авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 ||

«Aлекс Родин Солнце и Луна Aлекс Родин Солнце и Луна Киев Alex Rodin World 2011 1 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Но первыми в хате деда Корнея поселились Валера с Татьяной — это было летом 1990 года. Потом приехали мы с Тиной и провели в селе всю осень, вырубая бурьяны и расчищая территорию вокруг дома на горе. Мы с Валерой за несколько дней обошли все село, собирая по заброшенным хатам глиняные горшки, деревянные скамеечки, коромысла, старинные деревян ные гребни для шерсти и другие этнические предметы, из кото рых в нашем доме создали соответствующий интерьер.

Именно тогда Валера научил меня любить эти вещи — старое дерево, пожелтевшее от рук людей или серое от дождей и солнца;

вобравшее в себя привкус времени и ветров… такую же старую керамику, почерневшую от огня в печи и многолетнего использования, и сухие растения, букеты из ковыля, которые мы с таким кайфом собирали с Валерой, и с которыми так упорно боролась Татьяна, которая почему-то не любила эти сухие буке ты, а особенно ковыль.

Я же понял тогда, что скрыто в этой эстетике старого де рева и сухих растений — это был не просто дзэн. Это был тот самый серо-желтый свет великой пустоты, познанный мной в Лукавице под ясенем в 1987 году и в мастерской у Валеры на Паньковской. Тот свет, в котором не существует ни бога ни дья вола, ни реальности ни иллюзии;

в котором исчезало само «Я» и начиналась самая великая свобода — свобода от себя, когда ос тавалось только существование… как текущая река… и мы в ней… сухие веточки, плывущие по течению… и знающие, что на самом деле их нет… Помню, как-то мы сидели с Валерой в траве на горе и я заговорил с ним об этом свете… Валера, хотя все это хорошо понимал сердцем, обычно сам никогда такие разговоры не вел.

А тогда он рассказал, что ему делали сложную операцию под общим наркозом (для наркоза использовали закись азота), и то гда его душа на несколько часов улетела за пределы мира, в пространства бескрайнего серо-желтого света, похожего, по его словам, на старую пожелтевшую кость… Тогда я понял, что Ва лера тоже познал свет пустоты. Наверное, именно это и прида вало ему харизматичность, от чего он стал в нашей компании неформальным лидером. Неформальным потому, что наличие такого лидера там вовсе не предполагалось, а Валера и не стре мился к этому. Думаю, что он вообще не стремился ни к чему с тех пор, как познал свет великой пустоты — и, тем не менее, все тянулись к нему. Он ничего не делал, ничего не говорил, но со участвовал во всем — в бытии каждого из нас, и мы знали, что к нему можно всегда прийти, и он всех примет в свое сердце — радостных или печальных — и отдаст последний кусок хлеба.

Конечно, в этом была его продвинутость — а как еще это назвать? И то, что Валера специально никогда не стремился к ней, хотя слышал о разных учениях и путях, только добавляло ему этой продвинутости. Он не искал, и нашел нечто. Хотя не знаю, легко ли ему самому было жить с этим. Во всяком случае, Татьяна рассталась с ним потому, что ему ничего не было нуж но. После этого неформальных лидера стало два: Татьяна сим волизировала одну сторону жизни нашей компании — праздни ки, веселье, — а Валера другую сторону, связанную с безмолви ем, созерцанием, недеянием и покоем.

На следующий год, в 1991-м, мы с Валерой расчистили две хатки на хуторе, сделав там все в соответствии с нашими представлениями — покосили бурьяны, сожгли мусор и хлам, обмазали глиной наружные стены, побелили все внутри, разве сили пучки калины и летних трав, а также всякие этнические де ревянные предметы. Наверное, именно тем летом, в 1991-м, мне больше всего казалось, что наша мечта о сельской общине нача ла исполняться — жили мы дружно, никто никому не мешал, не смотря на разность интересов и характеров. У нас тогда дейст вительно было то общее, что всех нас объединяло — сам Бучак, и планы по созданию творческого поселения казались близкими, как никогда.

В одной из хат сидел Донат с холстом и красками, — по том я никогда больше не видел за все годы, чтобы он рисовал.

Хотя он очень талантливый художник;

в дальнейшем ему при шлось заниматься тем, что заказывали — дизайном магазинов и ресторанов. В другой хате Таня Р. играла на флейте, созерцая горящий в печи огонь. В то лето, еще до рождения сына, она имела вид настоящей сельской колдуньи с длинными, частично седыми волосами (хотя ей было не так уж много лет). Мы с ней часто созерцали луну, беседуя на метафизические темы, но по том Таня сильно изменилось, то ли под влиянием мужа, извест ного эзотерика Олега Б., то ли православия, в которое она пол ностью погрузилась.

Когда на Бабиной я встречал своих старых друзей — Ко лю, Гришу и Витю, они недоумевали, как я мог променять сво бодную жизнь странника на Бабиной горе на то, чтобы косить бурьяны в селе. Мне трудно было это объяснить, что в нашей жизни были не только бурьяны, козы и копание огорода, а и не что другое, гораздо более важное. При всей любви к свободе на Бабиной горе хотелось еще чего-то. Хотелось быть не просто вольным странником, сидящим у костра, но иметь место, в ко тором можно было бы создать свое пространство для созерца ния, вдохновения и творчества. И чтобы это пространство было не только в сердце, где у каждого из нас есть свой внутренний храм и убежище, а и во внешнем, реальном мире, где светит солнце и луна, где дуют ветры и растут травы.

