авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Aлекс Родин

Солнце и Луна

Aлекс Родин

Солнце и Луна

Киев

Alex Rodin World

2011

1

Родин А. Солнце и Луна / Алекс Родин. – Киев: Alex Rodin World, 2011. – 98 с.

© Алекс Родин (alex.rodin.world@gmail.com).

«Солнце и Луна» (написана в 2004 г.) – продолжение книги «В поисках ветра

силы», посвященное событиям конца 1980-х – начала 1990-х годов. «Мы снова

были бродягами Волшебных Гор, войдя в фантастическое пространство, соз данное нашим воображением, где само время, казалось, текло по иному и где мы уже полжизни путешествовали по дорогам, сплетая из призрачных лучей Lux Intelligibilis тонкую эфемерную паутину мира мечты и мифа, собирая эле менты для алхимической трансформации ветра силы в некую новую сущность.

Киев, Москва, Амстердам и Беркли казались ничего не значащими словами, на писанными на карте мира».

Содержание Пролог (Stay High & Stay Free) Венера Модильяни Работа и медитация в Лукавице Оболонская запредельность Солнце и Луна Зов Востока Бульвар Высоких Состояний Агния Бродяги западного мира Бучак East & West Windmill Пролог (Stay High & Stay Free) Когда пришла пора золотой осени, пожелтели листья в лесах и холодными стали ночи, судьба опять привела нас с Ти ной в Бучак, к порогу хаты покойного деда Корния, с которой было связано много лет нашей жизни. Мы не были здесь давно, потому что жизнь, как текущая река, унесла нас дальше, и места былых странствий принадлежали теперь прошлому.

Войдя в хату, где привычно пахло сеном и мышами, мы увидели, что ничто не изменилось здесь за несколько лет – за домом присматривал сосед. Те же предметы – ведра на лавке, топор, коромысло и коса в углу, горшки на полках, пожелтев ший от времени сухой букет летних цветов на столе и наполови ну сгоревшая свеча… Всё так, как мы оставили когда-то… Та кой мне вспоминалась эта комната и виделась во снах в то вре мя, пока нас тут не было. Неизменность этого пространства, не изменность вечности, его пронизывавшей;

знание, что можно покинуть этот дом и уехать далеко, на край света, даже на ост ров Мауи, а потом вернуться, и застать здесь все таким же, как было много лет назад… Первым делом мы сменили городскую одежду на сель скую. Она хорошо сохранилась в сумке, подвешенной в сенях на крюке и недоступной для мышей. Я надел рваные джинсы, сапо ги и старый свитер, а Тина – потёртый за долгие годы странст вий ватник, принадлежавший когда-то доктору Висенте с выши той на нем красной надписью «Stranger to the Ground» и черный сельский платок с яркими цветами.

Переключение произошло – Turn On, Turn Of & Drop Out.

Мы снова были бродягами Волшебных Гор, войдя в фан тастическое пространство, созданное нашим воображением, где само время, казалось, текло по иному и где мы уже полжизни путешествовали по дорогам, сплетая из призрачных лучей Lux Intelligibilis тонкую эфемерную паутину мира мечты и мифа, со бирая элементы для алхимической трансформации ветра силы в некую новую сущность. Киев, Москва, Амстердам и Беркли ка зались ничего не значащими словами, написанными на карте мира.

Печи были целыми, под лавкой оставались колотые гра бовые дрова, и скоро за печной дверцей разгорелся огонь. При сев на лавку, стоявшую у печи, я смотрел в окно – орех, росший перед хатой, наполовину опал, засыпав шуршащими листьями двор, и через его ветви была хорошо видна бучацкая гора Лысу ха. Двадцать лет назад, в пору метафизической юности я лежал голым под жарким солнцем на берегу под обрывами Лысухи и читал Карлоса Кастанеду – «...моё призвание быть утренним бризом, быть видящим сны, быть воином...» Тогда я ещё не знал, что когда-то нам – мне и моей спутнице, женщине с серы ми глазами и лицом египтянки – суждено стать хозяевами этих гор;

как не знал и того, что потом нам предстоит покинуть их для иных путей. Впрочем, сейчас всё это осталось в прошлом, и даже гора Лысуха уже мало похожа на ту, какой она была в те давние годы, хотя это была та же самая гора.

Когда мы были здесь последний раз, я так же сидел у пе чи, и смотрел в окно на гору, думая о том, что нужно описать свои странствия. Прошли годы. Давно были написаны книги «Навигатор запредельных пространств» и «В поисках ветра си лы», начавшие жить самостоятельной жизнью в Интернете, и этого было вполне достаточно для удовлетворения так называе мого «авторского честолюбия», если оно, конечно, есть.

События книги «В поисках ветра силы» заканчивались в самом начале 1988 года. Сейчас, созерцая метафизический свет Великой Пустоты, льющийся с серого осеннего неба и прони кающий в хату, я понял, что хочу написать продолжение – о на шей встрече с Тиной, и о том, как мы оказались в этой заколдо ванной долине среди лесов и гор;

о различных идеях эпохи 90-х, и о самой этой эпохе.

Ещё мне хотелось рассказать о том, как место силы из ис точника вдохновения может становиться причиной зависимости, подобно наркотикам;

и о том, как освободиться от такой зави симости. «Stay High & Stay Free...» – вот чего хотелось на про тяжении всех веков таким, как мы.

Вечерело, гудел огонь в печи, в сенях шуршали мыши, с Днепра дул ветер, раскачивавший голые ветви ореха за окном и доносивший звук баржи, плывущей по реке. А серый свет пусто ты всё лился и лился, озаряя белые стены хаты и высохшие цве ты в глиняном горшке, погружая душу в сладостные грёзы...

«Пленники Алхимических Гор» – вот как будет называть ся эта книга, решил я. Но потом воспоминания пронеслись пере до мной, как кадры из красочного фильма, и мне не понравилось название, потому что наша жизнь здесь, дороги странствий, чув ство свободы и зов далекого пути – все это было ярким и чис тым;

это было нечто гораздо большее, чем просто зависимость.

Поэтому и книга должна называться иначе.

«Солнце и Луна»… Два луча, встречающихся в небесах.

Венера Модильяни На следующий день я оставил скелет кабана на стене культового навеса у Шкипера, бывшего возле его дома. Это бы ло сооружение в стиле дона Хуана с высокой крышей, опирав шейся на толстый столб из старой сухой акации. Под крышей были развешены коряги, сушеные растения, кости и прочие та инственные предметы, а внизу были сделаны лавки, на которых можно было сидеть или лежать, погружаясь в сновидения. На метр от земли сохранились стены от разобранного старого са рая, закрывавшие от ветра, а над их краем был виден сад Шки пера, где он выращивал растения силы, и поросшая лесом гора на другой стороне яра. Не знаю, где сейчас находится сам Шки пер, – говорят, его недавно видели на дороге, ведущей в Иеруса лим, – а кости кабана, видимо, до сих пор висят под крышей этого навеса. Череп же я забрал с собой и в полдень, простив шись со Шкипером и Таней, отправился через поля и горы в со седнее село на автобус. Так череп кабана оказался в Киеве.

В ту зиму я часто заходил в гости к художнику Валере, с которым я познакомился в прошлом году на Бабиной горе. Его мастерская была в подвале старого дома на Паньковской, и дол гими зимними вечерами там можно было сидеть за чашкой чая с печеньем и вести бесконечные разговоры ни о чём. Это напоми нало прошлогодние чаепития под деревом Бодхи в Лукавице, а мысль в этих ночных разговорах текла привольно и свободно, из ниоткуда в никуда, начинаясь где-то там, в образах дорог лета, и угасая в тишине этих зимних вечеров в подвале старого дома.

Временами в мастерскую приходили бородатые художники и сопровождавшие их девицы таинственного вида, участвовали в наших разговорах, а потом незаметно, как тени, исчезали.

Казалось, что и сам интерьер мастерской художника, во площение богемного стиля жизни, был продолжением мира странствий – камни и коряги, которые Валера собирал на бучац ком побережье;

сельские горшки и прялки, старая мебель, хол сты, краски и развешенные пучки сушеных растений… Всё это создавало впечатления, что дороги волшебной страны продол жаются в призрачном пространстве инобытия, возникшем в этой мастерской и живущего своей собственной жизнью. На одной из стен был подвешен на тонком шнурке череп кабана, принесен ный из Голубого каньона. В полумраке и дрожащем свете све чей он напоминал полуразрушенную временем маску неведомо го дракона – а ведь начинался 1988 год, очередной Год Дракона, В этом загадочном переплетении культовых предметов, воспоминаний, фантазий и нитей смыслов взор останавливался на репродукции картины Модильяни «Венера» – тело женщины, его цвет и линии создавали центр притяжения, вокруг которого, казалось, вращалось всё это призрачное пространство. Но ещё больше внимание привлекала небольшая картина с фантастиче ским пейзажем. На переднем плане были изображены столб и перила деревянного навеса, напоминавшего культовый сарай Шкипера. На столбе были подвешены старинные деревянные предметы – инструменты сельского шаманизма, – а вдали отры вался вид на побережье призрачных гор, серые и неотчетливые контуры которых напоминали отчасти окрестности Бабиной го ры, а отчасти – любые другие горы, с какими захотело бы ото ждествить их не знающее преград воображение. Вдали, на гори зонте, из серой пустоты небес падал луч желтоватого света, оза ряя собой гряды бесконечно тянущихся холмов. Я сразу узнал этот свет – серо-желтый свет великой пустоты, мастерски изо браженный на холсте. Когда я сказал Валере, что из его картин временами исходит метафизический свет, он усмехнулся и отве тил, что этот свет исходит иногда не только из картин, но и из него самого.

