авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 33 |

«Санкт-Петербургский университет Исторический факультет Кафедра истории Нового и новейшего времени Кафедра истории славянских и балканских стран ...»

-- [ Страница 28 ] --

Согласно современным представлениям, учёные должны обращать внимание прежде всего на процессуальную (социально конструируемую) природу этничности, подвижный и мультикультурный характер современных обществ, на практическое отсутствие факторов культурной изоляции. Среди ученых нет единства в подходе к определению феномена этничности, но есть некоторые характеристики, свойственные для общностей, которые позволяют считать их этническими или говорить о присутствии этничности как таковой, которую также можно представить как форму социальной организации культурных различий, состоящей из характеристик, которые сами члены этнической общности считают для себя значимыми, лежащими в основе их самосознания. К этим характеристикам относятся следующие: разделяемые членами группы представления об общем территориальном и историческом происхождении, и, как следствие – наличие общей исторической памяти;

обладание одним или несколькими общими названиями, единый язык и общие черты материальной и духовной культуры;

политически оформленные представления о родине и особых институтах, как, например, государственность, которые могут считаться частью того, что составляет понятие народ;

чувство отличительности, т.е. осознание членами группы своей принадлежности к ней, и основанные на этом формы солидарности и совместные действия. Этничность – это не столько вопрос особенностей отдельно взятых групп, сколько характеристика их взаимоотношений. Культурно очень близкие группы (с общим языком, к примеру) могут относиться друг к другу как разные этносы (случай сербов и хорватов). С другой сторон, возможны значительные культурные различия внутри одной этнической группы. Любая этническая группа формирует комплекс своих идентификационных символов, мифов (к примеру, миф об общем происхождении), ритуалов.

Одним из наиболее влиятельных теоретиков этничности, норвежским ученым Фредериком Барту еще в конце 60-х гг. было обращено внимание на то, что центральным моментом в научном анализе данного феномена является этническая граница, которая определяет группу, а не сам по себе содержащийся в пределах этих границ культурный материал. Характеристики, используемые для определения этнических групп, не могут сводиться к сумме содержащегося в пределах этнических границ культурного материала. Этнические группы (или этносы) определяются прежде всего по тому, что сами члены группы считают для себя значимыми (или эта значимость навязана извне) и которые лежат в основе их самосознания.

Существуют три главных подхода к пониманию этничности:

эссенциалистский (примордиалистский), инструменталистский и конструктивистский. Согласно примордиализму этничность является врождённой характеристикой, вплоть до биологических корней, перерастающей из поколения в поколение. Этот подход предполагает, что этническая идентификация (в отечественном варианте – «национальная принадлежность») основана на глубоких и основополагающих связях с определенной группой или культурой, а значит, и на существовании реальных, осязаемых основ этой идентификации, которые могут рассматриваться или как преимущественно биологические, или как культурно исторические факторы. На этот подход также оказал сильное воздействие эволюционизм с его интересом к биологическим, генетическим и географическим факторам. Отсюда осознание групповой принадлежности как бы заложено в генетическом коде и является продуктом ранней человеческой эволюции.

Культурный вариант примордиализма рассматривает этничность как, прежде всего разделяемую членами группы общность, которой присущи объективные единые характеристики: территория, язык, экономика, расовый тип, религия, мировоззрение и психический склад. Инструментализм предполагает, что этничность ситуативна, изменчива, зависит от текущей структуры общества, а поэтому может увеличиваться и уменьшаться в зависимости от множества факторов, в том числе и от действий политиков. В этом контексте инструменталистский подход рассматривает этичность как результат политических мифов, создаваемых и манипулируемых культурными элитами в их стремлении к привилегиям и власти.

Приверженцы инструментализма сосредотачивают своё внимание не на изучении объективной основы существования этноса, а лишь на его роли в культурном пространстве. Конструктивисты же полагают, что этническая идентичность специально конструируется политическими элитами в борьбе за власть и не имеет никакого изначально заложенного происхождения, то есть этнос является искусственным образованием, результатом созидательной деятельности самих людей, объектом нациестроительства. Те же признаки, которые отличают представителей одного этноса от другого, в научной традиции конструктивистов называются этническими маркерами (внешний облик, язык, религия и т.п.) и формируются в зависимости от того как наиболее эффективно требуется отделить один этнос от другого.

Стоит отметить, что все подходы к пониманию этничности не являются обязательно взаимоисключающими. Интеграция наиболее значимых аспектов в цельную теорию этничности наиболее перспективна на основе конструктивистского синтеза, в котором есть чувствительность к контексту. Однако в целом следует отметить продолжающуюся борьбу между традиционным отечественным примордиалистским подходом и входящим в моду конструктивизмом западного происхождения, а поэтому однозначное научное будущее термина этничность неопределенно и будет зависеть от многих конъюнктурных факторов.

Литература:

Арутюнов С.А. Народы и культуры. Развитие и взаимодействие. М., 1989;

Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1989;

Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера земли.

Л., 1989;

Конструирование этничности. Этнические общины Санкт-Петербурга, под ред. В. Воронкова, И. Освальд. СПб., 1998;

Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 1983;

Тишков В.А. Очерки теории и политики этничности в России. М., 1997;

Banks M. Ethnicity: Anthropological Constructions. London, 1996;

Clifford G. The Predicament of Culture: Twentieth Century Ethnography, Literature and Art. Cambridge, 1988;

Connor W. Ethnonationalism. The Quest for Understanding.

Princeton, 1994;

Ethnic Groups and Boundaries. / Ed. by F. Barth. Boston, 1969;

Ethnic Groups and the State. / Ed. by P. Brass. London, 1985;

Glazer N., Moynihan D. Ethnicity.

Theory and Experience. Cambridge (MA), 1975;

Leoussi A.S., Grosby S. Nationalism and Ethnosymbolism: History, Culture and Ethnicity in the Formation of Nations. Edinburgh, 2006;

Horowitz D. Ethnic Groups in Conflict. Berkeley (CA), 1985;

Moynihan D.

Pendaemium: Ethnicity and International Politics. New York, 1993;

Romanucci–Ross L., De Vos G. Ethnic Identity. Creation, Conflict and Accommodation. London, 1995;

Smith A.D. The Ethnic Origins of Nations. Oxford, 1986;

Smith. A.D. The Ethnic Revival in the Modern World. Cambridge, 1981;

Seidner S.S. Ethnicity, Language, and Power from a Psycholinguistic Perspective. Bruxelles, 1982;

Stavenhagen R. The Ethnic Question:

Conflicts, Development and Human Rights. Tokyo, 1990;

Van den Berghe P.L. The Ethnic Phenomenon. New York, 1981.

ЭТНИЧЕСКИЙ СТЕРЕОТИП Этнический стереотип (Ethnic Stereotype, от др. греч. – твёрдый, объёмный и – отпечаток) – один из видов социальных стереотипов, представляющий коллективное устойчивое эмоционально окрашенное, обобщённое и упрощённое представление одной этнической группы о другой этнической группе и о самой себе, сложившееся главным образом на уровне обыденного сознания и нередко передаваемое следующему поколению в виде однозначных сущностей.

Иными словами, этнический стереотип – это схематизированные и чрезвычайно устойчивые образы какой-либо этнической группы, легко распространяемые на всех её представителей. Они часто бывают неточными и/или искажёнными, хотя и содержат зерно истины. Этнические стереотипы поведения в явной или скрытой форме существуют во всех областях жизнедеятельности этносов и в каждую конкретную эпоху воспринимаются этносом как единственно возможный способ сосуществования с другими этносами.

В содержании этнических стереотипов, как правило, зафиксированы приоритетные оценочные мнения о психологических особенностях и поведении людей другой национальной группы, её моральных, умственных, физических качествах, суждения об указанных качествах, но в нём также может присутствовать и предписание к действию в отношении людей данной национальности. Этнический стереотип представляет не обобщение реальных характеристик той или иной нации, а продукт и симптом соответствующей социальной ситуации, в которой индивидуальные качества личности заслоняются общим и заведомо односторонним стереотипом. В его основе часто лежат предубеждения, сформированные на базе ограниченной информации об отдельных представителях какой-либо нации или народа, что обычно порождает предвзятые выводы к представителям данной общности.

Типологически этнические стереотипы подразделяются на автостереотипы и гетеростереотипы. Автостереотипы – это представление членов конкретной этнической группы о самих себе. В данном случае объектом этнического стереотипа являются наиболее типичные представители своей этнической группы.

Автостереотипы могут привести к этноцентризму – сознательному и бессознательному предпочтению своего народа и своей культуры перед чужими.

Автостереотипы, как правило, представляют комплекс положительных оценок. Но иногда среди этнических меньшинств встречается и отрицательные самооценки.

Подобные группы с низким статусом могут соглашаться с их относительно более низким положением в обществе. В этих случаях они склонны развивать негативные автостереотипы и позитивные гетеростереотипы. Но в целом автостереотипы имеют сбалансированность положительных и отрицательных элементов. В случае тех же меньшинств может подчёркиваться древность и мудрость их народа при его малочисленности. Этнические автостереотипы не константны: в ходе исторического развития этноса они претерпевают определенную эволюцию и в значительной мере отражают уровень этнического самосознания. Особенностью автостереотипов является стремление этнической общности внести в их содержание нечто от идеала, подчеркнуть наиболее самобытные черты национального характера. Например, группы с более высоким статусом в экономической сфере имеют тенденцию характеризовать себя как компетентных и добившихся экономического успеха, а группы с более низким статусом – как отличающихся добротой, сердечностью, гуманностью, с одновременным снижением значимости тех качеств, которые и обеспечивают чужой группе экономическое превосходство (деловитость, предприимчивость и т.п.).

