авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 49 |

«Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова Социологический факультет Кафедра социологии культуры, воспитания и безопасности ...»

-- [ Страница 13 ] --

Более того, немецкий переговорщик, фактически выйдя за пределы переговорного ман дата по экономическим вопросам, пообещал продолжить обсуждение этих вопросов на полити ческой встрече с советскими представителями высокого уровня. Но, как отмечает Г. Киссинджер, «Сталин был не из тех, кто помчится по первому зову»2. И только в середине августа Молотов получил инструкции принять германского посла фон дер Шуленбурга, причём обязательно с во просником о том, что предлагает германская сторона. «К этому времени, – обращает внимание Г. Киссинджер, – Гитлер спешил до такой степени, что, несмотря на нелюбовь действовать по добным образом, готов был уступить по всем пунктам»3.

В беседе с Молотовым фон дер Шуленбург сообщил, что Гитлер готов направить в Москву своего министра иностранных дел Риббентропа немедленно, «дав ему всю полноту полномочий для решения всех остающихся вопросов». Сталину импонировал жест Гитлера о ведении перего воров на уровне, которого, например, Великобритания избегала в то время. И он, «не желая от крыть карты до тех пор, пока не станет ясно, что ему предлагают..., еще более усилил давление на Гитлера». Инструкции, выданные Молотову, чётко определяли дипломатический ход Москвы: вы соко оценить готовность Риббентропа прибыть в Москву, но целесообразность такого визита обу словить наличием текста будущего соглашения. Этим самым, как полагает Г. Киссинджер, «Гитле ру как бы предлагалось сформулировать точное и конкретное предложение, включая секретный протокол по отдельным территориальным вопросам»4, что означало: любая утечка информации касалась бы германского проекта, руки же Сталина оставались бы чистыми, а в случае неудачи переговоров был бы использован «солидный козырь» – отказ СССР идти в ногу с германским экс пансионизмом. Такой ход событий Гитлер воспринимал крайне эмоционально, он «нервничал, как в лихорадке»5, ведь ему предстояло в считанные дни принимать решение о нападении на Польшу.

Поэтому с целью ускорения событий 20 августа он направляет личное письмо Сталину, в котором заверяет советского вождя, что содержание дополнительного протокола, «желательного для Со ветского Союза», может быть уточнено в кратчайший возможный срок, если ответственный гер манский государственный деятель будет иметь возможность лично прибыть в Москву для перего воров»6. Ответ Сталина последовал на следующий день. В нём была выражена надежда на то, «что германо-советский пакт о ненападении станет символом решающего поворота в деле улуч шения политических отношений между нашими двумя странами»7. А 23 августа Риббентроп при был в Москву и, не пробыв в ней и часа, предстал перед лицом Сталина. Прошло всего лишь три дня с момента направления исходного послания Гитлера Сталину и до завершения, как выразился Киссинджер, «дипломатической революции», и вернувшегося в Берлин Риббентропа в состоянии эйфории приветствовал Гитлер, назвав его «вторым Бисмарком».

Фальсификации Договора начались сразу после окончания Второй мировой войны, когда некоторые европейские дипломаты и историки окрестили его «Договором о союзе». Эти мифы имеют широкое хождение и в наше время. Однако если обратиться к документам, характери зующим атмосферу, в которой состоялось подписание Договора, становится совершенно ясно, что ни о каком союзе речи идти не могло. На этот вопрос отвечают документы, найденные в Бер хтесгадене8. Один из них (№ 567808, А, М, 23) – секретное донесение оберфюрера СС Баура, старшего пилота личного самолета Гитлера (кондор «Гренцланд»). На этом самолете Риббен троп был доставлен в Москву. «Мы прибыли в Москву в 12 часов 19 минут, – говорит Баур. – Мы увидели аэродром, покрытый самолетами. Так как мы шли на посадку с выключенными мотора ми, я услышал, как Риббентроп говорил сопровождавшим его советникам: «Партия, которую нам предстоит сыграть, обещает быть трудной. Нужно усыпить недоверие Советов, которые завтра, так же, как и сегодня, останутся нашими врагами. Придет день – и свастика заполощется здесь на месте серпа и молота».

Второй документ – доклад руководителя юридического департамента Вильгельмштрассе и статс-секретаря министерства иностранных дел Германии д-ра Фридриха Гауса, сопровож Буллок А. Гитлер и Сталин: параллельные биографии. N.Y.: Alfred A. Knopf, 1992. C. 614.

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 1997. С. 298.

Там же.

Там же.

Там же.

Буллок А. Гитлер и Сталин: параллельные биографии. N.Y.: Alfred A. Knopf, 1992. C. 616.

Там же. С. 617.

Gиег1еn А. Des revelations sensationnelles // La Nouvelle Republique d'Orleans. 1947. 22 avril.

Смысл Великой Победы давшего Риббентропа во время его поездки в Москву (к докладу приложено письмо Риббентропа Гитлеру). Арестованный в 1945 г. и представший перед Нюрнбергским трибуналом Гаус не опро верг своего донесения. Во время интервью, данного им корреспонденту «Монд» Гастону Ульма ну, он заявил: «Ни словом, ни фразой, ни единым замечанием русские не стремились ускорить наше выступление против Польши. Они совершенно не говорили о войне, оставляя нас наедине с нашими мыслями»1. А вот выдержка из его доклада (АН 54): «По прибытии Потемкин оказал нам гостеприимство в следующих выражениях: «Счастлив видеть Вас в Москве», – и не приба вил ни слова. В его тоне была сухость, которая буквально леденила кровь. Герр фон Риббентроп отшатнулся. Он весьма живо воспринял мало любезный прием.

Риббентроп хотел начать с долгой пространной речи и сказал: «Дух братства, который связывал русский и германский народы...». Молотов оборвал его: «Между нами не может быть братства, если хотите, поговорим о цифрах».

Теперь предоставим слово Риббентропу. Вот что писал он в письме Гитлеру, находив шемуся в тот момент в Берхтесгадене: «Я сразу же спросил Сталина, каким путем мы сможем получить его нейтралитет. Сталин ответил: "Не может быть нейтралитета с нашей стороны, если Вы сами не перестанете строить агрессивные планы в отношении СССР". Затем он уточнил: "Мы не забываем того, что вашей конечной целью является нападение на нас"».

Следующая выдержка о решительном моменте переговоров 23 августа 1939 г. из докла да Гауса за № 6727: «Молотов энергично выступил против интерпретации, которая могла бы за ставить поверить в военный союз между Германией и СССР. Он заявил: "Не может быть и речи о заключении пакта дружбы. Слишком большая разница между нашими точками зрения. Но если Вы желаете, мы можем заключить соглашение, главная статья которого гласила бы, что догова ривающиеся стороны обязуются не участвовать ни в какой группировке держав, которая прямо или косвенно была бы направлена против другой договаривающейся стороны". Риббентроп, об ращаясь к Молотову, начал говорить об окружении, которое англо-французы направляют против национал-социалистской Германии и Советской России. Молотов сразу не ответил, но через не которое время энергично заявил: "Вы все-таки хотите, чтобы мы рассмотрели военный союз ме жду Москвой и Берлином?". "А почему бы и нет? ", – резко заявил Риббентроп. На это Молотов решительно заявил: "Об этом не может быть и речи"»2.

В конце концов, переговоры привели лишь к заключению Договора о ненападении. Это был тот предел, который был заранее намечен советскими руководителями и за который они не собирались выходить. Вот обязательства сторон, подписавших Договор о ненападении: воздер живаться от агрессивных действий и от нападения в отношении друг друга;

в случае нападения на одну из сторон третьей державы не оказывать поддержки напавшей державе;

не участвовать в группировках держав, направленных против одной из сторон;

разрешать споры и конфликты между собой мирным путем»3.

Таким образом, в тех конкретных условиях Советский Союз стоял перед лицом следую щего выбора: либо принять в целях самообороны сделанное Германией предложение о заклю чении Договора о ненападении и тем самым обеспечить Советскому Союзу продление мира на некоторый срок, который мог быть использован советским государством в целях лучшей подго товки своих сил для отпора возможному нападению агрессора, либо отклонить предложение Германии о заключении Договора о ненападении и тем самым позволить западным державам втравить Советский Союз в вооружённый конфликт с Германией в совершенно невыгодной для Советского Союза ситуации, при условии его полной изоляции. В этой обстановке советское правительство оказалось вынужденным сделать свой выбор и заключить с Германией Договор о ненападении. Иной альтернативы в тех конкретных условиях просто не было. Её не смогли предложить и сегодняшние «бескомпромиссные» критики принятого тогда Сталиным решения.

Этот выбор, как показала логика дальнейшего развития событий, явился оправданным шагом советской внешней политики. Однако некоторые «правдоискатели» обвиняли и обвиняют советско-германский Договор в том, что он-де явился причиной войны. И здесь налицо ещё одна «ловушка»: подмена причин «созревания» войны поводом для её начала. В самом деле, отдель ное историческое событие или дипломатический акт, каковы бы они ни были, например «эмская депеша» (июль 1870 г.), убийство в Сараево (июнь 1914 г.) или советско-германский Договор о ненападении (август 1939 г.), не могут быть сами по себе «причинами» войн.

На фоне экономического соперничества государств само существование социалистиче ского государства усложняло дипломатическую историю. Этот фактор сам по себе вызывал у ведущих экономическую борьбу стран Европы стремление урегулировать свои собственные про тиворечия за счёт социалистического сектора. Именно это и происходило в 1938–1939 гг. С дру Le Monde. 1949. 29 fevrier.