Однажды я сидел в мастерской на старом скрипучем сту ле, созерцая серый свет на картине и вспоминая мгновение лун ной ночи в Лукавице под ясенем, когда передо мной отрылась даль неведомого будущего. Оно было огромным и неописуемым словами, звало в себя, обещая бесконечную дорогу и путь, кото рый ведёт, быть может, гораздо дальше, чем кажется. А что мо жет быть более волнующим, чем мгновение, когда стоишь у на чала новой дороги, и неведомое зовет шагнуть в него без страха и сомнений... Взгляд остановился на «Венере» Модильяни и я понял, что на этом новом пути предстоит встреча с женщиной, которой суждено помочь мне уловить ветер силы и произвести алхимическую трансформацию этого ветра в нечто новое, иное, связанное с творчеством – нечто такое, что я пока не мог себе представить.

Выйдя из мастерской, я сел трамвай и поехал домой, сжимая в кармане куртки древнюю окаменевшую раковину Miltha Consobrina, найденную на побережье бучацких гор.

Трамвай спускался вниз по пустынной улице Владимирской, за окном ярко светила холодная луна, высоко стоявшая над кры шами старых домов. На миг снова вспомнилась ночь в Лукавице под ясенем, когда в лунном свете, лившемся через ветви ясеня, открылась даль будущего.

Войдя в пустую комнату без мебели, соответствовавшую моему стилю жизни в 80-е – ковер, две подушки, в углу магни тофон и колонки, под стеной рюкзак и спальный мешок – я лёг на полу, вспоминая луч серо-желтого света на картине, падав ший с неба и освещавший какое-то неразличимое место среди призрачных гор. Поставив кассету, я включил музыку, и она унесла меня за собой. Это был столь любимый мной в ту зиму Стинг – «Sister Moon»… В какой-то миг неведомое будущее раскрылось передо мной, как яркая радужная точка, как сверк нувшая алмазная капля – бесчисленное множество событий от ражалось в ней...

В эти дни мне нужно было принять решение, что ответить на предложение Марины уехать с ней в Америку. Конечно, чёрт возьми, мне хотелось оказаться на мосту Золотые Ворота, в Беркли или в горах Биг Сура на побережье Тихого океана... Но решение пришло само в ту ночь, под музыку Стинга – остаться здесь, чтобы попробовать снова погрузиться в эту даль, зову щую в себя.

Сколько времени потребуется для этого? Лет десять, или, может быть двенадцать… до следующего года Дракона… Я по нимал, что принимая такое решение я делаю выбор и могу уже никогда не попасть в Беркли и на мост Золотые Ворота, но...

Воин должен принять решение, а потом с несгибаемым намере нием действовать согласно этому решению.

Впервые за много лет у меня появилось желание купить дом – в Лукавице или, может быть, в Трахтемирове, и собрать там компанию друзей… Чтобы вместе погрузиться в серо желтый свет великой пустоты и посмотреть, что из всего этого получится. «Шагни в неведомое без страха. Скажи «Да» теку щей реке» – прозвучал в моём сердце голос Мастера.

Работа и медитация в Лукавице в январе 1988 года Через несколько дней позвонил Шкипер и сказал, что в Лукавице продается хата, расположенная недалеко от его дома, но её хозяин сейчас живет на левом берегу Днепра, в селе Ви ненцы возле Переяслава. У меня созрело несгибаемое намерение купить дом в селе, и через пару дней мы с Максом отправились на неделю в Лукавицу, решив поехать через Переяслав, чтобы попробовать найти село Виненцы и хозяина хаты, а уже оттуда добраться на попутных машинах через плотину ГЭС до Канева, а к вечеру – в Лукавицу. По идее мы должны были успеть всё это сделать за один день, до наступления ночи. Так морозным зимним утром мы оказались на автостанции «Дарница» и в семь часов утра сели на автобус «Киев-Кременчуг». Задремав в теп лом автобусе, я погрузился в свои мысли.

После жизни в Трахтемирове несколько лет идея покупки хаты меня совершенно не привлекала. В середине 80-х, особен но в 1986–87, когда я работал на пристани и общался с местны ми жителями, а бум покупки сельских хат еще не начался, мож но было без проблем купить любой дом за четыре-пять сотен советских рублей. Но меня манила свобода – возможность идти по дороге куда хочется, всё своё неся с собой в рюкзаке – палат ку, котелок, ложку, запас овсяных хлопьев, сушеных яблок и за писную книжку. А главное – когда я был свободным странни ком, мой мир всегда был со мной. И хотя этот мир был прежде всего внутри меня, в сердце, он находил своё продолжение по всюду в окружающей действительности – в полях и холмах;

в переплетении дорог;

в солнце, луне и звёздах;

в ветре и летящих облаках. В те годы у меня не было потребности, чтобы этот мир – «мир мечты и мифа», как я его называл – сфокусировался в каком-то ограниченном, замкнутом пространстве – в эзотериче ском, культовом пространстве некого дома, в котором сочета лись бы убежище, жилище и храм.

Но неделю назад в призрачном пространстве мастерской Валеры меня посетило видение – как будто вечерней порой, в час заката и зари, когда небо становится розовым, а гряды дале ких гор приобретают лиловый цвет, я с некой женщиной подхо жу к двери сельской хаты, стоящей на склоне высокой горы, от порога которой отрывается бесконечная даль – чтобы там, в этом доме, создать тайное алхимическое пространство творче ства, пространство новых, иных смыслов.

Тогда, повинуясь зову далёких дорог и отправляясь в странствия, я бы знал, что всегда есть возможность вернуться в эту обитель. Будет ли это ограничением свободы? Нет, я оста юсь тем, кем был и есть – свободным странником, идущим от горизонта до горизонта;

от одного края земли к другому – как птица, беспрепятственно парящая в своём мире, фантастиче ском, и в то же время реальным, как реален ветер, дождь и земля под ногами. Но теперь в этом мире появится еще нечто – оби тель;

дом, у порога которого будут связаны в один узел все до роги Волшебной Страны. Такова была мечта, посетившая меня в начале Года Дракона, изменившая отношение к идее покупки дома.

Через несколько часов мы добрались до ничем не приме чательного села, расположенного на равнине среди полей, там долго разыскивали хозяина хаты, пока не нашли его на свино ферме, но... оказалось, что несколько дней назад он уже продал кому-то дом. Это был явный знак. Но на что он указывал?

За годы странствий я сделал для себя открытие, что когда входишь в соприкосновение с ветром силы, тогда больше нет ничего случайного;

все события становятся звеньями одной по следовательности, одной цепи;

всё в мире оказывается знаками, указывающими направление пути, а ветер силы несёт тебя, как течение реки – то быстрой, то медленной, но никогда не оста навливающейся и безошибочно знающей, куда ей течь. Нужно просто быть расслабленным, гибким и податливым – податли вым ветру и течению этого невидимого потока, вовлекающего в себя весь мир;

пребывать в пустоте и недеянии, и тогда все вещи будут происходить сами собой… У меня не было сомнений, что для странника, влекомого ветром силы, нет ничего случайного в этом полном чудес мире.

В ту зиму 1988 года я предпринимал ещё несколько по пыток купить хату в селе – и в Лукавице, и в Трахтемирове, куда мы ездили зимой вместе с Мишей... Однако ветер силы мягко, но властно отклонял меня от этого. Я понял, в чём был действи тельный смысл этих событий, только несколько лет спустя, ко гда оказался в ином селении среди иных гор в доме над рекой вместе с женщиной, которой было суждено помочь мне транс формировать разрежённую, рассеянную повсюду силу этих гор в алхимическую эссенцию творчества.

Но это еще было впереди, а в тот день с чувством бессоз нательного облегчения мы вышли из безрадостного села Винен цы;

на санях, запряженных лошадьми, доехали до трассы, и ко гда снова оказались на прямой дороге, уводящей вдаль на юг, в сторону Золотоноши и Черкасс, на душе стало радостно, легко и свободно. Вокруг были заснеженные поля, сверкавшие на солн це, а где-то там, за горизонтом – наши с Максом горы, невиди мые отсюда.

Автобуса не пришлось долго ждать, и через полчаса он довез нас до Софиевки, где был поворот на правый берег. На попутной машине, груженой трубами, мы добрались до Канева, а к вечеру, в час захода солнца приехали в Григоровку и подня лись от магазина на гору. На горизонте виднелись сизые и фио летовые гряды далеких холмов, и где-то там угадывалась Бабина гора;

вокруг были занесенные снегами поля и скрипел от мороза снег под ногами. В Лукавицу мы пришли в сумерках.

В этом селе мы провели пять дней, и они запомнились, как вдохновляющее сочетание зимних походов по льду, работы и медитации. Серые дали, серая небесная пустота над горой Ка менухой;

голые черные ветви ясеня – дерева Бодхи... Всё это на поминало мне и о событиях прошлого лета, и о лунной ночи в начале этого года, когда моя жизнь приобрела новое направле ние. Я принес с собой в рюкзаке пишущую машинку и по ночам, когда Макс спал на кухне, работал над новым вариантом книги «Праморе Тетис».

По утрам мы пилили дрова и я колол их на толстом брев не, лежавшем за хатой;

днем бродили по заснеженным холмам или по ледяной равнине замерзшей реки;

а по ночам, выпив пе ред тем с Максом бесчисленное количество чашек чая «Эрл Грей», я забирался на теплую печь, зажигал несколько свечей, раскладывал свои бумаги, вынимал пишущую машинку и рабо тал над текстом книги.

В тишине безветренных долгих ночей, нарушаемой лишь потрескиванием дров, догоравших в печи, или гулом самолета, иногда возникавшем где-то высоко в небе, так хорошо думалось и мечталось, а слова легко и свободно рождались в душе, не ом раченной мыслями и заботами, вернувшейся наконец к своему первоистоку, к своей подлинной природе.

Дрожало пламя свечей, озаряя белые стены хаты, и мне казалось, что фантастические миры воображения, которых нет нигде кроме внутреннего пространства сознания, начинают жить своей собственной жизнью, становясь источником некого осо бого ясного света. Это не был ни свет солнца, ни свет луны, ни свет огня, но он пронизывал память, пронизывал прошлое, пере текал через мгновения настоящего в будущее – поистине, Lux Intelligibilis;

«свет внутри ума».