Гетеростереотипы – это образы представителей других этнических групп, сложившиеся в данной группе. Гетеростереотипы могут быть как позитивные, так и негативные, в зависимости от исторического опыта взаимодействия данных народов.

В их содержании следует отличать относительно устойчивое ядро – комплекс представлений о внешнем облике представителей данного народа, о его историческом прошлом, особенностях образа жизни и трудовых контактах, и ряд других изменчивых суждений относительно коммуникативных и моральных качеств данного народа. Изменчивость оценок связана с меняющейся ситуацией в межнациональных и межгосударственных отношениях. В основе гетеростереотипов лежит такое свойство, как антропо-стереотипичность, т.е. обусловленность стереотипа внешним обликом индивида. Внешность часто выступает практически важным признаком, несущим в себе информацию об этнической принадлежности субъекта. Признаки, из которых слагаются внешний облик и поведение, могут иметь осведомительное значение и выполнять регулятивную функцию. В гетеростереотипах на уровне обыденного сознания внешний облик представителя соответствующей этнической общности чаще всего связывается с определенными психологическими чертами человека. На основе этих стереотипов неизбежно создаются соответствующие типы межэтнического общения и поведения людей.

Этнический стереотип отражает как эмоционально-оценочное отношение к представителям этнической группы, так и знания о ней. Содержание этнического стереотипа аккумулирует пристрастные представления об этносе, особенностях внешнего облика его представителей, чертах их характера, поведения, сильных и слабых сторонах, возможностях и специфике взаимодействия с ними и многое другое. Традиционно считается, что этнические стереотипы несут искажённую информацию, но, начиная с 1950-х гг. получила распространение гипотеза, согласно которой объем истинных знаний в стереотипах превышает объем ложных – это так называемая гипотеза «зерна истины». В настоящее время не вызывает сомнений то, что этнические стереотипы не сводятся к совокупности мифических представлений, но представляют собой образы этносов, а не просто мнения о них. Они отражает, хотя и в искаженном или трансформированном виде, объективную реальность:

свойства двух взаимодействующих групп и отношения между ними. Однако устойчивость этнических стереотипов не является абсолютной. Они способны с течением времени постепенно трансформироваться, преломляя в своем содержании существенные перемены в облике объекта стереотипизации. Этнические стереотипы также могут изменяться в зависимости от изменения характера межэтнических отношений или с учащением межэтнических контактов.

В обыденном сознании и в средствах массовой информации об этнических стереотипах весьма распространено мнение как об исключительно отрицательном феномене. Во многом это связано с тем, что в мировой науке чаще всего изучались негативные стереотипы подвергавшихся дискриминации этнических меньшинств, что способствовало отождествлению стереотипов с предрассудками. Однако необходимо проводить четкое различение между стереотипами как социальным явлением и стереотипизацией как психологическим процессом. В социальной психологии последних десятилетий стереотипизация рассматривается как рациональная форма познания и частный случай более универсального процесса категоризации: создавая социальные категории, люди обращали внимание на характеристики, благодаря которым индивиды, принадлежащие к той или иной группе, воспринимались похожими друг на друга и отличающимися от других людей. В повседневной жизни человек, как правило, лишен возможности подвергать критическому анализу традиции, нормы, ценностные ориентации и правила общественного поведения. Он не всегда располагает также достаточной информацией о событиях, по которым ему приходится высказывать собственное мнение и оценку. Поэтому в обыденной действительности люди часто поступают шаблонно, в соответствии со сложившимся стереотипом. Явление стереотипизации – характерная особенность переработки личностью внешнего воздействия. Оно тесно связано со стремлением человека рассортировать полученную им информацию в сознании. Поэтому в повседневной жизни понятие стереотип часто употребляется как синоним слов шаблон или стандарт. Стереотипы способствуют закреплению традиций и привычек. В этом плане они выступают как средство защиты психического мира личности и как средство ее самоутверждения.

В основе этнических стереотипов лежат опосредованные этнические представления, полученные из разнообразных вторичных источников, включая исторически накопленный опыт предыдущих межэтнических контактов. В прошлом они начинали складываться под влиянием рассказов первых путешественников, обращавших внимание на какие-либо странные черты облика или поведения встреченных ими народов. При этом изначально могло создаться неполное или превратное представление. Расширение межплеменных связей, появление обмена обогатили представления человека о самом себе. Осознать специфику своей собственной этнической группы люди могли только через сопоставление и противопоставление ее с другими. Это было не созерцательное сопоставление качеств, а живой процесс общения, напряженный и конфликтный. Групповое самосознание закрепляло и цементировало единство племени, племенного союза, позже – народности, перед лицом всех окружающих. Образ чужой этнической группы в сознании народа определяется, прежде всего, характером его собственных исторических взаимоотношений с этой группой. Там, где между двумя этническими группами складывались отношения сотрудничества и кооперации, они вырабатывали в основном положительную установку друг к другу, предполагающую терпимое отношение к существующим различиям. Там, где отношения между группами были далекими, не затрагивающими жизненных интересов, люди склонны относиться друг к другу без враждебности, но и без особой симпатии с присутствием взаимного любопытства.

Стереотипы нередко воспринимаются с детства – от авторитетных для ребёнка людей, а после из СМИ, выступления политических деятелей. Таким образом стереотипы усваиваются в детстве не на основе личного опыта, затем с трудом меняются, устойчивы к новой информации, могут сохраняться десятилетиями, передаваться к новому поколению, распространены среди достаточно большого числа людей данной национальности. Дошкольники и даже младшие школьники в большинстве своем остаются непредубежденными и вообще не имеют сколько-нибудь определенных стереотипов. Однако под влиянием взрослых у них уже вырабатываются известные эмоциональные предпочтения.

Позже (с девяти лет) под влиянием взрослых эти предпочтения складываются в соответствующие стереотипы, и изменить их становится уже трудно. Чтобы отказаться от них, отдельному индивиду требуется не только смелость мысли, но и гражданское мужество – ведь часто это означает разрыв с заветами отцов и вызов общественному мнению, что особенно характерно для традиционных обществ.

Содержание этнических стереотипов определяется тремя группами факторов: 1) спецификой стереотипизируемой группы, т.е. особенностями этнической группы, закрепленными в культуре и обыденном сознании ценностями, выработанными в ходе общественно-исторического развития;

2) социально-политическими и экономическими условиями развития этнических групп и особенностями взаимоотношений между ними, сложившимися на данный момент;

3) длительностью и глубиной исторических контактов с другими этносами.

Этнические стереотипы помогают решать следующие этносоциальные задачи: защита территории этнических границ, предпочтение соотечественников (соплеменников) пришельцами (мигрантами), базирующееся на усилении чувства солидарности со своими и чувства вражды (подчас непримиримой) по отношению к иноплеменникам. На социальном уровне этнический стереотип имеет две функции:

идеологизирующую (формирование и сохранение групповой идеологии, объясняющей поведение группы) и идентифицирующую (создание и сохранение положительного образа «мы», формирование которого происходит прежде всего с помощью ритуалов и невербальных средств).

Основная опасность этнических стереотипов в том, что они способствуют появлению национальных предрассудков – неоправданно негативного мнения и отношения к чужому народу или отдельным его членам, склонность негативно действовать по отношению к людям чужого народа. А предрассудки в свою очередь провоцируют дискриминацию, которая предполагает осуждение и предубеждение против человека исключительно на основе его идентификации с определённой группой. Установки на межличностное общение обусловленным установками на общение между группами и обычно сочетаются с ними. При предубеждении учитываются прежде всего внешние данные. Предубеждение – это негативная, неблагоприятная установка к группе или ее индивидуальным членам;

она характеризуется стереотипными убеждениями;

установка вытекает больше из внутренних процессов своего носителя, чем из фактической проверки свойств группы, о которой идет речь. Отсюда следует, что речь идет об обобщенной установке, ориентирующей на враждебное отношение ко всем членам определенной этнической группы, независимо от их индивидуальности. Иррациональность предубеждения состоит не только в том, что оно может существовать независимо от личного опыта, оно даже противоречит ему. Когда люди объясняют свое враждебное отношение к какой-либо этнической группе, они обыкновенно называют какие-то конкретные отрицательные черты, свойственные, по их мнению, данной группе. Однако те же самые черты, взятые безотносительно к данной группе, вовсе не вызывают отрицательной оценки или оцениваются гораздо мягче. Тут сказывается и историческая традиция, воплощенная в исторических сочинениях, литературе, обычаях, и консерватизм системы воспитания. Особенно велико значение воспитания. Многочисленные исследования показывают, что большинство людей усваивает предубеждения в детстве, до того, как получает возможность критически осмыслить получаемую информацию. Этнические предубеждения оказывают самое губительное влияние и на их жертвы, и на их носителей и ограничивают сферу общения между представителями разных этнических групп, вызывают настороженность с обеих сторон, мешают установлению более близких, интимных человеческих отношений. Отчужденность же в свою очередь затрудняет контакты и порождает новые недоразумения.