Gиег1еn А. Des revelations sensationnelles // La Nouvelle Republique d'Orleans. 1947. 22 avril.

Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы. М., 1990. Т. 2. С. 319–321.

Раздел второй.

Методологические основания Пакт Молотова-Риббентропа:

реальности и важности последствий А.С. КАПТО мистификация или реальность?

Великой Победы СССР и стран антигитлеровской Коалиции гой стороны, война тарифов, квот, демпинга и торговых договоров между западными государст вами предшествовала и подготовила «войну людей». Таким образом, не следует смешивать ис торию возникновения и основные причины войны с особыми дипломатическими обстоятельства ми, которые сопутствовали началу военных действий.

В числе причин войны также: неравномерность экономического и политического развития стран и резкое обострение противоречий между ведущими странами после мирового экономического кризиса 1929–1933 гг.;

приход к власти в Германии, Италии и Японии сил, стремящихся к новому пе ределу мира, пересмотру Версальской системы договоров;

политика фашистских государств на за воевание сырьевых источников и рынков сбыта, расширение сфер влияния, захват колоний;

недаль новидная политика Англии и Франции по «умиротворению», а фактически по поощрению агрессив ной политики нацистской Германии;

оказавшаяся непродуктивной в данных конкретных условиях по литика нейтралитета и невмешательства в европейские дела со стороны США.

У авторов, ищущих причины Второй мировой войны в Версальской конференции 1919 г., призванной подвести черту под завершившейся в ноябре 1918 г. Первой мировой, аргументы доста точно веские. Ведь не случайно, например, маршал Франции Фердинанд Фош в 1919 г. заявил, что «Версаль – не мир, а перемирие на 20 лет» (т. е. определил точную дату её начала – 1939 г.), а из уст вождя Советской России Ленина прозвучало предупреждение о неизбежности новой мировой войны. Дело в том, что ни Россия, ни Германия не были главными зачинщиками Первой мировой войны, а её последствия для них оказались наиболее неблагоприятными, хотя эти последствия для двух стран ставить в один ряд было бы искажением исторической правды. Для Германии – это фак тическая потеря суверенности над своей территорией, сведение германской армии до уровня поли цейских сил, запрещение (после Ноябрьской революции 1918 г.) иметь любые самолёты, включая спортивные, лишение всего военного флота (кроме шести старых линкоров-додредноутов), запре щение строить любые подводные лодки, беспрепятственные посадки на всех германских аэродро мах самолётов союзников Антанты, которые имели право летать куда угодно и когда угодно, свобода прохода через Кильский канал, связывающий Балтийское и Северное море не только торговых, но, что очень важно, военных кораблей бывших противников и др. Вполне понятно, что такое положение вещей не могло оставаться вечно замороженным, когда-то эти мины замедленного действия должны были бы быть убранными с пути поступательного развития германской истории. К сожалению, собы тия получили драматический вектор, и мир получил Гитлера.

Свои обиды на Антанту были и у Советской России: вооружённая агрессия на её терри торию, уничтожение вместе с белогвардейцами российского военного флота и 90% граждан ского, бесчинства, которые творили «просвещенные европейцы» в Мурманске и Одессе, Сева стополе и Баку, за что большинство белогвардейцев ненавидели англичан и французов не меньше красных, наконец, демонстративный отказ лидеров Антанты заключить предложенный Лениным «мир без аннексий и контрибуций».

В этом контексте А. Широкорад отмечает: «Нравится это кому-то или нет, но новая миро вая война началась бы даже в том случае, если бы ефрейтор Адольф Гитлер погиб в 1918 г. в ходе газовой атаки. Вторая мировая была неизбежна при любом варианте, кто бы ни пришел к власти в Германии. Если бы произошла реставрация монархии, и на германском престоле вновь оказался бы Вильгельм II. Если бы германским рейхсканцлером остался бы фон Папен или им стал бы Эрнст Тельман»1.

Сказать же, что Договор 23 августа является причиной Второй мировой войны – значит низвести историческое объяснение до самого примитивного уровня. Причины подобного упро щения понятны: необходимо скрыть от общественного мнения опасную игру правительств Лон дона и Парижа в 1938–1939 гг., оправдать подлинных виновников войны и избегнуть серьёзного анализа причин войны. Из объективного же анализа явствует, что начавшаяся в 1939 г. война не была вызвана случайными обстоятельствами. Она – продукт комплекса причин экономического, социального, политического и дипломатического порядка. Война явилась результатом опреде лённой международной обстановки, где на базе экономических конфликтов дипломатические и политические отношения между нациями придали военным коалициям ясные очертания.

Далее, об отсутствии прямой связи меду советско-германским Договором о ненападении и решением Гитлера напасть на Польшу свидетельствует такой факт: решение Гитлера об оккупации Польши (операция «Вайс») было принято за несколько месяцев до 23 августа, т. е. 3 апреля 1939 г., а 28 апреля того же года Германия аннулировала германо-польский договор о ненападении и друж бе. Непосредственным же поводом для расторжения Гитлером германо-польского пакта о ненападе Широкорад А. Московский договор не имел альтернативы // НГ-НВО. 2009. 21 августа.

Смысл Великой Победы нии стал отказ Польши заключить новый договор о ненападении, который включал бы такие три пункта: а) возвращение Германии Данцига с его окрестностями;

б) разрешение польских властей на строительство в «польском коридоре» экстерриториальной автострады и четырёхколейной железной дороги, крайне необходимой для экономики Восточной Пруссии, которая по Версальскому договору была связана с остальной Германией;

в) предложенное немецкой стороной продление действия су ществовавшего германо-польского пакта о ненападении ещё на 15 лет.

В ходе начавшейся войны, о которой Гитлер мечтал со времен «Майн кампф» и которую готовил начиная с 1933 г., войны, которая разразилась не в последнюю очередь и в результате англо-французской политики «умиротворения», Англия и Франция оказались жертвами своих собственных политических комбинаций.

Многие считают, что СССР, поскольку он не хотел принять участия в англо-французской игре, должен был не принимать и германских предложений и оставаться «над схваткой». Говорить так – значит недооценивать обстановку, сложившуюся в августе 1939 г.: в тот период СССР не мог ограничиться ролью безучастного свидетеля провала переговоров с Лондоном и Парижем.

Зная о концентрации гитлеровских войск на западных, северных и южных границах Польши, советские руководители неизбежно должны были сделать следующий вывод: если СССР отклонит пакт о ненападении и проявит полное безразличие к тому, что через несколько дней произойдёт вблизи от его границ, Польша и, возможно, прибалтийские государства (Ме мель был уже фашистским) будут захвачены гитлеровцами, гитлеровская армия окажется со всем рядом, в то время как Англия и Франция останутся безучастными (именно это и случилось в период «странной войны»).

Кроме того, советский отказ послужил бы для Гитлера, по меньшей мере, предлогом для агрессии и, что особенно важно, СССР не смог бы предпринять некоторых элементарных страте гических мер предосторожности, а именно помешать гитлеровцам расположить свои укрепления у порога СССР, в 100 км от Ленинграда и в 250 км от Киева.

Последствия советско-германского Договора о ненападении не сводятся только к тому, что война для СССР была отодвинута на какое-то время. Нельзя не считаться и с такими фактами: Дого вор стал частью более общих планов (пусть в ряде случаев и не совсем удачных) укрепления запад ных границ страны, укрепления её обороноспособности;

подтверждалась способность СССР влиять в западном направлении;

Договор фактически содействовал тому, что был положен конец необъяв ленной войне на Дальнем Востоке (кроме крупного вооружённого конфликта на реке Халхин-Гол и озере Хасан боевые действия происходили на советско-маньчжурской границе с 1937 г. по сентябрь 1939 г.) и вплоть до 8 августа 1945 г. здесь на границе было относительно спокойно.

Дальневосточные последствия подписания советско-германского Договора о ненападении оказались просто ошеломляющими: вначале 25 августа 1939 г. министр иностранных дел Японии Арита заявил по сему случаю решительный протест послу Германии в Токио, отметив, что подписан ный Договор по своему духу противоречит антикоминтерновскому соглашению, а затем японское правительство во главе с Киитиро Хиранумой, являвшимся горячим сторонником совместной войны Японии и Германии против Советского Союза, 28 августа 1939 г. подало в отставку.

Заключение советско-германского Договора о ненападении позволило повлиять на то, что вопреки стараниям «архитекторов» Мюнхена Вторая мировая война возникла не на Востоке, а на Западе (случись наоборот, едва ли Советский Союз мог рассчитывать на скорое создание антигит леровской коалиции). Благодаря этому шагу удалось предотвратить захват нацистами Прибалтики и превращение её в плацдарм для вторжения в СССР. А о том, что на этот счёт существовали кон кретные планы Гитлера, свидетельствуют многие факты, в том числе и недавно рассекреченные до кументы Службы внешней разведки Российской Федерации. Так, например, в спецсообщении НКВД СССР руководству страны «О работе немцев в Эстонии и внешней политике эстонского правитель ства» (1936) отмечается: «Некоторые руководители эстонского правительства все больше и больше связываются с немцами, которые все глубже проникают в Эстонию. В Эстонии определенно чувству ется приготовление к войне и к потере самостоятельности. Лайдонер (командующий эстонской ар мией. – Авт.), Сельтер (член кабинета министров. – Авт.), а отчасти Пятс (президент страны. – Авт.) уверены в том, что с началом войны немцы оккупируют Эстонию…»1.

