авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
-- [ Страница 1 ] --

Издание осуществлено при финансовой поддержке Мини-

стерства образования РФ, в рамках выполнения гранта Ми-

нобразования РФ в области гуманитарных наук ( № ГОО-1.1-6)

Рецензенты:

доктор философских наук,

профессор (Томск) В.Н.Сыров

доктор философских наук,

профессор (Волгоград) Н.В.Омельченко

Красиков В.И. Синдром существования. – Томск, 2002, - 260 с.

Монография представляет собой философское сочинение,

посвященное обсуждению проблем смысла присутствия чело века в мире. Исследуются сущностные причины внутренних душевных разладов и кризисов, переживаемых людьми в раз ных возрастах. Предпринята попытка дать "портрет" основных страстей и пороков как имманентных сторон людской жизнен ности.

Книга предназначена для тех, кого интересуют обозначен ные темы и проблемы.

СОДЕРЖАНИЕ Предисловие………………………………………………. 4 Синдром существования ………………………………………. 1.1. Воображение и память как темпоральная структура сознания ………………………….. 1.2. Сезоны человеческого существования …………………… 1.3. Homo novini: вера и надежда ……………………………….. 1.4. Homo maturus: хлопоты ……………………………………... 1.5. Кризис среднего возраста ……………………………….…… 1.5.1. Уклонение.………………………………………………. 1.5.2. Самоубийство……………………………………………. 1.5.3. Бегство……………………………………………………. 1.6. Homo senex: жатва …………………………………………….. 1.6.1. Ностальгия ……………………………………………… 1.7. Синдром существования в историко-философской ретроспективе ……………… Порок …………………………………………………………. 1.1. Самотность…………………………………………………. 1.2.Органические страсти…………………………………….. 1.2.1. Чревоугодие………………………………………….. 1.2.2. Сладострастие……………………………………….. 1.2.3. Хмельная страсть…………………………………… 1.3. Социальные страсти……………………………………….. 1.3.1. Гневливость и азарт …………………………………... 1.3.2. Корыстолибие……………………………………… 1.3.3. Властолюбие и честолюбие……………………… 1.3.4. Тщеславие……………………………………………. 1.3.5. Зависть…………………………………………………. 1.4. Природа извращения …………………………………….. 1.5. Совесть ……………………………………………………… Антропологическая революция …………………………… 1.1. "Воля к власти" как евангелие антропологичекой революции……………………………………………………. 1.2. Перспективы………………………………………………… Послесловие ……………………………………………………. Предисловие Человек как сознание рождается в шоке осознавания бесконечности и ничто. Они одновременно пленяют и ужасают, порождают горделивость и энтузиазм "самоутверждения на зло", они же сокрушают и обессмысливают. Может быть сами они, бесконечность и ничто, есть лишь необходимые формы нашего воображения, а последнее не что иное как чрезмерно развившаяся отстраненность от жизни?

Знаемое нами сущее существует, чтобы существовать.

Живое живет, чтобы жить. Сравнивает ли оно себя с другим?

Трудно сказать, сама наша способность сравнивания вырастает из способности воображения, масштабирования всего осталь ного собой, знанием себя. Так или иначе, но похоже именно сравнение и воображение ответственны за возникновение тоскливого чувства бесконечности. Трудно назвать бесконеч ность "понятием" или, на худой конец, "образом". Бесконеч ность такое же условное, рабочее понятие, равно как и "ничто" - в конечной и существующей вселенной в воображении ко нечных и существующих определенностей. Нет нужды гово рить о неспособности представить себе бесконечность или ни что, именно в силу их антиномичности самой предельности альфы и омеги конституции нашего сознания. Существуют, ра зумеется, "определения бесконечности и ничто", однако они являют собой лишь словесно-мыслительные схоластические упражнения. Исключая, конечно, их операциональные обозна чения как необходимых внутренних определительных компо нентов работы мысли (бесконечное – предел конечного, ничто – имманентный момент отрицания в движении мысли).

Но ведь есть чувства бесконечности и ничто! Они рожда ются в людских душах и сейчас так же как и тысячи лет назад.

От вида ли нависающей грандиозности несчетного количества звезд в летней южной ночи, от вида ли египетских пирамид или наскальных рисунков на крутом берегу сибирской реки, от вида ли похоронных процессий и людской немощи.

Сознание ли рождает эти чувства? Оно скорее делает их явственными, самоотчетными для зрителей. Сознание – теат ральные подмостки, где разыгрывается великая пьеса жизни, живого. Сознание и есть расщепление жизни на играющих и молчаливо смотрящих. Играют однако для этого неведомого в темноте зала, молчаливого и определяющего начала. Его одоб рение и порицание, его интерес и заботы выражают актеры.

Актеры играют часто очень убедительно, но представляют, за мещают они все же жизнь.

Так и в человеческом существовании. Нас движут и ведут "Древние Боги": формообразующие силы живого и нашего ви да. Они имеют своих полномочных представителей и в каза лось бы таком автономном образовании как наше сознание.

Причем они оказываются столпами интеллигибельного про странства. Бесконечность и ничто – "маски" надежды и ужаса, осознаваний инстинкта самосохранения. Бесконечность – бе зумная надежда конечного, ничто – его отчаяние. "Новые Бо ги": смысл, воображение и рефлексия еще безнадежно слабы.

Слабы своей самонадеянностью и слепотой: они имеют смут ные представления о своих антропологических пределах, о на стоящих режиссерах их актерских работ.

Тем не менее столкновение неизбежно. Собственно в нем и возникают "люди", существа, мучимые чувствами бесконеч ности и ничто. Столкновение древнего, базисного антропологического и новоявленного разворачивается и в че ловеческой истории, и в истории каждого индивида. Органи ческие силы и сезоны существования задают и душевно психические форматы, серьезно влияющие на ментальную ис торию. И все это естественно для многих, как естественна и сама "реальность". И лишь изредка, в грубом пробуждении синдрома существования, человеческое сознание оказывается в чужом, не его мире, мире "Древних Богов".

Синдром существования Жизнь стоит прожить, и это утверждение является одним из самых необходимых, поскольку если бы так не считали, то этот вывод был бы невозможен, исходя из жизни как таковой Джордж Сантаяна Из всех животных похоже только люди стремятся припи сывать смыслы своему существованию. Другие просто живут.

Мы же, тяготясь своим существованием, влачим его, смутно подозревая о его бессмысленности, лихорадочно действуем, пытаясь заполнить его идеалистическими целями, абсолютны ми смыслами. Делаем постно-торжественные лица, многозна чительные выражения, дудим во все фанфары, взволнованно и горячо говорим о Миссии во вселенной. Сначала искренне, с пафосом и постоянно. Потом уже приступами, чередующимися с провалами сомнения и неверия. Затем заклиная, убегая от страха пред девальвацией смыслов, их аннигиляцией – в по следния укрытия стоицизма и ностальгии.

Между тем, создает смыслы существования воображение, упрочает их память, а разрушает проживание в них и рефлек сия. И первое, и второе, и третье – результаты сугубо специфи чески человеческого темпорального режима сознания.

1.1. Воображение и память как темпоральная структура сознания Можно много говорить об отличиях человеческого созна ния от психики животных, от их "практических форм" интел лекта, так и не найдя качественной грани между ними. Дейст вительно, похоже все основные наши свойства присутствуют и у братьев наших меньших. Что не удивительно, имея в виду нашу общую принадлежность родовому общему – земной жиз ни. Однако, что на самом деле нас отличает от высших живот ных, то это разные способы, стили временения – манеры про живания, переживания времени. Характерная человеческая темпоральная стреловидность ощущения себя во времени ("прошлое будущее") порождается радикальным разрывом прежней временной непрерывности ("только настоящее") пси хики-интеллекта высших животных. Происходит это через рез кое, взрывообразное "выпячивание", акцентуацию в мире пси хических форм небольшой, сознательной ее части, в которой достигается большая степень внутренней упорядоченности ("ясности и отчетливости"). Последнее достигается существен ным сужением поля внимания, концентрацией его "в постоян ном режиме" на относительно узком участке психики, который приобретает прижизненный характер "центра", "субъекта управления". Так смутно вырисовывается знаменитое сверх чувство "я", самосознание. И все психические способности, ко торые есть уже у высших животных, начинают приобретать со ответствующий "я-образный" характер: воля становится "моей волей", "воображение" – "моим воображением", память – "мо ей памятью".

Воображение (так называемое "опережающее отражение", охотничьи стратегии) и память – вполне атрибутивны и живот ным, но лишь с появлением человеческого сознания, т.е. при обретя осознанно "я-образный" характер, они качественно трансформируют временной профиль психики (переживания присутствия во времени). "Я-в-воображении", ожидании, наде жде становится "будущим", "я-в-памяти" – "прошлым", про шедшим и запомненным.

Вновь и вновь возобновляющееся существование каждого нового индивидуального сознания в смене бесчисленных поко лений, каждый раз воспроизводит становление, разворачивание его темпоральной структуры. Изменения в переживаниях вре мени, зависящие от специфически возрастного соотношения воображения, памяти и рефлексии, составляют собой смысло вой, экзистенциальный стержень человеческого существова ния.

Воображение – во-ображение, вхождение своим "я" в иные образы, превращение на время в другое (состояния, вещи, ду ши). Воображение является той способностью, развитие кото рого и привело к появлению человеческого качества сознания на индивидуальном уровне. Воображая себя другим, человек становится способным относиться к тому, "что осталось" – знанию о себе, отстраненно. Воображение – условие и среда рефлексии. Оно более фундаментальное качество сознания, проявлением развития которого является рефлексия. Рефлексия – дисциплинированное, т.е. самоконтролируемое, самоотчетное воображение.