В ситуациях нарастающей национальной напряженности, этнические стереотипы, наряду с этническими предрассудками, усиливают проявления предубежденности к членам чужой этнической группы, усугубляют межэтническое отчуждение, интенсифицируют развитие процессов внутриэтнического обособления и межэтнической поляризации. При соответствующих социально-политических условиях активизируется эффективное влияние этнических стереотипов на консолидацию этнической группы, психологическое единение ее членов. Являясь одними из эффективных психологических регуляторов межэтнических отношений, этнические стереотипы отражают содержание и динамику этих отношений, выступая чутким индикатором их состояния, диагностируя возникновение напряженности во взаимоотношениях, либо указывая на их стабильность и благополучность. Социальные стереотипы редко проявляются на поведенческом уровне при отсутствии явной враждебности в отношениях между группами, но в условиях напряженности или конфликта эти же стереотипы становятся определяющими детерминантами, которые слабо поддаются модификации и управлению, они ужесточаются, заостряются и начинают играть доминирующую роль в реальном поведении индивидов, вплоть до откровенной враждебности.

Литература:

Гасанов И.Б. Национальные стереотипы и «образ врага». М., 1994;

Гладких С.В.

Этнические стереотипы как феномен духовной культуры. Дисс. канд. филос. наук.

Ставрополь, 2001;

Налчаджян А.А. Этническая характерология. Ереван, 2000;

Психология национальной нетерпимости / Сост. Чернявская Ю.В. Минск, 1998;

Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998;

Трусов В.П., Филиппов А.С. Этнические стереотипы // Этническая психология: Этнические процессы и образ жизни людей. М., 1984. С. 3-21;

Шибутани Т., Кван К.

Этническая стратификация. Сравнительный подход. М., 1981;

Allport G.W. The Nature of Prejudice. N.Y., 1979;

Bar-Tal D., Grauman C.F., Kruglanski A.W., Stroebe W.

Stereotyping and Prejudice. Changing Conceptions. N.Y., 1989;

Brigham J.S. Ethnic stereotypes // Psychological Bulletin. Vol. 76. 1971. P. 15-38;

Duijker H., Frijda N.

National Character and National Stereotypes. Amsterdam, 1960;

Horowitz D.L. Ethnic Groups in Conflict. Berkeley, 1987;

Hutchinson J., Smith A.D. Ethnicity. Oxford, 1996;

Inside European Identities / Ed. by McDonald Sharon. Oxford – New York, 1997;

On the Nature of Prejudice: Fifty Years after Allport / Ed. by Dovidio, John F., Glick, Peter, Rudman, Laurie. Wiley-Blackwell, 2005;

Stereotypes and Stereotyping / Ed. by Macrae Neil, Stangor Charles, Hewstone Miles. N.Y., 1996;

The Language of Ethnic Conflict.

Social Organization and Lexical Culture. New York, 1983.

SLAVIA ORTHODOXA Понятием Slavia orthodoxa итальянский славист Риккардо Пиккио обозначил православное славянство — единое духовное пространство южных и восточных славян, принявших христианскую культуру из Византийской империи в ІХ-Х вв. и получивших общую церковнославянскую письменность, которая стала основой богослужения и сформировала литературную систему на территории от Балканского полуострова до русских земель, которая действовала вплоть до эпохи появления новых самостоятельных литератур у русских, украинцев, белорусов, сербов, болгар и македонцев. Наиболее характерными чертами православно славянской литературной системы были подражание авторитетному священному тексту, невозможность любых форм fictio, т.е. «лжи» и совмещение нескольких смыслов в пределах одного контекста, для понимания которых необходимо обращаться к «смысловым ключам» Священного Писания.

Критики использования термина Slavia orthodoxa полагали, что он слишком сильно подчеркивает религиозный характер славянского литературного наследия.

Так, Д. С. Лихачев предпочитал понятия «литература-посредница» и «культура посредница», а Н. И. Толстой, разделяя с Пиккио ряд основополагающих идей концепции, применил формулу «греко-славянский ареал». С. Грачотти, чтобы подчеркнуть различие между понятием славянского ареала, находящегося под влиянием греческой культуры и славянства, объединенного православием (последнее он отрицал), использовал термин Slavia graeca («греческая Славия»), в то же время В. М. Живов, считая, что до XII века никакая враждебность не разделяла славянство две части, говорил о едином сообществе Slavia Christiana. Смысл введения понятия Slavia orthodoxa, согласно Пиккио, состоял в корректировке господствующей в литературоведении тенденции помещать в центр внимания национальные особенности средневековых литератур — тенденции, ведущей свои истоки от романтической историографии XIX в. и связанной с утверждением принципа национализма. Сам автор следующим образом прокомментировал причины возникновения именно такой формулы: «Когда около сорока лет назад я впервые употребил термин «Slavia orthodoxa», в мои намерения не входило вызвать переполох среди славистов. Я также не хотел казаться оригинальным. В действительности выбор латинской формулы был обусловлен скорее моей зависимостью от научного жаргона западноевропейских филологов, чем желанием противопоставить своего рода неогуманистический универсализм националистическим тенденциям, преобладавшим в исследованиях по славистике и, в частности, по древнерусской проблематике».

Кроме того, определение сообщества славянских народов как Slavia более чем определения «славянский мир» или «славянство» должно было поставить акцент на этноязыковых особенностях этого сообщества, и таким образом прийти в соответствие с такими сходными терминами, как Romania и Germania. Считая литературой любое произведение «словесного искусства», Р. Пиккио поставил ее развитие в зависимость от «общих духовных кодов», совокупности теоретических принципов и формальных приемов, культурных установок, в равной мере присущих производящим и использующим литературные тексты — всего того, что конституирует «литературную цивилизацию».

Для характеристики единой «литературной системы» православного славянства исследователь считал важными два понятия: «поэтика истины» — наличие императива, не позволяющего использовать в литературной деятельности любые формы поэтического вымысла и использования многозначности истинных и ложных прочтений, а также «синсемия» — совмещение нескольких значений в границах одного контекста:

«Понятия «поэтика истины» и «синсемия» помогают нам понять, сколь узок был тематический диапазон, в рамках которого работали православные славянские писатели. Этим благочестивым людям не позволялось придумывать героев, закручивать интриги так, как это делали, например, Жан Ренар в «Lai de l‘ombre», Кретьен де Труа или Боккаччо, столь живо изобразивший словесные состязания рассказчиков и рассказчиц в «Декамероне». Православные славянские писатели должны были говорить об исторически достоверных вещах, стремясь их привести к общему знаменателю духовной истины (идет ли речь о святых или о грешном мирянине Игоре Святославиче). Тем не менее даже этим scribae Dei была по-своему знакома «игра», присущая литературе как словесному искусству, и в этой игре они применяли «правила», которые нам предстоит реконструировать и понять».

Религиозный писатель стремился поведать истину, избегая при этом любые формы fictio, но для понимания смысла написанного им текста современному исследователю необходимо различать уровни значения: наряду с предметным историческим содержанием текста присутствует еще один, духовный уровень. Для его раскрытия необходимо обратить особое внимание на цитаты из священных текстов – «тематические ключи», которые хорошо узнавались современниками.

Необходимо помнить, что искусство письма в средневековье было почти исключительной привилегией служителей церкви. Они творили по образцам и шаблонам, а основным их чтением во всей православной славянской общности составляли не оригинальные, а переводные тексты.

Slavia orthodoxa существовала благодаря единому фонду памятников, причем взаимно циркулировали как сами тексты, так и их пишущие. Созданная православными авторами литература не могла иметь национальный окрас, а была межнациональной. Не отрицая национальных особенностей, Пиккио отмечал, что заметить их можно только на общем фоне. Общехристианские или общеправославные по тематике произведения (библейские и богослужебные книги, творения отцов церкви, догматико-полемические и т.д.), преимущественно переводные с греческого, составляют большую часть средневековой книжности славянства (а также румын). Значительно меньшее распространение имели древнеславянские сочинения с такой тематикой, как житийная литература, торжественное и учительное красноречие, послания, летописи, исторические произведения.

Особенности структуры древнеславянских литератур по Пиккио состояли в том, что она строилась не на жанровой основе, а на господствующем принципе подражания образцам и моделям. Исследователь выделил четыре главных образца, на которые ориентировались и которым подражали славянские книжники в своем творчестве: «библейский образец» — свидетельство провиденциальной истории человечества, «патристический образец» — единственно правильное освещение событий и фактов, «константиновсикй образец» — прославление христианской державы и ее правителя, подобного Константну Великому, и «молитвенный образец» — обращение к Богу.

В зависимости от нужд писателя, основой для подражания ему служили различные библейские тексты: ветхозаветные книги Царств — образцом историко повествовательных произведений, апостольские послания — эпистолярного жанра, Псалтирь — примером для создания церковных песнопений, книги пророка Иова и Притчи Соломоновы — образцом «письменности мудрых» и поэтических произведений, агиография — «душеспасительных книг».

Рассматривая особенности развития Slavia romana, т. е. той части славянства, которая попала под влияние римской церкви и латинского языка, Р. Пиккио утверждал, что, несмотря на решительное преобладание латинского языка в средневековой литературе этих стран, положение «гораздо запутаннее» в связи с сохранением в некоторых районах славянского языка в богослужении до ХІІ в., а также глаголической традиции хорватов, поэтому оно не может быть охарактеризовано как тотальная латинизация. Данная культурная общность характеризовалась совершенно особыми этноязыковыми признаками, сформированными благодаря положению на постоянном пересечении сфер идеологического влияния Святой римской церкви и Священной римской империи.