Снова и снова я возвращался в мыслях к тому странному, бесформенному настроению, которое столь часто посещало ме ня в прошлом году здесь, под деревом Бодхи. О нем трудно что либо сказать, у него нет ни признаков, ни качеств – только аро мат, опьяняющий и гипнотизирующий аромат чего-то великого и необъятного... огромного, как весь мир, а может быть даже большего, чем сам мир... Я знал, это снова была Она – Weltinnenraum, Душа Мира.

Временами, отставив в сторону машинку, я сворачивался под одеялом и долго смотрел на белую стену хаты, слабо осве щенную пламенем свечи, слушая шуршание мышей и гул ночно го самолета, тянущийся в небе. Воздух в хате был прохладным, но снизу от печи шло приятное тепло. В этих горах сельские пе чи строили из больших глыб песчаника – эти печи долго держат тепло, хотя нагреваются очень медленно. Поэтому протопленная с вечера печь обычно становилась горячей уже после полуночи, и это тепло проникало через расстеленные одеяла, согревая спи ну.

В те ночи в Лукавице я размышлял о том, как сделать, чтобы сила, обретенная в этих холмах, помогла мне изменить свою жизнь, открыв в ней подлинно творческое измерение.

Странное, таинственное настроение, не раз посещавшее меня прошлым летом у порога этой хаты, и серо-желтый свет, извеч но текущий в небе над призрачными горами из ниоткуда в нику да… Ради загадки ветра силы и серо-желтого света пустоты я решил отказаться от возможности попасть в Беркли и Биг Сур, оставшись среди холмов Приднепровской Украины и снова ока завшись на теплой печи в этой хате под ясенем, куда, как мне казалось ещё две недели назад, я никогда уже не вернусь. Но я понимал, что бывают вещи, которые открываются только один раз в жизни, и потом это может больше не повториться.

На дорогах этих гор я обрел ветер силы и свет великой пустоты. Но как соединить их, чтобы овладеть мастерством то го творчества, в котором творящий выходит за свои пределы и больше не принадлежит себе? Тогда, не имея собственных за мыслов и целей, он становится проводником безгласных и без ликих первоначал мироздания – Души Мира, избравшей его в качестве своих глаз и рук, чтобы таким образом увидеть и осоз нать саму себя, а потом в акте творчества выразить всё это и снова возвратиться обратно – к первоистоку всего, великой пус тоте, посылающей мне свой призрачный серый свет инобытия.

Я чувствовал, что именно в нём, в этом свете, был секрет подлинного творчества, секрет мастерства. Ведь просто обрести ветер силы недостаточно для того, чтобы быть способным к творчеству. Необходимо нечто ещё, делающее человека, обла дающего такой силой, способным излучать её из себя...

В те ночи, лежа на теплой печи, глядя на неподвижное пламя свечи и слушая шуршание мышей, я чувствовал, что оно где-то рядом, совсем близко;

постоянно присутствует в нашей жизни, но мы его не замечаем, как рыбы не замечают вод того океана, в котором проходит их существование... Мгновение веч но настоящего… А серый свет пустоты оказывается тем, что связывает мою душу с первоначалами бытия – слабый, тусклый и неяркий...

Как странно... Я мог бы предположить, что это будет сверкающий свет великого полдня, познанный на каменистых обрывах Зарубиной горы, или опаловое сияние вечерних небес, накрывающих в час заката своим сводом весь мир Волшебных Гор;

или красно-оранжевый луч восходящего солнца... Но это оказалось совсем иным... Серый свет не имел ни признаков ни качеств;

в нём, как и в великой метафизической пустоте, не бы ло ничего... Поистине, как сказал тысячу лет назад один китай ский мудрец, «когда распускается этот цветок, он не имеет ни цвета, ни формы...».

Так для меня этот серый свет туманной дали над горой Каменухой, возвышавшейся на другой стороне долины, где на ходилось село Лукавица, оказался теми первичными водами, в которых растворялось моё «Я», становясь пустым зеркалом, в котором отражалось уже нечто совершенно иное – Weltinnenraum.

Несколько дней нашего пребывания в Лукавице закончи лись и мы пошли на автобус в Букрин – соседнее село, находя щееся километрах в пятнадцати за горами и долинами. Когда по полевой дороге мы поднялись на высокую гору, перед нами от крылся вид на далекий горизонт. Заснеженные поля, серые пе релески, а где-то далеко на юге, на самом краю мира – полоска синеющих гор, и белые облака, медленно плывущие над ними в ярком зимнем небе... В это мгновение передо мной снова рас пахнулась даль неведомого, а очертания голубых гор на юге ка зались круглым, как панцирь черепахи, островом Волшебной Страны, ждущим меня далеко впереди под покровом небес...

Мы шли с Максом по дороге, разговаривая о чём-то, а моя мысль в это время уносилась туда, к тем голубым горам.

Хотелось, чтобы это состояние длилось бесконечно – быть странником, идущим в сторону солнца... Ведь цель не в том, чтобы прийти, а в самом пути. Как всё, оказывается, просто...

Это так радует, когда перед тобой открывается далекий путь, подобный огромной реке, извечно текущей по земле и проло жившей своим движением этот путь – поистине, путь текущей воды, который не требует усилий, чтобы идти по нему. На са мом деле он требует иного – отдаться воле потока, стать одной из его струй, и тогда он легко и свободно понесет то, что было когда-то моим «Я» в голубую даль, освещенную ярким солнцем, где тает и становится текучим всё, что было замёрзшим и твер дым... Как будто эта река жизни начинается где-то далеко поза ди, среди снегов, льдов и горных вершин метафизического Се вера, у полюса чистого духа, и течёт на юг, к солнцу и теплу эк ватора, впадая там в голубые воды райского праокеана и сама при этом исчезает.

Так мы пришли в Букрин и в три часа дня сели в автобус, идущий до Киева. Людей было мало, и мы с Максом расслаби лись в тепле, выпив холодного сладкого чаю из фляги. А когда автобус выехал за край села и поднялся на гору, за окном снова открылся вид на поля и холмы, уходящие на юг, в сторону Кане ва. Яркое зимнее солнце освещало заснеженные склоны долин, а на горизонте, в синеющей дали, заполненной ярким светом зим него полдня, виднелась гряда далёких гор, над которыми раски нулась безбрежная голубизна небес с белыми островами непод вижно застывших облаков.

Автобус миновал поворот на узкую полевую дорогу, спускавшуюся в долину... Дорога, глубокая долина и синеющий горизонт – всё это снова напомнило образ потока текущей воды.

В этом были и стремление зова, и ясность духа, и умиротворе ние достижения, и неподвижность вечности. О, недостижимость цели и бесконечная длительность пути! Действительно, бывают мгновения, когда путь оказывается более ценным и значимым, чем цель.

Автобус ехал дальше по дороге, в него зашло несколько пассажиров, затеявших какой-то разговор с водителем на сель ские темы, а я всё смотрел на далекий горизонт за полями и холмами. Хотелось, чтобы это мгновение длилось и длилось, не заканчиваясь – озарённая ярким светом дорога, уводящая в сто рону солнца, прямая, простая и понятная, где всё происходит легко и свободно – дорога на всю жизнь.

Это снова была она – Солнечная Дорога, уже не раз рас крывавшаяся передо мной в знойный летний полдень, а теперь позвавшая за собой в голубых далях морозного зимнего дня – прямая линия судьбы, путь без конца, содержащий в себе всё возможное и всё желанное, уводящий гораздо дальше, чем мож но было бы предполагать. Моя жизнь предстала в этот миг пере до мной, как бесчисленные грани радужно переливающегося кристалла, сверкнувшего алмазным блеском в луче солнца – и лунная ночь, когда мы сидели со Шкипером под ясенем в начале этого года;

и колеблющееся пламя свечи в лукавской хате, и де рево бодхи, и посвящение Зарубиной горы, и странствия про шедшего лета...

Казалось, что сам мир, огромный мир обращался ко мне в это мгновение высочайшей ясности духа, показав не только всё прошлое, но и приоткрыв будущее – образ странника к солнцу, человека новой эпохи 1990-х, легко и свободно идущего по до роге к далеким голубым горам.

Странника, жизнь которого подобна потоку текущей во ды.

Оболонская запредельность Наступила весна. Инсайты, посетившие меня лунной но чью под ясенем, в ночной тишине сельской хаты и на зимней дороге, когда мы с Максом шли в сторону солнца, не прошли бесследно – я чувствовал, что некий поток несёт меня, обещая перемены. Я много размышлял о том, что на протяжении веков искатели запредельного отправлялись в свои странствия на по иски неведомого – кто в «страну Востока», кто в противополож ном направлении. Наверное, не имеет значения, насколько дале ким было это путешествие – главное, что было пережито в нем, и как это изменило странника. Разная была и длительность тако го путешествия – у одного полгода, а у другого – на всю жизнь.

Но все они, найдя свой дар силы, потом возвращались домой, как в дзэнской истории про поиски быка. Вот и мне предстояло, совершив свое путешествие в бучацких горах, «вернуться до мой», в мир людей, сделав это так, чтобы не утратить бесследно найденное на дорогах странствий.

Наступил один из тех периодов жизни, когда старые цели уже утратили привлекательность, а новые еще не определены;

впереди простирается неведомое, в которое необходимо шаг нуть. Это неведомое одновременно и пугает, и радует – пугает, потому что нет уверенности в успехе, а радует – потому что оно содержит в себе новые возможности, как чистый лист бумаги, на котором еще нет ничего, но может быть написано всё, что угод но.

Той весной 1988 года передо мной стояли три цели. Пре жде всего, необходимо было найти место в социуме – а это была нелегкая задача после длительного времени, проведенного среди лесов и гор. Конечно, хотелось бы заниматься какой-то творче ской деятельностью, а не просто сидеть восемь часов в коллек тиве инженеров или рабочих – всё это уже было в Институте Патона, где я работал много лет, и сильно надоело. Во-вторых, я решил сменить квартиру и переселиться из центра города куда нибудь на окраину, в новый дом на берегу реки, из окна которо го открывалась бы влекущая даль. И, наконец, я понял, что мне надоело жить самому и хотелось, чтобы в этой новой квартире со мной была женщина. Если уж я не уехал с Мариной в Амери ку и не попал в Беркли, то нужно начинать жизнь с начала.