Однако уже тогда у нас с Тиной стало возникать чувство, что Бучак начинает засасывать, затягивать в себя. Эта долина среди лесов и гор обладала неким притяжением, которое начало отклонять наш путь и вместо движения вперед — ведь мы странники к солнцу — подобного бесконечной текущей реке, началось вращение по кругу. Нечто подобное я уже чувствовал в Трахтемирове, незадолго до того, как злобный местный житель по прозвищу Цапок сжег зимой дом, в который я приезжал. И вот, здесь начало повторяться то же самое.

Трудно сказать, свойство ли это всех мест силы, или только Бучака, но мы столкнулись с тем, что место, которое мы воспринимали как источник вдохновения и подпитки, стало причиной зависимости, когда все происходящее вроде бы и в кайф, но все чаще ощущаешь что повторяется по кругу одно и то же. Больше всего это напоминает наркотик — когда прини маешь первый раз, хочется танцевать, петь и писать стихи;

по том вдохновение заканчивается и начинаешь принимать эту штуку только потому, что без нее уже не можешь жить. Зависи мость… Проявлялось это просто. Когда мы были в городе, то, не смотря на наличие довольно большого количества приятных впечатлений, душа все время тянулась туда, на гору над Днеп ром. А когда оказывался там, в сельской глуши, то возникало чувство, что все это, казалось бы, приятное, уютное и хорошо знакомое, уже было много раз и чего-то явно не хватает — не хватает внутри, в сердце.

Не знаю, как решали эту проблему другие люди в других местах силы, но мы с Тиной много раз беседовали об этом и у костра на Бабиной горе, и лежа на чердаке в бучацкой хате (мы там обычно всегда спали на сене в теплое время года) и пришли к выводу, что если мы действительно «люди пути», то путь те кущей воды не может приводить к забвению, пусть даже мета физическому забвению в райской лесной долине, в которой вре мя остановилось и ты забываешь о том, кто ты, откуда и куда идешь. Не может этот путь и двигаться по кругу. Что-то здесь не то… Значит, должен быть какой-то плод всей этой жизни на дорогах, в лесах и на чердаке сельской хаты — креативность, творчество, способное разомкнуть круг, чтобы место силы стало тем, чем оно должно быть — источником вдохновения, а не за висимости или забвения.

Кроме того, мы верили, что, получая от мира «дар силы», это посвящение во вкус реальности, мы должны не только брать это для себя, но и отдавать дар дальше, другим людям. Потому что чем больше отдаешь, тем больше получаешь от первоначал мироздания.

Недаром ведь сказал поэт:

Наша жизнь есть только миг, только растворение нас самих во всех других как бы им в дарение… Действительно, это больше всего похоже на текущую во ду – она не может застаиваться, она находит себе путь и сначала просачивается маленьким ручейком, который промывает себе все большую дорогу, превращаясь из ручейка в великую реку, у которой нет ни начала, ни конца.

East & West В мире было два места, давно привлекавших меня — коммуна Ошо на Востоке, в Индии и еще одно место на дальнем Западе. Это Эсален — Эсаленский институт (Esalen Institute) в горах Биг Сура на калифорнийском побережье Тихого океана, интерес к которому у меня возник еще во время увлечения «Центром циклона» Джона Лилли. Как два полюса… Было в этих полюсах что-то общее — синтез Востока и Запада, неба и земли — хотя во многом они отличались. В коммуне Ошо были свои минусы — манипулятивность, интриги между последова тельницами мастера (устранившегося от мирской суеты), стре мившимися к банальной цели — власти. Однако было там иное, некое духовное поле, ценность чего явно перевешивает все эти негативные проявления — особенно в 1988—90 гг, в период бе сед о мастерах Дзэн (они недавно опубликованы на русском языке).

Эсален был всегда другим. Может быть, такого глубокого проникновения в запредельное там и не происходило (хотя кто знает), но его создатели, принадлежавшие к поколению эпохи 1960-х, стремились к открытости, терпимости к разным идеям и людям. Поэтому Эсален стал для меня символом «западного пу ти», не похожего на авторитарные секты и свободного от вос точных наворотов типа «откажись от всего на свете во имя учи теля…». Насколько я знаю, в Эсалене такого никогда не было, потому что на первом месте там был западный индивидуализм — а точнее даже не индивидуализм, а просто уважение к друго му человеку.

Когда в конце 1987 я вернулся года в Киев после долгого погружения в мир странствий и жизни в Григоровке, то был сча стлив — казалось, начало исполняться мое желание жить аль тернативной жизнью. Я жил на барже, вдали от города и суеты, среди любимых мной гор и лесов, и большую часть времени де лал то, что хотелось. Там я встретил новых друзей — «людей Пути», а в сердце начало возникать особое внутреннее про странство творчества, воплощавшееся в фотографиях закатов и восходов, гор, волн и солнца «великого полдня», так нравив шихся в те годы моим друзьям.