Что же касается территориальных изменений, происшедших вскоре после подписания Дого вора, то, например, в одном из украинских учебников по истории наряду с утверждением «о произ вольном разделе» Европы на «сферы интересов» между СССР и Германией сделано «чистосердеч ное» признание о том, что Договор одновременно «стал и своеобразной точкой отсчета процесса "собирания" украинских земель в границах одного государства, что объективно было явлением про грессивным»2 (имеется в виду возвращение Западной Украины в состав Украинской ССР. – Авт.).

Прибалтика и геополитика. 1935–1945 гг. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федера ции (сост. Л.Ф. Соцков). М., 2009.

Бойко О.Д. История Украны: Учебное пособие. Киев, 2008. С. 452.

Раздел второй.

Методологические основания Пакт Молотова-Риббентропа:

реальности и важности последствий А.С. КАПТО мистификация или реальность?

Великой Победы СССР и стран антигитлеровской Коалиции В период, последовавший за подписанием советско-германского Договора о ненападе нии, СССР вернул себе территории, силой отторгнутые у него в 1918–1920 гг., – Западную Ук раину и Западную Белоруссию, прибалтийские государства, Бессарабию. Это позволило отодви нуть на 300 км к западу передовые линии гитлеровских войск, что в том числе, возможно, суще ственно повлияло на спасение Москвы в 1941 г.

Советский Союз стоял тогда перед лицом двух фактов: с одной стороны, Германия стре милась развязать войну, с другой – Англия и Франция не только отказывались заключить с СССР равноправный союз, но и подталкивали Германию осуществить агрессию на Восток. Таким обра зом, безучастность СССР в августе 1939 г. означала бы для него короткую войну в обстановке полной изоляции.

Из всего вышеизложенного вытекает логически мотивированный главный вывод: подпи санный накануне войны советско-германский Договор о ненападении был для СССР вынужденной мерой, другой альтернативы в тех конкретных условиях, которые сложились к августу 1939 г., не было. Советское руководство использовало те возможности, которые существовали реально. В Договоре не было ни малейших признаков агрессивности, проявления «имперских амбиций». Он не нарушал ни внутреннего законодательства, ни международных обязательств. Более того, этот документ, полностью соответствуя нормам международного права, пополнил обширный каталог урегулирований, известных мировой политике: к тому времени аналогичными взаимными обяза тельствами Германия обменялась с Польшей – в 1934 г., с Англией и Францией – в 1938 г., с Лит вой, Латвией и Эстонией – в 1939 г. Вырывать же двусторонний советско-германский Договор о ненападении из общей системы договорных отношений между странами не только Европы, но, в целом, и во все мире – дело непродуктивное в своей основе, равно как и антинаучным является смещение причин развязывания войны в плоскость «равноответственности» коммунизма и нациз ма. И если, выражаясь словами известного философа А.А. Зиновьева, такие стрелы раньше на правлялись в СССР и коммунизм, то сейчас они попадают в Россию.

СЕКРЕТЫ И НЕСЕКРЕТЫ О «СЕКРЕТНОМ ПРОТОКОЛЕ»

Разумеется, всё сказанное выше никоим образом не может рассматриваться как попытка смягчить политические и моральные оценки в отношении другого документа – «секретного протоко ла», являющегося ключевым звеном продолжающейся ожесточенной политической борьбы вокруг августовских 1939 г. советско-германских договорённостей. Нередко используемая на обыденном уровне формула оценки политических событий с точки зрения фактов или соответствующей доку ментации здесь абсолютно не приемлема, прежде всего, потому, что история с «секретным протоко лом» обросла таким множеством прилюбопытнейших (в том числе противоречивых и покрытых тай ной) фактов, что невозможно на них опереться, а также и потому, что уж больно «нестандартными»

для дипломатической практики были процедуры оформления и прохождения «бумаг».

Налицо неопровержимый факт – если советско-германский Договор о ненападении явля ется документом официальной, гласной, базирующейся на легитимных процедурах государст венной дипломатии, то «секретный протокол» – продукт закулисной, закрытой «дипломатии сго вора». Будучи таковым, он, разумеется, не мог не породить о себе множество «правд», спор о которых продолжается и поныне.

Фактом является и то, что в этой дискуссии чётко просматриваются две тенденции: пер вая – стремление честно докопаться до истины, заполнить «белые пятна» истории недостающей достоверной информацией, дать объективную оценку происшедшему, сделать выводы из «исто рического урока»;

вторая – перевести проблему «секретного протокола» в плоскость политиче ской борьбы для решения определённых конъюнктурных целей, порой даже не связанных с са мим «протоколом», корректируя, а то и просто переписывая для этого историю, опровергая зад ним числом не подлежащие сомнению истины. Таким образом, выяснение вопроса, что именно представляет собой «протокол», имеет принципиальное значение как для науки (особенно поли тологии и истории), так и для большой политики. В самом деле, какая из получивших широкое распространение в общественном мнении версий достоверна или хотя бы наиболее близка к истине? Что же такое «секретный протокол» – составная часть Договора о ненападении? Его до полнение? Приложение к нему? Протокольно или юридически самостоятельный документ? А некоторые исследователи утверждают о существовании не протокола, а его фальшивки.

Мы воспользуемся правом в постановочном, дискуссионном плане изложить наше видение этой проблемы, считая, что «секретный протокол», будучи самым тесным образом связан с советско германским Договором о ненападении, более того ставший для его подписантов своеобразной «до рожной картой» по определению «сфер влияния» в Восточной Европе, тем не менее, не является в Смысл Великой Победы юридическом отношении его непосредственной составной частью. Не имея юридически закреплён ного статуса межгосударственного документа, этот протокол может интерпретироваться в несколь ких вариантах: а) представлять собой со стороны СССР выражение намерений двух человек (Стали на и Молотова), сформулированных в отдельном документе;

б) с протокольной точки зрения его можно рассматривать и как документ двух внешнеполитических ведомств, не прошедший в отличие от Договора о ненападении процедуры, необходимые для правовой легитимации в качестве межго сударственного акта;

в) нельзя исключать и вариант, в соответствии с которым в ходе подписания Договора о ненападении имели место устные (не оформленные в виде официального документа) договорённости по некоторым «сферам влияния» двух держав и немецкие участники переговоров сделали по ним черновые записи, со временем выдав их за «секретные протоколы». (Как отмечают некоторые исследователи, рубежи, на которых останавливались вооружённые силы Германии и СССР в 1939–1940 гг., не всегда отвечали тексту «секретного протокола», что не в последнюю оче редь объясняется тем, что они не носили обязательного к исполнению характера.);

г) на II Съезде народных депутатов СССР было предложено рассматривать «секретный протокол» как «сговор, вы ражающий намерения подписавших его физических лиц»1;

д) наконец, в Постановлении Съезда на родных депутатов СССР «О политической и правовой оценке советско-германского Договора о нена падении от 1939 г.» была сформулирована такая точка зрения: решение о подписании протокола «было по существу и по форме актом личной власти и никак не отражало волю советского народа, который не несет ответственности за этот сговор»2.

Нашу позицию мы обосновываем следующими аргументами.

Аргумент первый. Указанный протокол отсутствовал (некоторые авторы употребляют термин «изъят») в пакете материалов, представленных на ратификацию Верховным Советом СССР и рейхстагом Германии 31 августа 1939 г., а также и при обмене ратификационными грамо тами 24 сентября 1939 г. в Берлине, т. е., в юридическом плане он не стал составной частью того, что после указанных процедур получило правовую легитимность в качестве межгосударственного договора. С точки зрения международного права (в данном случае нет предмета для дискуссий!) всё, что лежит за пределами правового поля – это лишь разговоры «на свободные темы (пусть даже очень важные). А это в свою очередь означает, что если высший законодательный орган страны в лице Верховного Совета СССР юридически ответственен за подписание и ход выполне ния одного только Договора о ненападении (до момента прекращения его действия в связи с нача лом войны), то всякие к нему претензии по поводу «секретного протокола» безосновательны, и тем более абсолютно неправомочны какие бы то ни было «исторические счеты» к государственному руководству современной России как правопреемницы Советского Союза.

Аргумент второй. В отличие от официально обнародованного Договора о ненападении, о существовании «секретного протокола», как выяснилось, не было известно ни правительству страны, ни Верховному Совету СССР, ни ЦК ВКП(б), ни абсолютному большинству членов По литбюро (кроме Сталина и Молотова), не говоря уже о руководящих работниках внешнеполити ческого ведомства СССР. То есть на практике – это «документ-сговор» узкого круга лиц, осуще ствлённый под прикрытием официального Договора о ненападении.

Аргумент третий. Нередко мы видим, что по трудно объяснимым причинам в дискусси ях о советско-германском Договоре о ненападении игнорируется третий документ, который дол жен был бы входить в общий пакет. Этот документ, как и «секретный протокол» тоже секретный, ныне он хранится в Архиве внешней политики СССР (АВП, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 77) и имеет на звание «Разъяснение к секретному дополнительному протоколу от 23 августа 1939 г.». Разъяс нение представляет собой изменения в п. 2 «секретного протокола» и сформулировано так: счи тать, что в случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР «будет приблизительно про ходить по линии рек Писсы, Наревы, Вислы и Сана», а не как значилось в ранее названном «сек ретном протоколе» – «по линии рек Нарева, Висла и Сана». Это означает, что речь идёт об уточнении не виртуальной границы сфер интересов сторон, а об её конкретных территориальных очертаниях. Однако по сей день в большинстве публикаций безраздельно господствует первая, «урезанная» версия. Эта версия без указания о внесённых изменениях и публикуется в моно графических изданиях, которые якобы полностью воспроизводят текст «секретного протокола»3, в сборниках документов4, в энциклопедических изданиях5.