Еще хотелось найти новых друзей, чтобы в этой новой квартире собиралась компания людей, подобных мне по духу...

А летом вместе со всей этой компанией переместиться в столь любимый мной мир холмов, лесов, полей и сельских хат. За прошлые годы, проведенные в глуши, я в полной мере оценил драгоценность такого редкого дара, как искреннее общение с человеком, близким тебе по духу, в особенности если это чело век Пути, встреченный на кочевых дорогах странствий. Много лет спустя, в конце 90-х, после того как мне довелось в разных местах встречаться с множеством разных людей я понял в пол ной мере, насколько редким даром является эта возможность полноценного общения, так же как и встреча с человеком, близ ким по духу. В этом отношении эпоха 80-х была, конечно же, для меня наиболее богатой.

В начале апреля мне позвонил Миша, которому я недавно рассказывал о своем желании найти какую-нибудь интересную работу, и сказал, что есть возможность устроиться в психологи ческий центр, где работала Лена, жена Волохана. Психологиче ские тренинги, групповая работа, портрет Карла Роджерса… Так я неожиданно для себя соприкоснулся с совершенно новым ми ром, о котором ничего не знал до того. Три моих ровесницы – Лена, Рита и Катя – умели создавать творческую атмосферу, способствовавшую поиску в самом себе новых возможностей.

Впрочем, этот креативный период, связанный с психотерапией, длился для меня недолго – скоро каждая из этих по-своему не обыкновенных женщин пошла своим путём и сейчас, 15 лет спустя, они стали известными в нашем городе психотерапевта ми. Я тоже занялся другими делами, не имевшими отношения к психологии Случайно сорванное на столбе объявление довольно бы стро привело к тому, что я договорился про обмен квартиры – в те годы квартиры ещё не покупали, а именно меняли, оформляя всякие документы в государственных учреждениях. По, казалось бы, странному стечению обстоятельств квартира оказалась на улице Приречной, на Оболони, на самом краю города возле Днепра – как раз то, что мне было необходимо.

Незадолго перед тем у меня был роман с одной женщи ной, жившей возле метро «Минская», мы с ней по вечерам про гуливались по Оболони, и так в конце 87-го – начале 88-го мне открылась некая прелесть Оболони, в то время ещё достаточно нового и не загаженного района. Это была особая оболонская запредельность. Да, как это ни странно, на Оболони был не только пивзавод и огромное количество жлобов, нечленораз дельные голоса которых сразу напоминали Мироновку, Переяс лав и другие никчемные провинциальные местечки. Там была и своя запредельность, и пока этот район был новым, она хорошо ощущалась, присутствуя повсюду – особенно в час заката и за ри, когда розовые перистые облака медленно плыли в небе над пустырями и новыми домами. И когда мы с Ирой (так звали мою оболонскую подругу, которая через пару лет оказалась вме сте с Гелой в Нью-Йорке, на острове Манхеттен) – прогулива лись вечером по широкому проспекту, ведущему от Московско го моста, или по улице Приречной мимо песчаных пустырей и новых домой, пахнущих цементом и краской – огни ночного го рода за рекой, пустые улицы и запах ветра напоминали о беско нечности жизни. И хотя Ира скоро переселилась с Оболони в другую квартиру, а наш роман закончился в начале этого года, я иногда прогуливался по вечерам по Оболони, где влёк дух но визны, простора, обилие песчаных пустырей и близость реки.

Поэтому квартира на Приречной, с окнами, выходящими на Днепр, сильно воодушевила и я воспринял это как редкий дар богов.

Впервые я оказался на Оболони еще в детстве, в конце 60 х или начале 70-х. Тогда там не было ничего, только озера и кусты на песчаных холмах. Через несколько лет мы с компанией школьных друзей доехали на катере до пристани, называвшейся «Охотбаза-2» – она была тогда на острове прямо напротив окон моей новой квартиры. Мне запомнилась глубокая темная вода быстрой реки, чистые песчаные берега, безлюдные места и ве чернее солнце, опускающееся над лугами, где виднелись трубы, по которым намывали песок – первые признаки начинающейся большой стройки.

Потом, в семидесятые, в пору первой любви я со своей подругой юности ездил иногда на катере до пристани «Выгу ровщина» – много лет назад она была примерно там, где сейчас Московский мост. Катер отходил от Спасского причала на По доле – большого деревянного дебаркадера, стоявшего возле Ильинской церкви, где тогда не была построена набережная, а был песчаный берег и старые деревья. Через полчаса мы оказы вались в совсем другом мире, который казался нам диким и дев ственным. А если пройти от пристани «Выгуровщина» вверх по течению, за пансионат «Дніпрові хвилі» – небольшой дом отды ха, построенный ещё в сороковые годы, – там начинались широ кие песчаные берега с обрывами, подмытыми рекой и зарослями кустов вербы, дававшими тень в летнюю жару. Людей в те годы там почти не было, берега были чистыми, еще не заваленными мусором, и на первозданном песке, волнистом от ветра и скри пящем под ногами, можно было чертить пальцем те слова, кото рые обычно пишут на песке в таком возрасте мальчик и девочка.

Как ни странно, этот самый песчаный берег, правда уже доволь но сильно заросший, тоже оказался перед окнами моей новой квартиры.

Позже мы бывали в этих местах с друзьями студенческой поры – со Стасом, Серым, Цыпой и нашими подружками тех лет. Взяв палатку, мы углублялись в луга и дубовые рощи, и там, на берегу пролива – одного из проливов и озер, которые носили название Черторой – у нас было место для ночевок. Уже начали строить Московский мост, но пристань «Выгуровщина» еще ос тавалась.

В те годы луга на Черторое казались нетронутым природ ным миром, хотя на горизонте хорошо были видны холмы горо да и золотой купол колокольни Софийского собора. Действи тельно, тогда люди еще не начали проникать в этот райский уго лок, и о нём знали только рыбаки. Когда-то давно Черторой был старым руслом Десны, которая сотни лет назад впадала в Днепр там, где сейчас мост метро. Потом Десна изменила свое течение, оставив цепь глубоких озер, связанных между собой проливами.

В наше время старинное название Черторой было забыто, и эта местность стала называться «Десёнка». Обилие проливов, быв ших естественными водными преградами, и островов помогали этому мирку довольно долго оставаться нетронутым. Луговые цветы, травы, дубовые рощи, птицы – всё это сохранилось на островах, расположенных посреди большого города.

Когда в 1976 году был построен мост, и я в первый раз прошел по нему в сторону заходящего солнца, открывшийся вид на город и высокая, стометровая башня опоры моста, напоми навшая какие-то мистические врата, произвели на меня сильное впечатление. Так этот мост – «Мост Севера», как я назвал его потом, через много лет – стал для меня одним из основных мест силы. Это было посвящение в «оболонскую запредельность», хотя тогда я не называл это такими словами.

Я помню, как шёл по мосту в час заката, а на правом бе регу, где за далекие холмы садилось солнце, виднелись бескрай ние намытые пески и новые дома, строящиеся на большом пес чаном острове, окруженном кольцом соединяющихся друг с другом озер, из которым качали по трубам брали песок. Мне было двадцать лет, я шел по мосту в неизвестное, впереди был строящийся фантастический город на песчаном острове, а жизнь казалась простирающейся в бесконечность.

Следующий раз я оказался на Оболони в 1985 году, когда туда уже проложили метро. Между станциями «Минская» и «Оболонь» жил Макс, и когда я впервые вышел из станции «Минская», передо мной открылась поистине бесконечная даль, столь редкая в городе. Был летний вечер с умиротворяющей си невой небес, вдали виднелись едва заметные новые дома за ре кой, синеющие холмы города и золотой купол башни Печерско го монастыря. Пока я шел от «Минской» по широкой улице к Максу, мимо строек и песчаных пустырей, оболонская запре дельность в полной мере вошла мне в душу. Она была неотде лима от образа новых, недавно построенных домов и того чув ства простора, свободы и полета, которое иногда посещает ду шу, когда мы переступаем порог новой квартиры, в которой еще никто не жил. Это чувство бесконечности будущего, в котором пока ещё так много выборов и всё кажется возможным.

Уже давно я познал это чувство бесконечности будущего, не раз приходившее ко мне, когда я шел мимо строящихся до мов – подъемные краны, горы песка, запах цемента... Меня за вораживало, когда на краю города появлялись горы намытого песка, поднятого со дна реки, а потом на этих песках начиналась стройка. Наверное, сказывалась любовь к реке и песками – я мог целыми днями сидеть на берегу, перебирая камешки и смотря на воду;

эта любовь прошла через всю жизнь, не угаснув через много лет.

И сама стихия песка казалась совершенно особой, не та кой как земля, вода, воздух, огонь или эфир. Земля неподвижна, влажна и темна;

вода прозрачна и текуча. А стихия песка нахо дится посередине между ними: песок светел, подвижен и текуч, но не является водой;

он легко перемещается ветрами, может даже лететь в глаза, но не является воздухом. Эти пески, намы тые рекой когда-то давно, тысячи лет назад, принесенные тече нием из невообразимой дали, вобравшие в себя частицы разных берегов, где их вымыла вода… Почти как всевмещающая мета физическая пустота, в которой, казалось бы, нет ничего, кроме струящихся песков вечности, но в то же время угадываются при знаки всего возможного... Пролежав тысячи лет на дне, эти пес ки стали памятью древней реки. Они вобрали в себе всю жиз ненную силу текущего потока, – китайцы назвали бы её силой ци реки. И когда эти пески оказываются поднятыми со дна, соб ранными в огромные песчаные горы, намытые земснарядом и высохшие на жарком солнце, они начинают отдавать эту силу великой реки, накопленную за тысячелетия.