При сравнении процессов, происходивших в западной и восточной Славии, можно говорить о параллелизме ситуаций, хотя их сходство не приводило к одинаковым результатам развития. Все славянские народы запада и востока в начале своего исторического пути вовлекались в грандиозный процесс «культурного обучения» со стороны христианского мира. Книжная деятельность происходила в соответствии с общими моделями и нормами, отражавшими отношения между властью религиозной и властью светской. Изучая проявления гуманистических тенденций эпохи Возрождения в литературе православных славян, Пиккио отмечал начало нового отношения к тексту на языковом уровне, к проблемам его передачи и исправления, совпавшее со вторым южнославянским влиянием в древней Руси в конце XIV–XV вв.

Возрождение, таким образом, оказало не одинаковое влияние на две части славянского мира. Slavia orthodoxa долго сопротивлялась правилам новой литературной игры и гуманистическая модель литературной деятельности «как практического мастерства, направленного на овладение вниманием читателя посредством умело подобранных слов» только в относительно позднюю эпоху оказала непосредственное влияние на литературную систему православных славян.

Проникновение этого влияния в XVI–XVII вв. ознаменовало закат и распад литературного единства Slavia orthodoxa, который совпал по времени с началом трансформацией России в империю и в значительной мере был следствием ее экспансии на запад. В XVI в. под влиянием идей реформации произошла эмансипация народных языков в Slavia romana и принятие в Хорватии и Польше новых гуманистических правил литературной игры, выработанных и кодифицированных в романских странах. На востоке Речи Посполитой государства возник польско-рутенский вариант латинского Гуманизма. И в середине XVII в.

после победоносных войн Алексея Михайловича русины Речи Посполитой стали проводниками западных тенденций в России:

«В результате победы Москвы над Польшей и Литвой, которая ознаменовала конец честолюбивой попытки польско-римской культуры устранить многовековой конфликт между Slavia romana и Slavia orthodoxa, гуманистическое наследие украинских земель стало частью культуры возникшего нового общерусского «союза». В политическом отношении мечты Богдана Хмельницкого о независимости и проекты Петра Скарги о «европеизации» Руси свелись к нулю, но можно сказать, что в конечном счете «Ucraina capta ferum victorem cepit». По всей Руси древняя традиция Slavia orthodoxa была основательно трансформирована приливом новых идей, пришедших из вновь присоединенных «юго-западных земель» империи Романовых».

Латинская формула Пиккио отсылает к высказыванию Горация о влиянии Греции на культуру Римской империи («Graecia capta ferum victorem coepit», т. е.

«захваченная Греция победила дикого завоевателя»). После присоединения Киева к империи Романовых культурное влияние украинских земель, а также восточных территорий Великого княжества Литовского, тесно связанных с гуманистическими традициями польской культуры, ускорило движение русской литературы к менее традиционным формам. Происходит разрушение единства стилей русской литературы, появляются множество жанров, начиная от сатирической публицистики и заканчивая театром. Особенно значимыми действующими лицами этой культурной трансформации стали монахи и священники с территории Речи Посполитой, обученные в братских школах или Киевской Коллегии, организованных по западному образцу и несущие новые веяния. В этот период языковое сознание рутено-русских земель начинает ощущать «славенский» и «простой» слог как разные языки (в Сербии и Болгарии этот момент наступит несколько позже, во второй половине XVIII в.). Окончательный распад единой духовной общности православного славянства произошел после выработки новых литературных систем, основанных на национальных языках — в то время, когда правила литературной игры диктовались уже Францией.

Литература:

Пикио Р. Православното славянство и старобългарската културна традиция.

София, 1993;

Пиккио Р. История древнерусской литературы. М., 2002;

Пиккио Р.

Slavia orthodoxa: Литература и язык / Отв. Ред. Н. Н. Запольская, предисл. В. В.

Калугин. М., 2003.

TRANSLATIO IMPERII Translatio Imperii (лат. «перенос права верховной власти») – идеологическая модель, сложившаяся в европейской средневековой историографии, согласно которой мировая история развивается в виде линейного процесса, движущегося от Сотворения мира к Страшному суду, в ходе которого власть передается от одного мирового правителя к другому.

Использование идеи о переносе царств в средневековье и новое время демонстрировало историческую преемственность с империями прошлого, и как часть имперской мифологии, аргумент translatio неоднократно был направлен на легитимацию власти на внутренней и международной арене. В то же время, при оценке реального значения модели в ту или иную эпоху необходимо учитывать, что она далеко не всегда затрагивала политические планы или доктрины правящих лиц, а иногда оставалась лишь «достоянием скрипториев», панегирической гиперболой и литературным конструктом, складывавшимся под влиянием проникнутого эсхатологическими ожиданиями историографического наследия. Кроме того, идею translatio imperii нередко бывает трудно отделить от таких взаимосвязанных понятий и схем, как translatio studii – перенос центра истинного знания, наук и искусств, и translatio religionis – перенос центра истинного благочестия.

Модель translatio оформлялась постепенно, ее появление неявно было предопределено самой структурой позднеримского исторического повествования, построенного на представлении о линейном ходе времени и впитавшего в себя историю древних народов востока. Об истории трех великих держав — Ассирии, Мидии и Персии, последовательно сообщал во второй половине V – начале IV в.

до н. э. Ктесий Книдский в «Персике». О переходе власти от прежних империй к Риму писали Полибий и Эмилий Сура, историки ІІ в. до н. э. В следующем столетии была создана Энеида Вергилия, анахроническая легенда о переселении троянца Энея в Италию, согласно которому Рим стал наследником Трои.

Наиболее серьезные идеологические предпосылки модели содержатся в Книге пророка Даниила, в главе о сне вавилонского царя Навуходоносора, в котором ему явился «колосс на глиняных ногах» — статуя с золотой головой, серебряной грудью и руками, медным животом и бедрами, и железно-глиняными ногами. Согласно толкованию Даниила, царю в этом облике явились все мировые царства – начиная с его собственного «золотого» и заканчивая последним железно глиняным, которое неминуемо распадется перед явлением царства божьего.

Откровение, написанное во II в. до н. э., изначально было направлено против эллинистических правителей Селевкидов, оно проникнуто надеждой на временность положения народа Израиля и предрекает пришествие истинного сына бога, пред которым падут все языческие царства. Поэтому в некотором роде парадоксально, что эпизод с видениями стал краеугольным камнем теории переноса центра мировой цивилизации с востока на запад. Впрочем, следует отметить, что еще Гесиод в VII в. до н.э. говорил о четырех периодах истории человечества, каждый из которых хуже предыдущего.

Через посредничество эллинистической традиции теорию о четырех царствах, которые последовательно сменяют друг друга в мировой истории, заимствовал современник Христа Помпей Трог, автор «Филипповой истории» (дошедшей в сокращении Марка Юстина), которая начиналась с легендарных ассирийских царей и завершалась на римской империи Августа. Здесь можно наблюдать движение центра цивилизации в западном направлении от ассирийцев и мидян к персам, затем к грекам (македонцам) и римлянам. Под влиянием апокалиптизма ранние христиане естественным образом стали интересоваться этой сменой империй как к ключем к божьему замыслу истории. Мученик Ипполит Римский в III в. видел в пророчествах о четырех империях признаки скорого конца света — по его мнению, четвертая империя римлян, представленная в видении голенями из железа, уже распалась и ее сменили «пальцы ног» — многочисленные правители современности.

Отец церковной истории Евсевий Кесарийский в IV в. также представлял историю как процесс, движущийся по направлению к страшному суду, тем не менее, в его творениях присутствует тенденция деэсхатологизации — ведь с приходом императора Константина Великого начинается великая реставрация, возврат золотого века. Константин выступает у Евсевия в качестве второго Авраама, превышающего первого по своему значению, а благополучие римской империи, создающей pax romana, рассматривается как условие победы христианства.

Концепцию четырех универсальных монархий (Ассиро-Вавилония, Мидо Персия, Греция и Рим) унаследовал у Евсевия богослов IV-V вв. Иероним Стридонский. Для его современника Августина, однако, Рим был феноменом сугубо земным, который должен быть очищен Господом, поэтому он возразил против тесных связей между передачей мирской власти и воплощением божественного плана. Предполагая, что Рим основан в годы падения Ассирии, Августин считал его вторым Вавилоном, а Вавилон первым Римом, таким образом, модифицировал четырехчастную схему до двухчастной. Особый вид наследственности, повторяемости феноменов соединил два «земных града», на смену которым грядет «град божий». Одновременно Августин выработал шестичастную периодизацию истории, соответствующую шести дням творения. Эсхатологический пессимизм Августина с надеждами Иеронима на то, что с устойчивой христианизацией римской империи общие условия в мире стали лучше, соединил Павел Орозий, который трактатом «История против язычников» заложил основы средневековой хронистики. Четыре царства для него (Вавилонское, лежавшее на востоке, Карфагенское, лежащее на юге, Македонское, лежащее на севере и Римское, лежащее на западе) занимают все стороны света, таким образом, ход истории у Орозия замыкается и его труд представляет целостную, географически завершенную всемирную историю. Осознавая, как Тертуллиан или Августин, что живет в последние времена, благодаря хронологическим вычислениям Орозий твердо полагал, что не следует очень скоро ожидать конца света. Уверенный в повторяемости 700-летних циклов (1400 лет Вавилонского царства, 700 лет Македонского, 700 лет Карфагенского и 700 лет Римского), он считал, что Римская империя, как Вавилонское царство, еще должна завершить свой второй 700-летний цикл.