Новые измерения креативности открылись для меня, ко гда я устроился на работу в психологический центр, где работа ла жена Волохана. Восприняв это, как поворот судьбы, к кото рому меня направляют «ветер силы» и «путь текущей воды», я заинтересовался психологией, психотерапией, групповыми тре нингами и прочими вещами, с которыми раньше не соприкасал ся. Так в конце 1980-х, не без влияния Волохана и теоретиков гуманистической психологии, меня увлекла идея, что некоторые направления психотерапии являются западным вариантом пути самореализации. Правда потом, через многие годы причастно сти к психологии, отношение изменилось и сегодня я скептиче ски отношусь к приписыванию психологии и психотерапии (а особенно в нашем обществе) того, что хотелось бы в них видеть после чтения книг Абрахама Мэслоу, Фрица Перлза, Карла Род жерса или Станислава Грофа. Но это не означает, что нет «за падного пути», и подтверждением этого является Эсален, суще ствующий уже 40 лет.

А в 1988—89-м я еще был полон иллюзий и читал Род жерса. Однажды зимним утром ко мне в психологический центр зашел Волохан (по утрам там обычно никого не было — и на чальство, и психологи спали долго), и рассказал про транспер сональную психологию и про Станислава Грофа, разработавше го новый метод погружения в бессознательное с помощью ды хания. Волохан в Москве познакомился с Владимиром Майко вым, научным сотрудником Института философии, который на волне «перестройки» по научному обмену попал в Америку на несколько месяцев, познакомился в Калифорнии со всеми лиде рами трансперсонального движения, был в Эсаленском институ те и других известных центрах, после чего стал основным про пагандистом идей Грофа и трансперсональной психологии в России. Майков еще не раз ездил на Запад, привозил много книг, музыки, и новых идей. А в тот памятный день Волохан дал мне почитать рекламный каталог Эсаленского института а также несколько номеров «Журнала трансперсональной психологии» и все это произвело на меня сильное впечатление.

Не буду пересказывать сейчас идеи трансперсональной психологии — с тех пор было опубликовано немало книг, и эти идеи достаточно хорошо известны, хотя на мой взгляд, так и не были поняты в нашей стране, потому что воспринимались не как «западный путь», а как всего лишь популяризация эзотерических учений, что на самом деле было, конечно, не так. Меня же в 1989 году в трансперсональной психологии привлекала попытка синтеза науки и духовных традиций различных культур. Сегодня эта идея уже не кажется столь интересной — духовные традиции существуют тысячелетиями и прекрасно обходятся без западной науки;

она им просто не нужна. Наука тоже развивалась по сво им законам и хорошо обходилась без духовных традиций. К то му же, в начале ХХI века наука вообще утратила былую привле кательность, свойственную середине ХХ века (научно техническая революция и т.п.), а ее границы (и ограниченность) стали очевидными. Поэтому сегодня и наука все меньше пре тендует на решение тех проблем, с которыми она справится не может (а это проблемы самореализации и всего прочего, что от носится к сфере духовных традиций). Наверное, так и должно быть — науке пусть принадлежит сфера технологии, создание компьютеров, мобильных телефонов и новых моделей телевизо ров, а для решения проблем поиска смысла и своей подлинности есть другие средства — искусство, творчество, духовность.

Однако в конце 1980-х все эти трансперсональной психо логии привлекали, чему способствовало и само время — недол гий ренессанс эпохи перестройки, когда начали издаваться ранее запрещенные книги и казалось, что если исчезнут ограничения советской власти, то начнется небывалое возрождение культуры и расцвет всевозможных духовных школ, подобно тому, как это происходило в те годы на Западе. Но эпоха «перестройки» дли лась недолго — оказалось, что все не так просто, и некоторые особенности национального характера были не следствием со ветской власти, а ее причиной.

В журналах, которые принес мне Волохан, были кое какие адреса, и я начал активную переписку со многими деяте лями трансперсонального движения. Большинство из них охот но отвечали — тоже сказывался дух времени, когда в Штатах еще думали, что русские — такие же как они, только угнетенные тоталитарным режимом. Американцы щедро присылали мне статьи, книги и журналы, а при содействии Рональда Джу (Ronald W. Jue) я стал членом Ассоциации трансперсональной психологии и по почте стали приходить приглашения на всевоз можные международные конференции, посвященные пробле мам, волновавшим умы в то время — «Шаманизм и архаические техники экстаза», «Духовные кризисы как средство личностного роста» и т.п.

Наверное, именно тогда, в начале 1990-х, интерес в обще стве к трансперсональной психологии (выполнявшей роль ин теллектуальной верхушки движения Нью Эйдж) был макси мальным, а потом стал постепенно угасать. Причина этого была связана в западном мире с тем, что трансперсональная психоло гия была порождением определенного поколения, к которому принадлежало большинство ее активных пропагандистов. Когда на смену в середине 1990-х пришло новое поколение, оно по своему расставило некоторые акценты, после чего сама идея по иска параллелей между наукой и шаманизмом (или буддизмом) перестала привлекать.

