии в наступательных войнах на чужой территории. Как говорилось выше, империя достигла максимума того, что она могла удержать – и это в ситуации, когда любой вооружённый конфликт в непосредственной близости от её заморских колоний неминуемо вёл к возобновлению военных действий без достаточного военно-экономического потенциала.

Единственной возможностью в его поддержании на хотя бы прежнем уровне были упомянутые субсидии. Но их никто задаром не давал, нужно было чем-то поступаться. Был, правда, для этого ещё один старый, проверенный способ:

торговать собственным нейтралитетом в европейских войнах в обмен на финансовую поддержку заинтересованных в этом сторон. Но войны рано или поздно кончаются, а в мирное время шведский нейтралитет становится залежалым, никому не нужным товаром. Поэтому не было ничего удивительного в том, что к 1680-м гг. репутация Швеции как мощной державы упала именно по причине её постоянных поисков всё новых субсидий. И шведским дипломатам за рубежом всё чаще приходилось унизительно напоминать при чужих дворах, что именно Швеция вышла из давно минувшей Тридцатилетней войны победительницей.

Тем не менее, никто в империи не мог предугадать, что годы её сочтены.

Шведская армия была к концу правления Карла XI одной из лучших в Европе.

Причём экономика страны, оздоровлённая в результате проведения редукций, позволяла уже содержать эту воинскую силу без иностранных субсидий. Это достижение имело и большое моральное значение, что отразилось на внешней политике Швеции, ставшей более твёрдой и самостоятельной. Она была нацелена на нейтралитет, на поддержание сложившегося в Европе баланса сил и, главное – на мир, мир любой ценой. Ведь только мир мог дать гарантию наконец-то достигнутой военной, политической и финансовой независимости страны. Шведский король Карл XII счёл своё положение слишком устойчивым для того, чтобы озаботиться поиском надёжных и сильных союзников, готовых оказать вооружённую поддержку в возможной войне Швеции с кем-либо из соседей. В результате шведская империя была в начале XVIII века окончательно обречена на исчезновение с европейской карты. Ряд стратегических ошибок короля-воина привёл к поражению Швеции в Северной войне, но и безупречная стратегия вряд ли что-либо здесь качественно могла бы изменить. Раньше или позже, в той или иной форме и последовательности событий, должно было случиться, по сути, то же самое.

Шведская империя смогла возникнуть в своё время лишь благодаря относительной слабости её ближайших соседей, некоторому замешательству более сильных держав или же их занятости собственными проблемами. Бремя великой державы с самого начала было слишком тяжким для Швеции;

она и так влекла его слишком долго. И умудрялась нести эту ношу лишь благодаря уловкам, которые делали её легче, – о субсидиях великих держав говорилось выше. Стратегия Карла XI (редукция, возведение политических и фортификационных оборонительных надолбов) могла сохранить империю, которую он унаследовал от своих предшественников на шведском троне. Но уже сама по себе она была предупреждением: в будущем необходимо урезать траты, на восполнение которых уходит слишком много национального продукта. А эти ресурсы отнюдь не были ресурсами великой державы.

Столь бесславный конец империи стал национальной трагедией ещё и потому, что именно те провинции, что на протяжении длительного времени выполняли жизненно важные для королевства политические и экономические функции, были так легко и так надолго захвачены соседями. Бесспорно, это произошло по причине недостатков политического анализа в высших правительственных кругах Швеции, пренебрегавших фактором постоянной опасности, грозившей стране с востока. Эрик Дальберг был едва ли не единственным из шведских чиновников высшего эшелона, обладавшим даром политического предвидения. Но и он испытал горькую судьбу Кассандры, не услышанной гражданами Трои.

Литература (общий список см.: приложение):

hlander C. Bidrag till knnedom om Ingermanlands historia och frvaltning. Bd. I.

