авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |

«Издание осуществлено при финансовой поддержке Мини- стерства образования РФ, в рамках выполнения гранта Ми- нобразования РФ в области гуманитарных наук ( № ГОО-1.1-6) Рецензенты: ...»

-- [ Страница 2 ] --

Усталость, постоянная раздражительность от заурядности и бессмыслицы происходящего – симптоматичные его состояния.

Мир предстает нудным театром с бездарными актерами, иг рающими глупейшую пьесу – как в бесконечных южноамери канских сериалах или индийских фильмах "мыльного" направ ления: с дешевым пафосом, плоскими шутками и пустейшей шим морализированием. Главное, что особо угнетает, это не понимание самих актеров, которые неуклюжи, смешны своей серьезностью в безвкусице и бездарности, но и трогательно ограниченны и наивны своей верой в исчерпывающую глуби ну, значительность своего мельтешения. Тем более, что узна ешь себя-раннего в этих суетливостях. Угнетенные состояния, обессиливание, депрессия становятся периодическими явле ниями большей либо меньшей интенсивности – в зависимости от жизненного контекста. Собственно это не новость, что у че ловека бывают эти депрессивные состояния наряду с виталь ными подъемами – у думающего человека синдром существо вания есть норма. Кризис, обострение синдрома существования до активной фазы, сопряженной с какими-то резкими жизнен ными решениями, поворотами, характерзуется учащением пе риодичности угнетения, его углублением, утерей непосредст венно-ситуативных причин угнетения.

Жизнь становится тошной без особых на то причин: пово дов и неудач. Напротив, все идет либо по накатанному пути, либо даже исподволь улучшается. От человека требуется воле вое усилие, чтобы скрыть от окружающих свое внутреннее опустошение, возвращаться в мир условностей и поддерживать его ожидаемыми реакциями, действиями. Как это объяснить?

Давно замечено, объяснения примиряют нас с действи тельностью, поскольку их задача и заключается в соразмерении тревожащего, неприятного с нашим сознанием, в превращении непонятного в свое, понятное. Это успокаивает нас, притупляет наши негативные переживания, Мы ищем объяснений, желая успокоиться, включить неизвестное в раздел привычного. Од нако именно это-то желание объяснения, включения в свой смысловой круг, и приводят к тотальному освоению и самоот рицанию смыслом самого себя.

Прояснение, делание ясным, понятным – в познании, ра зумении, рассудочности, рефлексии – наш приоритетный видо вой стиль существования, будь то масс или рафинированных интеллектуалов. Разница лишь в формах самопрояснения, са мопредставленности смыслов-объяснений: специализированно понятийных, рефлексивно-обзорных, либо в стихийно интуитивных, житейско-умудренных. Не случайно указание на разум содержится в самом определении вида (homo sapiens) и глубоких философских характеристиках "человека" (типа "ду мать и быть – одно";

"я мыслю, значит – существую").

Развитие человека от дитяти к зрелому состоянию идет приоритетно через наполнение памяти опытом поколений и собственного приспосабливания. Сфера воображения ограни чивается именно ростом сферы памяти – знаний о существую щем порядке функционирования сущего (и себя в нем). Не бу дем утверждать, что это и есть "законы" или "сама реальность", но знание истории людей позволяет говорить, что это тот ма териально-символический мир (результат и форма взаимодей ствия людей в природно-земном контексте), который опреде ляет его постоянные и изменяющиеся правила. Некоторые из них описаны в учениях, теориях ученых мужей, другие остают ся не концептуализированными и предстают в виде "правды жизни", известной многим.

Прогрессирующая рационализация образов мира – закон человеческого: исторически-коллективного и автобиографиче ски-индивидуального развития. Причем "рационализация" по нимается в самом широком смысле – упорядочивание, прояс нение, соразмерение незнаемого в терминах знаемого, привыч ного. Любое представление мира в образно-понятийных фор мах по некоторым четким, укрепившимся в традициях истори ческих направлений мышления, правилам, законам – может на зываться "рациональным". Не важно какие-то это "законы":

формальной логики, физики или магии, умозрительной мета физики и религии. Все эти "законы" коррелировались в свое время с практикой и вполне успешно фукционировали как объ яснительные средства. Важно, что окружающий мир в безус ловной "рамке" этих законов становится "прозрачным" для по нимания, теряет чуждость, осваивается.