То же касается и движения «Нью Эйдж» — «Новой Эпо хи» (New Age Movement). Оно возникло в 1980-е как более мас совое продолжение «Движения за реализацию возможностей че ловека» (Human Potential Movement), известного больше в среде интеллектуалов на Западном побережье США — в Калифорнии, где еще в начале 1960 был создан Эсаленский институт в Биг Суре. Это было место, где, как говорили его создатели, «встре чаются океан и континент, Восток и Запад, дух и тело». Начав шись со старого деревянного дома, построенного еще дедом Майкла Мерфи (основателя Эсалена) и частной собственности на небольшой участок земли на берегу Тихого океана, этот ин ститут в силу стечения обстоятельств и красоты природы (внешне похожей и на Южный берег Крыма, и на бучацкие го ры) быстро привлек к себе группу ярких личностей эпохи 1960-х и надолго стал центром притяжения для всех, кто искал место, в котором действительно встречались Восток и Запад, дух и тело, земля и небо. Впрочем, об Эсалене можно говорить долго и это отдельная история, а всю информацию сегодня можно легко найти в Интернете (www.еsalen.org).

Мне же годы причастности к трансперсональной психо логии дали понимание того, как могут встречаться Восток и За пад и я узнал много о современных западных формах духовного пути и о людах этого пути. Оказалось, что миф местных эзоте риков времен 1970-х о том, что настоящий духовный путь якобы можно найти лишь в глубинах Азии (в буддийских монастырях или в йогических ашрамах, покрытых пальмовыми листьями и изолированными от «разлагающего влияния» современной ци вилизации), а на Западе бывает только коммерческая профана ция — всего лишь миф, порожденным ограниченностью созна ния в то время. На самом деле наиболее интересные «люди Пу ти» — не монахи, живущие в хижинах под пальмовым листьями, а те европейцы и американцы, которые сумели объединить в се бе Восток и Запад. Живущие в разных частях мира, они остают ся современными людьми, а не отшельниками, создавая своей жизнью и творчеством грань культуры ХХІ века, связанную с духовным измерением бытия.

В 1992-м, когда мой интерес к трансперсональной психо логии достиг своего максимума, я случайно познакомился с Се режей, жившем со мной в одном дворе. Он был совершенно не таким, как мы с Тиной — его, сына бизнесмена, трудно было представить идущем по дороге с рюкзаком или сидящим голым на берегу под палящим солнцем. Но в социальном, человече ском срезе бытия он ориентировался хорошо. Кроме того, Се реже было 25 лет. Недавно закончив медицинский институт, он принадлежал к другому поколению, так же как и компания его друзей (выпускников факультета психиатрии), собиравшихся раз в неделю у него дома на психотерапевтические семинары. Про читав случайно книгу Грофа, Сережа увлекся его идеями и, взяв у отца несколько сот долларов, не долго думая поехал в Москву, обучаться у Майкова.

Сережа был парень достаточно общительный и наша дружба развивалась быстро (сохранившись и по сегодняшний день). Он был полон идей продвигать в Киеве трансперсональ ную психологию и казалось что Сережа, как человек практич ный, все это сможет реализовать. Он познакомил меня с Майко вым и его напарником Мишей Бурняшевым (Миша, теперь уже Михаил Григорьевич, стал директором Института психотерапии в Москве), и так началась моя многолетняя работа в Транспер сональном институте, в том числе и над многочисленными ли тературными, переводческими проектами.

А с Сережей и его друзьями мы в Киеве развили актив ную деятельность по созданию психотерапевтического центра.

И хотя, может быть, не все получалось так, как хотелось бы, сейчас нам приятно вспоминать те годы, сидя у камина в его уютной квартире на верхнем этаже старого дома. Это было вдохновляющее время творческих экспериментов, когда у нас рождались новые идеи, связанные с музыкой, дыханием и телом, и эти годы оказали сильное влияние на нашу жизнь. Хотя Сере жа и его друг Юра не имели отношения к нашей компании в Бу чаке, в памяти эти две стороны моей жизни странным образом переплелись — хата на горе над Днепром и московский Транс персональный институт.

Именно в те годы, когда много времени приходилось уде лять работе, в моем сердце поселилась идея в духе Чжуан Цзы — работать нужно так, как будто ты уже не нуждаешься ни в деньгах, ни в самоутверждении. Ведь находит тот, кто не ищет, а достигает не стремящийся к победе.

Windmill В апреле 1993-го мы с Тиной вышли на пристани в Гри горовке. Я только что приехал из Москвы, в кармане было до вольно много (по тем временам) денег, а перспективы работы в Трансперсональном институте у Майкова вдохновляли. Была теплая солнечная погода — та пора в начале весны, когда появ ляются первые цветы, жужжат шмели, на реке кричат чайки, а солнце уже жаркое. И снова, как не раз было в прежние годы, когда мы оказались на ржавой железной барже пристани, став шей родной, нас очаровала тишина, запахи весны и чувство от сутствия времени — трудно было сказать, какой сейчас год:

1973, 1983 или 1993… Никого не встретив в этот будний день, когда все местные жители трудились на огородах, мы прошли по тропинке за край села, мимо фермы и старых сосен, и перед нами отрылся вид на побережье бучацких гор.

Дойдя до начала леса, мы нашли большой пляж, намытый волнами и скрытый за высокими сухими камышами. От раста явшего льда на берегу остались большие песчаные валы, выдав ленные льдинами, наползавшими зимой на берег. Песок был мягким и теплым и на нем было приятно растянуться, впервые после долгой зимы подставив тело солнцу и рассматривая пес чинки, камешки, обломки раковин и маленькие сухие веточки, окатанные водой. Такими чистыми, сыпучими и девственным эти пески бывали только после зимы, пока не появились водо росли и не начались штормы и бури, обычные во время летних гроз.