1617-1645. Upsala, 1898;

Liliedahl R. Svensk frvaltning i Livland 1617-1634. Upsala, 1933;

Heckscher E.F. Sveriges ekonomiska historia frn Gustav Vasa. Stockholm,1936;

Roberts M. The Swedish imperial experience, 1560-1718. The Wiles lectures. Cambridge University Press, 1979;

Адамсон А., Валдмаа С. История Эстонии. Таллинн, 2000;

Swenne H. Svenska adelns ekonomiska privilegier 1612 – 1651. Stockholm, 1933;

Лайдре М.Х. Шведская армия в Эстляндии и Лифляндии во второй половине XVII в. (1654– 1694). Тарту, 1987;

Swrd O. Latinamerika i svensk politik under 1810-1820-tiden.

Uppsala, 1949.

ЭТНОС Этнос (от греч. — народ) — исторически сложившаяся совокупность людей, которые обладают специфическими особенностями культуры, общим языком и характерными чертами психики, а также самосознанием и самоназванием (этнонимом), отличают себя от других подобных общностей.

Российские этнографы во главе с Ю. В. Бромлеем разработали дуалистическую концепцию этноса. Она различает два смысла понятия Э.:

1) В узком смысле Э. получил название «этникос». Это «исторически сложившаяся на территории устойчивая межпоколенная совокупность людей, обладающих не только общими чертами, но и относительно стабильными особенностями культуры (включая язык) и психики, а также сознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований (самосознанием), фиксируемом в самоназвании (этнониме)».


2) В широком смысле Э. — это этносоциальный организм, «та часть соответствующего этникоса, которая размещена на компактной территории внутри одного политического (потестарного) образования и представляет, таким образом, определённую социально-экономическую целостность».

Э. имеет структуру. Он состоит из этнического ядра (компактно живущей на определенной территории основной части Э.), этнической периферии (компактных групп представителей данного Э., отделенных от основной его части) и этнической диаспоры (отдельные члены Э., живущие в анклавах или минигруппами на территориях, занятых другими этническими общностями.

Внутри Э. выделяются субэтносы — группы этнически однородных людей, отличающиеся своеобразием культуры, языка и самоидентификацией. Например, грузины делятся на картлийцев, кахетинцев, имеретин, гурийцев, мохевцев, мтиулов, рачинцев, тушин, пшавов, хевсуров и т.п. У членов такого Э. существует двойное этническое самосознание: сознание принадлежности к Э. и сознание принадлежности к субэтносу.

Естественно, что возникает сложный вопрос: этнос — явление социальное или биологическое? Человек, рожденный в другом этносе — стянет ли он носителем иных этнических черт, или сохранит черты своих родителей? Есть сторонники точки зрения, что этнос — это биологическая популяция. Однако при внимательном рассмотрении проблемы оказывается, что это пока недоказуемо.

Основной признак популяции — одинаковая система воспроизводства, подобное порождает подобных. Но у животных это обусловлено биологическим устройством.

Брак собаки и кошки невозможен физически. У человека же тоже внутри одного социума браки эндогамны (до 85 %). Обусловленная ими замкнутость круга брачных связей является своеобразным «стабилизатором» этноса, поскольку обеспечивает ему сохранение семей однородного этнического состава. Но это обусловлено НЕ биологией (физически нет препятствий к браку чукчи и негритянки), а — общественные явления (язык, религия, обычаи, стереотипы поведения, этническое самосознание и т. п.).

Принципиальное отличие этноса от биологической популяции наглядно видно как раз на способе воспроизводства. В популяции оно осуществляется путем передачи генетической информации по наследству от поколения к поколению через ДНК половых клеток. Механизм же воспроизводства этноса основан на коммуникативных «вне-биологических» связях. На примере США мы видим, как из африканских негров получаются 100%-е американцы. И биология здесь не при чем.

Тем не менее, поиски биологических показателей этносов продолжаются.

Когда-то с легкой подачи немецких философов-романтиков появились арийские расовые теории, которые кое-кто пытался — и почти успешно — воплотить в жизнь.