Первичное, предшествующее человеческому, воображение – это опережающее отражение, предвидение, когда знание о повторяющихся процессах порождает интуицию, уверенность в том, "что будет дальше". Высшее животное "знает, представля ет себе", что последует в поведении их жертвы или их врага, т.к. уже обладают способностями к элементарному подража нию, некому первичному вхождению в образ другого. Извест но, что особые способности эмоциональных и смысловых на строек на хозяина имеют наши домашние питомцы: кошки и собаки.

Человек же стал способным к вхождению в образы не только себе подобных и других животных, но и остальных ве щей, процессов (симпатическая проекция, симуляция, эмпатия) – представимых, мыслимых и непредставимых, немыслимых с точки зрения повседневности. Воображение может быть дело вым и спонтанно-фантазийным. "Деловое" воображение сродни опрежающему отражению, рассудочному, взвешивающему мо делированию своих будущих практических действий. Оно ме нее значимо для темпоральных метаморфоз сознания, т.к.

представляет собой проецирование "настоящего" на предстоя щее, его "растягивание" вперед: ничего по сути не примысли вается, не придумывается ничего выходящего за рамки уже происходившего.

Иное дело "отвязное" от злобы дня, фантазийное вообра жение. Такое воображение связано, во-первых, с неким интере сом, увлеченностью нашего внимания чем-то: каким-либо, лю бым объектом, его стороной, некой возможностью и мн. др.

Во-вторых, возникает оно, как правило, спонтанно, непроиз вольно, без спроса, часто разрабатывая совершенно дурацкие, неуместные (для самого же сознания) сюжеты. В-третьих, оно представляет собой отвлечение внимания от контекста обы денной жизни – мы ловим себя на мысли, что вместо занятий полезными и практическими вещами, мы выдумываем черти что. В-четвертых, воображение носит всегда условный, игро вой характер (увлеченность, непроизвольность), и, одновре менно, приятно-льстивый для нашего самолюбия. В подобном воображении мы лучше, неотразимее, умнее, сильнее, удачли вее – и все у нас получается. Оно часто жестоко, поскольку имманентно эгоцентрично.

Воображение (так же, как и память) временно отключает внимание от насущного текущего жизненного контекста. Тем самым оно создает особую экспозицию времени внутри созна ния, приводящую в конце-концов к внутренней установке трехчастного времени (прошлое-настоящее-будущее). Вообра жая себе что-то, либо с усилием припоминая что-то, сознание выключается на время из "настоящего" и в этих интервалах, раз за разом, происходит складывание душевного времени.

Причем "первородно" для душевного времени именно вообра жение.

В воображении, отходе от биологического и социального времени (актуального "настоящего"), самосознание погружает ся в свое, личностное, время. Эта новая темпоральность суще ствует лишь для воображающего, но мыслительная интенсив ность, сила продуктивного представления резко возрастает.

Однако важнее те внутренние расчленения и конфигурации, которые возникают при этом: способность стать "иным" (как "более лучшим", так и вообще "другим") и из этой обретенной позиции отнестись к себе, "оставшемуся в настоящем", как к "иному", со стороны.

Воображение, таким образом, есть интрига сознания, только и способная порождать самосознание как отношение к самому себе, различенное игровой условностью воображения на автономные и смотрящие друг на друга стороны. Сами при страстное отношение к чему-угодно или смысл также коренят ся в этом же душевном акте "выхождения из себя и становле ния другим и осмотре себя-уже-иного со стороны". Затем по той же "матрице" возникают смыслы (значения) как отношения к любым "иным" и их обозначивания.

Первобытный человек, как известно, эмпатировал, очело вечивал окружающий мир: анимизм, тотемизм, фетишизм.

Другими словами, жил психической жизнью воплощения в контактируемые с ним предметы и процессы. Как только он стал способным к схватыванию, фиксации своих "воплоще ний", "воображений" в некоторые устойчиво сохраняющиеся мысленно-звуковые определенности, их пожизненному удер жанию и передаче другим – он стал человеком, т.е. существом с сознанием, удерживающим и передающим определенные комплексы значений.

Само сознание как удвоение в значимостях образов и мыслей своего окружения, контингентное знание (со-знание), появляется как результат темпоральных изменений, создания иного, внутреннего режима временения. Последний иниции руется экспериментами фантазийного воображения, выдумав шего нечто, названное впоследствии "я", окончательно закреп ленного памятью и рефлексией.

Если же говорить проще, то суть темпоральной метамор фозы человеческого сознания в расщеплении ранее гомоген ных переживаний настоящего на память и воображение: на стоящее прошлого и настоящее будущего. Динамичное начало здесь – воображение, желание, воля, надежда;

консервативное – память, рефлексия, дискурс, мысль. Хотим, желаем, вообра жаем, полагаем, надеемся. Знаем, рассчитываем, исследуем, отдаем себе отчет. Эта двойственность рано или поздно расще пляет изнутри наше существование.

Таким образом, причина синдрома существования исходно заданна самим бытийным исполнением человека – имманент ным напряжением между воображением и памятью, неизбеж ной победой памяти, антропологически-контингентного над всегда индивидуалистичным, эгоцентричным воображением.

Рациональный опыт, рефлексия побеждают, развеивают грезы воображения – смыслы существования.

Слово "синдром" (гр.- стечение) обозначает сочетание признаков (симптомов), имеющих общий механизм возникно вения и характеризующих определенное болезненное состоя ние организма. Мы используем это слово для обозначения хро нического душевно-болезненного состояния, имеющего объек тивно-необходимый, антропологический источник возникнове ния в самом исполнении нашего сознания. Симптомы синдро ма существования многочисленны и разнообразны, и хотя мо гут связываться субъективно с конкретными событиями, одна ко, как правило, проявляются в виде неопределенной тревоги, постоянной неудовлетворенности, беспричинном сожалении и мн др. Как и всякая хроническая болезнь, и эта "экзистенци альная болезнь" имеет обострения, кризисы и латентные пе риоды. Проще говоря, человек то мучается, то отвлекается со бытиями, даже забывая о синдроме существования, который неизбежно опять возникает в самый неподходящий момент.

Мы собираемся здесь попытаться как описать механизм, так и динамику синдрома существования.

Нашей повседневной жизнью руководят знания, память.

Но они всегда помещены в более широкий и индивидуальный контекст надежды, веры, которые всегда неопределенны, про ективны, существуют всегда в формате воображения. Контин гентное в нас заключено в индивидуальные рамки. И получает ся так, что хотя мы существа рациональные, живем по знаниям, правилам адаптации, по памяти, но общая жизненная мотива ция у нас носит индивидуальный характер: желание жить, ожидание лучшего.

Часто мы недоумеваем: куда деваются творческие способ ности, раскованность, потенциал детского возраста? Ответ прост – они "зарастают" памятью, опытом. Воображение опре деляется, превращаясь в формальное мышление. А коли сужа ется горизонт воображения, то приземляется, упрощается, оп ресняется и все наше существование. Есть прямая корреляция между полетом фантазии, способностью представить себе ка кую-нибудь немыслимую миссию, роль во вселенной и вооду шевлением веры в собственную значимость, значительность.

Наши амбиции расцвечиваются яркими красками нашего вооб ражения и это нормально, естественно и хорошо для нас же.

Это обеспечивает нам насыщенность, полнокровность нашего бытия. Бескрылый прагматизм, сухой, рассудочный рациона лизм не способны дать жизненную энергию, запал для напря жения, подвигов, целеустремленности. Все это поддерживается высокой самооценкой, интуицией о "высоком предназначе нии", особой роли. Даже рассудочные и прагматичные от при роды люди имеют свой внутренний "идеалистический формат" упований и горделивых планов.

Итак, именно воображение и память расщепляют "на стоящее" на "прошлое" и "будущее", создавая особое плени тельное "пространство" человеческого существования, "про странство знаний, образов и значений". То, что мы называем своим существованием, заперто в пределах памяти и вообра жения, значений "прошлого" и "будущего", которые имеют "разные природы", т.к. порождаются относительно разными человеческими способностями. Исходная пропорция между ними в фило- и онтогенезе – в пользу воображения, соответст венно, неопределенности, становления, веры, надежды, энтузи азма. Затем прошлое, память постепенно захватывают плац дарм за плацдармом "территории воображения" в сознании.

Сами продукты творчества воображения запоминаются – с тем, чтобы затем обессилить воображение: очная ставка памяти "мечты" и текущей действительности показывает взрослеюще му сознанию "наивность", "смешной характер" упований;

ста реющему - "все испробовано", есть жизнь, а мечты остаются в детстве и юности. Так убивается воображение и эта психо ментальная смерть есть сдача метафизическая позиций сущест вования, его ослабление и первый хлад физической смерти.

Синдром существования в отчетливой форме предстает перед сознанием, способным к самоопределению, стремящимся вырваться из заданной предначертанности своего удела. Куда же? В беспрецедентность, мировую значительность, а значит "вечность". Основания этого желания укоренены в новом фор мате сознания – мы желаем "онтологизации", материализации того, что уже есть в идеальном, невещественном виде в разви том, индивидуальном сознании, понявшем хотя бы некоторые свои особенности. Оно способно "быть у себя", "в себе", вла деть собой (как сознанием). Тот, кто это сознает, чувствует ощущает действительную творческую мощь созидания, родст венную божественной, благодаря воображению в своей душе новых миров и возможностей. Но он же, если только он не без надежный мечтатель, понимает, что эта творческая мощь огра ничена рамками сознания и никак прямо не может воздейство вать на окружающий материальный мир. Более того, сама она, как это ни прискорбно, зависит от физического носителя соз нания, мозга и тела, от их возрастных состояний и исчезает вместе с их исчезновением.