Значение же «Разъяснения» к «секретному протоколу» определяется не только важно стью самого по себе территориального уточнения, но и рядом весьма значимых деталей, даю См.: II Съезд народных депутатов СССР. 1989, 12–24 декабря: Стенографический отчет. Издание Верховного Совета СССР. М., 1990. Т. 4. С. 271.

Там же. С. 613.

См. напр.: Широкорад А.Б. Тайная история России: История, которую мы не знаем. М., 2007. С. 438.

Катынь. Пленники необъявленной войны. Документы и материалы. М., 1999. С. 58.

Военная энциклопедия: В 8 т. М., 2003. Т. 7. С. 550.

Раздел второй.

Методологические основания Пакт Молотова-Риббентропа:

реальности и важности последствий А.С. КАПТО мистификация или реальность?

Великой Победы СССР и стран антигитлеровской Коалиции щих пищу для размышлений как о юридическом статусе «секретного протокола», так и о других не менее важных вещах. А детали эти таковы: а) «Разъяснение» подписано 28 августа 1939 г., т. е. тогда, когда базовый документ уже был отправлен на ратификацию в Верховный Совет СССР и рейхстаг, что ещё раз подтверждает, что к этому времени «секретный протокол» в прак тическом плане «жил» отдельной от Договора о ненападении жизнью;

б) сделанные в «Разъяс нении» предписания считать изменение «окончательной редакцией» означают, что подписанный 23 августа «секретный протокол» оказался «не окончательным», т. е. после возвращения Риб бентропа в Берлин в результате продолжавшихся дипломатических манёвров документ приоб рёл «уточнённую версию»;

в) можно лишь предположить, что инициатором этих уточнений был Гитлер, в чьи руки Риббентроп вручил уже подписанный сторонами документ, который мог вы звать у фюрера какие-то вопросы;

г) «Разъяснение» подписано Молотовым, а вместо Риббен тропа – послом Германии в СССР Шуленбургом, т. е. в числе подписантов советско-германских договорённостей появилось третье лицо и, следовательно, для сторонников их персонализиро ванного наименования «справедливым» было бы говорить о «пакте Молотова–Риббентропа– Шуленбурга»;

но если серьёзно, то совершенно очевидно: такая практика больше подходит для межмидовских рабочих контактов, но отнюдь не в случае подписания межгосударственного акта;

д) как и в случае с «секретным протоколом», в архиве оригиналов «Разъяснения» не обнаруже но, а есть только копия, и та в машинописном виде.

Аргумент четвёртый. Многие авторы для подтверждения принадлежности «секретного протокола» к Договору употребляют фразы типа: «Протокол был, но изъят». Как же выглядит манипуляция «изъятия протокола»? Действительно, после подписания базового Договора о не нападении его авторы могли договориться считать «секретный протокол» составной частью до говорённостей и, следовательно, входящим в пакет принятых ими документов. Но с юридической точки зрения таковым он перестал быть тогда, когда оказался изъятым из процедур ратификации и промульгации. В результате же «секретный протокол», не получив юридического закрепления в качестве составной части промульгированных и ратифицированных материалов, стал для дого варивающихся сторон своеобразным «рабочим чертежом» в разграничении «сфер интересов».

В связи с вышесказанным, аргумент пятый – различная «протокольная» жизнь указанных документов. У Договора о ненападении – классическая официальная, с соблюдением всех без ис ключения существующих для таких случаев требований (промульгация, ратификация и др. высшими органами государственной власти, обмен ратификационными грамотами). И поэтому с юридической точки зрения он абсолютно безупречен. У «секретного протокола» же – просто загадочное путешест вие по лабиринтам политического и дипломатического закулисья. Вот его штрихи. Первый раз о воз можном подписании «секретного протокола» (наряду с Договором о ненападении) упоминается в телеграмме Гитлера Сталину, которая была отправлена 20 августа в 16 часов 55 минут. Проект его готовился в Берлине и в ходе переговоров Риббентропа со Сталиным и Молотовым обсуждался в острой форме. В каком же виде он был привезён в Москву неизвестно (его сжег Риббентроп), какие правки и изменения вносили Сталин и Молотов – тоже неизвестно, так как нет никаких следов (ис следователи пытаются установить истину, сопоставляя разные источники), да и неизвестно вообще, каким конкретно был разговор, так как протокол переговоров не вёлся.

Обращает на себя внимание и такая деталь: в отличие от сложившейся дипломатической практики, когда на саму процедуру подписания договоров отводится, как правило, относительно незначительное время (документы отрабатываются заранее, и к моменту их подписания не должно быть никаких несогласованных вопросов), в данном случае мероприятие началось 23 августа в 22.00 и закончилось около часа ночи 24 августа, т. е. его продолжительность – около трех часов. На что потребовалось подписантам такое долгое время? Только ли для поднятия бокалов в честь совершённого акта? Или же для определения дальнейшей судьбы текста уже подписанного «секретного протокола», потеря следов которого приходится именно на это время, т. е. примерно на час ночи 24 августа?

Весьма интересны в связи с этим свидетельства адъютанта Гитлера Н. фон Белова, без отрывно находившегося рядом с фюрером, пока тот трепетно ожидал информацию из Москвы от Риббентропа и затем, когда после возвращения последнего в Берлин, слушал доклад об итогах советско-германских переговоров. Около двух часов ночи 24 августа Риббентроп «сообщил о под писании пакта о ненападении»;

во второй половине дня 24 августа возвратившийся в Берлин Риб бентроп в ходе «длительной беседы» с Гитлером (участвовал Геринг) «положил на стол подписан ный им Договор о ненападении»;

наконец Риббентроп «с особой серьезностью… говорил прежде Смысл Великой Победы всего о заключении с Россией на десять лет пакта о ненападении»1. Итак, во всех трёх упомянутых эпизодах речь идёт о Договоре о ненападении, но при этом даже не упоминается о «секретном протоколе». Вот и возникает вопрос – это случайность? Недомолвка? Или до сих пор неразгадан ная загадка? Да, все версии имеют право на существование. Несомненно только одно – небрежно или произвольно воспроизводить указанные события Н. фон Белов просто не мог.

Существенна и другая деталь. В тексте проекта советско-германского пакта, переданного В.М. Молотовым Ф. Шуленбургу 19 августа 1939 г., в постскриптуме значится: «Настоящий пакт действителен лишь при одновременном подписании особого протокола по пунктам заинтересо ванности Договаривающихся сторон в области внешней политики. Протокол составляет органи ческую часть пакта»2. В подписанном же Договоре о ненападении между Германией и Советским Союзом от 23 августа 1939 г. этот пункт отсутствует вообще, т. е. протокол не составил «органи ческую часть пакта»3.

«Протокол» стал «невидимкой» и оставался ею вплоть до 1946 г., составив в условиях нарастания «холодной войны» сердцевину идеологического муляжа под названием «пакт Моло това–Риббентропа».

Предпринимавшиеся до «перестройки» усилия по поиску оригинала этого «документа» не дали никаких результатов, что, впрочем, не помешало Съезду народных депутатов СССР осуще ствить беспрецедентный для всей многовековой истории акт по правовой переоценке юридически ущербного документа. И вопрос о том, является ли «секретный протокол» составной частью Дого вора о ненападении или нет, риторический. На наш взгляд, к истине ближе авторы Дипломатиче ского словаря, которые в статье, посвящённой подписанию советско-германских договорённостей августа 1939 г., анализируя Договор о ненападении, о «секретном протоколе» даже не упоминают.

Это говорит не об их забывчивости, а о чётком понимании того, что «протокол» в правовом отно шении не является составной частью пакета документов, представленных на ратификацию4.

Аргумент шестой – о документальном оформлении «принадлежности» «секретного протокола» к Договору о ненападении5. В дипломатии жанр приложений и дополнений к основ ному документу применяется широко. Как правило, в таком случае в базовом документе наличие дополнений (приложений) обозначается отдельным пунктом или даже выносится в наименова ние. Вот примеры подобных официальных названий документов: Договор о запрещении ядерно го оружия в Латинской Америке (Тлателоко договор) и дополнительные протоколы I и II к нему 1967 г., Договор между СССР и США об ограничении подземных испытаний ядерного оружия 1974 г. и протокол к нему и т. д. В советско-германском Договоре о ненападении насчёт дополни тельного протокола никаких указаний нет (и понятно почему – соображения «секретности»). Этот «документ» представляет себя сам своим собственным названием (приводим дословно): «Сек ретный дополнительный протокол к Договору о ненападении между Германией и Советским Союзом». На первый взгляд, парадокс: компетенцию определения принадлежности к основному документу «взял» на себя сам же «протокол». (Причём в тексте этого «документа» никаких упо минаний о его принадлежности к Договору нет).