Триумфальное шествие «белокурой бестии» по планете было остановлено русскими танками, а газовые печи Майданека и Освенцима, трагедия Холокоста дискредитировали саму идею. Собственно, суть фашизма и есть в отношении к человеку как к животному (сколько кусков мыла можно сделать из жира, вытопленного из женского тела, и сколько подушек для доблестных германских подводников можно набить женскими волосами? — вот так нацисты смотрели на мир). Однако в наши дни, когда в связи с распадом СССР и Югославии, бунтом малых народов национализм в Европе вновь поднял голову, некоторые на полном серьезе ищут генотипы наций — и есть уже даже исследования по этногенезу, построенные как раз на сравнении хромосом, генном анализе и т.д. Причем этим увлекаются самые разные государства: генотип «истинных хорватов» сегодня ищут в славянской Хорватии, а в 2009 г. Израиль начал исследование генов афганских пуштунских племен на предмет выявления общих семитских предков.

Среди биологических теорий этноса можно вспомнить гипотезу Пьер ван ден Берге. Он определял Э. как «расширенную родственную группу». Существование этнических общностей ван ден Берге объясняет генетической предрасположенностью человека к родственному отбору. Суть его заключается в том, что альтруистическое поведение (способность приносить себя в жертву) уменьшает шансы данной особи на прямую передачу своих генов следующему поколению — особь жертвует собой ради соплеменников и героически погибает, не оставив своего собственного потомства. Но этим она спасает соплеменников, а они его родственники, и тем самым увеличивается возможность передачи его генов косвенным путем, через потомство родни. Помогая родственникам выжить и передать свои гены следующему поколению, индивид тем самым способствует воспроизведению собственного генофонда. Поскольку такой тип поведения делает группу эволюционно более устойчивой, чем аналогичные другие группы, в которых альтруистическое поведение отсутствует, то «гены альтруизма» поддерживаются естественным отбором. Со временем из таких групп и получаются народы, способные на поступок, на свершения, на самопожертвование, на героические деяния. А из других — слабые, неспособные к сопротивлению, недостойные народы.

Конечно, у Э. есть особенности. Они проявляются на уровне темпераментов, медицинских традиций, особенностей экологического поведения (преобладание у этноса экофильных или экофобных установок), традиций, касающихся регулирования рождаемости, и т. п. Большинство факторов, определяющих особенности естественного воспроизводства населения, то есть биологического в своей подоснове явления, либо непосредственно связаны с Э. (через народную культуру, быт и традиции), либо, что бывает гораздо чаще, связаны с ним косвенным путем (через антропологические особенности, специфику хозяйственной деятельности, религию, особенности демографической политики и т. п.). Большую роль играет урбанизация — конституция тела имеет свои особенности у сельского и у городского населения, и на протяжении поколений это закрепляется.

Особое значение имеет язык и письменность — латиница и кириллица, письмо фонетическое и иероглифическое. В процессе их употребления задействованы разные участки коры головного мозга, отсюда и разница в мышлении, психике и т.д. Например, японский ученый Т. Цунода обследовал представителей нескольких десятков этнических групп (европейских, азиатских и африканских). Полученные материалы показали, что если у представителей подавляющего большинства обследованных групп гласные вызывали доминантность правого полушария (левого уха), то у лиц, родным языком которых был японский или один из полинезийских (тонга, восточно-самоанский и маори), — левого полушария (правого уха). Было выяснено также, что такого рода различия в характере доминантности вызваны не генетическими факторами, а лингвистической и слуховой средой. В свете всего этого Т. Цунода пришел к выводу, что причина указанных выше различий заключается в общем для японского и полинезийского языков свойстве: присутствии в них большого количества слов, состоящих только из гласных, и слов из двух или более гласных и согласных. В этих богатых гласными языках сами гласные столь же важны в узнавании слов и предложений, как и согласные. В результате гласные звуки «обрабатываются» в левом, или «речевом», полушарии.