Подобные прагматические прозрения, девальвирующие самоценность "внутреннего мира", заземляющие нас и при ближающие к заурядности вещественного бытия, являются итогом символизации, упорядочивания окружающего в позна нии, придании ему формально-определенных, прозрачных очертаний рационального понятия. Соответственно этому ис паряется, тает волшебный туман воображения, придававший очертаниям окружающего мира таинственность, мистический и мнозначительно-многообещающий характер. Познание, наука, основанные на памяти и рефлексии секуляризуют мир вообра жения, магии, религии и идеалистической философии.

1.2. Сезоны человеческого существования Почему-то в современной философии отдельный человек продолжает рассматриваться как одно, гомогенное качество.

Философскую антропологию волнует человек как таковой, ро довой (совокупный отдельный) – в бесконечном сравнивании с животными. Экзистенциализм сообщает свойства зрелого и развитого сознания любому человеческому существованию, фактически опять-таки "человеку как таковому".

Меж тем человеческое существование проходит в своем развертывании глубокие качественные трансформации тела, психики и сознания, порождающие качественно разные "эпо хи" человеческого бытия. Для психологов это не новость, но они, в отличие от философов и не делают обобщающих умо заключений относительно целостности человеческого сущест вования. Парадокс: философы вырабатывают представления о целостности фундаментальных свойств человеческой натуры, не используя при этом психологического знания о существен ной разнокачественности, личностной историчности человека.

Психологи обладают этим знанием, но так и не могут выйти на философско-экзистенциальный уровень объединительного ви дения единого, универсального, антропологического контекста разных сезонов человеческого существования.

Лишь память и наличие одного постоянного носителя трансформаций (тела) объединяет наше существование в одно, якобы непрерывное целое, внутри которого, как обычно подра зумевают, имеют место скорее количественные различия роста и наполнения ("маленький-большой", "неопытный – опытный, получивший знания"). Да, оно одно, но одно как объединенный разнокачественный процесс, наглядно демонстрируемый ско рее примерами типа: личинки, гусеницы, бабочки, или же ик ринки, головастика, лягушки. Так же и с человеком. По сути дела есть 3 человека в одном. У каждого из трех – своя, отлич ная, и физическая и психоментальная история, свои скачки кризисы. Каждый живет в своем мире, в своем времени.

Идея о том, что детство-юность, зрелость и старость от личны друг от друга оформилась давно, в том числе и в мора лизующей философии – на уровне сентенций житейской муд рости. Настала пора метафизически обосновать этот тезис: по казать, что каждый из трех возрастов есть несоизмеримый с другим человек, хотя и в рамках объединяющей, нивелирую щей и упрощающей (подгоняющей прошлое под свое послед нее состояние) памяти.

Память-историк, как и большинство профессиональных историков, неотчетно для себя подводит все прошлое под "се бя-сейчас". "Прогресс есть крутой подъем ко мне" – гениаль ное зубоскальство Сартра в "Словах". Мы напрочь забываем свои ранние мироощущения и специфические переживания времени, либо трактуем их в формате последнего, умудренного состояния - как движение к оному. Мы забываем революцион ные изменения в себе, поскольку быстро к ним привыкаем, на чиная все мерять свое бывшее теперешним масштабом воспри ятия. Однако классические возраста являются весьма разными экзистенциальными состояниями и это признают сталкиваю щиеся друг с другом представители разных поколений: юноша со стариком, зрелый человек с ребенком. Парадокс, но по от ношению к себе разность возрастов воспринимается все же как "единство", одно и то же по качеству, живущее, проходящее какие-то пространственно-временные испытания. Так, навер ное, сказала бы и бабочка, обладай она сознанием: я одна – и в куколке, и в гусенице, прежние формы – недоделанные, стано вящиеся бабочки. Единство сознания, созревание "я" дают чув ство однокачественности.

Уже древние философы говорили именно о естественных чертах характера, которые надлежит приобретать в свое время (слабость детей, пылкость юношей, строгие правила зрелости, умудренность старости). Однако древние связывали эти изме нения в основном с природным циклом развития тела и психи ки, формат же духа, мышления в возрастном отношении прак тически не осмыслялся. Меж тем события в ментально психической сфере хотя и параллельны во многом телесным возрастным метаморфозам, имеют свою отдельную историю.

Человеческое существование образуют жизнедеятельность тела и функционирование сознания. Тело подчинено генетической программе, сознание хотя и обслуживает тело, но способно по рождать свою среду, бытие, мир памяти и воображения – со своей логикой и историей.

И эта история зависит в целом от истории тела. Эта зави симость духа, сознания, "я" от плотяного футляра и степеней его износа, генетической судьбы, социальных обстоятельств изначально лишь чувствуется в смутных, неявных интуициях, подозрениях-прозрениях. Только позднее она становится ясней для взрослеющего сознания, оформляясь в чувство беспомощ ности и безысходности, превращаясь в метафизическое пере живание синдрома существования. "Метафизично" оно потому, что выражает всегда отчаяние страсти выхода за свои плотяные пределы: воображение мчит нас в бесконечность, память сви детельствует об опыте познания пребывания только здесь-и теперь. Само переживание, осознавание противоречия созна ния и тела зависит от динамики развития его основных сторон.

Внутренние "силовые" поля психики-сознания образуют раз ные комбинации, порождающие разные возрастные менталь ные формации и характерные экзистенциальные состояния.

Интимная точка жизненного напряжения разных экзистенци альных качеств, индикатор их своеобразий – синдром сущест вования.

Итак, наша дальнейшая задача состоит в рассмотрении че ловека как вереницы трех существований, между которыми со вершаются качественные скачки и которые определены осо бенностями организма, сознания и их темпоральной специфи кой в том или ином возрасте.

1.3. Homo novini: вера и надежда Термином "homo novini" я называю молодых людей от момента пробуждения сознания до конца своих 20-х - начала 30-х, до жизненного среднерубежья. Это действительно "новые люди": все у них внове, впервые, все на подъеме. Их память еще лишь заполняется, ознакомление с миром в развертывании.

Постоянно появляются для них новые объекты, ситуации, лю ди – и каждый вызывает удивление-запоминание, каждый ма ленькое чудо бытия, каждый сопровождаем вспышкой ощуще ния новизны, радости запоминания. Потому и проживание уп лотненно, насыщенно, акцентированно по событиям столкновениям с новым, имеет большую длительность для соз нания homo novini. Физиологи говорят о более быстром обмене веществ у молодых организмов как основе "замедления" вос приятия течении времени и, напротив, замедлении обмена ве ществ с возрастом – с соответствующем "убыстрением" его пе реживания.

Плоть и душа неотделимы, юной плоти соответствует младое сознание. Коррелятивные процессы идут на двух коэк зистенциальных уровнях: организма и сознания. Общеизвестна высокая детская, юношеская восприимчивость, запоминание.

Память еще "пуста", жизненно-житейская информация идет потоком, большинство ее – новое. Интенсивность запоминания, набора опыта очень велика. Все системы восприятия, мышле ния работают с полной нагрузкой (даже если homo novini не прилагают к тому особых усилий – все это осуществляется за данно, по генетической программе).

Для человека "быть" означает "быть в мысли", осознавать свое проживание, накапливая его опыт. Каждый миг настояще го имманентно исчезающ, но благодаря памяти эти миги ут верждаются и сохраняются как "бытие" для нашего сознания.

Чем больше мигов "настоящего" мы четко и раздельно фикси руем или запоминаем, тем более оно, "это-вот настоящее", бу дет для сознания плотнее и, соответственно, субъективно более длительно. Когда мы не внимательны, восприятие наше пас сивно, медлительно и не артикулированно – то для нас это прожитое время мимолетно, с неясным мерцанием туманного воспоминания.

Собственное время проживания воспринимается homo novini томительно текущим, медленным, размеренным. Для них действительно происходит много событий, потому что большинство их не рядовые, не затертые, не обезличенные.

Свежее восприятие, "новизна" мира, вместе с интенсивной, ге нетически-запрограммированной "разгонкой" памяти (задача форсированного формирования необходимого минимума адап тационных знаний, навыков) создают для них эффект замедле ния в переживании времени.

Оценка временных интервалов здесь сильно отлична от более поздних возрастных оценок: "2-3 года назад – старо, 5- лет – уже "давно", ну а десятилетие воспринимается чуть ли не "до нашей эры"". Люди за 30 лет для тинейджеров уже "стари ки", 40 же лет – "пожилые". Представить себя в подобном воз расте страшно и далеко-нереально. Это вполне естественно:

мерило у homo novini вообщем-то одно десятилетие, с момента начала оппозиции "взрослому миру" – вернейшего признака начала действительной автономизации сознания.

Другой фактор, также определяющий бытийно темпоральную организацию homo novini – открытость, неопре деленность горизонтности предстоящего существования. С од ной стороны, само ощущение предстоящей громады времени проживания, чуть ли не "вечности", порождается эффектом за медления времени в этом возрасте. Будущее оценивается, ожи дается экстраполяцией той размерности, ритмики, которая уже знакома молодым людям на основании их небольшого опыта проживания. Мало кто подскажет им, что это не так, но если даже и подскажет, то они не поверят всерьез, как не верят в свою предстоящую где-то в неясности безмерного будущего кончину.