На этом песчаном берегу мы провели весь день, а сердце радовала мысль о том, что у нас есть дом, в который можно ве чером прийти — дом там, где всегда хотелось, среди синевших вдали гор. Когда солнце начало клониться к вечеру и потянуло холодом, мы не спеша пошли по лесным дорогам, вдыхая пья нящий аромат первых цветов. Каждый год, в начале весны воз никало желание попасть сюда, чтобы увидеть эти белые и лило вые цветы (в народе их называли «ряст»), поднимающиеся в ле су из-под сухих листьев и снова вдохнуть этот запах, напоми нающий о настроении, приходящем к нам в этой волшебной стране среди гор и лесов, столь щедро даривших нам с Тиной чувство присутствия запредельного.

Перейдя через последнюю лесную гору за Роженой кри ницей, спустившись в долину и выйдя к первых хатам на хуторе, мы встретили Валеру. Он сидел на камне у порога крайнего до ма и рисовал зеленые сережки цветущего ореха — большое ста рое дерево накрывало своими ветвями всю хату, стоявшую на краю села у самого леса. Мы знали, что он уехал в Бучак, как только растаял снег и сам провел здесь уже больше трех недель, наслаждаясь девственностью сельского мира и этой лесной до лины. Подобно доброму духу этих лесов и холмов, он охранял нашу бучацкую обитель.

Была безоблачная вечерняя погода, солнце уже скрылось за поросшей лесом горой, а из долины повеяло холодом. Мы долго сидели с Валерой на земле у входа в хату и пили чай, бе седуя на темы сельской жизни и о том, что нас тогда занимало больше всего — создать в Бучаке для себя пространство, в кото ром можно было бы жить иной жизнью — так, как хочется. Рус ское слово «обитель» было не очень удачным, оно вызывало церковные ассоциации — монастырь, строгая дисциплина – и сейчас, когда я за последний год узнал много нового о совре менных формах духовного пути на Западе, меня больше привле кало английское слово «ретрит» (retreat). Так назывались все возможные духовные центры в Америке, расположенные, как правило, вдали от города, и само слово «ретрит» означало одно временно и «убежище» (от суеты повседневной жизни), и место для подпитки силой, обновления и восстановления душевной гармонии.

Воображение уже рисовало образ нашего жилища среди лесов и гор — такого, каким оно могло бы быть… Смесь укра инской сельской хаты и китайского деревянного домика с загну тыми углами крыши, построенного законам фен-шуи из местных материалов — дерева, глины и камня… Звон китайских коло кольчиков, раскачиваемых ветром;

сад из особых деревьев с разложенными под ними большими серыми камнями;

пчелиные ульи и культовый навес, как у Шкипера в Лукавице… Одним словом, дом Лао Цзы в селе Бучак, и в то же время — ничего трудновыполнимого.

Начиналось новое лето, и снова в душе, как в юности, было чувство, что оно обещает столь многое. Мы долго обсуж дали с Валерой планы вырастить рожь на одном из взятых в аренду полей, чтобы перекрыть принадлежавшие нам хаты ржа ной соломой (никакая другая не годилась), и этим весенним ве чером казалось, что наши мечты об обители альтернативной жизни и среди лесов и гор близки к исполнению.

Через пару дней Валера уехал по делам, а мы остались в Бучаке одни. Село было безлюдным, немногочисленные жители возились на своих участках, а весь мир лесов, гор и побережья принадлежал нам с Тиной. Каждый день утром мы уходили то на Бабину гору, то на пляж возле края леса, найденный в день приезда. Этой весной нам там нравилось даже больше, чем на Бабиной горе — осенние ветры и волны намыли широкий пес чаный берег в устье небольшой лесной долины. Скрытый сухи ми тростником от ветра, он был окружен со всех сторон лесом, но солнце было там до самого вечера. Перед нами был и про стор небес, и дали на том берегу, но мир здесь был не так ши рок, как на Бабиной горе;

была в нем некая камерная замкну тость, свойственная бучацким пространствам, и на этом берегу мы все глубже и глубже погружались в чувство волшебности ве сеннего мира. С каждым днем в лесу становилось все больше цветов;

жужжали шмели и летали первые бабочки;

над нами ле тели перелетные птицы;

все теплее становилась вода в реке и все больше покрывались загаром наши тела. У нас была неделя сво бодного времени и мы решили оставаться здесь до тех пор, пока будет сохраняться безоблачная погода.

Прошло пять дней, а потом однажды с ночи стал подни маться западный ветер. Мы с самого утра пошли на лесной пляж, закрытый от этого ветра, и провели там весь день, лежа на песке у большого ствола дерева, сильно окатанного водой и по темневшего от времени. В небе стали появляться едва заметные полосы перистых облаков, встающие из-за леса, и прямо над на ми парил большой ястреб, зависая неподвижно в потоках ветра — он был настоящим властелином этих гор, охотником за вет ром силы.