Как известно, в соответствии с секретным делопроизводством в НКИД–МИД, в случае при нятия к несекретному договору секретных приложений, дополнений, протоколов и др., к оригиналу текста базового несекретного документа полагалось обязательно подшивать лист-«заменитель» с указанием конкретного архивного фонда хранения секретного документа. Примером может слу жить подписанный между СССР и Литвой Договор о передаче Литовской Республике города Виль но и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой от 10 октября 1939 г.: сам Договор хранится в АВП СССР, ф. 3а-Литва, д. 35, а Конфиденциальный протокол к нему (в виде Приложения № 1) и Дополнительный Протокол (в виде Приложения № 2) – в АВП СССР, ф. 03а, д. 05. Да и в договорах между СССР и другими прибалтийскими государствами того времени во всех конфиденциальных протоколах последним пунктом или последней статьей значи лось: «Настоящий Конфиденциальный Протокол является приложением к Пакту (Договору) о…», после чего упоминается полное название открытого документа с указанием числа и года его под писания. В случае же с «секретным протоколом» к советско-германскому Договору о ненападении ничего подобного нет. Да и в преамбуле самого Секретного дополнительного протокола не гово рится, во исполнение какой конкретно статьи Договора о ненападении он составлен.

По нашему мнению, в реальности все могло выглядеть совершенно по-другому. «Секрет ный протокол» изначально не рассматривался его сочинителями в качестве неотъемлемой части Белов Н. фон. Из воспоминаний адъютанта Гитлера // 1418 дней войны: Из воспоминаний о Великой Отечественной. М., 1991. С. 21.

См.: Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы: В 2-х т. Т. 2. М., 1990. С. 278.

Там же.

См.: Дипломатический словарь: В 3 т. М., 1986. Т. 3. С. 142–143.

Большую поисковую работу в этом направлении провели В.А. Сидак, А.Б. Мартиросян, Ю.В. Емельянов, А. Кунгуров, Ю. Мухин.

Раздел второй.

Методологические основания Пакт Молотова-Риббентропа:

реальности и важности последствий А.С. КАПТО мистификация или реальность?

Великой Победы СССР и стран антигитлеровской Коалиции выносимого на ратификацию Договора о ненападении. Переговорщики из соображений секрет ности осуществили своеобразную «многоходовку», представляющую собой виртуозный приём закрытой закулисной дипломатии: за подписанием юридически легитимного и преданного широ кой гласности Договора о ненападении последовали осуществлённые в совершенно секретном режиме договорённости, оформленные в виде протокола, внутренне, самым тесным образом связанного с итогами августовских 1939 г. советско-германских переговоров, но в процедурном плане представляющего собой отдельное «произведение».

При таком относительно «автономном» статусе протокола его секретность сохранялась как минимум в течение семи лет после его подписания, вплоть до послевоенного рассекречивания германских архивов. Кстати, в этом контексте нельзя не обратить внимания на некоторые форму лировки этого документа. В нём, в частности, даже не упоминается о том, что он принят в качестве «дополнительного протокола» (хотя, как говорилось выше, в заголовок это словосочетание выне сено), а лишь констатируется, что стороны «обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер интересов в Восточной Европе». А дальше в духе «протокола о намерени ях» зафиксировано, что «это обсуждение привело к нижеследующему результату» гипотетического плана – об определении «сфер интересов Германии и СССР» «в случае территориально политического переустройства» в областях прибалтийских государств и Польши1.

Аргумент седьмой – место и условия хранения документов о советско-германских догово рённостях. При этом подчеркнём: в принципе, текст Договора и все протоколы к нему – это и есть собственно Договор, без протоколов этого Договора не существует, поскольку договаривающиеся стороны должны исполнять его в комплексе всех условий – и открытых, и секретных. Поэтому, как справедливо замечает один из специалистов исследования этой проблемы Ю. Мухин2, все под линники протоколов и подлинный текст Договора должны были быть сшиты между собой и хра ниться в архиве в одной папке. Ведь несложно представить себе, что министру иностранных дел вдруг потребовался этот Договор, и тогда текст его побегут искать в Архиве внешней политики (АВП). А протокол к нему – в Архиве Политбюро ЦК КПСС3? На Съезде народных депутатов СССР в 1989 г. было объявлено миру, что подлинника протокола к Договору о ненападении нет, а в АВП есть только подлинный текст Договора и к нему машинописная копия «секретного протокола». При этом, чтобы придать видимость того, что эта «копия» действительно является копией «секретного протокола», почерком Молотова вверху листа было обозначено: «Тов. Сталину (и подпись Моло това)»4. Но Сталин никогда в наркомате или министерстве иностранных дел не работал, а посему адресованные ему документы никак не могли храниться в Архиве внешней политики. Кроме того, Сталин до буквы знал этот протокол, так как он сам его формулировал, в его присутствии его под писывали Молотов и Риббентроп. Иными словами, зачем Молотов адресовал бы Сталину маши нописную копию того, что Сталину и так было прекрасно известно? Кроме того, понятно, что сде лать копию секретного документа – дело непростое. Да и тем, кто имеет право его читать, скорее всего принесут и покажут сам подлинник документа. Тогда для кого делать копии?

У Договора о ненападении и «секретного дополнительного протокола» к нему совершенно несовпадающие параметры архивного хранения. Как обращает внимание А.Б. Мартиросян, сам Договор находится в АВП СССР, ф. 3а – Германия, д. 243, а координаты якобы сохранившейся машинописной копии протокола – АВП СССР, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 77. л. 1–2. Исследователь вполне резонно замечает (сайт – delostalina.ru), что в соответствии с существовавшим в НКИД-МИД СССР особым порядком разделения архивного хранения открытых документов и конфиденциальных сек ретных приложений/протоколов к ним «секретный протокол» должен был бы храниться (при усло вии, что место нахождения самого Договора – АВП СССР, ф. 3а – Германия, д. 243) в ф. 03а – Германия. Наличие же в данном случае ноля перед буквенно-цифровым обозначением архивного фонда указывает на место концентрации секретного или конфиденциального документа. Поэтому, по его мнению, довольствоваться сведениями из ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 77, л. 1–2, в котором концен трированы документы о повседневных контактах с иностранными представительствами в Москве и материалы курирования германского посольства в Москве, крайне недостаточно. При этом он при водит в качестве аналогии близкие по тематике примеры размещения в архивных фондах простых и конфиденциальных/секретных документов – подписанных СССР в октябре 1939 г. пактов о взаи мопомощи с Литвой, Латвией и Эстонией. Если место хранения открытых договоров ф. 3а и, соот ветственно, через тире в каждом отдельном случае ф. 3а – Литва, ф. 3а – Латвия, ф. 3а – Эстония, См.: Катынь. Пленники необъявленной войны: Документы и материалы. М., 1999. С. 58.

Мухин Ю. Антироссийская подлость. М., 2003. С. 129.

Сегодня Архив Президента России (АП).

Военные архивы России. 1993. Вып. 1. С. 116.

Смысл Великой Победы то конфиденциальные протоколы к этим же договорам и пактам с указанными государствами на ходятся в ф. 03а – Литва, ф. 03а – Латвия, ф. 03а – Эстония. К тому же и нумерация для этого ар хивного фонда также имеет условное обозначение – впереди каждой цифры поставлен ноль.

В этом контексте ещё об одном «аргументе», о котором А. Яковлев сообщил II Съезду народных депутатов СССР. В МИД СССР была обнаружена служебная записка, фиксирующая передачу в апреле 1946 г. заместителем заведующего секретариатом Молотова Смирновым старшему помощнику министра Подцеробу подлинника секретного протокола (на русском и не мецком языках плюс 3 экземпляра копии этого протокола)1.

Казалось бы, «птица счастья» уже почти в руках – есть следы подлинного секретного прокола. Но, увы, народная мудрость гласит: «Весь бес в деталях». Какие же «детали» мы име ем на этот раз?

Во-первых, обращает на себя внимание неестественность прохождения и хранения этого документа. В силу того, что он объявлялся «секретным», это означало и особую секретность его хранения – не в ящиках или сейфах мидовских чиновников (даже из окружения Молотова), а в спецфондах секретной документации. И если даже упомянутый Смирнов взял из секретного ар хива документ, он его должен был бы туда и возвратить, а не передавать под расписку другому чиновнику. К тому же А. Яковлев не прояснил вопрос о том, куда же девался этот «оригинал»

после того, как он попал в руки Подцероба. В его сейф? Или он под расписку возвратил его в спецфонд? Или взял на себя смелость уничтожить (но это уже из области фантастики)?

Во-вторых, председатель съездовской комиссии, сообщив о факте передачи «подлинника секретного дополнительного протокола» одним мидовским чиновником другому, здесь же говорит о том, что «найдены также заверенные копии протокола на русском языке», относящиеся к «молотов ским временам в работе МИД СССР», и что криминалисты, проводившие по заданию съездовской комиссии экспертизу подписей Молотова, пользовались оригиналом Договора о ненападении и фо токопиями секретного протокола. Странно, в ссылке на «переписку» двух мидовских чиновников фи гурирует «оригинал» «секретного протокола» на русском и немецком языках, далее речь идёт о за веренных копиях на русском языке, экспертиза же проводилась по фотокопиям «секретного прото кола», да ещё и упоминается о «западногерманских фотокопиях»2. Возникает вопрос: какую же из этих версий следовало бы избрать при подготовке съездовского документа? Почему-то съездовская комиссия избрала самый нелегитимный вариант, а А. Яковлев посетовал на Съезде: «Куда они (ори гиналы «секретного протокола». – Авт.) исчезли, ни комиссия, никто об этом не знает»3.