Сегодня популярна теория лингвистической относительности (теория Сепира – Уорфа). Согласно ней, сходные физические явления позволяют создать похожую картину вселенной только при наличии сходства иди по крайне) мере при соотносительности языковых систем. Уорф, например, обратил внимание на то, что в языке индейцев хони одним и тем же словом обозначаются все летящие предметы, за исключением птиц (насекомое, самолет, летчик и т. д.). И лишь контекст может уточнить, в каком смысле употреблено это слово. В то же время эскимосы пользуются рядом различных слов, обозначающих снег (падающий снег, талый снег, сухой снег). В языках европейцев такие слова просто отсутствуют.

Из этих наблюдений вытекает, что разные языки неодинаковы для решения различных социальных и культурных задач. Кант не смог бы написать свои труды на эскимосском языке — там просто нет адекватных слов и выражений. Недаром периодически встает проблема универсального языка (например, латыни как универсального языка в средневековье, сегодня такую роль в значительной степени играет английский язык). Но тогда неизбежен вывод о неравенстве Э.-в. А подобные идеи о неравенстве народов, в определенной степени обусловленном объективными причинами, опасны, так как неизбежно ведут к появлению национализма (см.) Они тем опаснее, что этот вывод в научных трудах нередко подкрепляется историческим материалом. Историки пишут, что одни народы создавали империи, творили историю, другие были для них всего-навсего расходным колониальным материалом, а третьи вообще не оставили никакого следа в истории, кроме этнографического. Н. И. Данилевский писал о народах «исторических» и «неисторических» (например, финны).

Л. Н. Гумилев создал целую теорию пассионарности — что народы суть биологические организмы, которые наделены разной способностью усваивать особое космическое излучение. Те, кто умеют его усваивать, становятся пассионариями и творят историю, а кто не умеет — служат расходным материалом для первых. По Л. Гумилеву, Э. — «естественно сложившийся на основе оригинального стереотипа поведения коллектив людей, существующий как системная целостность (структура), противопоставляющая себя всем другим коллективам, исходя из ощущения комплиментарности и формирующая общую для всех своих представителей этническую традицию».

Для имперской проблематики особое значение имеют теории Э., объясняющие место Э. в колониальной политике (см.: колониализм) мировых империй, а также теории, объясняющие биологическое неравенство Э-в. В то же время именно этнология и антропология являются прикладными науками в колониальной практике империй. В то же время империя выступает против этнических различий подданных, усмиряет на своей территории этнические конфликты на межплеменном уровне (откуда и пошло выражение: «империя — это мир»). Она способствует нивелировке этносов и утраты ими своей культурной идентичности, в то же время, в силу «мира» некоторые мелкие этносы, непременно уничтоженные бы в междоусобных войнах, получают шанс на выживание.


Литература:

Токарев С. А. История русской этнографии (дооктябрьский период) М., 1966;

Barth F. Ethnic groups and boundaries. The social organization of culture difference. Oslo, 1969;

Бромлей Ю. В. Этнос и этнография. М., 1973;

Ethnicity: Theory and Experience / Ed. by N. Glazer, D. P. Moynihan. Harvard, Cambridge MA, 1975;

Токарев С А.

История зарубежной этнографии. М., 1978;

Smith A. The Ethnic Revival. Cambridge, 1981;

Royce A. Ethnic Identity: Strategies of Diversity. Bloomington, 1982;

Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 1983;

Чебоксаров Н. Н., Чебоксарова И. А.

Народы, расы, культуры. М., 1984;

Никишенков А. А. Из истории английской этнографии. Критика функционализма. М., 1986;

Этнические процессы в современном мире. М., 1987;

Theories of Race and Ethnic Relations. Cambridge, 1986;

Smith A. The Ethnic Origins of Nations. Blackwell, 1987;

Арутюнов С. А. Народы и культуры. Развитие и взаимодействие. М., 1989;

Итс Р.Ф. Введение в этнографию.

Л., 1991;

Марков Г. Е. Очерки истории немецкой науки о народах. М., 1993;

Гулиев М. А., Коротец И. Д., Чернобровкин И. П. Этноконфликтология. М.;

Ростов н/Д., 2007;

Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса / Послесл. Н. Я. Бромлей. Изд. 2-е доп.