Темная синева небесного зенита притягивала к себе не только взгляд, но и саму душу, которая улетала в эту синеву все выше и выше, кружась вместе с ястребом в течениях ветров, и тая в той высоте небес, где уже не оставалось ни слов, ни имен — ничего человеческого;


только два ветра, встретившиеся над побережьем бучацких гор, и снова растворившиеся в не имею щем начала и конца небесном океане, пронизанном ярким сол нечным светом полдня… В этот день ветра и яркого солнца, когда свет сверкал, ветви деревьев, на которых еще не бело листьев, блестели как металл, а прозрачная холодная вода и чистый белый песок на поминали об изначальном рае — в этот день чувство волшебно сти мира было наиболее сильным… А в час полдня у нас с Тиной возник странный разговор на песке возле сухого ствола дерева. «Раньше я думала, что прежде всего боюсь болезней, старости и смерти… а потом по няла, что гораздо больше боюсь другого. Я ведь жила обыкно венной жизнью, радовалась солнечному лучу и зеленым листьям перед окном комнаты, где прошли мое детство и юность;

ходила на лекции в университет, изучала иностранный язык… А ты мне показал другую жизнь – весь этот мир лесов и гор, дороги странствий, вкус пути. Так и у меня появился шанс стать чело веком пути. И теперь больше всего я боюсь, что в следующих жизнях никогда не встречу тебя, и у меня уже не будет этого шанса. Тогда придется вести обыкновенную жизнь, лишь иногда в глубине души смутно вспоминая о том, что есть что-то еще…»

– на глазах у Тины показались слезы.

Я долго смотрел на небо за рекой. «Знаешь, меня ведь уже почти нет… я растворился в этом потоке, текущем через жизнь, который мы называем «Путь». Поэтому во всех следую щих жизнях, где бы ты ни была, ты всегда будешь находится в этом невидимом потоке, пронизывающем все и всех. Он был всегда, и он никогда не исчезнет, независимо от того, будем ли мы осознавать это или нет. И подобно тому, как везде светит одно солнце и одна луна, а море, где бы ты его не попробовала, одинаково соленое, так и в этом потоке пути ты будешь всегда чувствовать мое присутствие…»

Видимо, этот разговор затронул что-то глубинное, изна чальное в сердце, потому что весь этот день приобрел особую значимость – поистине, полная чаша, в которую уже нечего до бавить. В этой полноте мира, полноте бытия были и безмятеж ность свободы, и бесконечность жизни, и осознание созвучности наших с Тиной мыслей и чувств – ведь мы странники, идущие вместе к солнцу… мужчина и женщина, искавшие в этих горах запредельное.

Когда вечером мы шли по тропинке через лес, возвраща ясь в село, ветер стал еще сильнее. Перистые облака тонкой вуа лью затянули половину неба и высоко над нами парил все тот же большой ястреб, прославившийся тем, что охотился на сосед ских кур. Было понятно, что хорошая погода заканчивается, а вместе с ней завершается и состояние – значит, завтра можно уезжать. К тому же, приближались майские праздники с неиз бежными пьянками и гулянкам, когда даже в таком глухом селе начиналась суета.

Поднявшись по тропинке на гору, мы долго сидели на вершине, созерцая небесные дали, а потом зашли на ветряк — волшебный вечерний свет озарял давно уже не работающий де ревянный механизм. Я вдруг понял, с чем ассоциировались у меня эти деревянные зубчатые колеса и шестерни — сделанный из природных компонентов (дерево и камень) механизм преоб разования ветра силы… Но если ветряная мельница преобразо вывала энергию ветра и молола зерно, чтобы получить муку и, в конечном счете — испечь хлеб, то во что должен превращаться ветер силы?

Солнце садилось и пора было идти домой. Закрыв дере вянную дверь ветряка, мы пошли через село. Я нес на плече по добранный в лесу длинный тонкий ствол сухого граба — ночи были еще холодными и запас дров нужно было постоянно по полнять. Мы с Тиной распилили граб двуручной пилой, занесли дрова в хату и затопили печь.

А в час захода солнца мы поднялись на чердак и лежали в сене, слушая шум ветра в щелях покрытой шифером крыши.

Этот шум завораживал – поистине, ветер силы… Он проникал в закрытое пространство чердака, напоминающее мне иногда (не знаю, почему) старинный деревянный корабль, расправляющий паруса под ветром. Иногда в фантазиях даже возникал его образ — построенного из старого дерева, из столбов и балок этой хаты вперемежку с деревянными колесами ветряной мельницы… странное сооружение, волшебный корабль, чтобы то ли плыть на нем по неведомым морям, то ли лететь в потоках небесных ветров — на край света… У нас над головой под ветром раскачивались травинки и подвешенные на тонких шнурках деревянные предметы, и мне вспомнился ястреб, паривший над нами на берегу — властелин ветра силы… Передо мной в одно мгновение пронеслась вся моя жизнь в этих горах, и весь путь в поисках ветра силы… Я вспомнил себя десять лет назад, сидевшего на мысу возле Гри горовки и созерцавшего гряду бучацких гор в ожидании неведо мого и тех событий, которым суждено было произойти со мной в тех горах. И как будто я, тот, десять лет назад, молодой и пол ный доверия к миру и судьбе, увидел вдруг себя нынешнего, сильно изменившегося с тех пор, лежащего со своей возлюблен ной на сене на чердаке дома на вершине одной из тех гор, образ которых так влек меня в начале 1980-х… Не это ли тот миг, к которому я стремился? «Мгновение самой короткой тени, конец самого долгого заблуждения.…» Мгновение полноты бытия, ко гда мир стал совершенным;