Наконец, как выяснялось, в информационно-пропагандистском пространстве «секретный протокол» приобрёл «многовариантность», потеряв в ряде случаев даже необходимую идентичность оригиналу. К тому же сегодня в ходу великое множество копий, изготовленных по неофициальным каналам и при помощи различных множительных средств. Вот и встаёт новый вопрос: что можно считать легитимным источником: 1) «Секретный дополнительный протокол» от 23 августа 1939 г., который вскоре после его подписания оказался «неокончательным», так как «Разъяснение» от 28 августа внесло в него некоторые изменения;


2) получившие широкое распространение «машино писные копии» при отсутствии оригинала;

3) русский текст в версии «копии с копий»;

4) копии, имею щие своим источником негативы микрофильмов, снятых по приказанию Риббентропа, начиная с 1943 г.;

5) документы, которые были переданы сотрудником МИД Германии Карлом фон Лёшем анг ло-американской поисковой группе;

6) хранящиеся в Национальном архиве США позитивы микро фильмов (документы сняты вперемежку – текст Договора на фильме F-11, а «секретный протокол» – на фильме F-12);

7) «случайно» обнаруженный машинописный текст «секретного протокола», заве ренный сотрудником Совнаркома СССР неким В. Паниным и т. д. и т. п.? Всего же официально опуб ликовано более полусотни документов, касающихся «секретного протокола» Молотова– Риббентропа. И насколько они состыкуются между собой, доказать пока никому не удалось.

В американских, немецких и британских государственных архивах хранятся только копии «секретного протокола». Наличие оригинала протокола в советских архивах также отрицалось вплоть до октября 1992 г.

В конечном итоге, такая «многовариантность» стала источником многих несостыковок – как содержательного плана, так и с точки зрения дипломатического делопроизводства. Так, часть фразы в п. 3 «секретного протокола» в одном источнике звучит «касательно юго-востока Евро пы…»4, в другом – «касательно юго-восточной Европы…»5. Если в описательных жанрах (статья, монография и т. д.) такое свободное пользование терминологией допустимо (хотя «юго-восток Ев ропы» и «юго-восточная Европа» как термины не только географические, но и геополитические во II Съезд народных депутатов СССР. 1989, 12–24 декабря: Стенографический отчет. Издание Верховного Совета СССР.

М.: 1990. Т. 4. С. 379.

Там же.

Там же.

См.: Катынь. Пленники необъявленной войны: Документы и материалы. М., 1999. С. 58.

См.: Широкорад А.Б. Тайная история России: История, которую мы не знали. М., 2007. С. 438.

Раздел второй.

Методологические основания Пакт Молотова-Риббентропа:

реальности и важности последствий А.С. КАПТО мистификация или реальность?

Великой Победы СССР и стран антигитлеровской Коалиции многом совпадают, но в ряде случаев имеют и свои нюансы), то в официальных договорных доку ментах недопустимо даже малейшее техническое или оформительское отклонение от оригинала, не говоря уже о содержательной стороне. Вещь банальная, но о ней приходится напоминать.

К числу несостыковок относятся также: подпись В. Молотова латиницей на некоторых вер сиях «секретного протокола»;

употребление в хранящемся в архиве Президента РФ тексте его «подлинника» словосочетания «обеими сторонами», а в фотокопии «секретного протокола» на русском языке из Политического архива МИД ФРГ – троекратно словосочетания «обоими сторона ми»;

наименование в зарубежных изданиях (прежде всего США) дипломатического документа, ка ким является Договор о ненападении, тремя разными терминами – Treaty, Pact, Agreement;

пропуск в госдеповской версии текста Договора статьи IV, а в преамбуле «секретного протокола» – целого абзаца;

признание некоторыми исследователями (в том числе и А. Яковлевым) разграничительной карты с автографами И. Сталина и И. Риббентропа в качестве составной и неотъемлемой части «пакта Молотова–Риббентропа» от 23 августа 1939 г., в то время как она являлась приложением к Договору о дружбе и границе между Германией и СССР от 28 сентября 1939 г. Если же в качестве первоисточника предлагается использовать (как это делают некоторые польские исследователи) лондонское издание «Дневников и карт» бывшего заместителя министра иностранных дел Польши Я. Шембека, умершего в ноябре 1945 г., т. е. до публичного объявления о наличии «секретного протокола», то в данном случае комментарии вообще не нужны.

А теперь о версиях самого существования «секретного протокола». Хотя утечка информации на этот счёт произошла на следующий день после подписания документов (утром 24 августа немец кий дипломат Ганс фон Херварт рассказал об этом своему американскому коллеге Чарльзу Болену), это, тем не менее, не стало резонансным событием. Таким оно оставалось и до начала войны. Поз же ввиду того, что после осуществления гитлеровской агрессии против СССР указанные документы потеряли юридическую силу, возвращаться к ним в любой форме необходимости не было. Новой страницей в этой истории стало обнаружение советскими солдатами в 1945 г. немецкого оригинала текста «Секретного дополнительного протокола» и отправка его в Москву. Копия этого документа на микрофильме была передана в документальный архив МИД Германии, а в мае 1945 г., благодаря служащему германского МИД Карлу фон Лёшу, она при невыясненных обстоятельствах оказалась в руках военнослужащих оккупационных войск Великобритании, которые в свою очередь поделились этой находкой с американскими союзниками, после чего и произошла утечка информации в амери канскую прессу. В Лондоне была осуществлена «обработка» материалов и для Черчилля составлен специальный доклад. Вскоре позитивы микрофильмов оказались в Национальном архиве США, а негативы были возвращены в МИД ФРГ. Впервые публично версия о существовании «секретного протокола» была озвучена на Нюрнбергском процессе, когда защитник Гесса Зейдль попытался ис пользовать добытую им (как позже он признался, от американской разведки) «копию с фотокопии»

для защиты нацистских преступников. (Суд отклонил эту просьбу.) Нагромождение в «секретном протоколе» таких дублирующих друг друга элементов, как ука зание в заголовке о «секретности» документа, подчёркивание «строгой конфиденциальности» в пре амбуле, ещё одно упоминание о секретности в ст. 4 («Этот протокол будет сохраняться обеими сто ронами в секрете…»), в сочетании с отсутствием в нём обязательных для таких случаев данных, о том, в скольких экземплярах и на каких языках он изготовлен, одинаковы ли эти экземпляры по своей силе, когда он вступает в силу, почему он не только «секретный», но и «дополнительный», говорит о том, что такое «творение» не могло появиться из-под пера дипломата-профессионала, знающего все тонкости этого жанра международно-правовых документов, в том числе и так называемые атрибути ческие тонкости, являющиеся фирменным знаком внешнеполитического ведомства.

После этого западная пресса неоднократно публиковала то, что она именовала полным текстом этого «документа», снабжая его «фотокопиями». Две из них можно увидеть в книге Ж. Бувье и Ж. Гакона «Правда о 1939 годе»1.

23 мая 1946 г. упоминавшийся выше Зейдль опубликовал «копию» протокола в газете «Сан-Луи пост диспетч», которая, впрочем, осталась незамеченной. А в 1948 г. этот документ появился в изданной Госдепартаментом США книге «Нацистско-советские отношения. 1939– 1941 годы». На публикацию этого сборника Совинформбюро ответило книгой «Фальсификаторы истории», в которой не только в категорической форме отрицался факт существования «секрет ного протокола», но и содержались контробвинения странам Запада за связь английских и аме риканских финансовых кругов с фашистской Германией в 1930-е гг. Молотов до самой смерти отрицал существование секретного протокола. Повышенный интерес к нему по чисто политиче Бувье Ж., Гакон Ж. Правда о 1939 годе. М., 1955. С. 147.

Смысл Великой Победы ским соображениям возрос во время горбачевской «перестройки», когда впервые в СССР был опубликован текст «секретного протокола» (по немецкому микрофильму)1. Вскоре же обнаружи лось, что многие авторы говорят о разных вариантах копий протокола. К сожалению, до конца не прояснил эту часть проблемы и Д. Волкогонов, получивший после рассекречивания архивов По литбюро возможность пользоваться ранее неизвестными документами2.

Самое простое доказательство того, что в таких случаях речь шла, прежде всего, о под делке, заключается в том, что псевдоподпись Молотова в конце упомянутого «секретного прото кола» состоит из латинских букв. Более того, подделыватели плохо согласовали свои действия.

Под одной и той же фальшивкой, опубликованной в двух разных средствах массовой информа ции, они поставили разные латинские подписи! Сравним, например, фальшивку, опубликованную в газете «Каррефур»3 и фальшивку некоего Росси-Таска4.

Как видим, французские «мастера»-фальсификаторы сработали довольно примитивно, представляя свою подделку западным читателям, не умеющим читать по-русски. Новые россий ские «умельцы» постарались больше – в их версии «документа» подпись Молотова была пред ставлена на русском языке. И сразу же возникает вопрос, как этой злосчастной подписи удалось так измениться за почти пятьдесят лет?!

Весьма интересные наблюдения на этот счёт можно найти в специальном исследовании этой проблемы Ю. Мухина5. Он обратил внимание на то, что когда пишутся секретные докумен ты, то тот, кто их пишет, знает, что документ секретный, поэтому начинает его писать с того, что в правом верхнем углу ещё чистого листа бумаги пишет гриф секретности, к примеру: «Для слу жебного пользования» или «Совершенно секретно». После этого он начинает писать название документа, и ему нет никакой необходимости упоминать в названии слово «секретный». Поэто му, считает Ю. Мухин, можно просмотреть горы подлинных документов, но ни в одном не найти упоминания секретности в названии, кроме той версии, которую Горбачев–Яковлев явили Съез ду народных депутатов СССР под видом протокола к Договору, который однако был «не оконча тельным» (так как не учитывал «Разъяснения» от 28 августа 1939 г.).