Такова алхимическая стихия песка. Поэтому я и любил новые дома, построенные на песках, и мне так хотелось начать новую жизнь в новой квартире. Хотелось бы даже – если пофан тазировать – постоянно менять квартиры, жить только в недавно построенных домах, окруженных песками, дарящими свою силу и напоминающими о пустоте и свободе. И хотя квартира на ули це Приречной не была только что построенной, и там до меня уже жили прежние хозяева, этот дух пустоты и свободы хорошо ощущался на Оболони в 1988 году.

В конце апреля я окончательно закончил дела с оформле нием документов, и хозяйка квартиры дала мне ключ. Эта хит рая тётка с простой психологией городского обывателя была счастлива, что уезжает с Оболони, и будет жить в доме рядом с Владимирским базаром. А я был счастлив, что больше не буду жить рядом с базаром и переселяюсь на край города в дом, стоящий на берегу Днепра.

Вечером после работы, надев рюкзак (на следующий день планировалась поездка на Бабину гору) я отправился на новую квартиру, откуда прежние жильцы уже забрали вещи. Когда я переступил её порог и зашел в пустую комнату, в которой отда валось эхо шагов, меня поразили тишина и даль за окном. Вече рело, за рекой уже начали зажигаться мерцающие огни города, похожие на неведомые созвездия, где-то на горизонте из высо кой трубы на Троещине струился в небо дым.

В этот миг ко мне вновь прикоснулся серый свет пустоты, несущий в себе вкус высочайшей свободы – свободы от всего.

Это был дух пустотности бытия – той пустотности, которая спо собна и в душу вносить легкость, окрыляя её и устремляя в даль над рекой.

Пустая квартира на краю города, сумерки, небо, дым, ис текающий из огромной трубы, а вдали на горизонте – новые до ма и едва заметная темная полоска леса... Чувство бесконечно сти жизни снова ожило в моем сердце – чувство, уже не раз по сещавшее меня на дорогах странствий;

чувство более редкое и драгоценное, чем золото, которое искали бродяги всех времён.

Как будто в этой пустой тёмной комнате начинался некий далёкий путь, простирающийся в неизвестное и уводящий, мо жет быть, гораздо дальше, чем мне казалось. Что ждёт меня здесь, – какое будущее, обещанное в ночь полной луны под ясе нем? Какие мгновения бесконечности ещё откроются мне здесь?

Бесконечности жизни и времени, метафизического Пути и соб ственной, конечной судьбы… Сняв рюкзак, я постелил на полу спальный мешок и лёг спать.

Завтра утром предстоял путь на Бабину гору.

Солнце и Луна На следующий день утром мы с Висенте встретились на речном вокзале. Нам предстоял путь на Бабину гору, но вначале мы решили посетить Лукавицу, чтобы навестить Шкипера и вспомнить былое. Впереди было пять или шесть свободных дней – в этом году майские праздники плавно переходили в вы ходные – обещавших приятные впечатления. Через три часа мы уже были далеко от Киева, в ином мире, живущем по своим за конам.

Когда мы вышли на пристани, была теплая весенняя по года, в чистом небе светило яркое солнце. Пробивалась первая трава, над огородами поднимался дым – сжигали прошлогодний бурьян;

пели птицы и пахло нагревшейся на солнце весенней землей. Ничего не изменилось в этом мире призрачных гор, да и что могло в нем измениться, пока вечность пронизывала здесь земную жизнь. На пристани сидели всё те же местные адепты – дед Пульпен, Яким Бень, Гриша Жопа и Кость Шруль, с кото рыми мы обменялись приветствиями и ритуальными фразами про «курей», «горіхи» и «дрова».

Пройдя через село, мы вышли на склон каменистого хол ма, где стояла заброшенная коровья ферма, и спустились на бе рег. Вода стояла низко, и можно было не спеша идти в сторону Зарубиной горы. Широкие берега и песчаные валы, оставшиеся от растаявших недавно льдин;

крики чаек, первая трава и цветы, яркое солнце и синева небес, а главное – запах весны, запах не давно оттаявшей, нагревшейся на солнце земли… Всё это опья няло душу, и как часто бывает в конце апреля и начала мая, жизнь казалась многообещающей.

Возле Зарубиной горы было по-летнему тепло, песок на склоне нагрелся, и мы просидели там, возле больших камней, до самого вечера, созерцая далекий горизонт и вспоминая об эпохе трахтемировского посвящения. С тех пор прошло шесть лет, но из-за многих событий и впечатлений казалось, что это действи тельно какая-то легендарная эпоха, бывшая в незапамятные времена. На реке не было ни лодок, ни барж;

мы знали, что и на всем побережье сейчас нет ни одного человека – местные жите ли возились на своих огородах. Это знание радовало, и мысль о том, что никто и ничто тебя не потревожит в такой теплый ап рельский день, позволяла почувствовать полное душевное рас слабление. Витя задремал, лежа на теплом песке, а я долго хо дил по берегу, в те годы еще девственному и не заваленному пустыми бутылками, рассматривая разные камешки, древние ра ковины и окатанные водой куски дерева.

К вечеру, когда солнце склонилось к горизонту, мы по шли, преисполненные благости, через поля по хорошо знако мым дорогам в село Лукавицу. Из долин протянуло прохладой, на востоке за рекой начала подниматься луна, а вокруг нас были гряды холмов и лабиринты яров – обитель силы. Идя по дороге, мы говорили о том, что это, конечно же, волшебная земля, чем то подобная эльфийскому Лориену. И даже если мы сами с по мощью воображения создали этот мир мечты и мифа, всё равно в этих полях и холмах есть нечто такое, что позволяло этому мифу жить своей самостоятельной жизнью, питая нас силой да же в том случае, если мы попадали в эти края не в самом луч шем состоянии.

Как бы там ни было, но когда идешь по дороге среди этих гор в час зари, часто приходит чувство, что нет ничего невоз можного в этом фантастическом мире, пронизанном потоком силы, текущей из ниоткуда в никуда. Однако кто его знает, мно го ли ещё у нас времени, чтобы идти по этим дорогам силы – ведь эльфам пришлось покинуть Лориен, потому что мир начал меняться, и они не могли больше сохранять самое главное для них его качество – волшебность.

Беседуя об этом, мы спустились в село, к хате Шкипера, стоявшей возле кладбища. Пахло дымом, а где-то в глубине до лины лаяли собаки. После долгих чаепитий со Шкипером и бе сед, отчасти на эзотерические, отчасти на сельские темы, мы за ночевали под культовым навесом. Спать не хотелось – сказыва лись манящие запахи весны, яркие звезды и большое количество выпитого чая, и я долго лежал в спальном мешке, созерцая Млечный Путь, слушая шум ветра и вспоминая видение, посе тившее меня зимней ночью под ясенем. Витя спал на соседней лавке. Я тихо выбрался из спального мешка и пошел по тропин ке через огороды к ясеню. Яркая луна поднялась уже довольно высоко, и звездное небо потускнело в ее свете. На ясене набухли почки, но листьев еще не было, и голые ветви были почти таки ми же, как зимой. Сев на порог хаты Макса я погрузился в со зерцание луны.

Впечатления яркого весеннего дня, проведенного у Зару биной горы;

воспоминания о годах странствий, промелькнувшие где-то в сознании;

серый свет пустоты, познанный в прошлом году здесь, под «деревом Бодхи»;

образы всех моих друзей, лю дей пути, встреченных на дорогах… все это слилось с текущим потоком лунного света в некое чувство блаженства, нарастаю щее и переполняющую душу. Это был он – ветер силы;

он ведь не всегда имеет форму ветра, проявляясь в чём угодно. И сего дня, так же как и зимней ночью, он снова был в лунном свете.

Я вернулся в это состояние.

Завтра нам предстоял далекий путь к бучацким горам.

Рано утром мы с Виктором собрались в дорогу и, про стившись со Шкипером, отправились в сторону Бабиной горы.

Поднявшись через лес на гору, мы вышли в поля. Снова перед нами простирались дороги и столбы, как и восемь лет назад, ко гда мы впервые оказались в этих краях. Даль манила в себя, го лубые горы виднелись впереди на горизонте, а чувство блажен ства, расцветшее вчера ночью в сердце, всё так же было там, и несколько часов, пока мы шли по дорогам, пролетели незаметно.

Миновав село и пристань, мы пошли вдоль берега. Здесь тоже было много песка и сухих коряг, а солнце грело уже про чти по-летнему. Впереди на юге возвышались горы, к которым мы шли, и прямо над ними стояло солнце. Темные в ярком све те, с неотчетливыми очертаниями, горы казались сегодня осо бенно таинственными и влекущими.

Отдохнув возле начала бучацкого леса, зазеленевшего первой листвой, мы пошли дальше по лесным дорогам, сделав следующую остановку на вершине горы Вихи. Внизу синела ог ромная река, хорошо было видно Канев, и где-то далеко, у края каневских гор, возле Пекарей на самом горизонте блестела на солнце вода. Лес был полон первых цветов, пробивающихся че рез сухие листья;

гудели шмели, и яркое солнце проникало через ветви деревьев, еще не покрывшиеся листвой.

Пройдя по дороге несколько километров, мы свернули налево, в поля. Бабина гора уже была недалеко, а с полевой до роги перед нами открылась бескрайние голубые просторы небес и горизонтов. Невысокие холмы левого берега и крутые канев ские горы на правом замыкали южный горизонт, подобно под кове, оставляя узкий проход, куда текла река, блестя под ярким солнцем где-то в совсем уже неразличимой дали.

Замкнутый, как подкова, мир напоминал алхимический котел. Так оно и было на самом деле – котел для алхимической трансформации, в то же время всегда готовый раскрыться, пред лагая какой-то новый путь – в сторону солнца.

Спустившись с полей к Бабиной горе, мы встретили там старых друзей – Колю, Гришу, Пасечника и Ваню, приятеля Ко ли, приехавшего в первый раз на Бабину гору со своей подругой Валентиной. Её усиленно обхаживал Гриша, известный люби тель женщин, оттирая Ваню. Это продолжалось на протяжении нескольких дней, проведенных у Бабиной горы, и мы с Колей насмехались над Григорием.