М., 2008.

ЭТНИЧЕСКАЯ ГРУППА Этническая группа (Ethnic Group) – многозначное и неопределённое понятие в современных общественных науках, таких как этнология, социология, политология и др., применяемое в зависимости от контекста ситуации и научной традиции исследователя. Также нужно иметь в виду, что существует различие между группой, заявляющей о своем этническом своеобразии, и группой, своеобразие которой навязывается ей некоторой группой, занимающей более высокое политическое положение. В этом случае двусмысленность определения этнической группы отражает существование в обществе политической борьбы, разворачивающейся вокруг принципов открытого или закрытого группового членства, что затрудняет процесс дефиниции. Рассмотрим разные значения понятия этнической группы.

Во-первых, термин этническая группа используют в смысле субэтноса в этнологии. В этом случае под этнической группой понимают региональную часть какого-либо этноса, не вполне слившуюся с ним и имеющую особенности разговорного языка (диалект), культуры, быта, а также особое самосознание и название (этноним), чем отличается от этнографической группы. Наиболее типичными примерами применения этого значения: гуцулы и лемки являются этническими группами украинцев, мингрелы и сваны – грузин и т.п.

На данный момент наиболее распространенным значением термина этническая группа является его использование для обозначения совокупность людей определенной национальности, проживающих за пределами своей исторической этнической территории в инонациональной среде. В этом случае численность этнической группы может варьироваться от десятков и сотен до многих миллионов человек, а проживание может быть как дисперсным, так и компактным. При этом этническую группу объединяет не территориальная и экономическая, а языковая, культурная, психологическая общность, а также общность обычаев и традиций, самосознания этнической принадлежности. Таким образом в современном понимании этнические группы обычно выступают как национальные (этнические) меньшинства, как часть этноса, которая в силу ряда причин отделена от ядра этноса и вынуждена функционировать вне его.

Обособляясь по национально-этническому, религиозно-общинному, языковому, культурно-бытовому признаку, такие группы образуют субэтнические, этноконфессиональные, этнолингвистические общности, которые со временем начинают претендовать на определенный этнополитический статус, что может привести к конфликту с доминирующей группой. Обобщая вышесказанное, можно обозначить и специфические черты этнической группы (качественные характеристики): 1) она не имеет собственных государственных образований и лишена правового механизма суверенизации;

2) её члены расселены на больших расстояниях друг от друга, сохраняя основные этнические черты;

3) это общности людей, отделенные от своего этноса вследствие миграции, депортации, изменения границ и проживающие в других регионах. Другими (количественными) её характеристиками являются: 1) численности населения 2) длительности проживания вне исконной территории (от нескольких веков до нескольких десятилетий);

3) степени национальной самоидентификации;

4) степени сохранности этнического языка;

5) степень ассимилируемости.

В современном мире продолжаются дезинтеграционные, часто конфликтные процессы, способствующие образованию новых этнических групп. С другой стороны, стремление к консолидации этнической группы часто провоцирует этнические, этнотерриториальные конфликты. В прошлом для названия таких этнических групп применялся термин территориальная группа (обособленная часть народности или нации, сохраняющая некоторые, наиболее значимые особенности языка, культуры, религии, быта), внешне не несущий этнической нагрузки. В мировой науке, особенно западной (прежде всего американской), нет места раздуванию вопроса о биологической или социальной сущности данного явления:

популяция приравнивалась к обозначению группы людей. Таким образом, понятие этнической группы совпадает с понятием малой группы, в силу того, что такого рода исследования первоначально возникли в рамках интерпретации американского плавильного котла.

Хотя согласно доминирующей традиции термин этническая группа предназначен для обозначения меньших групп в составе больших, некоторые исследователи называют доминирующую в обществе группу также этнической группой, для демонстрации существующих между ними этнических связей. Также важно отметить, что хотя этнические группы часто являются и расовыми группами, эти термины предпочитают не использовать синонимично.