Исследователь обращает внимание и на то, что если до 1993 г. во всех сборниках доку ментов текст «секретного протокола» фигурировал как «машинописная копия»6, то в сборнике документов по катыньскому делу («Катынь. Пленники необъявленной войны») он уже фигурирует как подлинник со ссылкой на Архив Президента и на… «Документы внешней политики. 1939 г.»

(Т. XXII. Кн. 1. С. 632)7. Что касается второго источника, то в нём подлинник так и не был опубли кован, поскольку в примечании к тексту сообщается: «Печат. по сохранившейся машинописной копии АВП РФ, ф. 06, оп. 1, п. 8, д. 77, л. 1–2». (Вот и ищи правду!) Удивительно, но много атрибутических «художеств» содержится и в «секретных дополни тельных протоколах» к подписанному 28 сентября 1939 г. в Москве советско-германскому Договору о дружбе и границе: в одном случае Риббентроп подписывал «за Германское правительство», в другом – за Правительство Германии», дата «рождения» «дополнительного протокола» размеще на на листе правильно, т. е. перед подписями Молотова и Риббентропа, а «доверительного прото кола» неправильно, т. е. после их фамилий, причём с отличиями (под фамилией Молотова стоит «28 сентября 1939 года», а под фамилией Риббентропа «28.IX.39»), не указано количество состав ленных оригиналов, на каком они языке, характер их юридической силы. Не говоря уже о наличии в них не свойственного этому жанру публицистического заключительного пункта: «Далее констати руется, что находящиеся в силе хозяйственные соглашения между Германией и Литвой не должны быть нарушены вышеуказанными мероприятиями Советского Союза». Но это же не стиль протоко ла, а стиль его изложения. Вместо этого должны быть формулировки типа: «обе стороны признали также, что…» или «обе стороны так же констатировали, что…».

И ещё один вопрос: выполнить положения протокола абсолютно невозможно. Например, без разъяснения понятия «сфера интересов», протокол становится беспредметным. Из текста совершенно не ясно, в чью сферу интересов входит Литва, а в чью – Латвия, Эстония и Финлян дия. Понятно, что, не оговорив этого специально, Сталин и Гитлер не могли вырабатывать какие либо соглашения. Конечно, Литва вошла в сферу интересов Германии, в первую очередь пото му, что имела общую границу с Восточной Пруссией. Однако, как только Договор о ненападении был подписан и сферы интересов определены, Германия сообщила Литве дату нападения на Польшу и потребовала от неё заключения с нею военного союза, т. е. Германия строила с Лит вой отношения как с суверенной страной.

См.: Вопросы истории. 1989. № 6.

Новая и новейшая история. 1993. № 1.

Cм.: Сarrefour. 1948. 4 fevrier.

Maria R. // La revue France–URSS. 1948. avril. № 32.

Мухин Ю. Антироссийская подлость. М., 2003. С. 129.

См.: Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы. М., 1999. Т. 2. С. 321.

Катынь. Пленники необъявленной войны: Документы и материалы. М., 1999. С. 58.

Раздел второй.

Методологические основания Пакт Молотова-Риббентропа:

реальности и важности последствий А.С. КАПТО мистификация или реальность?

Великой Победы СССР и стран антигитлеровской Коалиции Наконец, вопрос, касающийся Польши. Советско-германский Договор о ненападении ук рашен ещё одним ярлыком – он представляется как «сговор о нападении на Польшу и о ее раз деле». Однако в тексте Договора нет взаимных обязательств насильно или по их согласию пере устроить упомянутые в нём государства. Об этом СССР и Германия не договаривались. Нет в нём и обязательств СССР напасть на Польшу, либо помочь тому, кто на неё нападёт, либо по требовать от Польши себе (или Германии) какой-либо территории Польши. Раздел сфер интере сов – это не раздел стран и не договорённость о захвате стран.

Сегодня многие авторы утверждают, что «пакт Молотова–Риббентропа» это сговор о разделе мира и оккупации суверенных стран, но из текста этого Договора следует, что не только ни о какой оккупации, но даже и о занятии части территории или о военных базах вообще не упоминалось. Речь шла о запрещении ввода войск договаривающихся сторон в сферу своих ин тересов (случай с Литвой) и (это важно отметить!) только о запрещении пропаганды в сфере своих интересов, а также о преимуществах в торговле. Начиная войну с Польшей, даже немцы под сферой своих интересов совершенно не предполагали ликвидации Польши как государства.

Речь шла об отъёме присоединённых к Польше немецких территорий и о создании в Польше вассального правительства.

«Секретный протокол» – порождение политики тайных закулисных сговоров. И проще всего было бы всё, что связано с развязыванием Второй мировой войны, списать на двух диктаторов.

Протокол – лишь одна из граней многоаспектной игры, которую вели в то время руководители мно гих европейских государств. Это было своеобразное состязание по принципу: кто кого перехитрит.

Поэтому для открытой дипломатии декларировались вещи положительные, а в секретном лавиро вании – прямо противоположные, со знаком минус. За примерами далеко ходить не надо. В 1933 г.

Великобритания и Франция подписали с гитлеровской Германией и фашистской Италией так назы ваемый «Пакт четырех», гласно названный документом «о согласии и сотрудничестве» между странами-подписантами, а в практическом плане направленный на изоляцию СССР на междуна родной арене, а также на подмену Лиги наций и взятие в свои руки решения важнейших междуна родных вопросов. Результатом преступного сговора Гитлера и Муссолини стало заключение 22 мая 1939 г. (т. е. за три месяца до подписания советско-германского Договора о ненападении) германо-итальянского так называемого «Стального пакта», ставшего важным этапом военно дипломатической подготовки Второй мировой войны. Англия и Франция в августовских 1939 г.

официальных переговорах с СССР по поводу заключения англо-франко-советского соглашения по военным вопросам в открытой дипломатии постоянно декларировали свою готовность положи тельно решить этот вопрос, а в закрытом режиме твёрдо договорились это не делать.

В хитросплетениях официальной и «закрытой», закулисной европейской дипломатии в числе важнейших факторов был польско-германский «сюжет». Отношения будущей «жертвы» и агрессора строились полюбовно. Польша была первой страной, которая 26 января 1934 г. под писала с Гитлером серьёзный внешнеполитический документ (Пакт о ненападении сроком на 10 лет). Затем последовало множество двусторонних актов, имевших, кстати, общую черту – об суждение совместных действий против Москвы. Дух особого «союзничества» между Варшавой и Берлином проявился при совместном разделе Чехословакии, в результате чего Тешинский рай он был присоединён к Польше. Об «окончательном установлении добрососедских отношений обеих сторон» было заявлено польским и германским министрами иностранных дел во время визита Риббентропа в Варшаву в январе 1939 г. А Гитлер в выступлении в Берлине 30 января 1939 г. назвал совместные германо-польские действия по разделу Чехословакии «решающим фактором политической жизни Европы».

28 декабря 1938 г. посланник Польши в Ираке Я. Каршо-Седлевский в беседе с советником посольства Германии в Польше Р. Шелли так изложил позицию Варшавы в польско-германских отношениях, которые к тому времени имели некоторые сбои: «Политическая перспектива для ев ропейского Востока ясна. Через несколько лет Германия будет воевать с Советским Союзом, а Польша поддержит, добровольно или вынужденно, в этой войне Германию. Для Польши лучше до конфликта совершенно определенно стать на сторону Германии, так как территориальные интере сы Польши на Западе и политические цели Польши на Востоке, прежде всего на Украине, могут быть обеспечены лишь путем заранее достигнутого польско-германского соглашения»1.

Польша отказалась от эффективного взаимодействия с СССР в системе коллективной безопасности, она заняла позицию, исключающую возможность заключения военного соглаше ния между СССР, Великобританией и Францией. Варшава ещё в 1935 г. и 1937 г. во время визи Цит. по: Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы. М., 1990. Т. 1. С. 162.

Смысл Великой Победы та в Польшу Геринга поддержала требования Германии о снятии ограничений на вооружение и идею аншлюса Австрии, т. е. её вхождения в состав Третьего рейха. В свою очередь Берлин не возражал против оккупации поляками части Литвы, и в ночь с 16 на 17 марта 1938 г. последовал польский ультиматум с требованием восстановить прерванные после захвата поляками Вилен ской области (1920) дипломатические отношения. Всё это сопровождалось жёстким требованием срочно (в течение 48 часов) дать согласие и осуществить аккредитацию дипломатов. В случае отказа Варшава угрожала применить силу. Предотвратить же такое развитие событий помогло немедленное предупреждение советского посла в Польше. Кстати, дипломатические шаги Моск вы отрезвляюще подействовали и в другой ситуации, когда литовское руководство в сентябре 1939 г., сосредоточив войска на польской границе, намеревалось вместе с немцами принять уча стие в войне против Речи Посполитой.

Уже давно не является секретом и то, что в большом торге за «данцигский коридор» (т. е.

возврат Германии Данцига, обладавшего после Первой мировой войны статусом «вольного города») Гитлер обещал солидную компенсацию – часть территории Советской Украины1. Об умонастроениях польской верхушки тех лет профессор Исторического института Варшавского университета П. Вечоркевич в своём интервью 28 сентября 2005 г. газете «Rzeczpospolita» (официальный орган Польской республики) заявил, что Польша могла бы «найти место на стороне рейха почти такое же, как Италия, и наверняка лучше, нежели Венгрия или Румыния. В итоге мы были бы в Москве, где Адольф Гитлер вместе с Рыдз-Смиглы (маршал, главнокомандующий польской армией в 1939 г. – Авт.) принимали бы парад победоносных польско-германских войск»2.