Так я познакомился с Валентиной – ей было 23 года и она родилась на берегу Тихого океана, во Владивостоке. Хотя Ва лентина была занята выяснением отношений с Ваней и Гришей, а мы с Висенте – созерцанием сверкающего света, по дороге об ратно Валентина сидела в «метеоре» рядом со мной… Через не сколько дней мы начали встречаться, что было полной неожи данностью и для Вани, и для Гриши, но такова жизнь, и пути её непредсказуемы.

В следующие выходные, 9 мая, мы оказались вдвоем в Зарубе, на стоянке над яром, где моя новая подруга получила первое посвящение силы и эзотерическое имя Тина. Было хо лодно и всё время шел дождь, шуршащий по палатке, но когда мужчина и женщина увлечены друг другом, дождь не имеет ни какого значения.

Отношения наши развивались быстро, мы встречались почти каждый день, а по выходным ездили в Заруб. Прошел май, настало лето и, взяв отпуск, мы с Тиной отправились странствовать по дорогам. Нашей главной стоянкой был Заруб, поляна возле куста боярышника – то место, где мы впервые по знали друг друга. Оттуда мы отправлялись в разные странствия, иногда забираясь довольно далеко – в Каневский заповедник и даже по ту сторону далеких Мошенских гор, в Секирно и Чер кассы. Однако где бы мы ни были, мы стремились вернуться об ратно, на нашу поляну, в тень под грушей, откуда была видна река и Зарубина гора. Это место воспринималось нами как дом – несколько камней, положенных под деревьями;

выбеленная вол нами доска, заменявшая нам столик, пару причудливой формы коряг и спрятанный в кустах старый почерневший чайник – та ков был интерьер нашего жилища. Лето было сухим и жарким, никто не тревожил нас на склоне горы над яром, и никакого дру гого дома нам тогда и не было нужно...

Там, в Зарубе мы с Тиной провели много дней и ночей – больше месяца. Наша палатка стояла на самом краю обрыва, а под обрывом я каждый день по утрам, на восходе солнца копал пещеру – рубил топором твердую желтую глину, а потом выгре бал её наружу и сбрасывал вниз с крутого склона. Тогда я ещё не знал, зачем это делаю – просто хотелось исполнить свой дав ний замысел, и лишь потом пришло понимание, что означала эта аскетическая практика. Когда пещера была вырыта настолько, что в ней можно было поместиться вдвоём, работа была завер шена, и в боковой стене мы вырезали ножом узкую нишу, где могла поместиться свеча или небольшая статуэтка. Ниша пока оставалась пустой, но над входом в пещеру я вмуровал в обрыв с помощью жидкой глины большой камень с отпечатком спираль ной раковины – символом расширяющейся Вселенной, как мы его называли. Этот камень был найден на берегу у обрыва, к ко торому мы ходили купаться – там было много подобных камней с окаменелостями, и сидя в тени под горой у края воды эти спи ральные раковины, большие и маленькие, можно было созер цать бесконечно...

По утрам мы просыпались в палатке от пения птиц – в яру их жило великое множество, и на восходе солнца громче всех пела иволга. За рекой вставало солнце, капли росы блестели на траве, из глубин каньона тянуло прохладным свежим воздухом, а взор тонул в бездонной синеве небес над высокой зеленой го рой, возвышавшейся на другой стороне оврага – это была та са мая гора, под которой тёк источник. По утрам я спускался по крутому склону в яр и шёл по дну каньона к журчащему ручей ку, чтобы набрать в чайник холодную воду с глинистым привку сом.

По ночам над этой горой вставала большая белая луна, а где-то там, вдалеке за горой находились Бучак и Каневский за поведник. И когда утром я смотрел на зеленую вершину, порос шую липами, мне казалось что за ней открывается какой-то да лекий путь – дорога на юг, за горизонт, в неведомое... Путь на всю жизнь? Кто знает, может быть и на всю жизнь...

И действительно, когда мы однажды поднялись по крутой тропинке на гору, с её вершины открылась бесконечная даль юга, где между деревьями и вершинами холмов виднелась по лоска едва различимых голубых гор – там угадывалась и верши на бучацкой горы Вихи, всё так же манившая своей извечной за гадкой, и еще более далекие гряды холмов Каневского заповед ника.

По утрам мне нравилось созерцать зелёные горы вокруг.

Выбравшись из палатки, я садился на лежавший под грушей бугристый серый камень. Его прохлада напоминала мне о том, что он, так же как и несколько других подобных камней, вид невшихся в траве, когда-то лежал под стеной трахтемировской хаты. В 1984-м я привез их сюда на экспедиционной машине и это были, наверное, единственные материальные предметы, на поминавшие об эпохе трахтемировского посвящения, с которого когда-то начался мой путь в этих горах. Разве что, ещё старая белая эмалированная кружка, которую я носил с собой в рюкза ке – она тоже была из трахтемировской хаты, и в 1982-м я часто пил из неё холодную воду «з криниці», сидя в хате за деревян ным столом и глядя в окно на горы и поля.

Из яра было слышно журчание источника, над головой парил орел, кружа высоко в небе, и когда я смотрел на потем невшее от солнца обнаженное тело моей подруги, расчесывав шей волосы под кустом боярышника, мне вспоминались слова японского мудреца, жившего тысячу лет назад: «На протяже нии всех эпох мы мечтали об этом, на протяжении всех веков мы стремились к этому... эти никому не нужные учения и доктрины... На самом деле ОНО было рядом с нами... повсюду...

Всегда и везде.»

С реки доносился шум моторной лодки, где-то плыла баржа, но эти звуки казались далёкими и нереальными с этой поляны, скрытой среди деревьев. Мы знали, что все дороги и тропинки к нашей стоянке давно заросли колючим кустарником и никто не потревожит нас – мужчину и женщину, сплетенных в объятьях страсти на зелёной траве в тени груши, под покровом прозрачных утренних небес.

По утрам мы пили чай с сухой овсянкой – запасов еды у нас было мало, и нам приходилось ходить по берегу, по старым стоянкам разных переяславских лохов, чтобы найти там пару сморщенных от жары картофелин или сухие корки хлеба. Потом мы шли на Зарубину гору, оставляя на весь день палатку и одея ла. В те годы людей в этих холмах почти не было и можно было не заботиться о сохранности вещей.

На Зарубиной горе мы проводили весь день до самого ве чера, лежа под жарким солнцем на песчаных осыпях, в тени под сосной на краю холма, или плавая в прозрачных водах теплого залива. Разноцветные пески на склонах горы, огромные ржавые камни, теплая чистая вода, даль горизонта и безбрежность небес – всё это снова и снова напоминало об изначальном рае с его ничем не потревоженной безмятежностью.

Не знаю, наверное у разных людей существует свой образ изначального рая, и кому-то он представляется в виде плодо родных библейских холмов или цветущего сада Эдема, но для нас с Тиной образ рая был связан с островом в теплом океане – древнем праморе Тетис, родине всех живых существ. Об этом острове нам напоминали и склоны Зарубиной горы, бывшие то гда девственными и не осквернёнными людьми, и осыпающиеся с обрывов зеленые, белые и ржавые пески.

Далеко на запад уходила бесконечная поверхность воды, берега не было видно и временами казалось, что мы действи тельно находимся на берегу моря. Прозрачные волны накатыва лись на песок, в них играл свет яркого солнца и в этих волнах можно было часами лежать на отмели, рассматривая игру сол нечных бликов в золотистой теплой воде – игра вечности, игра великого полдня, не имеющая ни начала, ни конца...

Когда-то, странствуя по жарким дорогам, я думал, что мгновение великого полдня неотделимо от зноя, ослепительного света и одиночества вечности, но оказалось, что мистерии свер кающего света могут происходить и в тёплых волнах вместе с женщиной. Это была иная игра вечности;

игра, в которую могут играть только двое – мы называли её Aquatic Tantra.

Вечером, когда знойное июньское солнце начинало кло ниться к западу, всё ниже опускаясь к воде, его косые лучи про никали в набегающие на берег волны, делая их темно-золотыми, похожими по цвету на густой мед. В этот предзакатный час мы любили, сидя у края воды, созерцать разноцветные песчинки, мелкие камешки и обломки раковин на дне. Золотистая, прони занная светом вечернего солнца волна поднимала их, перемеши вала, переносила с места на место, а потом отступала, и всё по вторялось снова. Эти пёстрые камешки и песчинки напоминали обломки бесчисленных идей, учений, религий и слов древних книг, перемолотые прибоем праморя бесформия – всё, что в ко нечном счёте осталось от тысячелетней культуры, становящейся ненужной в миг закатной полноты бытия.

«Все века мы стремились к этому... никому не нужные учения... А на самом деле оно было рядом с нами...»

Всё длиннее и длиннее становились тени от камней на песчаных склонах;

нагревшийся песок хранил тепло жаркого дня, а лежа в его зыбкой податливой мягкости, в этих объятьях вечности, не хотелось никуда идти и ни о чём думать...

В вечернем свете темной становилась вода, солнце начи нало отбрасывать свою переливающуюся красно-золотую до рожку, а синева небес над краем горы и над кроной одинокой сосны приобретала космическую глубину. Казалось, что в этот вечерний час из небесного зенита исходил некий невидимый Луч Творения, касаясь земли и воды, и тогда хорошо знакомые горы и долины становились фантастическим вибрирующим ин струментом, на котором этот луч исполнял свою непостижимую мелодию, даря нам врата, раскрытые в запредельное.

Взявшись за руки, мы стояли на берегу под горой, глядя на красно-золотой диск солнца, опускавшийся всё ниже к запад ному горизонту, и на серебристую луну, встававшую за рекой на востоке. Закат солнца, восход луны, вечернее небо над ржавым обрывом и одинокая сосна на краю горы... Когда я смотрел в се ро-голубые глаза моей подруги, загадочные в этот час заката, как взгляд древней египетской богини, мне казалось, что в моём сердце встречаются два луча – Солнце и Луна, светившие друг другу навстречу.