В-третьих, под этнической группой иногда понимают группу этносов, родственных по происхождению или каким-либо близким параметрам. То есть этническая группа представляет общность, объединяющую несколько этносов (стоит заметить, что в последнее время с этой целью в этнологической науке предпочитают использовать специфический термин метаэтническая общность). В отличие от этнографической группы этническая группа – более широкое и неопределенное понятие, подразумевающее обычно группу нескольких близких между собой народов;

это родственная по языку и близкая по культуре общность людей. В такой интерпретации этническими группами были, например, древние славяне, древние германцы. Также типичные этнические группы – это кельтские народы, потерявшие языковое единство, но сохранившие культурное и этнографическое своеобразие, палеоазиатские народы Северо-востока России, эскимосы России, Канады, США и Гренландии, индейцы Америки, арабы Азии и Африки. Кроме этого, достаточно часто в предлагаемом контексте этнические группы могут объединяться также историей и традицией (евреи), языком (индейцы Дакоты), географией (скандинавы), социологическим определением расы (черные американцы), религией (мусульмане) и т.д. От этнической группы следует отличать этнографическую группу, представляющую собой просто часть народа, более узкое определение.

Стоит отметить, что в ряде изданий понятие этнической группы выступает более нейтральным и менее спорным синонимом термина этнос. Дело в том, что понятие этнос до сих пор является нечётко обозначаемым определением, сохраняющим возможность разных интерпретаций. В этом случае под этнической группой понимают группу людей общей идентичности, появившейся в результате коллективного понимания ее особой истории. Тогда этнические группы обладают собственными культурными обычаями, нормами, убеждениями и традициями. Они обычно имеют общий язык и проводят границы между членами и нечленами. Как и в группах по рождению, принадлежность к этнической группе может приобретаться посредством брака или других социально санкционированных способов.

Отдельного упоминания заслуживает понимание понятия этнической группы, встречающееся в трудах ведущих советских этнографов. Так, например, согласно Р.Ф. Итсу, этническая группа представляет научно-методическую конструкцию для обозначения общей по происхождению, языку и культуре группе людей, которую можно соотнести с понятием племя, но которая может характеризовать и такой тип этнического развития, когда нельзя дать точное определение. В этом случае термин чаще всего применяется для характеристики общностей, сошедших с исторической арены. Ю.В. Бромлей использовал понятие этнических групп для обозначения переходных общностей, ещё не оторвавшихся от исходного этноса, но уже ставших ассимилироваться с основной нацией страны пребывания. У этого автора фигурировали и пограничные этнические группы – общности людей, возникших в зонах контакта между двумя родственными этносами, не имеющие самосознания.

Литература:

Бромлей Ю.В. Этносоциальные процессы: теория, история, современность. М., 1987;

Гулиев М. А., Коротец И. Д., Чернобровкин И. П. Этноконфликтология. М.;

Ростов н/Д., 2007;

Итс Р.Ф. Введение в этнографию. Л., 1991;

Этнические процессы в современном мире. М., 1987;

Eriksen T.H. Ethnicity and Nationalism:

Anthropological Perspectives. 2nd Edition. London, 2002;

Ethnic groups and boundaries.

The social organization of culture difference / Ed. by Barth Fredrik. Oslo, 1969;

Ethnicity:

Theory and Experience / Ed. by N. Glazer, D.P. Moynihan. Cambridge MA, 1975;

Levinson D. Ethnic Groups Worldwide: A Ready Reference Handbook. Phoenix, 1998;

Royce A. Ethnic Identity: Strategies of Diversity. Bloomington, 1982;

Schaeffer R.T.

Racial and Ethnic Groups. 11th edition. Prentice Hall, 2007;

Smith A.D. The Ethnic Origins of Nations. Oxford, 1986;

Smith A.D. The Ethnic Revival in the Modern World.

Cambridge, 1981;

Theories of Race and Ethnic Relations. Cambridge, 1986.