С другой стороны, воображение homo novini, воображение полузнания-домысливания (юношество – стихийные спекуля тивные мыслители) вносит в ожидание безмерности предстоя щего романтизм, неясные предчувствия собственной значи тельности, высокого предназначения. Воображение в данном случае достаточно адекватно сканирует потенциал душевного богатства, который, будучи реализованным действительно мог бы привести многих людей к искомым высотам и состояниям.

Конечно, потенциал разнится достаточно серьезно, но общее воодушевление предстояния громады существования нивели рует состав homo novini – у всех непременно будет блистатель ное будущее и каждый чуть ли не гений. Ведь впереди столько лет жизни! Да за такое время можно успеть 10 раз измениться (потом окажется: хорошо, если удастся хотя бы раз).

"Ego" этого возраста самоидентификационно, в духовно самоопределительном смысле, еще неустойчиво. "Я" молодых стремится "зацепиться" за социальные символы, идеи, других людей. Отсюда жажда авторитета – в отрицании любых авто ритетов. Идеализм под маской цинизма.

Воображение расхолаживает практичность, действенность самосознания. Самоустроению, серьезную работу оставляют на "потом" – все равно же "я буду великим". Силы чувствуются, времени много, к чему торопиться? Потому-то и разбазарива ется время, которое уже ценят другие возраста и с сожалением смотрят на подобное мотовство.

Вместе с тем, может быть и есть своя внутренняя логика в особенностях такого разбазаривания. Ведь сама подобная оценка – итог поздней тотальной "взрослой" рационализации, тех, кто уже многое перепробовал в своем предшествующем "гедонистическом" отрезке жизни, взял свое. Каждому овощу – свой срок. У homo novini идет всесторонний, всеохватный "на бор": знаний, опыта, впечатлений, чувствований. Сортировка, классификация материала, лепка из него чего-то самобытного откладывается на "потом". Парадокс, но "потом" никогда не случается, если не научиться все-таки в этом возрасте искусст ву различения в веренице одинаковых моментов существова ния некоторых "серьезных" и "единственных".

Какой, казалось бы, может быть синдром существования в юном, цветущем возрасте? Между тем он есть и у некоторых проявляется даже в обостренно-суицидальных формах. Син дром существования – универсальный феномен человеческого бытия, присутствует он и у homo novini, но в их особом душев но-темпоральном формате. У разных людей этот кризис суще ствования случается в разное время и в разных формах, у кого раньше, у кого позже. Многое зависит от окружающей социо культурной среды, очень значимой в этом возрасте. Что же их тяготит?

То, что время тянется медленно, что вокруг все как бы "застыло" в неизменности – и этому не видно конца. Окру жающее становится уже привычным, т.е. для его восприятия узнавания уже нужно лишь часть того, что раньше "тратилось" на него, остальное время – начало томления пустоты, бездея тельности. Первое явление синдрома существования возникает в юности как следствие наступающего краткого рассогласова ния между еще остающимся "высокоскоростным" восприятием, запоминанием и "вдруг" наступающим "обеднением" самой окружающей, осваиваемой среды. Человеку не нужна доско нальная, детальная, необозримая информация об окружающем, это просто излишне и неинтересно. Главное он схватывает суть вещей своего окружения, детали становятся ненужными.

Синдром существования homo novini ярко образно и емко выразил А.Блок в своем знаменитом:

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет, Живи еще хоть четверть века Все будет так. Исхода нет.

Умрешь – начнешь опять сначала, И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала.

Аптека, улица, фонарь.

Молодому человеку кажется, что он уже "схватил" неза тейливую суть окружающей его жизни. Как правило, потом окажется, что это "суть" так сказать первого порядка, потом будут "сути" других, 2,3, n-порядков. Но молодой мудрец без заветно верит в свою проницательность: мир для него прозра чен и понятен – и потому скучен: он все познал и молодому Екклесиасту невыразимо пусто и одиноко в определенном и знаемом мире.

Сказывается то, что можно назвать "шоком универсализ ма". Он возможен именно в молодом возрасте: когда, с одной стороны, нет опыта знакомства с универсальными идеями, т.е.

нет противоядия скептицизма, иронии;

с другой стороны, раз вито, обострено воображение, которое экстраполирует универ сальную схему на весь мир, делая ее "самой реальностью", до мысливая недостающие детали.

Отсюда столь поражающее легковерие, увлекаемость мо лодых людей универсальными схемами, учениями, идеями, ко торые буквально как трамвай переезжают человека: все равно – будь то экзистенциализм, фрейдизм, фашизм, коммунизм или Рерих. Homo novini жадно впитывают в себя эти идеи, особен но если они нонконформны и необычны, становящиеся миро воззренческим форматом их взглядов. Потом придет неизбеж ное разочарование, но то будет "потом". Менее основательные молодые люди питаются эклектической кашицей взглядов их музыкальных кумиров либо местных авторитетов.

Это вообщем-то все равно. Главное здесь в том, что смыс лы реалий окружающего противоречат, как правило, романти зированным представлениям о должном, о "настоящей жизни" молодых. Идеалу, красивой выдумке противостоит повседнев ность, серость, отчужденный мир, репрессивная цивилизация, мир сытых буржуа или убогих обывателей.

В зависимости от темперамента молодые выбирают либо "отступление", либо "борьбу". Молодежная контркультура и зиждется на стремлении бежать от "только действительности" в один из "миров", предлагаемых им взрослыми дядями мыслителями. Принципы, идеалы этих "миров" идеологий и философий просты и категоричны: суровая критика сущест вующего и универсальные рецепты радикального улучшения действительности, преподносимые как последнее откровение.

Это-то и нужно молодому, нетерпеливому и самонадеянному сознанию: простота, категоричность и апломб откровения.

Создается впечатление, что подобные учения также создаются "вечными юношами" – настолько они органично подходят под устремленности юности. Так или иначе, но многие молодые люди действительно всерьез принимают умонастроения ком мунизма, экзистенциализма, фашизма или кришнаизма. Серь езнее, чем потом, после оставления этой стези, будут жить за урядной, взрослой, размеренной жизнью.

Синдром существования незнаком молодым "борцам", им страдают скорее "отступившие", рано устающие от жизни. Они также могут быть захвачены каким-нибудь идеалом – все же ведь молодость! Однако они оказываются слишком наблюда тельными, уже с безошибочной и безжалостной интуицией, чтобы почти физически ощущать нависающую над ними свин цовость невыносимой банальности и пошлости людской жизни, остро предчувствовать тоску от грядущего разлада романтизма своего сознания и собственной же включенности функциональности. Молодой человек переживает бессмыслицу окружения, с ужасом замечая и признаки собственной инфици рованности убогостью существования. Он разрывается изнут ри, он – несчастное сознание.

В отличие от его друзей, ставших "адептами", "апологета ми", "апостолами", которые воодушевлены зреющими катак лизмами и столкновением со старым миром. Блаженны борю щиеся, счастливы они простотой и понятностью своего суще ствования: есть "плохое" и "хорошее", мы – хорошие, уничто жим плохих парней. Но где нет сомнений, нет и самостоятель ного существования, за которое, как и за все на этом свете, на до платить. Существование "ради чего-то", все равно – "идеи", "должного", "символа" или "естества" – всегда есть несамо стоятельное, присоединяющееся существование. Оно потому всегда не самородно, не самоосознанно в фундаментальном смысле полагания своего основания. Оно не имеет собственной формы и не способно, не хочет, не может искать ее самостоя тельно через собственные испытания и конвульсии – потому ищет внешней формы. И обретает вполне успешно. Сначала это форма "оппозиции" существующим порядкам: по темпо рально-конститутивным особенностям молодого организма, о которых мы говорили выше, молодежь всегда "бунтует". Чтобы затем, "перебесившись", стать благонамеренейшими консерва торами – многочисленные примеры современных крупных по литиков Европы и Северной Америки, бывших ну почти ульт ра-радикалами в молодости, подтверждают наши суждения. У них, похоже, не бывает гложущих, хронических сомнений от носительно метафизических проблем. Лишь на этой почве спо собны расцветать всходы само-бытийствования. Но такие эфе мерные и бесполезные результаты мало кому нужны. Лучше пользоваться смыслами как внешними формами и алкать, бить ся за близкие и понятные результаты власти, богатства, пре стижа.

Синдром существования - аристократическая болезнь духа. Она свойственна сознаниям, ищущим своего пути. Об рести его – дело почти невозможное, а если и обретаемое, то ничего кроме новых тягот существования не дающее. Внутрен нее стремление к сему, дополнительное наказание и бремя, проявляется как устойчивый нонконформизм (не возрастная мода), нежелание быть похожим на других, скептицизм и иро ничность. И, наряду с этим, как обратная сторона данного стремления: детская внутренняя беззащитность, наивность идеалистических представлений о другой, возвышенной жизни, жажда иных, не "от мира сего" отношений. Эти люди могут быть, одновременно, очень жестокими и рационалистичными – до цинизма, и романтичными до сентиментальности. Впрочем, вполне в духе максимализма переходов из крайности в край ность юношеского возраста. Отсутствие стабильного, уравно вешенного "я", состояние личностной непроясненности, неоп ределенности, вызывает попытки ярко определенных реакций, но ни в какой из них молодой человек не уверен как в "своей".

Его "я" само во власти метафизических состояний: ненависти к окружающему миру или, напротив, эмпатии с ним. Собственно "я" homo novini еще не знает, что оно "само по себе" любит, а что ненавидит. Как и "идеям", оно подражает сильно выражен ным реакциям (безотчетно, это – "впечатляюще") сверстников, родителей, кумиров.