Павел Орозий создал непосредственную базу для дальнейшего развития концепции translatio imperii.

Идея континуитета мировой империи долгое время оставалась основным элементом легитимации власти византийских императоров. Василевс ромеев считал себя прямыми и единственным наследником цезарей, императором «Нового Рима», понимаемого как прямое продолжение старого. Оказавшись перед лицом имперских претензий франков и германцев, византийским императорам приходилось в официальной дипломатии признавать их «братьями», но они стремились сохранить за собой исключительное право называться императорами ромеев. На фоне главы христианской ойкумены другие правители Балкан или Восточной Европы занимали всегда второстепенное место среди рексов, архонтов и патрикиев, включаясь в имперскую систему и принимая ее правила. Подражание василевсам было характерно для таких выдающихся правителей, как царь Симеон І Болгарский (864 927), который благодаря военным успехам был официально признан Константинопольским патриархом «царем и императором болгар», а затем «самодержцем всех болгар и ромеев».

На западе ключевой фигурой средневековой схемы translatio imperii суждено было стать франкскому королю Карлу Великому, который был коронован на рождество 800 г. императорской короной. Согласно его биографу Эйнхарду, коронация произошла неожиданно: Карл, который полгода усмирял распри между римской знатью и папой Львом ІІІ, ранее сбежавшим под его защиту, отправился на праздничную мессу в собор св. Петра, вдруг к нему приблизился папа и возложил корону, а все присутствующие провозгласили его императором. Карл заявил, что не пошел бы в храм, если бы знал, что уготовано для него папой. Вероятно, Эйнхардт применил распространенный топос, выражающий высоеие нравственные качества римского императора – согласно другим источникам, роль Карла в коронации была более активной. В связи с сообщением Эйнхарда в историографии некоторые исследователи отдавали главную роль в «воссоздании империи» папе, усматривая в акте коронации индивидуальное поощрение понтифика за помощь за защиту от римских мятежников. Не исключено также, что на решение оказало влияние то, что на востоке императорский трон во время регенатва василиссы Ирины считался «вакантным». После коронации наметился брачный союз Ирины с Карлом, не состоявшийся из-за смерти василиссы.

Согласно другим версиям, для Карла коронация могла иметь значение антивизантийской манифестации, воплощением его амбиций, или же способом интеграции побежденной саксонской знати в состав его государства. Как отмечают многие исследователи, представление Карла об императорской власти, происходило из опыта его пребывания на франкском престоле, и не вполне соответствовало римскому универсализму. Показательно, что после коронации он использовал титул «король франкский, римский и лангобардский». Когда же в 813 г. он был признан императором на востоке и добился обращения «брат», в титуле Карла навсегда исчезает всякое упоминание о Риме.

Многие современники категорически отрицали связь между каролингской державой и Римом. Не видел этой связи Павел Дьякон, лангобардский историк и некоторое время приближенный Карла, который совсем немного не дожил до коронации Карла. Согласно его мнению, Римская империя закончилась в 476 г., на этой дате он закончил нумерацию от основания Рима, а после этого стал использовать датировку от воплощения Христа. Подобным образом, епископ Лизье Фрекульф, который писал через некоторое время после смерти Карла, отвергая применимость к каролингской империи термина translatio, закончил рассказ на папе Григории Великом. Регино Прюмский отверг концепцию континуитета в виду нашествий викингов, сарацинов и венгров. В определенный момент, по его мнению, Господь избрал франков для проведения своего замысла, но сегодня франкская империя прекратилась и никто не знает, кто будет избран следующим. Распад некогда великого королевства Карла свидетельствует о бренности мирской власти, Римская империя закончилась, когда лангобарды оккупировали Италию, и судьба единственной вечной империи – Церкви Христовой, не зависит от судьбы какой нибудь империи.

Культурный подъем, получивший в историографии название «каролингского возрождения», не был чем-то революционным по отношению к более ранней политике франкских королей. Впрочем, при всей эфемерности имперских мечтаний Карла или его окружения именно культурные процессы в рамках Франкского государства имели ключевое значение для формирования последующих идей translatio – мыслители Каролингской «империи» в период упадка получили собственный стимул для написания истории мира, в которой определялась бы роль Каролингов в божественном плане. Поскольку каролингская империя после Карла страдала от неприятностей, современники надеялись, что правильный ответ на этот вопрос даст не только лучшее понимание их прошлого и настоящего, но и указание на судьбы в будущем. Ряд каролингских историков, очарованные концепцией перехода империй, которую они заимствовали у Орозия, стали отстаивать идею римского континуитета, утверждая, что конец света еще не пришел. Идеи континуитета выдвигали Адон Вьеннский (ум. 875 г.) и Ноткер Заика (ум. 912).

Хросвита Гандерсхеймская, автор оттоновского возрождения, в сер. Х в.

повествовала о новом переходе империи, которая из королевства франков должна переместиться к знаменитому племени саксов. Таким образом, постепенно историки сходились к консенсусу, что translatio imperii к франкам и саксам отложит страшные предсказания Отцов церкви. В 962 г. Оттон І по примеру Карла Великого, выполнил просьбу папы Иоанна ХІІ, перешел Альпы и, разбив короля Италии, получил обещанную императорскую корону. В конце Х в. Карлу стремился подражать его внук полугрек Оттон III, на печатях которого в течение некоторого времени использовался девиз renovatio imperii romanorum, отсылающий к эпохе Карла и вечному Риму.

Понимание политики Оттона, выраженное этой формулой, было бы не полным без учета милленаристских спекуляций, которые велись все предшествующие столетие. Их не был лишен Ноткер Заика, который в биографии Карла 880-х гг. соединил его неоримскую харизму с теорией о божественно предопределенном конце империй и времен. Накал спекуляций накануне 1000 г.

был следствием принятия франкскими писателями датировки Anno Domini в VIII в., и в разжигании тревоги грядущего апокалипсиса усердствовали Одон Клюнийский, Адсо Дервенский, Жильбер Д‘Орильяк. Об апокалиптических настроениях императора Оттона, противоречащих идее renovatio, после переселения из Рима свидетельствует план отправиться в Иерусалим и уйти в монастырь, не исполненный ввиду смерти в 1002 г. Согласно сценарию Адсо, последний император франков оставит империю, уедет в Иерусалим и положит свой скипетр и корону на Елеонскую гору, и таким будет конец и завершение римской христианской империи. Иными словами, даже среди высшей политической элиты государства Оттонов модель триумфального возобновления римской мощи утверждалась не сразу. Согласно В. Гецу, сам термин translatio imperii устойчиво применялся с конца XI в. по отношению к коронации Карла Великого.

В середине XII в. более всех поспособствовал формированию строгой концепции переноса власти императоров в Священной Римской империи богослов и историк Оттон Фрейзингенский, дядя Фридриха Барбароссы.

Следуя по стопам Орозия, в своем наиболее известном труде «Хроника, или История двух градов» Оттон представлял движение цивилизации и мировой монархии идущим с востока на запад. Одновременно с этим, по его мнению, происходила translatio sapientiae – трансляция мудрости. Хроника носит целостный облик, заканчиваясь концом света и проникнута эсхатологическим пессимизмом. В тоже время, Оттон провозглашает, что Град Господень в его дни торжествует над Градом земным. Влияние Августина выражается и в формулировке хронистом природы наследования империй — из противоречия повторяемости и линейного развития он выходит, утверждая, что Рим наследовал Вавилону, как сын отцу.


Используя идею Орозия об «империях-регентах», он полагал, что персы и греки временно сохранили мировой центр и помогли римлянам достичь зрелого возраста.

Подобным образом, во времена падения Рима франки еще находились в колыбели, поэтому Константинополь временно наследовал имперское значение, чтобы передать его франкам. Между тремя «трансляциями» империй происходили «мутации», и Римская империя пережила их дважды — в 330 г., во время перенесения резиденции императора в Константинополь, и в 800 г., при коронации Карла Великого. Траектория передачи империи включала, таким образом, Византию, франков, лангобардов и германцев.

В дальнейшем translatio стала руководящей идеей для многих хроник, обосновывавших священность императорской власти. В папско-императорских спорах, однако, родилась церковная версия этой схемы, согласно которой главным “автором” переноса империи был не император,а папа, который возвысил короля франков до уровня императора. Эту концепцию сформулировал будущий папа Александр ІІІ Орландо Бондинелли, лидер партии кардиналов, настроенных на борьбу с имперским засильем. Церковная версия теории перенесения оставалась актуальной в течение нескольких столетий. Еще в XVI в. ее защищали от протестантской критики Роберто Беллармин и Цезарь Бароний. В этих спорах папские идеологи пришли к выводу, что мировое государство вовсе не является необходимым.

Некоторые авторы связывают с влиянием идеи translatio попытки средневековых писателей возвести некоторые королевские генеалогии к героям античности. Так, в английской литературе (Джефри Монмутский, Роберт Уэйс) с середины ХІІ в. развивалась идея о том, что основателем Британии был Брут Троянский. Ригор из Сен-дени в «Деяниях Филиппа ІІ Августа» 1196 г. возводил генеалогию королей Франции к Маркомиру, прямому наследнику короля Приама.