мгновение, когда вечность прони зывает время;


когда ветер силы пронизывает весь этот мир вол шебных гор… и рядом со мной женщина, которая поможет пре образовать этот ветер в нечто иное, в творчество… Или даже в нечто большее, чем творчество — в чистую креативность, ко торую потом можно будет применить где угодно и у чему угод но… Прошла весна и настало жаркое и сухое лето. В такую по году, когда много солнца и ветра, нам с Тиной не сиделось на месте в Бучаке — звали дороги лета. Мы много путешествовали по всем местам силы, от Трахтемирова и Зарубиной горы до Ка невского заповедника, то возвращаясь в Бучак, на наш чердак с сеном, то снова отправляясь в путь, увлекаемые зовом дорог ле та. Сейчас, вспоминая эти путешествия того лета, я понимаю, что каждое из них было не просто спонтанным странствием, а определенным ритуалом для сбора алхимических компонентов, необходимых для того, чтобы собрать все тонкие энергии этой волшебной страны и трансформировать ветер силы в нечто но вое — в креативность. Должен был быть какой-то плод наших странствий, и этот плод постепенно созревал, питаемый не толь ко природными началами бучацких гор, но и работой в Москве, открывавшей для меня новые горизонты.

Тем летом в бучацкой компании появилось много новых людей — в основном это было молодое поколение, друзья Ки рилла, музыканты, вносившие своим тусованием новые оттенки в нашу жизнь. Иногда они устраивали в разных места спонтан ный «сэйшн» и начинали что-то играть, и у меня с тех пор даже сохранилась запись такого концерта, сделанная на ветряке;

я свел воедино и подчистил старые фонограммы на кассетах и сделал из них компакт-диск.

А на ветряке поселилась Ника, ставшая потом не только подругой Валеры, но и настоящей хозяйкой ветряной мельницы, что не мешало ей ездить в Париж — Ника была дизайнером одежды. Однажды в августе мы с Тиной зашли на ветряк по смотреть на котят, которых родила там серая кошка Вупи — прародительница целой династии бучацких котов, о каждом из которых можно рассказывать отдельную историю, хотя я пони маю, что вряд ли эти истории будут интересны тем, кто не уча ствовал в происходивших событиях.

Был теплый и ветреный летний вечер, и сильный ветер с востока проникал через окно в пространство ветряной мельни цы. Поскрипывали доски и железные листы на крыше, и каза лось, что столько раз виденный деревянный механизм, это ог ромное зубчатое колесо, деревянные шестерни, вырезанный из клена, и сами жернова из серого зернистого камня вот-вот ожи вут и механизм для трансформации ветра заработает….

Мы с долго лежали на сене, созерцая сухие букетики, ка мешки, горшки, веточки и другие предметы, которыми украсила свое новое жилище Ника — а для нее это было первое лето бе зумной свободы. Она приехала сюда на попутных машинах с подругой, Лоркой, на несколько дней, а потом, как это часто бы вает, осталась на все лето.

По нам ползали котята — маленькие пушистые комочки с торчащими хвостиками и широко открытыми глазками;

два ры жих и два серых. Они возились и шуршали в сене, а потом за лезли на широкой жернов и начали там играть. В этом мгнове нии было что-то необыкновенное и волшебное — казалось, что древний таинственный механизм, внутри которого мы сейчас находились, был создан неведомыми духами для неведомых це лей (о том, что это всего лишь ветряная мельница, построенная пятьдесят лет назад сельскими мужиками под руководством по койного деда Корнея, в хате которого мы теперь жили, давно уже никто не вспоминал). Давным-давно этот механизм стоял без движения, и паутина оплела деревянные зубчатые колеса. А сейчас, в этот вечер, когда поднялся сильный теплый ветер и шумели сосны вокруг ветряка, а на небе протянулись полосы оранжевых облаков, похожих на языки огня, механизм начал оживать, и не хватало только последнего штриха, последнего алхимического компонента — то ли это была радость Ники, на чавшая раскрываться в этом мире свободы;

то ли радость двух котят, рыжего и серого, маленьких и доверчивых к миру, безмя тежно игравших на каменном диске жернова… Оказывается, вот в чем был секрет — просто игра… и ра дость… На следующий день вечером мы с Тиной оказались на вершине горы Каменухи, где собирались заночевать. Это было наше любимое место, находившееся в самом центре волшебной страны, и там были связаны в один узел все дороги странствий и все линии судьбы.

День был жарким, и вершина сильно нагрелась, но когда солнце скрылось за деревьями, повеяло вечерней прохладой.

Мы сидели на теплом песке у огромных камней, созерцая без брежность небес, горизонты и далекие холмы. По широкой реке вдали уплывал на юг большой белый корабль. Все вокруг было близким и родным — побережье бучацкого леса, Бабина гора и другие холмы возле Голубого каньона, горы Каневского запо ведника на горизонте… Над Бучаком неподвижно повисло розо вое перистое облако, похожее на парящую птицу – на большого ястреба… Где-то там был наш дом, под орехом сидели друзья музыканты, а на ветряке, наверное, все так же играли котята.