И вот на фоне подобной мировоззренческой, эмоциональ ной нестабильности, широкой идентификационной мимикрии, у части молодых сознаний наблюдается синдром существова ния. Это признак избранничества, крест, бремя, вериги, при знак человечности – именно из этих людей может получиться толк – для духовного развития человечества.

Они ставят перед собой вопросы, неразрешимые в силу своей абстрактности, ужасающие в своей простоте и тупиково сти. Но, тем самым, они способны вырываться из органической сращенности своих "я" с социокультурным и символическим окружением, трансцендировать свои изначально-детские, под ростковые пределы. Способность относится к себе как к "чис тому существованию" – первая абстрактная рефлексия и пер вый акт самостоятельного развития, начало пьесы становления самородного "я".

Это для зрелого мышления с рефлексивным "ego" подоб ные процедуры привычны, уже отстраненно категориальны.

Первые же опыты отстранения от себя эмоционально-шоковы и безжалостно –рационалистичны: молодой человек открывает, что по сути он ничем не отличается от других – и это правда, т.к. его "я" – еще полуфабрикат (а у большинства он и застыва ет в дальнейшем на этой стадии). Он открывает, что деятель ность окружающих людей движима мелкими страстишками, что до великих идей дела всерьез никому нет. Но самое удру чающее в том, что в себе он обнаруживает такое же мелко суетливое, самодовольно-счастливое начало, вполне соответст вующее окружению. Разговоры о великих идеях, красивые фра зы – лицемерная болтовня, привычно двойного существования, самозабвенного обмана, долженствующего сообщать фальши вую позолоту некой значительности внутренней душевной пус тоте.

Эти первичные, абстрактно-юношеские рефлексии напо минают позднейшие, зрелые. Но в отличие от метафизической самообороны, к которой уже способно автономное, самоуст рояющееся сознание, здесь налицо почти полная беспомощ ность. Опыт первых поколений весьма болезненен, часто губи телен для младых сознаний. Безысходная, гулкая пустота и бессмыслица, чернота отсутствия собственной значительности на фоне бесцельного и раздражающего своей возобновляемо стью и вечным повтором мирового существования толкает "не счастное сознание" к серьезным размышлениям о самоубийст ве. Причем эта идея обсуждается с самим собой как вполне здравая и рациональная. Она признается соразмерной тем стра даниям бессмыслицы, раздражения и отчаяния, которые муча ют молодого человека. Идею самоубийства как максималист ское и рафинированное выражение синдрома существования следует отличать, конечно же, от эксцессов юношеской любви.

Также вряд ли здесь уместны медицинские рассуждения о де прессивных личностях и "нормальных". Депрессивных людей к самоубийству может подтолкнуть множество тяжких обстоя тельств, неудач повседневности, люди же с природно сбалан сированной психикой обладают естественной житейской вос станавливаемостью. Но вот саморазвитие сознания способно преподносить сюрпризы синдрома существования. Формами реагирования на него тех молодых людей, которые отмечены печатью духа, помимо суицидальных дум и опытов, могут быть маргинализация (беспутство, кутежи, бомжевание), либо поли тический экстремизм (они, в отличие от простодушных "бор цов", внутренне изъязвлены цинизмом неверия в догмы Дви жения).

Болезнь духа некоторой части homo novini есть, таким об разом, начала душевной ломки, которая "с кровью" отсоединя ет себя от своей контингентности. И это плата за возможное начало суверенности. Это первая "утеря себя", которых будет впоследствии немало. Первый раз сознание теряет свой преж ний дом, первый раз начинает сознавать свою чуждость миру.

Потому наиболее остро и переживаются эти совсем новые ощущения своей покинутости и одиночества. Выход из душев ного тупика в этом возрасте лежит вне рамок мышления и мо жет быть только витальным. Когда сознание в прострации и расписалось тем самым в своей полной беспомощности, роль лидера существования берет на себя древнее, антропологиче ское начало в нас, настоящий хозяин наших тел, "гений рода" (инстинкт, программа репродукции в ее социокультурных формах). Если же сказать попроще, то спасает на время реф лексирующих молодых людей от пыток синдрома существова ния любовь и семейная жизнь. Они дают временно искомое опыт переживания собственной уникальности и уникальности другого (любимых, детей) – иллюзии и подлинности. Иллюзии для сознания, но единственно-возможной подлинности для единичности и случайности нашей плоти, момента, всплеска в потоке родового существования. Тем не менее, она величест венна и потрясающе прекрасна для каждого - древнейшая вол шебная сказка соединения полов. Она становится волнующим откровением и серьезнейшим смыслом. До поры, до времени.

Пора сделать некоторые обобщения из первого явления синдрома существования. Становится ясно, что он сопряжен в своем возникновении с развитием рефлексии, которая осуще ствляет свою первую успешную атаку на воображение, приво дящую к его существенному ограничению. Воображение дает смыслы и значительность, рефлексия и память развенчивают их, показывая иллюзорный, радужно-переливчатый характер этих мыльных пузырей, выдуваемых забавляющимся ребенком.

Без рефлексии и памяти невозможно было бы освоение планеты, радикальное улучшение материальных условий, но без воображения не было бы воли к этому. Человек подымается на борьбу, на свершения, на доказывание чего-либо кому-либо, мобилизуется, серьезнеет, воодушевляется и только так преоб разует себя и свое окружение. Такого энтузиазма, подъема сил, жертвенности не добиться только в формате памяти и рефлек сии, которые ставят перед человеком обозримые, практические цели улучшения материального благополучия либо конкретно го социального статуса. Такие цели вызовут и рациональную трату сил – по принципу наименьшей затратности. Лишь вооб ражение, рисующее фантастические, захватывающие дух, во одушевляющие цели и перспективы, вызывает жизненное го рение, сверхусилия – только которые и создали все прекрасное и грандиозное, удивительное и мощное в человеческом мире.

Также и в истории индивидуальных сознаний. Осознание "чистого" существования означает пробуждение "самости" у части людей, способных к этому. "Самость", самородность "я" возможны лишь прижизненно, в итоге усилий, как самоистяза ние или, говоря красиво: "авторский проект существования".

Это то, чего нет от природы. Когда мы говорим о "пробужде нии я", то это всего лишь метафора. "Я", отличное от вложений в нас социума, культуры, образуется, с одной стороны, как ин дивидуальная история приспособления к своему окружению, усвоения его правил игры и смыслов;

с другой стороны, и это есть возможная история "чистого я" – сами усилия поисков собственных отличий означают одновременное их устанавли вание, нащупывание вслепую оформляет их из душевной неоп ределенности в нечто, что мы с радостью объявляем "самобыт ностью".

Первое – результат деятельности памяти и рефлексии, это самоидентификационное знание базируется на прошлом опыте, ее конфигурации устойчивы и определенны. Это стабильное "я", отлитое из единственно устойчивого материала душевной жизни – прошлого, памяти. Второе – продукт работы вообра жения. Некоторых не удовлетворяет только констативное, про заическое, приземленное, "прошедшее я". "Быть как все" – норма заурядного сознания, тот, кто хотя бы немного возвыша ется над средним уровнем, начинает искать самоотличения и собственной значимости при помощи воображения, которое, собственно, и поднимает его над планкой нормы. А кто ищет, тот обрящет.

Спонтанное, сильное воображение, в отличие от условно го, досужего фантазерства, убеждает и себя и воспринимаю щих. Особенно когда речь идет о вещах неочевидных, тайных, скрытых. Особенно если у человека очень сильное воображе ние (т. е. оно неиссякаемо, неожиданно и, вместе с тем, каж дый раз в каждом конкретном случае, последовательно) и дар внушения. Как-то я сам испытал неотразимость чар воображе ния-внушения, когда по телевидению маленькая девочка, обла дающая явно выдающимися суггестивными способностями и богатейшим воображением, увлеченно рассказывала о невиди мых для остальных волшебных существах. Я постоянно ловил себя на мысли, что я все больше и больше верю ей, даже буду чи предупрежденным предварительно вступительными слова ми матери девочки и ведущего о способностях девочки сочи нять небылицы, от которых она же отказывается и переходит к другим.

Конечно, волевым усилием мы можем остановиться в сво ем невольном самообмане. Но если воображение говорит уста ми сильного, уверенного в себе, харизматического человека, и о вещах, принципиально выходящих за рамки нашего разуме ния – мы не можем не верить. И многочисленные пророки, учителя, философы тысячи лет рассказывали, так же, как и вдохновенные дети, остальному человечеству о том, чего знать в принципе нельзя. Может единственный урок метафизики и заключается в том, что мы осознали ее исток – воображение, силу идеального существования.

Вернемся, однако, к homo novini. Воображение вновь де монстрирует свою мощь, когда переводит жизненное внимание молодого человека из абстрактных сфер сознания, где он кон вульсировал вместе со своим насмерть напуганным, только что рожденным "ego", на женщину, которая рядом. И здесь пришла пора сказать, что синдром существования, рождение самородных "я" – проблемы в большинстве своем мужские. У женщин – иные проблемы, вытекающие из их стиля существования, довольно силь но отличающегося от мужского (см. подробнее этюд "Любовь и се бялюбие").


Хотелось бы, чтобы женщина-философ смогла бы вы рваться за рамки философских традиций "мужских" концеп туализаций и создать действительно свою, женскую метафизи ку. Нельзя сказать, что женщины не представлены в метафизи ке, но посредством тех же мужчин-философов, способных к универсальной эмпатии (например, "забота" Хайдеггера).