ЭТНИЧНОСТЬ Этничность (Ethnicity) – широко используемое в современных социальных и гуманитарных науках (прежде всего этнологии, политологии, истории) понятие, в целом до сих пор не имеющее чёткого и общепризнанного определения ни в западной, ни в отечественной научной среде. В отечественный научный оборот термин пришёл с Запада и в настоящее время активно популяризируется ведущим российским этнологом В.А. Тишковым, чей подход отрицает существование этноса.

Дело в том, что в традиционном отечественном обществознании во всех случаях, когда речь идет об этнических общностях (народах) различного историко эволюционного типа более широко употребляется термин «этнос». В советской этнографической науке этот термин, как правило, применялся для обозначения естественно и исторически сложившейся социокультурной общности людей, отличающей себя от других подобных же общностей и фиксирующей это отличие в своем названии (этнониме), а также в других идентификационных символах. В таком значении термин «этнос» оказывается синонимом «народа» или «народности», при этом он по преимуществу употребляется при изучении традиционных (родоплеменных, тейповых и т.п.) отношений, в то время как англоязычный термин ethnicity (этничность) отражает происходящие с этносами процессы в условиях глобальной модернизации. В этом смысле термин этничность является по форме и содержанию современным понятием и выражением смысла слова «Этнос». Однако согласно В.А. Тишкову, общепринятого определения этноса не существует, доминируют лишь его определения как «этносоциального организма» (Ю.В. Бромлей) или как «биосоциального организма» (Л.Н. Гумилев). В советской/российской историографии понятие этничности имело более абстрактный смысл классификационного индикатора в значении «степень этничности изучаемой группы», западная же трактовка принимает этничность как реальность. Так видный советский этнограф Ю.В. Бромлей считал, что этничность это то, что отражается этническим самосознанием, компонентом которого является сознание единства происхождения. То есть этничность – это краткое обозначение той части определения этникоса (этноса в узком смысле), где говорится об общности культуры, языка, психики и самосознания. Поэтому во многих работах авторов традиционной направленности этничность практически сливается с понятием этнического самосознания, когда этничность представляется специфическими узами, основанными на общностях культуры и заставляющими данную группу считать себя отличной от других таких групп. Не стоит забывать и о проблеме сугубо лингвистического употребления термина в рамках той или иной национальной научной школы, из-за чего на практике часто происходит недопонимание реальных значений предлагаемых слов.

Таким образом, появление понятия этничности в отечественном терминологическом обороте является заимствованием из западной научной традиции, в рамках которой интеллектуальная история термина этничность начинается с 1960-х гг. В это время обозначения «этнические группы» и «этничность» стали привычными словами в англоязычной социальной антропологии, хотя тогда мало кто заботился о том, чтобы дать им определения. В большинстве случаев этими терминами описывались классификации народностей, а также отношения между группами, осознающими свою культурную идентичность.

Внедрение новых терминов выглядело ответом на практики постколониальной политики и на активно развивавшиеся движения национальных и расовых меньшинств во многих промышленно развитых странах. Появление интерпретаций этничности касалось таких разных явлений, как социальные и политические изменения, формирование идентичности, социальный конфликт, расовые отношения, нациестроительство, проблемы ассимиляции и т.п. Антропологические исследования показывают, что этническая идентичность часто является реакцией на процессы модернизации. Ещё в XIX в. многие теоретики полагали, что этничность, национализм и сопутствующие им проявления утратят свое значение или даже исчезнут под влиянием модернизации, индустриализации и индивидуализации. На деле же в последние десятилетия, особенно после Второй мировой войны, наблюдается резкий рост этнической проблематики. Считается, что первым это понятие использовал американский социолог Дэвид Рисман в 1953 г., а в Оксфордском словаре этот термин появился впервые в 1972 г. Стоит отметить, что термин не потерял актуальности и сегодня, продолжая набирать популярность.