Позднее, в XVI в. Жан Лемер сочинил историю о прибытии во Францию Франка, сына Гектора и основании им Парижа. Впрчем, для обоснования преемственности вовсе не всегда необходимо было изобретать экзотические генеалогии в духе Вергилия. Центры власти приобретали легитимность и путем культурного соотнесения с Римом. Кретьен де Труа в ХІІ вю объяснял величие Франции переходом сюда центра учености из Греции и Рима. Ричард Бьюри в XIV в. считал Англию культурным центром мира, который перешел сюда из Афин, Рима и Парижа.

Сложно происходило развитие идеи преемственности в восточной империи.

Императоры Латинской империи после завоевания Константинополя в 1202 г.

считали себя, по крайней мере, равными императору Священной Римской империи и использовали титул imperator a Deo coronatus Romanorum или Romanie. И хотя они ограничили свои претензии на универсальный характер востоком, в византийском пространстве они претендовали на гегемонию среди латинских княжеств Сирии и Палестины, где их интересы сталкивались с германскими императорами. В период правления Палеологов претензии на ромейское наследство предъявляли сербский царь Стефан Душан и болгарский царь Иоанн-Александр.

Захват турками Константинополя в 1453 г. разрешил столетний спор об истинном имперском универсализме.

Могущественные султаны Мехмед ІІ Фатих (1432—1481) и Сулейман І Великолепный (1494—1566) стремились к восстановлению великой средиземноморской империи, включающей Рим и Константинополь. После безуспешной осады Вены 1529 г. программа экспансии на запад уже не стояла на повестке дня, однако у османских авторов возникла теория преемственности султанской власти, в ряде аспектов вполне сопоставимая с translatio. Для персидско-исламской эсхатологической традиции было характерно представление о линейном прогрессе человечества на пути от сотворения до пришествия «махди» и скорого «Дня воскрешения» (конца света). Проникнувшись этой схемой, историк и публицист хорватского происхождения Гелиболулу Мустафа Али-эфенди в «Советах султану» (989/1591 г.) сравнил османов с великими правителями прошлого – Александром Великим, чья империя простиралась с востока на Запад, Соломоном, обладавшим даром провидения, и Тамерланом, доблестным и благословенным воином. Османы, наследовав им, объединили их качества и достигли вершины исторического развития человечества, которое, однако, неуклонно движется к завершению.

В историографии ХІХ–ХХ в. был распространен взгляд, согласно которому особый вариант идеи translatio imperii «Москва – Третий Рим» в XVI в. стал основой мессианизма русских царей. Действительно, теория преемственности с Римом встречается в предисловии митрополита Зосимы к его труду «Изложение Пасхалии», написанному в 90-х гг. XV в., а затем в известных посланиях, приписываемых Филофею, монаху псковского Спасо-Елеазаровского монастыря (пер. пол. XVI в.). В посланиях Филофея Василий ІІІ сравнивается с Константином Великим, Москва – с Римом и предсказывается, что русское царство станет последним в череде великих царств истории: «два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти». Тем не менее, концепция Зосимы и Филофея не была полуофициальным политическим манифестом или доктриной, а скорее частным вариантом историософского осмысления роли царской власти и отражает эсхатологические настроения монашества, вызванные потерей Константинополя в 1453 г. и завершением семитысячелетнего цикла (Зосима составил пасхалию в г. принятой в России эры от сотворения мира, т.е., в 1492 г.). Гораздо большую популярность и значение в конце XV–XVI вв. приобрела идея «Нового Израиля», т.е. перехода в «Святую Русь» центра истинной религии, в результате чего она стала богоизбранным народом. Одним из первых эта теория была выражена ростовским епископом Вассианом Рыло в 1480 г., считавшим, что задача великого князя Ивана III состоит в избавлении русских от татарского пленения — подобно тому, как Моисей избавил евреев от Фараона. Важно, что на международной арене ни сын византийской царевны Софии Палеолог Василий III (1479-1533), ни ее внук Иван IV (1530-1584) не претендовали на преемственность своей власти от Византийской империи, явно подчеркивая независимость самодержавной традиции в России.

Элементы идеологии translatio, в то же время, можно обнаружить в составленном в правление Василия «Сказании о князьях владимирских», в которое входит «Послание Спиридона-Саввы» или «Послание о Мономаховых дарах» В нем приводится легендарная генеалогия великих князей от Пруса, брата римского императора Августа и предка Рюрика, а также известие о даре императором Константином Мономахом своего царского венца («шапки Мономаха», которой с 1547 г. венчались на царство русские цари) и других реликвий киевскому князю Владимиру Всеволодовичу. Легенда о Мономаховых дарах фигурирует в «Сказании о Вавилонском царстве», в котором прослеживается переход центра мировой власти из Вавилона в Византию и из Византии на Русь. В «Повести о белом клобуке»

излагается история происхождения «белого клобука» московских митрополитов и патриархов, присланного в Новгород константинопольским патриархом.

Что касается дальнейшего развития идеи translatio в западной Европе, то ее эсхатологическая основа была подорвана итальянским гуманизмом XV в. и последующим развитием европейской мысли – «С наступлением возрождения священные тексты и классики раннего средневековья потеряли свой вес авторитетов, и теории четырех монархий, серебряного и золотого века обрушились под натиском аргументации Бодена. Гордость сознания человека прогресса отвергла эти притчи об упадке, природа поднялась, чтобы бросить вызов Писанию, и даже история человечества приняла облик величайшего феномена физического мира, последовательность расцвета и упадка империй, и их предназначения, повернули с извилистой тропы ввысь, к солнцу» (Gerbi A. The Dispute of the New World: The History of a Polemic, 1750-1900. Pittsburgh, 2010. P. 131-132).

Реннесанс, Реформация и раскол единой христианской Европы, разумеется, не привели к исчезновению идей преемственности и линейного развития. Если француз Жан Кальвин посчитал, что все видения Навуходоносора относятся к событиям до пришествия Христа, то немецкие протестанты оставалась привязанными к концепции translatio как части имперской идеи. В критике итальянской тирании над Германией гуманист Конрад Кельтис и религиозный реформатор Мартин Лютер опирались на представления Оттона Фрейзингенского.

Лютер утверждал, что видит невидимое действие божьего провидения в передаче центра власти, учености и религиозности от итальянцев к немцам. Процесс translatio стал центральным религиозным аргументом того, что господь предназначил немцам играть специальную роль в истории спасения, и в историческом нарративе эту мысль выразил Себастьян Франк, который в опоре на схему четырех монархий продолжил пантеон великих германских императоров и показал, что Германия не меньше греков и латинян преуспела в искусстве и подвигах.

Завоевание Византии турками подтвердило впечатление, что тропинка истории движется с востока на запад. Вскоре в историографическую схему переноса центра цивилизации были включены недавно открытые земли Америки, и как католики, так и протестанты стали связывать с новыми землями свои амбициозные надежды. Среди апологетов католицизма они считались компенсацией за исламские завоевания в старом свете и те потери, которые католицизм понес в ходе реформации. Уже в 1533 Спиноза, информируя Карла V о великих событиях в Перу, поощрял использовать этот подарок провидения в войне против турок, лютеран и других врагов церкви. Считалось, что монархии «востока», недавно открытые европейцами в Мексике и Перу, уже закончили свое развитие и находились в состоянии упадка, и благодаря им Евангелие получит гораздо больше земли, чем потеряло в Европе. К концу XVI в. было обычным представлять всемирную историю в виде параболы. Гуманисты Мишель де Монтень и Юстус Липсий верили, что в будущем Америка наследует Европе в качестве мирового лидера, а к концу следующего столетия маркиз Габриэль Фернандес де Виллабоа находил очень значимым, что Кортес родился в один год с Лютером – чистое доказательство того, что Господь пожелал, чтобы в новом свете выросло то, что было потеряно в старом.


Не меньшее воздействие модель translatio оказала на протестантскую традицию. Пуритане Новой Англии добавили к ней сотериологическое понимание и были убеждены, что своей энергией и благочестием приведут Новую землю к утерянному нравственному величию. Ряд протестантских идеологов в качестве аргумента придерживались теории, согласно которой Божье слово с самого начала двигается в западном направлении, как солнце начинает свой путь на востоке и заканчивает на западе. Коттон Матер и Джонатан Эдвардс в XVIII в. считали пуритан авангардом религиозного движения нового мира, который будет двигателем прогресса, остановившегося в Европе. Согласно историософской концепции Матера, захват Константинополя в 1453 г. привел к расцвету наук в Италии, Реннесанс подготовил мир для реформации религии, а открытие Колумбом Нового света сделало императивом распространение христианства на запад – чтобы стать истинно мировой религией, христианству необходимо занять четыре угла мира. Нужно отметить, что некоторые идеи Матера стали стимулом обращения взглядов протестантов с запада на восток – богослов Август Герман Франк, который имел постоянные контакты с представителями русской церкви, вдохновил часть пиетистов проводить миссионерскую работу на востоке включая Россию. Философ Джордж Беркли, будущий епископ Клойнский, предположил, что в политическом отношении Америке удастся достигнуть небывалых высот, поскольку западное полушарие более приспособлено к политике, и реформатская церковь здесь сможет вернуть территории, потерянные на востоке.