Впрочем они обычно сваливают маскулинные и феминные эк зистенциальные особенности в одну кучу абстрактного "чело века вообще". Потому пусть не будет казаться это мужским высокомерием, но синдром существования в основном муж ской феномен, исключая редкие явления женщин "с мужским сознанием".

Однако дает благодетельный смысл молодому человеку, испытавшему первый шок синдрома существования, женщина – другая после воображения опора существования. Воображе ние и женщина создают в мужском сознании великий символ, столь же значимый, что и его "я", - символ возлюбленной.

Женщина и сама по себе антропологически сверхзначима для мужчин, половое влечение у которых стабильно и интен сивно. Воображение превращает женщину в принцессу, Един ственную, суженую. Тем самым происходит самоутверждение, самоуникализация – на другом игровом поле. Мужское созна ние, устанавливающее статус беспрецедентности своей из бранницы, утверждает и свою экзистенциальную сверхзначи мость: такая любовь может родиться только однажды во все ленной. Отсутствие опыта в сфере отношений между полами и, соответственно, рефлексии над ними, определяет безраздель ное господство в это время томящегося воображения. Послед нее окутывает женскую красоту во флер таинственности и не мыслимого романтизма.

Есть какая-то экзистенциальная логика в том, что первый юношеский опыт самоопределения переживаясь довольно бо лезненно, является скорее лишь первым подступом к загадке собственного "я". Гораздо более сильное чем сознание начало - тело (программа репродукции), захватывает молодого чело века целиком, направляя его от бесцельных поисков "того, не знаю чего", на продолжение рода. Негоже для вида, чтобы мо лодая плоть бесцельно томилась. Сам синдром существования в юношеском возрасте хотя и резок в своей душевной болез ненности, но пока еще эпизодичен. Яркая вспышка синдрома существования означает болезненные роды "полуфабриката" "я", чистой формы, поставившей перед собой вопрос о своем отдельном особом существовании: не просто "этот-вот" от дельный человек (сознание), но еще нечто "самобытно ору дующее" в самом сознании. Однако в общем жизненном распи сании homo novini это еще лишь эпизод, вывих, пауза, времен ный отход от "генеральной линии" организма (=вида): созрева ние и размножение. Сознание может себе выдумывать при по мощи воображения какие-угодно "миссии" и "задачи" сущест вования, тело же живет по своей, видовой логике, в которой само сознание призвано оптимизировать его существование, а на досуге заниматься чем-угодно, хоть поиском "себя" и "смысла существования".

Сам "досуг" лимитирован и антропологическая половинка, достигшая полового созревания, радостно соединяется с дру гой, находящейся в зоне досягаемости, расцвечивая при этом это соединение во все цвета рая, утопии и fantasy. Вот почему создают будущее вида: семьи и детей, молодые – с безуслов ным преобладанием воображения над рассудочностью и реф лексией. Для труднейших дел необходима явно завышенная идеалистическая мотивация и гипертрофированное воображе ние. Человечество бы давно вымерло, если размножение и брак стали уделом зрелости. Собственно печальный опыт "старения" браков в развитых странах с соответствующим падением рож даемости, подтверждают эти абстрактные рассуждения.

Так или иначе, но "любовь" и "семья" становятся на время приоритетными смыслами, формально "выставленными" смыс лами существования. Одновременно происходят серьезные ме таморфозы в самом существовании, изменяются его темпо ральные формы. В балансе воображения и памяти достигается равновесие за счет жизненно-практического созревания чело века и развития его рефлексивных способностей, доминирую щее внимание обращено уже на "настоящее".

Можно сколь угодно долго учиться, поглощать знания, но так и не стать никогда "взрослым". Взрослость – состояние от ветственности и владения собой, которым невозможно никак формально обучиться. Надо "войти в него", обрести эту "фор му" существования. Древние не зря утвердили безошибочный критерий взрослости: иметь (распоряжаться) собственностью и иметь (содержать) семью, детей. Конечно, тому не учат ни в школах, ни в университетах. Хотя должен быть, наряду с об щеобразовательными, параллельный мультидисциплинарный академический курс о том, как это, в оптимально-конкретных формах: заботиться, опекать, приумножать, грамотно размно жаться, удовлетворять себя и партнера, растить, оберегать соб ственность, возлюбленных и детей. Обучаем профессии и ос тавляем на самотек обучение жизненным навыкам. Отсутству ют полезнейшие концептуализации великой практической нау ки "жить, формируя и контролируя свою среду обитания". Хотя следует отметить отрадное – появление и ввод в преподавание буквально в последние десятилетия таких "житейских наук" как "валеологии", "конфликтологии", "психологии семьи", "ос нов безопасности жизни" и пр.

Большинство же, лишенное высшего и качественного об разования, все еще проходит "жизненные университеты" сти хийно: методом проб и ошибок. Элементарнейшие ошибки влекут часто тяжелые последствия. Основная, традиционная форма этих университетов – семья, ибо владение и распоряже ние собственностью есть жизненная возможность для немно гих. Способность к созданию собственных творений в области искусства и науки также подпадает под "путь взросления". Од нако наиболее демократический, массовый, обязательно общечеловеческий – любовь, брак, воспитание детей. Люди уз нают и практически осваивают друг у друга, окружения и де тей "психологию" и "социологию", "конфликтологию" и "эти ку", "экономику" и "теорию управления", "педагогику" и "ос новы сексуальных знаний", "физиологию" и "философию" и мн. др. И не надо никого заставлять это "учить". Все схватыва ется, применяется "на лету" – такова стимулирующая сила по ловых и родительских инстинктов: "на кону" стоит самое доро гое в то время у человека (любовь, дети). Природа – лучший педагог и организатор. Неудачники теряют все.

Потому именно в интенсивный семейный период жизнен ного расписания человека (в среднем между 20 и 40) происхо дит лавинообразный рост наполняемости памяти и настоящая активизация работы мышления. Причем эта не та информация, которую можно принять, а можно и не принять, она эмоцио нально значима, безусловно запечатлеваема, т.к. связана с тем другим, который является "самым важным существом". Мы можем не помнить свое детство в подробностях, но мы способ ны буквально по часам восстановить первые годы своей жизни с любимыми, первые годы наших детей. Одновременно это время обретения навыков, позволяющих нам действенно при спосабливаться, укреплять свое благополучие. Соответственно, гигантски увеличивается память ("жизненные университеты"), которая обретает практическую, утилитарную основу. Часть продуктивной силы воображения, которая имеет дело уже с "точными знаниями" (прагматизм повседневности), соразмеря ется с ними по определенности и четкости, становясь рефлек сией. Рефлексия, таким образом, это рационализированное, нашедшее формы определенности, воображение.

Воображение имеет внутреннюю имманентную "направ ленность" на будущее. Даже если мы представляем себе в во ображении модель "вселенной" или "Бога": как "сейчас", так и их "становление", мы свое "я" помещаем условно в "изначало", либо вообще как бы "поодаль", "извне" – рассматривая как все это как бы будет происходить. Причем это происходит в вспышке вдохновения, интуитивного озарения. Пусть потом, рационально, мы можем констатировать, что сама эта вспышка есть хоть и высшая, творческая, божественная, но игра вооб ражения, гениальная, неожиданная комбинаторика прошлого опыта, когда нам представляется, отчетливо и ясно, сама суть исследуемого вопроса. Установив для себя смысловые точки модели, проиграв ее в воображении, мы превращаем ее в "ставшее", помещая ее в память. По прошествии некоторого времени, возвращаясь к этой модели уже вне настроения кон струирования-вображения, мы способны поставить вопрос о правомерности оснований, лежащих в истоках модели, перехо дя в рефлексию.

Результирующее воображение, ставшее памятью, способ но просыпаться в рефлексии, вскрытии своих оснований. Важ нейшим условием развитой рефлексии, таким образом, являет ся наличие личностной памяти, богатой разнообразием продук тов своего же воображения. Потому воображение и рефлексия – это две взаимосвязанные, взаимообусловленные душевные способности. Одно перетекает в другое, правда "в одну сторо ну", воображение может стать рефлексией, но не наоборот.

Рефлексия – воображение, нашедшее свою определенность, временную устойчивость, это "ставшее". Потому аналитиче ские люди, способные к рефлексии над своими же основания ми, часто утрачивают продуктивную силу воображения, выду мывания, фантазии. Они способны давать продукт, новое зна ние, но в рамках уже имеющегося, как уже знание о самом этом, имеющемся знании (его конфигурациях, основах).

Воображение детей, молодых людей в условиях "натиска" практического опыта, формирования обширного поля личност ной памяти переходит отчасти в рефлексию (житейский само анализ, сметливость, умудренность), но по большей части про сто атрофируется. Воображение становится ненужным – чело век "врастает" в реалии повседневности, сам становясь ею.

Сам "мир" теряет неопределенность, загадочность, волшеб ность – опять-таки потому, что становится повседневностью.

Человек уже не имеет ни желания, ни времени смотреть куда нибудь кроме все той же повседневности. Молодого человека, богатого продуктивной силой воображения, идеалиста, мечта теля заменяет в лучшем случае прагматичный, сообразитель ный, хваткий, но увы уже бесплодный в творческом отноше нии, зрелый мужчина.


Постепенная атрофия воображения постепенно дероман тизует и любовь, сохраняясь отчасти еще в детях, надеждах и чаяниях, связанных с ними. Дети – последнее убежище роман тизма и воображения. Реализм повседневности, проза жизни секуляризуют любовь, лишают ее священного ореола.