Причины нынешнего возрастания практического интереса к проблемам этничности следует искать в происходящих глобальных социально-политических изменениях современности. К числу наиболее важных таких причин можно отнести следующие: трансформация бывших колоний в независимые государства, появление проблемы этнических меньшинств в бывших метрополиях за счёт представителей некогда колонизируемых народов. Этот процесс привёл к необходимости изучения их поведения и социализации в современных развитых обществах, что является предметом пристального внимания политологов и социальных антропологов. Ведь этнические группы, переселившись преимущественно в городские центры, столкнулись с людьми других этносов, обычаев, языков и т.п. Кроме этого распад социалистических государств реанимировал старые и породил новые этнические проблемы. Вопреки теоретическим положениям оказалось, что реальный социализм не смог сгладить или как-то трансформировать разрушительную энергию этнических конфликтов.

Говоря о содержательной части понятия этничность, в настоящее время этот термин можно представить как свойство этнической общности, обозначающее её особенные отличия от других общностей, то есть совокупность характерных черт этнической группы, а также как синоним более широко распространённого в российской науке понятия этнос. Обычно термин употребляется в русле представлений о полиэтническом характере большинства современных обществ.

Этничность обозначает существование культурно отличительных (этнических) групп и форм идентичности, комплекс ярко осознанных и сознательно демонстрируемых этнических признаков, что сближает термин с понятием этническая идентичность. Этничность можно уподобить этническому портрету данного народа. Говоря об этничности, учёные признают тем самым, что группы и идентичности развиваются во множестве контактов друг с другом, а не в изоляции.

Поэтому этничность неизбежно является аспектом социальных отношений между группами, которые считают себя отличными в культурном отношении от членов других групп. В этом контексте её также можно определить как социальную идентичность (основанную на контрасте с другими) которая характеризуется метафорическим или фиктивным сходством. Когда культурные различия постоянно создают разницу во взаимодействии между членами групп, социальные отношения приобретают этнический элемент. Этничность представляет динамически обновляющийся комплекс идей, воззрений, ценностей этнофоров, дающий представление о месте этноса в кругу других народов и о месте человека в этносе. В реальной жизни этничность связана с возможностью получения выгод во взаимоотношениях с другими группами. Она имеет политический и организационный аспект, так же как и символический. В то же время социальное значение этничности включает помимо эмоциональных моментов и рационально инструменталистские ориентации. Этичность, обычно пребывающая в латентном (спящем) состоянии, может мобилизоваться и использоваться для повышения социальной мобильности данной этнической группы, преодоления конкуренции, доминирования и социального контроля со стороны других групп, оказания взаимных услуг и солидарного поведения внутри группы, продвижения своих политических позиций и т.п. К политическим аспектам этничности относится проблема включения новых этнических групп в традиционно сложившуюся систему отношений. Этничность непосредственно связана с выигрышными или проигрышными стратегиями во взаимодействиях между группами, а также с созданием новой групповой идентичности.

Этничность формируется и существует в контексте того социального опыта и процессов, с которыми связаны люди. Некоторые участники этих процессов идентифицируются другими как члены определенной этнической группы. С внутригрупповой точки зрения этничность основывается на комплексе культурных черт, которыми члены этой группы отличают себя от других групп, даже если они в культурном отношении очень близки. Различия, которые они могут применять по отношению к другим, обычно довольно определенные и многоуровневые, тогда как внешние представления о группе имеют тенденцию к генерализации и стереотипизации при определении характеристик групп. Иными словами, во внутренних и внешних определениях этнической группы (народа, этноса) присутствуют как объективные, так и субъективные критерии. Часто бывает, что кровное родство или другие объективные критерии не играют определяющей роли.

Этничность предполагает существование социальных маркеров как признанных средств дифференциации групп, сосуществующих в более широком поле социального взаимодействия. Эти различительные маркеры образуются на разной основе, включая физический облик, географическое происхождение, хозяйственную специализацию, религию, язык и даже такие внешние черты, как одежда или пища.



Pages:     | 1 |   ...   | 25 | 26 || 28 | 29 |   ...   | 33 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.