Потом мы пошли обратно по краю воды, а мир в этот час вечера казался совершенным – одно из тех мгновений, когда хо телось, чтобы время остановилось навсегда. Солнце опустилось за край горизонта, и розовым вечерним светом озарились дали.


По тропинке мы поднялись из устья яра к своей стоянке. День угасал.

Разложив в очаге сухие дрова, собранные на берегу – я принёс их наверх, завернув в старую, побелевшую от солнца ар мейскую гимнастёрку, в которой ходил тем летом – мы сложили костёр. Высохшие на жарком солнце ветки разгорались быстро, и вот уже можно было ставить на огонь почерневший чайник.

На кусте боярышника висел маленький приемник, играла тихая музыка и дрожали тени от горящего огня... Пока мы пили чай, над краем горы у нас за спиной погасла заря, а над яром все выше поднималась Царица-Луна, напоминая о зимней ночи в Лукавице, когда мы со Шкипером сидели под ясенем. И снова в моей душе возник образ бесконечной дороги, простирающейся перед нами – где-то там, за той горой, над которой стояла луна, далеко на горизонте были невидимые сейчас голубые холмы, и туда властно вела нас линия жизни, обещая что-то неведомое и в то же время важное... Что ждет нас там? Кто знает...

Когда настала тёплая ночь, мы лежали, накрывшись одея лом, под грушей у догорающего костра. Через крону дерева све тили яркие звезды, над яром низко стояла луна. В слабом свете ночи глаза моей спутницы были сияющими, как будто в них от ражался рассеянный звездный свет. Внезапно я понял, что уга дывалось в её взгляде – это Weltinnenraum, Душа Мира приняла форму земной женщины, с которой нас связали невидимые узы любви. Глядя в её глаза я снова чувствовал, как в моём сердце встречаются два невидимых луча – Солнце и Луна, светившие друг другу навстречу...

В одну из таких теплых ночей в конце июня, когда Тина уже спала в палатке, я лежал возле погасшего костра и долго смотрел на очертания созвездий. Странное, знакомое чувство посетило меня – весь мир в это мгновение был во мне… «В одном мгновеньи видеть вечность, огромный мир в зерне песка, в единой горсти бесконечность и небо в чашечке цветка…» – вспомнились слова Вильяма Блейка, английского поэта ХУІІІ века. Меня давно привлекал его образ – Блейк жил в Лондоне, работал гравером в типографии и сам печатал неболь шим тиражом свои книги для узкого круга избранных читателей.

Мало кому известный при жизни, сегодня он стал классиком английской литературы.

Внезапно я осознал, что моя жизнь, как и Блейка – это бытие визионера;

призрачный мир видений, вся эта фантастиче ская виртуальная вселенная запредельных пространств, как я ее называл, оказывается гораздо значимее для меня чем «реаль ный» материальный мир.

Наверное, всех визионеров прошлого и настоящего при влекала идея материализовать свой призрачный фантастиче ский мир, спроецировать его наружу, создав вокруг себя жиз ненное пространство столь же фантастического бытия. И всем визионерам было хорошо известно, что для этого необходима женщина – последний и самый главный алхимический компо нент, чтобы её тело стало алхимическим тиглем – атанором, а любовь и страсть к ней – «мистическим огнем», переплавляю щим элементы материального мира и созидающим пространство инобытия, построенное по законам визионерской вселенной – вселенной иных смыслов. Столько их было, прошлых и настоя щих алхимиков духа… созидатели фантастического мира иных смыслов, где свершается «великое делание» и все превращается в «золото»… «Любовники, безумцы и поэты, из одного вообра женья слиты…»

Временами я засыпал, и контуры созвездий расплывались у меня перед глазами, напоминая своими очертания переплетен ные тела мужчины и женщины – никому не известное созвездие of Lovers. Я думал о том, что любовь влечет к себе дух мужчины, будучи той живительной влагой, которая питает и жизненную силу, и саму удачу. Однако в то же время любовь обладает роко вой властью над духом, будучи способной отклонять его от пу ти, изначально прямого и ясного, разрушая тот сложный мир смыслов и целей, который дух мужчины создавал столь долгое время. Такова расплата за быстротекущие мгновения страсти.

Со временем страсть проходит, но весь мир незримых смыслов, державшийся на вере, устремлении и несгибаемом намерении, уже не воссоздать.

Несмотря на всю мою любовь к свободе, этот путь манил и хотелось попробовать погрузиться в отношения с женщиной так глубоко, как это будет возможно, чтобы выяснить, сущест вует ли на самом деле йога сексуальной любви, или же это оче редной индийский романтический миф. Так в ту ночь я принял решение связать свою судьбу с судьбой моей спутницы, встре ченной весной 1988 года на дорогах призрачных гор.

Скоро нужно было возвращаться в город и через пару дней мы покинули нашу стоянку в Зарубе, отправившись дальше в сторону солнца. К вечеру мы оказались на горе Каменухе, где провели ночь в свете яркой луны. За рекой мерцали далекие ог ни, маня в неведомое, а над головой раскинулись звездное небо.

Мы поставили палатку на вершине горы у сосны, но ночь была теплой, гора нагрелась за жаркий день, и спать мы легли на пес ке возле большой глыбы камня.

Я рассказывал Тине о том, как несколько лет назад мы ночевали здесь с Максом, беседуя у костра о разных людях, чьи судьбы пересекались в этих горах, и строя планы создания на ционального парка. На самом деле на протяжении всех лет странствий меня не покидала иная идея: эти призрачные горы и несколько колдовских селений, находящихся среди них, от Трахтемирова до Бучака, хорошо подходят для обители людей пути – искателей запредельного. Хотелось попытаться создать здесь особое пространство эзотерической жизни, существующее по своим законам и не подвластное влиянию внешнего мира.

Эту мысль, казалось бы, совершенно очевидную, впервые вы сказал летом 1985-го Волохан, когда мы сидели с ним вечером на этой же вершине, созерцая видневшийся внизу заброшенный коровник – «общежитие для саньясинов». С тех пор она не по кидала меня, и все попытки организации заповедника и нацио нального парка были лишь внешними формами этой идеи.

В эту ночь мы с Тиной, лежа у теплого камня, снова заго ворили об этом. Лунный свет освещал очертания раскинувшихся перед нами бучацких гор, манящих к себе некой гипнотической силой... Мы не знали, как сложится наша жизнь, и что ждёт нас среди тех гор, но мечта об обители искателей запредельного увлекла нас на долгие годы. Тогда мы не предполагали, что в некотором смысле этой мечте суждено исполниться, хотя не с нами и не так, как мы это себе представляли;

и что действитель но через семь или восемь лет селение, лежавшее сейчас перед нами, будет заполнено разными эзотерическими компаниями, собирающихся вокруг местных адептов, один из которых, про ведя зиму в сельской местности, даже напишет книгу «Еванге лие Мира».

Однако всему этому только лишь предстояло произойти, а сейчас, летом 1988 года, здесь еще никого не было кроме сель ских жителей и лающих собак. Но много лет спустя, такой же ночью на вершине горы Каменухи, мы вспомнили этот разговор.

На следующее утро мы уехали на «метеоре» в Переяслав.

В те годы там еще присутствовала некая вечность, свойственная провинциальным городкам приднепровской Украины – сейчас ничего подобного уже не осталось. Безлюдные улицы, сонные куры, лежащие в пыли перед огромными колоннами то ли рай кома партии, то ли какого-то другого подобного учреждения;

пекущее солнце и короткие тени... Почти вечный Египет...

Переяслав казался нереальным – погружение в мир Зару биной горы оказалось глубже, чем мы думали, и синева утрен них небес над яром или свет закатного солнца, пронизывавшего воду под обрывом явно были более настоящими.

Поев печенья и пряников, мы сидели на траве в тени лип возле старинного собора. Безлюдность и тишина... Приближался час великого полдня... – как там написано в книге, «мгновение самой короткой тени, конец самого долгого заблуждения...»

Белые церковные стены, ухоженные деревья, прохладная тень, с любовью посаженные цветы – всё это снова напомнило о нашем вчерашнем ночном разговоре об обители, где соединились бы монастырь, храм и жилище.

Все предыдущие дни и недели нашего путешествия сло жились воедино, чтобы здесь, у стен переяславского собора в миг жаркого полдня лета 88-го года нас посетило некое видение – обитель, которая одновременно была бы и местом для жизни, и монастырём, и храмом. Монастырем потому, что хотелось бы оградиться от бессмысленности человеческого бытия (в этой стране, а тем более в Переяславе эта абсурдность ощущалась с особой отчетливостью), а жилищем и храмом – чтобы реальная повседневность и фантастическая запредельность смогли бы проникать там друг в друга. Такой дар принес нам час полдня в Переяславе летом 1988 года. Вечером мы вернулись на пристань и отправились на Бабину гору.

Через несколько дней наше долгое путешествие закончи лось, мы вернулись в Киев. Скоро, 6 августа Тина перебралась ко мне на Оболонь. Никаких торжеств не было, на следующий день к нам случайно зашел Коля и мы выпили шампанского, а потом пошли гулять за город.

Так мы оказались вдвоем в этой двухкомнатной квартире в обычном бетонном доме, с окнами, выходящими на берег ре ки. Здесь нам предстояло прожить много лет. В аскетической комнате странника и охотника за силой, где под стеной стоял рюкзак, а на полу лежал расстеленный спальный мешок, поя вился шкаф с полированными дверцами, заполненный платьями, женским бельём и другими вещами моей подруги. В шкафу пах ло духами, косметикой и помадой – таинственные запахи, кото рыми заполнен шкаф юной женщины в возрасте 23 лет. По ве черам, когда наступали сумерки, в зеркальных дверцах шкафа отражались огни, зажигающиеся за окном.

Закончилось лето и настала осень. Глядя долгими вечера ми на отражение огней в дверцах шкафа, я вспоминал чувство, посетившее меня, когда я первые переступил порог этой комна ты – тишина, пустота и серая даль за окном... как дорога – на всю жизнь.