Вообще же подлинной "хранительницей" любви является женщина. Это ее манера бытийствования: забота, воспроизве дение другого в себе. Собственно, в том и заключается любовь в ее общепринятой, "душевной", интерпретации - как сильной, заинтересованной эмпатии, понимания-вчувствования в друго го;

сознания бесконечной важности обладания именно этим че ловеком;

деятельной озабоченности о жизни и благоденствии возлюбленного. Это "практическая философия" жизни, под линно-антропологический стиль женского существования, ее предназначение и смысл, которые она находит интуитивно, без рационализации (за женщин это делают мужчины-философы, из последних классиков, к примеру, это Хайдеггер и Фромм).

Мужчина, напротив, не имеет в этом смысле своей само стоятельной "практической философии". Его антропологиче ская позиция выражается в настоящей, "чистой" философии (онтологии, гносеологии и пр.), где под "человеком вообще" неявно чаще всего подразумевается все же "мужчина". В об ласти же отношений полов исстари установились женские пра вила игры, мировоззрение, концептуальные основы которого – "любовь". Мужчина принимает эти правила игры, ибо его соб ственные очень уж примитивны и смахивают на животность.

Воображение юноши охотно расцвечивает свою сильную, без отлагательную физиологическую страсть во все мыслимые и немыслимые цвета идеализма и романтизма. Рефлексия взрос леющего мужчины постепенно обесцвечивает ее, оставляя по линялую, легко узнаваемую по цели, устремленность. Однако, дабы не прослыть варваром, мужчина уже сознательно прини мает правила игры (мимикрирует), оставляя за собой полуле гальные "преступления" половой сферы: донжуанство, адюль тер, проституцию.

Первоначально же, когда молодой человек еще лишь роб кий новичок, первооткрыватель неизведанных земель, он без ропотно и восхищенно принимает любовный кодекс, являясь его вернейшим исполнителем и трубадуром. К тому же после первого юношеского кризиса существования, любовь и "она" являются еще ярчайшей смысловой звездой на жизненном не босклоне homo novini. И от женщины вообщем-то зависит сте пень продолжительности и интенсивности пребывания мужчи ны в состоянии "любви". Она по природе способна и должна хранить любовь. Ее жизненная профессия, антропологическое призвание – искусство любви, политика любви. И если женщи на "эмансипируется", начинает вести себя как мужчины с их манерой бытия целеустремленной воли и подчинения других, то они теряют свою исконную силу и мудрость управления (го лосом, улыбкой, слабостью), а значит и любовь.

Мужчина остается мужчиной. Как бы сильно он не лю бил, в скором времени привыкание и, в большей степени, по требность в самореализации (воплощении вовне, в чем нибудь), влекут его помыслы и внимание в иные области жиз ни. В этой-вот женщине (ребенке) он уже воплотился, ему тре буются новые, более величественные и долговечные объекты приложения своей воли и страсти. Женщина может в лучшем случае стабилизировать их интимно-душевные отношения сво им искусством разнообразить их, оставаясь как можно дольше желанной – при сохраняющихся непосредственности и искрен ности заботы о мужчине.

Одну из наиболее ярких концептуализаций мужской мане ры бытия мы можем найти у М. Лютера в его тезисе о "призва нии к профессии". Религиозная форма не должна нас смущать:

люди облекают свои экзистенциальные самовыражения в еще более причудливые формы. Человек должен выкладываться полностью в своей профессии – как если бы он служил Богу.

Необходимо совершенствоваться, любить профессию, дости гать в ней лидерства и признанного авторитета, доказывая тем самым свои силы, творческие способности, личностную необ ходимость для существования этого мира. Собственно в том и состоит мужская манера бытия в отношении "общественного мира" – в стремлении воплотить себя, т.е. облечь в "плоть" свои волю и дух, вещественные, социальные, символические структуры. В основе – тайный зов к бессмертию, проистекаю щий из рационализма знания своей эфемерности, мимолетно сти. В отличие от женщины, которая вопроизводя в себе жизнь, буквально воспроизводится в ней и сама. Мужское участие в плоти нового важно, но все же более отстраненно и отчужден но. Природа для стимуляции этой исчезающе-сладкой роли привязывает мужчин к женщинам непропорционально сильным половым желанием.

Любовь, дети, конечно же, являются для мужчины силь ным смысловым стимулом существования, но "главным" быва ет лишь ограниченное время – пока непосредственно, активно, действенно "выполняются" функции размножения и родитель ства. Главным же выступает воплощение себя в более общих (интерсубъективных), значительных материальных и духовных деяниях: войнах, политике, собственности, науке и пр. Суще ственно здесь "значительные" – те, которые впечатляют окру жающих, врезаются надолго в память людскую. Собственно неважно, какая профессия у мужчины, и насколько он ее ис кренне любит. Важно "призвание" – слышать как бы "глас Бо жий", который призывает служить Ему на том конкретном по прище, которое волей ли социальных судеб или по собственной склонности досталось тебе. В данном случае "глас Божий" – сакрализация антропологического мужского императива. Так же, независимо от господства несколько иных мировоззренче ских настроений, и на Востоке мужчина устремлялся в те сфе ры общественной активности, где и создается "значитель ность", "значимость".

Профессиональная сфера, как личностно-семейная для женщин, потому была и остается средоточием смыслового ин тереса мужчин. Что не означает отсутствия других смыслов для мужчин - той же "семьи", как и для женщин – "профессии" как одного из смысловых приоритетов. Конечно. мы имеем в виду антропологическое большинство, исключения всегда бы ли и будут.

Тезис Лютера, типично сильной и активистской личности хорош для таких же как он. Сильные, ярко выраженные муж чины достигали и будут достигать высот в своих профессио нальных областях. Но ведь большая категория – это "средние" и "слабые", которые имеют меньше шансов во внутрипрофес сиональной состязательности. Они быстрее разочаровываются в профессии, не имея сил стать здесь значительными. Но и "сильные", лидеры убеждаются в конце-концов в пустоте сла щавой позолоты успеха, его относительности. И это оказывает ся "не тем, что надо". Это обнаруживается, однако, не сразу.

Любой человек, начиная профессиональное поприще, надеется на победы. Каждая профессия – это свой особый символиче ский мир, со своими навыками, знаниями, правилами игры, этосом. Освоение этого особого автономного "жизненного ми ра" соспоставимо по объему информации лишь с "миром се мьи". Но рано или поздно они осваиваются, создавая анналы памяти и переструктурируя тем самым жизненно темпоральную конфигурацию существования, ставшего уже "зрелым".

1.4. Homo maturus: хлопоты Зрелость – это движение к расцвету, самый он и надлом, начало сдачи жизненных позиций. Жизненное среднерубежье есть максимализация проявления всех сил и способностей ор ганизма, оно же наиболее незаметный для внимания, фиксации, быстротекущий период. Это парадоксально, ибо собственно этот период и находим под "знаком настоящего". Среда "на стоящего" – основная зона внимания сознания в этом возрасте.

Будущее уже перестает столь сильно волновать как в юности, ибо здравый смысл, рефлексия, окрепшие в зрелом мышлении, умеряют воображение до уровня рассудочного планирования, придают надежде вполне рациональные очертания скорее "ко личественного улучшения". Проще говоря, человек понимает:

того, на что он был способен, он уже достиг и вряд ли стоит ожидать чуда, какого-то сумашедшего кульбита в своей судьбе.

Вместе с тем, он находится в расцвете своих сил: физических и духовных, потому череда успехов-поражений продолжается, жизненная интрига достаточна еще остра – она держит его еще всецело в своей власти.

Рефлексия, рассудочность и воображение уравновешива ются. Причем воображение, в отличие от своей юношеской формы, уже более сориентированно на свое ближайшее, при мыкающее к настоящему, будущее. Это скорее воображение "короткой дистанции", в рамках этого, длящегося настоящего.

Оно становится все более и более схожим с "настоящим" – че ловек уже не в состоянии представить себе "будущее" отлично го от "настоящего" по своему качеству. "Будущее" потихоньку превращается скорее в "разнообразящееся настоящее": будет все тоже самое, ну в лучшем случае разнообразнее и вариатив нее.

Человек хотя и не удовлетворен достигнутым состоянием, однако понимает, что если и будет лучше, то чуть-чуть и то временно. Его рассудок и рефлексия (накопленный опыт, па мять) говорят, что скоро предстоит неотвратимый жизненный откат и он хочет удержать подольше то, что есть, насладиться жизнью пока еще возможно, зафиксировать в длительной экс позиции мгновение "настоящего", которое именно вследствие такой концентрации внимания на нем приобретает быстроте кущий для переживания характер.

Гедонизм, наслаждение настоящим – философия зрелости.

Как и эвдемонизм, теории самоактуализации. Не случайно они формулировались своими авторами именно в этом, зрело цветущем возрасте. Есть только "настоящее" – девиз зрелости:

если что-то и может произойти, случиться с вами, быть сдела но вами – то только в эти-вот, заурядные минуты и часы ваше го существования. Жизненная зрелость в том и заключается, что преодолевается имманентная привычка молодости "откла дывания на потом". Человек либо сам своим умом доходит до понимания простых вещей, либо к этому его подталкивают об стоятельства пограничных ситуаций: "потом" уже не будет, ес ли не случится "сейчас" – и то лишь благодаря усилиям напря жения и контроля над собой, не самотеком.

Именно на среднерубежье возникает уникальная экзи стенциальная ситуация – одновременно высочайшей напря женности, внутренней разорванности и, вследствии этого, от страненности, нейтральности по отношению к себе. Потому синдром существования среднего возраста наиболее болезнен, интенсивен и радикален, но и наиболее плодотворен по своим возможным духовным последствиям. Как правило, именно о нем и говорят писатели и философы, имея в виду острое пере живание смысловых проблем, кризисы существования.