Итальянский мыслитель Антонио де Джулиани в конце XVIII в., предвидя translatio studii, полагал, что науки и искусства вскоре могут «мигрировать» из более просвещенных районов Европы, хотя еще не ясно, выберут ли они своим домом Австрию, Россию, Неаполитанское королевство или заморский Новый Мир.

На старом континенте «империя» теряла свое сакральное содержание, однако не исчезла из политического лексикона. С началом реформации в Англии короли летимизировали свою власть как в соперничестве с Римом, так и подражая ему. При Генрихе VIII, и Елизавете в культуре обосновывается идея того, что Британия стала независимым от Рима лидером на западе, в 1577 г. Джон Ди написал свою «Британскую империю» с целью обосновать трансатлантические претензии английской короны. Не удивительно, что Джеймс І представлял себя одновременно и преемником апостолов, и наследником Августа Цезаря.

В классическом виде, представленном Оттоном Фрейзингенским и его последователями, в новое и новейшее время модель translatio потеряла свое значение, но в связи с претензиями на мировую или региональную гегемонию представители различных национальных «империй» продолжали использовать ее элементы —будь то Французская империя Наполеона І и ІІІ, Австрийская, Германская, Британская, Российская или Итальянская. В этом же ряду стоит идеологический комплекс вокруг так называемых “стран свободной демократии” или нового мирового порядка как Imperium Americanum. Хотя идея translatio imperii из Рима в Москву явно не стала главным обоснованием российского мессианизма, многократные аллюзии на государственные и политические традиции античной империи характерны для литературы XVIII в. — особенно в период «Греческого проекта» Екатерины II и в период славянофильских дискуссий об особом пути России. Венцом идей преемственности России и Византийской империи стало творчество К. Н. Леонтьева и Н. Я. Данилевского.

Литература:

Тюленев В. М. Рождение латинской христианской историографии: С приложением перевода "Церковной истории" Руфина Аквилейского. СПб., 2005 ;

Baehr S. From History to National Myth: Translatio Imperii in Eighteenth-Century Russia // Russian Review, Vol. 37, No. 1 (Jan., 1978),P. 1-13 ;

Brezeanu S. ‘Translatio Imperii’ und das Lateinische Kaiserreich von Konstantinopel // Revue Roumaine d’Histoire. XIV. 1975. P.

607-617 ;

Gerbi A. The Dispute of the New World: The History of a Polemic, 1750-1900.

Pittsburgh, 2010 ;

Goez W. Translatio Imperii: ein Beitrag zur Geschichte des Geschichtsdenkens und der politischen Theorien im Mittelalter und in der frhen Neuzeit.

Tbingen, 1958 ;

Hsch E. Die Idee der Translatio Imperii im Moskauer Russland // Europische Geschichte Online (EGO), hg. vom Institut fr Europische Geschichte (IEG), Mainz2010-12-03. URL: http://www.ieg-ego.eu/hoesche-2010-de ;

Tricht F. The Latin Renovatio of Byzantium: The Empire of Constantinople (1204-1228). Leiden, 2011 ;

Wood I.N. Die Franken und ihr Erbe—‘Translatio Imperii’// Die Franken—Wegbereiter Europas. Vor 1500 Jahren: Knig Chlodwig und seine Erben. Mainz, 1996. P. 358–64.

ПРИЛОЖЕНИЕ ОБЩАЯ БИБЛИОГРАФИЯ СЛОВАРЯ ИМПЕРИАЛИЗМ, КОЛОНИАЛИЗМ, ПОСТКОЛОНИАЛИЗМ (зарубежная библиография) Abu-Lughod, Janet. Before European Hegemony: The World System A.D. 1250-1350. New York: Oxford University Press, 1989.

Abu-Lughod, Janet. Discontinuities and Persistence: One World System or a Succession of Systems? In: Andre Gunter Frank & Barry K. Gills (eds.), The World System: Five Hundred Years or Five Thousand? London, New York: Routledge, 1993, pp. 278-291.

Ahluwalia, Pal & Bill Ashcroft & Roger Knight (eds.). White and Deadly: Sugar and Colonialism. Commack, N.Y.: Nova Science Publishers, 1999.

Ahmad, Nesar. Origins of Hindu-Muslim Conflict: Impact of the World Economic Crisis (1873-96), In: Francisco O. Ramirez (ed.), Rethinking the Nineteenth Century:

Contradictions and Movements, (Studies in the Political Economy of the World System:

Contributions in Economics and Economic History, No. 76.) New York: Greenwood Press, 1988, pp.139-148.

Albanese, Denise. New Science, New World. Durham: Duke University Press, 1996.

Altschull, J.H. Agents of Power: The Role of News Media in Human Affairs. New York:

Longman, 1984.

Aravamudan, Srinivas. Tropicopolitans: Colonialism and Agency, 1688-1804. Durham, NC:

Duke University Press, 1999.

Armesto, Felipe Fernandez et al. (eds.). The Times Atlas of World Exploration: 3,000 Years of Exploring, Explorers, and Mapmaking. New York: HarperCollins Publishers, 1991.

Armitage, David (ed.). Theories of Empire, 1450-1800. Aldershot [England];

Brookfield, VT:

Ashgate, c1998.

Ashcroft, Bill & Gareth Griffiths & Helen Tiffin (eds.). The Post-Colonial Studies Reader.

London;

New York: Routledge, 1995.

Barber, Benjamin R. Jihad vs. McWorld. New York: Times Books, 1995.

Barker, Francis & Peter Hulme & Margaret Iversen (eds.). Colonial Discourse, Postcolonial Theory. Manchester [England];

New York: Manchester University Press, 1994.

Becker, David G. & Richard L. Sklar. Postimperialism and World Politics. Westport, CT:

Praeger, 1999.

Bell, Morag & Robin Butlin & Michael Heffernan (eds.). Geography And Imperialism, 1820-1940. Manchester;

New York: Manchester University Press,1995.

Bentley, Jerry H. 1996. "Cross-cultural Interaction and Periodization in World History," American Historical Review, vol. 101, no 3, (June 1996): 749-770.

Bhabha, Homi. The Location of Culture. London;

New York: Routledge, 1994.

Bivona, Daniel. British Imperial Literature, 1870-1940: Writing and the Administration of Empire. Cambridge;

New York: Cambridge University Press, 1998.

Blaut, J.M. The Colonizer’s Model of the World: Geographical Diffusionism and Eurocentric History. New York, London: The Guilford Press, 1992.

Boehmer, Elleke. Colonial and Postcolonial Literature: Migrant Metaphors. Oxford;

New York: Oxford University Press, 1995.

Bonn, Moritz J. The Crumbling of Empire: The Disintegration of World Economy. London:

G. Allen & Unwin Ltd, 1938.

Bowen, H.V.. Elites, Enterprise, and the Making of the British Overseas Empire, 1688-1775.

Houndmills, Basingstoke, Hampshire: Macmillan;

New York: St. Martins, 1996.

Boyce, David G. Decolonisation and the British Empire, 1775-1997. New York: St. Martin's Press, 1999.

Burroughs, Peter & A.J. Stockwell (eds.). Managing the Business of Empire: Essays In Honour of David Fieldhouse. London;

Portland, OR: Frank Cass, 1998. [1st ed.: special issue of The Journal of Imperial and Commonwealth History, vol. 26, no. 2, May 1998.] Burton, Antoinette M. Burdens of History: British Feminists, Indian Women, and Imperial Culture, 1865-1915. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1994.

Burton, Antoinette M. At the Heart of the Empire: Indians and the Colonial Encounter In Late-Victorian Britain. Berkeley: University of California Press, 1998.

Burton, Antoinette. Gender, Sexuality and Colonial Modernities. London;

New York:

Routledge, 1961.

Bush, Julia. Edwardian Ladies and Imperial Power. New York: Leicester University Press, 1999.

Caban, Pedro A. Constructing A Colonial People: Puerto Rico and the United States, 1898 1932. Boulder, CO: Westview Press, 1999.

Chaudhuri, Nupur & Margaret Strobel (eds.). Western Women and Imperialism: Complicity and Resistance. Bloomington: Indiana University Press, 1992.

Chew, Sing C. & Robert A. Denemark (eds.). The Underdevelopment of Development:

Essays in Honor of Andre Gunder Frank. Newbury Park, CA: Sage Publications, 1996.

Chomsky, Noam. Year 501: The Conquest Continues. Boston: South End Press, 1993.

Clark, Grover. A Place In the Sun. New York, The Macmillan Company, 1936.

Cooper, Cooper, Frederick & Ann L. Stoler (eds.). Tensions of Empire: Colonial Cultures In A Bourgeois World. Berkeley, CA: University of California Press, 1997.

Crosby, Alfred W. Ecological Imperialism: The Biological Expansion of Europe, 900-1900.

Cambridge [Cambridgeshire];

New York: Cambridge University Press, 1986.

Crosby, Alfred W. Germs, Seeds and Animals: Studies In Ecological History. Armonk, N.Y.:

M.E. Sharpe, 1994.

Dark, Ken R. & L.L. Harris. The New World and the New World Order: U.S. Relative Decline, Domestic Instability in the Americas, and the End of the Cold War. Houndmills, Basingstoke, Hampshire: Macmillan Press;

New York: St. Martin's Press, 1996.

Davis, Clarence B. & Kenneth E. Wilburn, Jr. & Ronald E. Robinson (eds.). Railway Imperialism. New York: Greenwood Press, 1991.