Странное дело — в этот миг, когда мир вокруг был наи более совершенным, в сердце возникло чувство, что этот путь завершен. Не закончен, а именно завершен – достиг своей выс шей точки. Все, что должно было произойти в этих горах, про изошло. А потом вошло в сердце, изменив его. И теперь мы сво бодны. Это не значило, что мы не будем сюда приезжать. Но и не значило, что мы будем все так же привязаны к этим горам.

Просто то, что должно было произойти, произошло и мы были свободны, имея в сердце весь этот мир, живущий теперь внутри нас самостоятельной жизнью… Я поделился с Тиной своими мыслями и чувствами и мы долго говорили о том, что место силы, сколь совершенным оно бы ни было, дает силу только до определенного момента. Потом эта сила должна быть трансформирована в сердце в нечто иное, и тогда можно идти по миру дальше. Если же такой трансфор мации не происходит, то место силы начинает постепенно отби рать обратно свою силу и возникает зависимость от него, как от наркотиков. Когда находишься не здесь, эти горы влекут к себе и возникает чувство чего-то незавершенного, неисполненного, мешающее творческой реализации в человеческом мире. Но ко гда попадаешь сюда, это чувство незавершенности не исчезает, а только усиливается — знание, что некий шаг так и не сделан, и неспособность понять, каким же должен быть этот шаг. Тогда и приходят в голову мысли, что эти горы много обещают, но мало дают. На самом же деле они ничего не обещают, а лишь предла гают возможность погрузиться в иную жизнь — возможность увидеть солнце, луну и звезды;

услышать шум ветра и пение птиц;

ощутить вкус пыли жарких дорог лета и холодной воды из источника — все эти простые, изначальные вещи, которых со временный человек обычно лишен и потому давно забыл о них.

А что ты потом будешь делать с этим, сумеешь ли правильно применить пережитое к своей жизни — это уже твое дело.

Но для того, чтобы творческая самореализация стала воз можной, необходимо было завершение гештальта жизни стран ника. Странствуя по дорогам, я стремился раствориться во Все ленной, слиться с безличными первоначалами бытия и это было пафосом всех лет моих странствий, воспетым в книгах «В поис ках ветра силы» и «Праморе Тетис»— растаять в небе, раство риться в праморе бесформия… Хотелось измениться, трансфор мировать ту несовершенную личность, которая начала склады ваться у меня в юности, и в этом смысле себя было не жалко.

И когда я ходил по дорогам, мок под дождем, или изне могал от жары, то стремился освободиться от личности, стать пылью на дорогах, летящим над полями ветром и пустым зерка лом. Это был настоящий «путь белых облаков». Но если белые облака не оставляют следов на синем небе, то какое может быть творчество? Какая самореализация? Облакам не нужны ни твор чество, ни самореализация — их бытие и так самодостаточно.

Они, как волны в океане — легко возникают в небесной синеве и так же легко в ней тают.

Поэтому не удивительно, что пока я был погружен в бы тие странника, проблема творческой самореализации просто не возникала. Для того, чтобы творчество и самореализация стали возможными, гештальт странника должен быть завершен. Тогда вся та жизнь начинает восприниматься как бы на расстоянии, целостным образом, а ее тонкие энергии могут быть трансфор мированы в креативность.

Зерно моей подлинности проросло, попав на хорошую почву этого волшебного мира гор и лесов, а жизнь вольного странника, которую я вел в этом мире, а в сердце сформировал ся внутренний образ моей «волшебной страны», это особое про странство, в которым происходит преобразования впечатлений, мыслей, чувств и самого невидимого «ветра силы» в некие тон кие креативные энергии.

Так для нас с Тиной «ветер силы» и чувство запредельно го, испытанное в этих горах, открыли в жизни новые пути, уже не связанные со странствиями и жизнью среди лесов и гор – Трансперсональный институт и Гроф, альтернативная музыка и психотерапия, экология и «новая парадигма», работа и творчест во… Когда день угас, мы поставили палатку, разожгли на вер шине горы костер и долго сидели под звездами, слушая музыку.

И снова в настроении этой летней звездной ночи в сердце ожи вал образ далекого пути, через всю жизнь — пути без конца, ку да звал нас ветер силы. Мир казался широким, безграничным и доступным, а жизнь — открытой и предлагающей новые воз можности.

Мне запомнились слова Тины о том, что где бы мы ни оказались через пять, десять или двадцать лет, наверное нигде мы не будем столь свободны и счастливы, как здесь, на этой поднимающейся высоко в звездное небо горе. С нее начался мой путь странствий, когда в 1980 году я впервые попал в Григоров ку, увидел гору с песчаной вершиной и, не зная дороги, долго лез туда напрямик через кусты. И здесь же, на Каменухе, наш путь достиг своего завершения, своей высшей точки.

Это было хорошее место для начала пути, и оно дало нам толчок, позволивший изменить всю остальную жизнь. Недаром мы всегда чувствовали, что на дорогах странствий было начало пути, уводящего куда-то далеко – путь, длиною в жизнь. Правда, потом мы поняли, что это было не «начало пути…» — это уже и был сам путь.

Путь текущей воды… Ведущий гораздо дальше, чем можно было предполо жить.

Алекс Родин – псевдоним писателя и путешественника, родив шегося в Киеве, автора книг «Навигатор запредельных про странств» (1999), «В поисках ветра силы» (2000), «Солнце и Лу на» (2004), «Песни бесконечности» (2010), «Агния» (2011).



Pages:     | 1 | 2 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.