Рассекреченные 1 сентября 2009 г. Службой внешней разведки России документы свиде тельствуют о том, что в канун Второй мировой войны Польша пыталась принять участие в расчле нении и уничтожении СССР. Маршал Рыдз-Смиглы в ходе одной из бесед полностью солидаризи ровался со словами Геринга о том, что «опасен не только большевизм, но и Россия как таковая» и что в «этом смысле интересы Польши и Германии совпадают». «Уничтожение всякой России» – такова конечная цель польской политики, сформулированная в выпущенной в августе 1937 г.

польским Генштабом директивы № 2304/2/37. В качестве же одного из действенных инструментов достижения данной цели названо разжигание сепаратизма на Кавказе, в Украине, Средней Азии, для чего в структуре польского Генерального штаба было создано специальное подразделение по работе с национальными меньшинствами на территории СССР. А созданная польскими спецслуж бами организация «Прометей» со штаб-квартирой в Париже должна была отвечать за дестабили зацию обстановки в Поволжье и на Кавказе. Проводившаяся «работа» включала целый набор средств – от субсидирования сепаратистских движений до подрывной деятельности.

В этом контексте весьма показательны высказывания Гитлера в ходе его встречи с поль ским министром иностранных дел Ю. Беком 5 января 1939 г. «При всех обстоятельствах, – отме тил фюрер, – Германия будет заинтересована в сохранении сильной национальной Польши, со вершенно независимо от положения дел в России. Безразлично, идет ли речь о большевистской, царской или какой-либо иной России… и потому Германия крайне заинтересована в сохранении Польшей своих позиций»3. Фюрер пытался также убедить собеседника в том, что Германия не имеет каких-либо намерений относительно Украины и что «в этом отношении Польша ни в ма лейшей степени не должна опасаться Германии»4. В свою очередь Бек заверил Гитлера, что «Польша никогда не согласиться быть зависимой от России и будет продолжать линию незави симой политики»5. Касаясь Украины, Бек напомнил слова Пилсудского о «балканизации Цен тральной Европы», а затем, между прочим, заметил, что, по его мнению, «население так назы ваемой Карпатской Украины – русины – не имеют ничего общего с населением собственно Ук раины»6. Закончил же Бек рассуждения об Украине так: «"Украина" – это польское слово и озна чает "восточные пограничные земли". Этим словом поляки вот уже на протяжении десятилетий означали земли, расположенные к востоку от их территории, вдоль Днепра»7. Столь прозрачные намеки Гитлер счёл необходимым не комментировать.

Тема Украины получила своё продолжение и в состоявшейся 6 января 1939 г. встрече Бека с Риббентропом, на которой польскому собеседнику было чётко сформулировано положе ние о необходимости сотрудничества Германии и Польши «во всех отношениях… в украинском вопросе». При этом Риббентроп заявил: «При общем широком урегулировании всех проблем между Польшей и нами (т. е. Германией. – Авт.) можно было бы вполне договориться, чтобы рассматривать украинский вопрос как привилегию Польши и всячески поддерживать ее при рас Буллок А. Гитлер и Сталин. Смоленск: 1994. С. 217.

Цит. по: Стариков Н.В. Кто заставил Гитлера напасть на Сталина? Роковая ошибка Гитлера. СПб., 2009. С. 239.

См.: Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы. М., 1990. Т. 1. С. 168.

См.: Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы. С. 169.

Там же. С. 173.

Там же.

Там же.

Раздел второй.

Методологические основания Пакт Молотова-Риббентропа:

реальности и важности последствий А.С. КАПТО мистификация или реальность?

Великой Победы СССР и стран антигитлеровской Коалиции смотрении этого вопроса. Это опять-таки имеет предпосылкой все более явную антирусскую по зицию Польши, иначе вряд ли могут быть общие интересы»1. На заданный же Риббентропом во прос: «Не отказались ли они (т. е. поляки. – Авт.) от честолюбивых устремлений маршала Пил судского в этом направлении, т. е. от претензий на Украину?», Бек, улыбаясь, ответил, что «они уже были в самом Киеве и что эти устремления, несомненно, все еще живы и сегодня»2. В ходе ответного визита Риббентропа в Польшу Бек заявил ему, что «Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Черному морю», на что немецкий гость ответил замечанием о «пассивном характере» позиции Бека и пожелал ему выступить против Советского Союза в пропагандист ском плане и «присоединиться к антикомминтерновскому пакту»3.

Анализ политической обстановки в Европе, предшествовавшей советско-германским до говорённостям августа 1939 г., показывает, что в планируемой агрессии Гитлера против СССР наряду с Польшей (в разных вариантах – либо в качестве союзника Германии, либо лояльного рейху польского тыла, либо силой подчинённой Польши) особая роль отводилась Прибалтике.

Вот документально подтверждённые факты: активизация в это время военных спецслужб рейха в Эстонии, Латвии, Литве и Финляндии;

заявление16 марта 1939 г., высказанное в требователь ной форме посланнику Латвии в Берлине, о том, что его страна должна следовать за Берлином и тогда «немцы не будут заставлять ее при помощи силы становиться под защиту фюрера»;

план захвата Литвы в соответствии с утверждённой 11 апреля 1939 г. операцией «Вайс» после напа дения на Польшу;

установка Гитлера решить и «прибалтийскую проблему», которую он сформу лировал в выступлении перед генералитетом в мае 1939 г.

Что же касается советско-германского Договора о ненападении, то Гитлер, по свидетель ству уже упоминавшегося адъютанта, рассматривал его «как своеобразный брак по расчету». Он видел «в соглашении со Сталиным шанс исключить Англию из конфликта с Польшей»4. Получи ли документальное подтверждение и данные о том, что с весны 1939 г. по май 1941 г. правящие круги Англии готовили сговор с Гитлером за счёт СССР, и это одновременно с обещаниями Лон дона Москве заключить трёхстороннее англо-франко-советское соглашение по военным вопро сам. Причём, в налаживании таких контактов в переговорах с нацистами, как свидетельствуют многие достоверные источники5, принимали участие не только лорды, но и члены королевской династии через своих родственников в Германии – принцев Вольфганга и Филиппа Гессенских (последний из которых входил в руководство рейха и имел членский билет нацистской партии за № 53). (Существенный момент – ныне правящая в Англии королевская династия генетически восходит к германской Ганноверской династии и по политическим соображениям с Ганноверской была переименована в Виндзорскую – по месту расположения королевского дворца.) Когда же в 1946 г. началось рассекречивание германских архивов, король Георг VI поручил одному из руко водителей разведки МИ-5 Э. Бланту деликатную миссию – в числе других документов германских архивов, компрометирующих Виндзорскую династию, изъять и архив герцогов Гессенских.

Э. Бланту (агент Джонсон) удалось изъять все компрометирующие документы. О блестяще вы полненной операции он лично доложил королю и получил от него высокую оценку. Добытые до кументы срочно были засекречены и легли в закрытые британские архивы. И хотя по британским законам они должны были бы быть рассекречены через 30 лет, правительство не осуществило это. Мотив – рассекречивание не отвечает национальным интересам Англии.

В 1960-е гг. британской контрразведке стало известно, что выполнявший поручение коро ля агент «Джонсон» (он же «Янг», он же «Тони») – это не кто иной, как Э. Блант, троюродный брат Елизаветы II, ставший со временем советником королевы. Но стало известно и другое – он «стучал» и в Москву, поэтому на следующий день после того, как «Джонсон», реализовав пору чение короля, докладывал ему о выполнении особой миссии, Лаврентий Берия с большим удо вольствием знакомился с донесением британского агента.

Нам же сегодня остаётся надеяться, что когда-нибудь в будущем секретные «виндзор ские протоколы» наконец-то будут раскрыты (а, может быть, и некоторые наши отечественные) и всплывут новые любопытные сюжеты как на тему германо-британской закулисной игры в пред военные годы, так и закулисной жизни советско-германского «секретного протокола». Когда же это произойдёт – вряд ли кто-то может определённо сказать сегодня. Ведь до сих пор не преда Там же. С. 176.

Там же.

Там же. С. 195.

Белов Н. фон. Из воспоминаний адъютанта Гитлера // 1418 дней войны: Из воспоминаний о Великой Отечественной. М., 1990. С. 21.

Широкорад А.Б. Тайная история России: История, которую мы не знаем. М., 2008. С. 436, 437.

Смысл Великой Победы ны гласности, например, секретные статьи Тильзитского мира 1807 г. То же самое можно сказать и о секретном Договоре между США и СССР начала 1990-х гг., по которому наша армия и флот были лишены тактического ядерного оружия. Такова уж реальность внешней политики – она не редко говорит Правде: «Не спеши с преданием себя гласности», время, мол, не наступило (а точнее – кто-то этого не хочет, так как этому «кому-то» такая гласность невыгодна).

Таким образом, перенасыщенную различными приключениями и перипетиями историю «секрет ного протокола», в отличие от советско-германского Договора о ненападении, нет никаких осно ваний считать до конца прояснённой. Крайне важно его политические, правовые и моральные оценки привести в строгое соответствие с достоверной источниковедческой и архивно документальной базой, включая, прежде всего, определение юридического статуса этого доку мента. Не менее важны дополнительные усилия государственных архивных структур и внешне политического ведомства по дальнейшему осуществлению поиска документов, касающихся ана лизируемой нами проблемы. Особую пользу могла бы принести организованная на государст венном уровне (внешнеполитическое ведомство, Федеральное собрание) для широкой общест венности презентация всех реально существующих документов-оригиналов на эту тему.



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 49 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.