Dawson, Graham. Soldier Heroes: British Adventure, Empire, and the Imagining of Masculinities. London;

New York: Routledge, 1994.

De Bevoise, Ken. Agents of Apocalypse: Epidemic Disease in the Colonial Philippines.

Princeton: Princeton University Press, 1995.

Denevan, William M. (ed.). The Native Population of the Americas in 1492. 2nd ed.

Madison, WI: University of Wisconsin Press, 1992.

Donaldson, Laura E. Decolonizing Feminisms: Race, Gender and Empire Building. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1992.

Driver, Felix & David Gilbert (eds.). Imperial Cities: Landscape, Display and Identity.

Manchester;

New York: Manchester University Press, 1999.

Fieldhouse, David K. The West and the Third World: Trade, Colonialism, Dependence, and Development. Oxford;

Malden, MA: Blackwell, 1999.

Flint, Valerie I.J. 1992. The Imaginative Landscape of Christopher Columbus. Princeton:

Princeton University Press.

Formisano, Luciano (ed.) Letters from a New World: Amerigo Vespucci's Discovery of America. (Trans. by David Jacobson.) New York: Marsilio, 1992.

Foster, Gwendolyn A. Captive Bodies: Postcolonial Subjectivity In Cinema. Albany: State University of New York Press, 1999.

Fuentes, Carlos. The Buried Mirror: Reflections on Spain and the New World. Boston:

Houghton Mifflin, 1992.

Godlewska, Anne & Neil Smith (eds.). Geography and Empire. Oxford, UK;

Cambridge, MA: Blackwell, 1994.

GoGwilt, Christopher L. The Invention of the West: Joseph Conrad and the Double-Mapping of Europe and Empire. Stanford, CA: Stanford University Press, 1995.

Goodlad, Graham D. British Foreign and Imperial Policy, 1865-1919. London;

New York:

Routledge, 2000.

Goonatilake, Susantha. Crippled Minds: An Exploration Into Colonial Culture. New Delhi:

Vikas;

New York: Advent Books, 1982.

Gordon, David M. Fat and Mean. New York: Free Press, 1996.

Grafton, Anthony & April Shelford & Nancy Siraisi. New Worlds, Ancient Texts: The Power of Tradition and the Shock of Discovery. Cambridge, MA: Harvard University Press, Belknap Press, 1992.

Greenlee, James G. & Charles M. Johnston. Good Citizens: British Missionaries and Imperial States, 1870-1918. Montreal: McGill-Queen's University Press, 1999.

Grewal, Inderpal. Home and Harem: Nation, Gender, Empire, and the Cultures of Travel.

Durham, NC: Duke University Press, 1996.

Hargreaves, John D. (comp.). The Expansion of Europe: A Selection of Articles from History Today. Edinburgh, London, Oliver & Boyd, 1968.

Harris, Paul W. "Cultural Imperialism and American Protestant Missionaries: Collaboration and Dependency in Mid-Nineteenth-Century China," Pacific Historical Review, vol. 60, no 3, (Aug 1991): 309-338.

Harshe, Rajen. Twentieth Century Imperialism: Shifting Contours and Changing Conceptions. New Delhi;

Thousand Oaks, CA: Sage Publications, 1997.

Headrick, Daniel R. The Tentacles of Progress: Technology Transfer in the Age of Imperialism, 1850-1940. New York: Oxford University Press, 1988.

Hoganson, Kristin L. Fighting for American Manhood: How Gender Politics Provoked the Spanish-American and Philippine-American Wars. New Haven, CT: Yale University Press, 1998.

Howe, Stephen. Anticolonialism In British Politics: The Left and the End of Empire, 1918 1964. Oxford: Clarendon Press;

New York: Oxford University Press, 1993.

Ingram, Edward. Empire-Building and Empire-Builders: Twelve Studies. London;

Portland, OR: F. Cass, 1995.

Isbister, John. Promises Not Kept: The Betrayal of Social Change In the Third World. West Hartford, CT: Kumarian Press, 1998.

Johnson, Chalmers A. Blowback: The Costs and Consequences of American Empire. New York: Metropolitan Books, 2000.

Judd, Denis. Empire: The British Imperial Experience, from 1765 To the Present. London:

HarperCollins, 1996.

Kaplan, Amy & Donald E. Pease (eds.). Cultures of United States Imperialism. Durham:

Duke University Press, 1993.

Keay, John. Empire's End: A History of the Far East From High Colonialism To Hong Kong.

New York: Scribner, 1997.

Kidd, Benjamin. The Control of the Tropics. New York: Macmillan, 1898.

Kieh, George Klay Jr. "The Roots of Western Influence in Africa: An Analysis of the Conditioning Process," Social Science Journal, vol. 29, no 1 (1992): 7-19.

Kiernan, Victor G. Imperialism and Its Contradictions. New York: Routledge, 1995.

Kumar, Deepak. Science and the Raj, 1857-1905. Delhi;

New York: Oxford University Press, 1995.

LaFeber, Walter (ed.). The New Empire: An Interpretation of American Expansion, 1860 1898. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1998 (1963).

Lamouchi, Noureddine. Jean-Paul Sartre et le Tiers Monde: Rhetorique D'un Discours Anticolonialiste. Paris: L'Harmattan, 1996.

Landes, David S. "Why Are We So Rich and They So Poor?" American Economic Review, vol. 80, no 2, (May 1990): 1-13.

Landes, David S. "What Room for Accident in History?: Explaining Big Changes by Small Events," Economic History Review, vol. 47, no 4, (Nov 1994): 637-656.

Lane, Christopher. The Ruling Passion: British Colonial Allegory and the Paradox of Homosexual Desire. Durham: Duke University Press, 1995.

Lawson, Philip. A Taste for Empire and Glory: Studies In British Overseas Expansion, 1660 1800. Brookfield, VT: Variorum, 1997.

MacDonald, Robert H. The Language of Empire: Myths and Metaphors of Popular Imperialism, 1880-1918. Manchester, UK;

New York: Manchester University Press, 1994.

Macleod, Roy & Deepak Kumar. Technology and the Raj: Western Technology and Technical Transfers to India, 1700-1947. New Delhi;

Thousand Oaks: Sage Publications, 1995.

Manley, Michael. The Poverty of Nations: Reflections On Underdevelopment and the World Economy. London;

Concord, MA: Pluto Press, 1991.

Maxwell, Kenneth. "Adios Columbus! -- The Buried Mirror: Reflections on Spain and the New World by Carlos Fuentes / The Imaginative Landscape of Christopher Columbus by Valerie I. J. Flint / Isabel the Queen by Peggy K. Liss / and others," New York Review of Books, vol. 40, no 3, (Jan 28, 1993): 38-45.

Mayne, Alan James C. The Imagined Slum: Newspaper Representation In Three Cities 1870 1914. Leicester, UK;

New York: Leicester University Press, 1993.

Meade, Teresa & Mark Walker (eds.). Science, Medicine, and Cultural Imperialism. New York: St. Martin's Press, 1991.

Means, Philip A. The Spanish Main: Focus of Envy, 1492-1700. New York: C. Scribner's Sons;

London: C. Scribner's Sons, Ltd., 1935.

Melkote, S. Communication for Development in the Third World: Theory and Practice. New Delhi;

Newbury Park, CA: Sage Publications, 1991.

Merk, Frederick & Lois B. Merk. Manifest Destiny and Mission In American History: A Reinterpretation. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995. Originally published:

New York: Knopf, 1963.

Midgley, Clare (ed.).. Gender and Imperialism. Manchester;

New York: Manchester University Press;

New York: St. Martin's Press, 1998.

Miller, Peter N. Defining the Common Good: Empire, Religion, and Philosophy In Eighteenth-Century Britain. Cambridge;

New York: Cambridge University Press, 1994.

Mongia, Padmini (ed.). Contemporary Postcolonial Theory: A Reader. London;

New York:

Arnold;

New York: St Martin's Press, 1996.

Morris, Henry C. The History of Colonization from the Earliest Times To the Present Day.

New York: Macmillan Co.;

London: Macmillan & Co., Ltd., 1908.

Muir, Ramsay. The Expansion of Europe. London: Constable, 1926.

Muldoon, James. Empire and Order: The Concept of Empire, 800-1800. New York: St.

Martin's Press, 1999.

Nussbaum, Felicity. Torrid Zones: Maternity, Sexuality, and Empire In Eighteenth-Century English Narratives. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1995.

Orde, Anne. The Eclipse of Great Britain: The United States and British Imperial Decline, 1895-1956. New York: St. Martin's Press, 1996.

Pagden, Anthony. Lords of All the World: Ideologies of Empire In Spain, Britain and France c. 1500-c. 1800. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

Parry, John H. (ed.). The Age of Reconnaissance. Cleveland: World Pub. Co., (Berkeley: University of California Press, 1981).

Parsons, Timothy. The British Imperial Century, 1815-1914: A World History Perspective.

Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 1999.

Petras, James. 1993. "Cultural Imperialism in the Late 20th Century," Journal of Contemporary Asia, vol. 23, no 2, (May 1993): 139(10).

Phillips, Richard. Mapping Men and Empire: A Geography of Adventure. London;

New York: Routledge, 1997.

Pierson, Ruth R. & Nupur Chaudhuri & Beth McAuley (eds.). Nation, Empire, Colony:



Pages:     | 1 |   ...   | 26 | 27 || 29 | 30 |   ...   | 33 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.