Человек, "находящийся в настоящем", уже не столь легко верен, не поддается искушениям миражей собственного вооб ражения. Но еще не оказался в тупике ретроспектив своей па мяти и угасающей жизненности. Рассудок, рефлексия и вооб ражение соразмеряют друг друга, не давая друг другу захва тить всецело власть над фундаментальными состояниями и профилем сознания ("я"). Последнее, самосознание, находится между прошлым и будущим, но не в их власти, способно из своего настоящего обозревать и пока еще относится к ним от страненно. В юности "ego" подчинено воображению, его фун даментальная точка жизенного просмотра – в зоне будущего, пожилом возрасте наши "я" находимы во власти рассудка и ретроспективной рефлексии, их диспозиция жизненной оценки – память, зона прошлого.

Но как раз эта срединность, равноудаленность, взвешан ность порождают ситуацию разорванности, неприкаянности, отсутствия некоего жизненного стержня. Ведь настоящее все гда неопределенно своей процессуальностью, утекаемостью.

Это принципиально неустоявшееся, изменчивое, способное стать чем-угодно. Прошлое сильно своей стабильностью и не изменностью, будущее крепится на определенности личност ной веры в свою жизненную успешность.

Настоящее для homo maturus оказывается "болтанкой", неустойчивостью их "я", которые обычно скрыты от них же самих. То в них просыпается воображение, юноша и они все же еще способны моментами отдаваться во власть сладости ирра циональных надежд, мечтаний. То, в иные моменты, окружаю щий жизненный пейзаж приобретает застыло-обреченные, фа тально-устоявшиеся черты: все прошло, ничего уже нельзя из менить, исправить. В этом ведь и выражается "срединность" настоящего и "ego", находящегося в этой точке своего жизнен ного пути. У зрелости нет своего, определенного, характерно го – оно амбивалентно, что проистекает из метафизической не полноценности "настоящего". "Неполноценно" же оно потому, что не поддается схватыванию в мысли – само схваченное уже "прошлое". Для нашего же сознания "бытие" есть мысль, опре деленная и просматриваемая в своей ясности и своей останов ке, фиксации, т.е. всегда как "прошлое", либо "прошлое проект".

Настоящее мозаично по своей природе, представляя собой множество разнородных моментов, мигов, впечатлений, кото рые затем приглаживаются, нивелируются мыслью в одинако вые элементы, составляющие "целостность", "единство" ситуа ций, вещей, событий. Мысль сплавляет "факты","данности", которые можно артикулировать в живом восприятии как "ха рактерные отдельные", в некие комплексы с признаками цело стных образов, понятий. "Прошлое" и "будущее" сотканы на шей мыслью и образными представлениями. Или воображени ем, или рассудком и рефлексией. "Прошлое" и "будущее" по тому целостны, представимы, обозримы в отличии от подлин ного "настоящего", которое всегда прецедентно-фактично, без отлагательно реактивно.

Если по отношению к прошлому и будущему home matu rus занимает рефлексивную позицию, то в отношении своего пребывания – зоны настоящего, они беспомощны. Само нахож дение их "ego" в состоянии акцентации "настоящего" обеспе чивает им рефлексивность, взвешенность, мудрость в суждени ях о прошлои и будущем. Вместе с тем, они бессильны перед настоящим, бессильны собрать само "я" из многочисленных фрагментаций переживаний своего "настоящего". Сосредото чивание жизненного интереса на текущем времени "размазыва ет" внимание "я", да и само "я" - меж нескончаемой вереницы манифестаций настоящего. "Ego" пытается освоить, сделать своим, внести опыт определения, понимания в отношении на стоящего, но терпит запрограммированное фиаско. Настоящее не под силу даже зрелому, рефлексивному разуму, не даром ведь во всех умозрительных учениях хозяином вечности (=всегда настоящее, непреходящее) является сам Абсолют, Бог, то. что всегда актуально, не прейдет и не будет.

Но именно попытки освоения настоящего составляют суть жизненного напряжения homo maturus. Собранность, делови тость, концентрированность на "здесь и сейчас" составляют признаки зрелого, деятельного человека. Потому это дает вы сокую отдачу, продуктивность, эффективность homo maturus, делает их особо ценной общественной категорией людей. Но эта борьба с настоящим за наполнение "собой" каждого мига (для "схватывания" и "освоения") обессиливает в итоге их, соз дает условия для надлома и начала жизненного отступления.

Затраты сил огромны при том интенсивном жизненном внимании, которым "я" homo maturus сопровождает нескон чаемую вереницу моментов, дел, задач настоящего. Само "я" фрагментируется, с большим трудом удерживая свою цель ность. Хлопоты – жизненный стиль homo maturus. Жизнь лю дей среднего возраста состоит из из нескончаемой последова тельности дел, забот, волнений, переживаний. Причем в каж дый из моментов мы удерживаем, с большими усилиями, це лый ворох проблем, дел, забот, кажая из которых приобретает самостоятельное бытие неотложности, срочности, важности, каждая требует нашей энергии, участия. "Требует" потому, что мы сами настроены обязательно решить каждую, уделить ей внимание, озабочены ею, полагая себя непременно обязанными и ответственными перд нашими же хлопотами. Мы хлопотли вы, сами же вводим себя в состояние хлопот. Мы не можем ра дикально на все "плюнуть" и заняться собой, "спасением души" или любимым. Это возможно: или раньше, или позже, но именно в этом возрасте мы увлечены реализацией несбыточно го желания "остановить мгновение". Мы делаем множество дел, которые, при пристальном рассмотрении, оказываются пустыми хлопотами. И мы не можем их не делать, мы уже не можем без них. Итак, на перекрестии равновесия воображения и опыта, упований и воспоминаний возникает всплеск жизнен ного напряжения, имеющего не абстрактно-идеалистический (как в юности) или ретро-ностальгический (как потом в старос ти), а конкретно-предметный, ситуативный, а потому и наибо лее острый для переживания, характер.

Хлопоты, независимо от того, пустые они или что-то зна чащие, остаются хлопотами. Это функционирование, теряющее свои внутренние цели, рассредоточенное во множестве дел и оправдывающее себя именно их множеством. Хлопоты "рас таскивают" нашу цельность, целостность на множество фраг ментов, которые затем невозможно собрать опять в единство.

Обнаруживается, что нет единого основания, доминирующего жизнеобразующего смысла, удовлетворительно отвечающего на вопросы: "Зачем? К чему все это?" К хлопотливости, рассыпающей наше душевное единство, добавляется усталость от жизненного пресыщения, от того, что мы уже в принципе все опробывали и не видим чего-то, чтобы нас вновь оживило, увлекло, заинтересовало. Зрелость – это и освоение основных сфер человеческих интересов, занятий, ув лечений. Их набор определился еще в древности и ничего но вого с времен Екклесиаста люди не изобрели: власть, слава, богатство, вино (наркотики), любовь, познание, искусство, война, политика, семья-дети. Нет надобности быть царем, что бы опробовать в доступной форме все эти занятия и найти, как и Екклесиаст, что все это есть суета и томление духа. Все дру гие возможные вариации либо современные аранжировки этих имманентных человеческих устремлений и занятий также знаемы – хотя бы по возможностям представить это в вообра жении и понять, что ничего нового в них нет. Лишь неопыт ность и игра жизненных сил сообщают им привлекательность.

Когда досконально узнаешь характер и последовательность ощущений, которые возникают, будь то в каком-нибудь виде труда, познании, творчестве, пьянстве, сексе или власти, то в дальнейшем эти занятия приобретают более функциональный характер: ими занимаются по текущим потребностям организ ма либо когда заняться-то больше нечем, надо ведь что-то де лать. А надо ли и есть ли в том какой-либо особый, личност ный смысл? Также ясно, что безделие просто противно нашим деятельным натурам и есть еще более отталкивающее своей бессмыслицей состояние.

Таким образом, объективные экзистенциальные условия – антропологические особенности зрелого возраста в эволюции человеческого сознания-психики подводят к активизации син дрома существования.

1.5.1. Кризис среднего возраста Кризис среднего возраста – экстремализация постоянно вялотекущего синдрома существования, происходит в возрас тном интервале 30-50 лет в зависимости от особенностей инди видуального жизненого пути: возраст Христа, Будды (тридца тилетние), Канта (сорокалетние), Льва Толстого (пятидесяти летние). Гаутама вследствие своего царского происхождения имел возможности интенсивно опробовать многие занятия, ис кусства, семейную жизнь. Потому в свои 30 с лишним лет Он уже "все опробовавший", готовый к поиску подлинного смысла жизни. Иисус вступил на путь поисков без опыта семейной жизни (что потом обыграл Мартин Скорцези в своем знамени том фильме "Второе искушение Христа), но Ему то и не дано было свыше – Искупитель не должен повторять грехи "позна ния" Адама. Кант пережил кризис и преображение скорее в сфере чистой мысли, составив себе о женщинах, браке и семье критическое, абстрактно-одностороннее представление (брак – это соединение двух лиц разного пола ради пожизненного об ладания половыми свойствами друг друга). У Толстого кризис существования, начавшийся впервые в 35 лет, был "отложен" браком и семейной жизнью на 15 лет, с тем, чтобы с новой си лой разразиться в пятидесятилетнем возрасте.

Тотальная смысловая девальвация – в этом суть активной фазы синдрома существования в кризисе среднего возраста.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.