В той маленькой комнате, где мы спали на полу, на рас стеленном спальном мешке;

где звучали наши тайные ночные слова... комнате с окном, обращенным к реке, на юго-восток, в бесконечную даль небес над городом – туда, где далеко за гори зонтом, в 120 километрах к югу была наша Волшебная Страна – там прошли заветные мгновения нашей жизни.

Прямо перед нашими окнами был Северный мост – бе тонная опора высотой 120 метров поднималась над рекой, как таинственные мистические врата, озаренные светом закатного солнца, или скрывающиеся в тумане. Старые как мир архетипи ческие символы – мост и на мосту врата. Я не раз вспоминал, как в 1976 году я шел по только что построенному мосту в сто рону заходящего солнца, глядя на строящуюся Оболонь.

Ночью на опоре зажигались красные огни, а по мосту тек поток светящихся точек машин и автобусов. Это зрелище, отры вавшееся за окном темной комнаты, завораживало и в него можно было погружаться бесконечно. Сразу за этим мостом был еще один мост, железнодорожный, и временами по ночам был слышен шум идущих по нему поездов. Это был странный, ни на что не похожий звук – не то гул, не то грохот… Он проникал повсюду, гипнотизируя меня, как шум прибоя некого безымян ного ночного океана. Звук начинался постепенно, становился все сильнее и сильнее, приковывая к себе внимание и поглощая его, а потом постепенно уходил вдаль и стихал, унося за собой и мой ум… И тогда снова, как не раз это было летом у ночного костра, в сердце возникало чувство, что передо мной (а может быть, внутри меня) раскрывается бесконечная даль – вся жизнь в одном мгновении.

Много раз долгими зимними вечерами и ночами я созер цал эту россыпь ночных огней за рекой – тысячезвездная Пле рома, Душа Мира... Иногда по ночной реке проплывали буксиры или баржи и можно было следить за их движущимися огонька ми, сидя у окна и слушая музыку – Grover Washington, «Winelight» – и созерцая поток огней на мосту, никогда не оста навливающийся, неизвестно, где берущий свое начало и где за канчивающийся. Он был как текущая река существования, и на ши души тоже плыли в ней из ниоткуда в никуда, подобные све тящимся искрам или звездам, медленно поднимавшимся из-за горизонта в зимнем небе за окном.

Действительно ли жизнь течет вверх? Если не сопротив ляться ее течению, всё будет в кайф... А если сопротивляться и пытаться грести – это создает страдания и, в конечном счете, быстрее пойдешь на дно.

А в тот час, когда время приближалось к полночи, и моя подруга давно уже спала на ковре, расстеленном на полу, мне нравилось сидеть на кухне у окна, греясь у горящего огня газо вой плиты. Давно стихли все звуки, весь дом уснул… Я брал ма ленький приемник и находил какую-нибудь ночную музыку – тихая, едва различимая, пробуждающая воображение и мечту, она так хорошо уносила за собой… За окном переливались огни города – каждую ночь повторяющееся, но неизменно заворажи вающее зрелище.

А музыка ночи – она несла в себе иные ритмы, иную гар монию… несла в себе вкус иной жизни, которая казалась в это мгновение столь совершенной.

Музыка ночи учила свободе.

Зов Востока Хотя это и звучит банально, но интерес к Востоку сопро вождал меня всю жизнь. Он проявился еще в детстве, а в 14 лет я пытался читать «Индийскую философию» Радхакришнана и «Интегральную веданту Ауробиндо Гхоша», чем вызвал недо вольство родителей – «Что ты себе голову забиваешь всякой му тью…». С точки зрения житейской мудрости они были правы – когда голова забита такими вещами, многое из того, что просто и понятно обычному человеку, становится вдруг непонятным, осложняя жизнь. Но… вспоминаются слова из стихотворения Киплинга: «В мрачном Лондоне узнал я поговорку моряков — «Кто услышал зов Востока, вечно помнит этот зов»».

К середине 70-х, когда мне было двадцать лет, я надолго отождествил себя с йогой. Правда, это не мешало мне торговать джинсами, ходить в модной по тем временам одежде, читать журнал «Плэйбой» и слушать всякую извращенную музыку тех лет типа Alex Harvey Band или Cockney Rebel – это просто была иная моя субличность. Однако многолетний интерес к йоге на ложил сильный отпечаток на всю жизненную историю.

Работая на пристани в Григоровке, зимой 86–87 гг., я пе ревел «Йога-сутры» Патанджали, а в начале 1989 года погрузил ся в перевод тантрических текстов. Когда-то давно, еще в начале 70-х на меня произвела сильное впечатление книга Артура Ава лона «Змеиная сила», являющаяся комментарием к одному из таких текстов. Сидя в ватнике на пристани, где у меня было много свободного времени, я много раз перечитывал Авалона, как мусульманин читает Коран. Странное очарование было в этой книге, как и в самой жизни автора. Его настоящее имя было сэр Джон Вудрофф. Получив юридическое образование в Анг лии, он вместе с женой в начале ХХ века уехал в Индию, где и прожил почти всю жизнь, изучая бенгальский тантризм. Может быть, Вудрофф был одним из первых бродяг западного мира, устремившихся на Восток… Хотя нет, конечно не первым – та кие паломники несомненно были и раньше, просто о них мы часто ничего не знаем. Несомненно, он что-то познал там – в строках его книг я чувствовал некую подлинность, которую нельзя спутать ни с чем. Такая подлинность есть в первых кни гах Кастанеды, есть в «Центре циклона» Джона Лилли, есть в «Приключениях сознания» Сатпрема – трудно перечислить сей час все книги, передающие этот дух реального постижения, хотя на самом деле их не так много.

В разных библиотеках я разыскал некоторые книги Вуд роффа – он издал когда-то в Мадрасе целую серию «Тантриче ские тексты» в 40 томах. Так в нашей с Тиной комнате с окном, обращенным в сторону Канева, появились копии разных стран ных фолиантов типа «Куларнава Тантра» и «Шактананда Таран гини».

А осенью 1988-го, повинуясь настроению, я написал письмо в Пондишерри, в ашрам Шри Ауробиндо, и мне ответил старый русский эмигрант по имени Димитрий, покинувший Пе тербург еще в начале века, во времена Гурджиева, и оказавший ся в Индии. Некоторое время мы с ним переписывались, и он прислал мне несколько индийских книг Вудроффа, отпечатан ных на особо прикольной рыхлой бумаге – такое впечатление, что ее делали из какого-то тростника или рисовой соломы. Пе реплетенных в красный холст, покрашенный соком тропических растений, эти книги имели вид культовый и совершенно не были похожи на современные западные издания.

Через Димитрия у меня установились контакты еще с не сколькими индийцами – Мадхав Пандит и другие – имевших от ношение к ашраму в Пондишерри;

Мадхав Пандит любезно прислал мне санскритский текст «Санкхья Карики», фрагменты из которой я позднее использовал в своей книге «Навигатор за предельных пространств», и книгу «Гимны мистическому ог ню», которую я долго собирался перевести, но так и не перевел.

Кульминацией моего интереса к Артуру Авалону и тан трических текстам был перевод «Змеиной силы», который я сде лал для издательства «Амрита» в 1993 году. Книга была опубли кована, и я даже получил гонорар, которого, правда, хватило только для покупки кроссовок в магазине «Адидас». После этого в жизни возникли другие интересы и дела, и к теме тантриче ских текстов я больше не возвращался, остановившись на тщет ных попытках достать «Виджнана Бхайрава Тантру». Много лет спустя, когда я был членом американской ассоциации Kundalini Research Network, ее президент Бонни Гринвелл, автор переве денной на русский язык книги о Кундалини, обещала мне дос тать этот текст, но потом что-то у неё не получилось.

В начале 1989 года мне случайно попалось на глаза объ явление в газете, предлагавшее всем желающим принять участие в создании Института йоги. Как уже не раз бывало, это объявле ние показалось знаком чего-то, в чем есть большие перспекти вы… Тем более само время этому способствовало — крах со ветской власти был неизбежным, и казалось, что начнется новая жизнь с новыми возможностями.

На самом деле, не знаю почему, в большинстве случаев эти знаки оказывались ложными, и толку было мало. А может быть, это я не умел использовать пути, которые раскрывала пе редо мной жизнь… Но зато, сходив с Волоханом несколько раз на заседания этого института, я познакомился с интересными людьми – книгоиздателем Стрельцовым, имевшим вид седобо родого индийского пандита, Андреем Сидерским и другими адептами.

Наиболее симпатичным из этой компании был Андрей Сидерский – в нем ощущалась некая подлинность (как писал Волохан в одной из своих книг – «йога, наполнившая жизнь, и в то же время не растворившаяся в ней бесследно…»). Узнав, что я перевел Патанджали и сейчас работаю над переводом «Гхеранда Самхиты», Андрей попросил у меня санскритские тексты «Хатха Йога Прадипики» и «Шива Самхиты» (потом я их тоже перевел, и они были опубликованы Стрельцовым в сбор нике текстов «Путь Шивы»).

Институт йоги существовал недолго – как обычно, нача лись магические интриги, и всё распалось. Андрея же я встретил через пару лет, и он рассказал мне, что снимает спортивный зал, где обучает йоге. Он съездил в Грецию, где на каком-то острове (кажется, Скирос – сейчас не могу уже вспомнить) была «летняя школа йоги» и, заработав там денег на проведении групп, поехал в Штаты, к Амриту Десаи, известному в те годы пропагандисту йоги в Америке. Рассказы Андрея воодушевляли, и на фоне дол гожданного краха советской власти казалось, что наконец от крылся путь к свободе, и жизнь действительно «течет вверх».

В это же время друг Андрея, Юра Смирнов решил осно вать эзотерическое издательство «София», где Андрей был од ним из первых переводчиков, готовя к изданию несколько книг Карлоса Кастанеды. «София» сильно поднялась на издании Кас танеды, разошедшемуся большим тиражом, и сейчас это, навер ное, самое большое эзотерическое издательство во всех русскоя зычных странах. С подачи Андрея я в 1993 году тоже сотрудни чал с этим издательством, хотя и недолго — не сошлись харак терами.



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.