Но есть и парадоксальный эффект этой искомой, желан ной освоенности и прозрачности. Мышление, постигшее суть этих законов в наполнении конкретикой своего жизненного опыта приходит в смысловой тупик. Понятно, что речь идет о людях с развитым личностным, т.е. суверенным, началом, спо собным к устойчивому жизненному обособлению от себе по добных. Собственно о них здесь постоянно и идет речь, т.к.

маются синдромом существования именно они, создающие высшие духовные формы (искусства, религии, философии) именно в отчаянии попыток подавить, заглушить вечные со мнения и отчаяние перед ними.

Смысловой тупик заключается в том, что постигнув, по ложив, в умозрении и практике, "объективные законы" универ сума (представления о реальности данной эпохи, конфессии), они не находят в нем места для себя. "Мир" становится понят ным и прозрачным – будь он "религиозный", "мифологиче ский", "философский" или "научный". Сознание выстроило се бе, через усвоение авторитетных и правдоподобных идей эпо хи, систему объяснений: что и для чего делается в этом мире, какими "законами" он управляется или управляем. Вот только нет достойного места в этом мире самому знающему, ему отво дится роль малозначащего эпизода, мелкой ряби на поверхно сти океанического универсума. Даже благочестиво религиозное сознание, если оно самоотчетно и критично, ви дит, к примеру, что и Бог преследует не тех (Иов), что Он де лает так, чтобы люди сами чувствовали себя виновными перед Ним (Екклесиаст). Получается суета и томление духа – будь то в "мире Бога", будь то в "мире естествознания": мир сам по се бе, а "я" само по себе.

Однако последнее есть нечто самодостаточное, вселенная в себе, монада. Творческое воображение, исток этого внутрен него вселенского формата, есть врожденная человеку демиур гическая способность "подгонять мир" под себя, под свою цен тральность. Жизнь сознания по пути взросления успешно глу шит воображение прояснением, определением "объективного мира". И "мир" (культурные значения "реальности") в конце концов воцаряется в сознании как безусловное, ставя в поло жение уславливания "я", заставляя его приноравливаться к се бе. А как приноравливаться? Только как его "часть", преходя щая и малосущественная "деталь". Для коллективистского, т.е.

растворяющего себя в Целом, сознания это норма и идеал, но для болеющего самоизоляцией, обособлением сознания – это крах. Последнее по качествам своего развития, сложности, внутреннего богатства резонно отличает себя от других, считая себя чем-то особенным, претендующим на особую роль, мис сию – неявно на роль чего-то значительного и онтологически влиятельного. Ранее, в юношеском периоде все это облекается в форму туманных интуиций, неявных предчувствий, в области дерзновенного и романтического воображения (высокий удел, таинственное предназначение).

Сама же сфера воображения очень чувствительна к рацио нализации сознания, к установлению, прояснению в нем не умолимо-неизменных, четких контуров "Порядка" мира. Ра ционализированный, правильный мир-распорядок нависает, довлеет над сферой воображения, заповедной сферой значи тельности "я". Иррациональность этой сферы в том, что здесь не может быть "правил" – общезначимых и нейтральных, все равно каких: физических законов, мифологической логики или "абсолтной идеи". Если здесь и есть "правила", то они не могут быть общезначимыми. Это "правила" эгоцентризма: мировой значительности, уникальности, стремлений к вечности, самоза конности (свободе). Здесь все – нарушение меры, естества, причем совершенно необосновываемые никаким общим поряд ком, ибо воображение и "я" беспрецедентны по своей сути.

Похоже, что суть кризиса существования у индивидуали стично настроенных homo maturus – в натиске рационализации из сфер рассудка, жизненного опыта в сферу воображения "ego". Логика "зачем?", "какой в этом смысл?" вторгается в святая святых воображения – естественную веру в собственную значительность. Объяснительные принципы – строительные леса любой картины "объективного мира". Как только прини маемые объяснительные принципы конфигурируют определен ным общезначимым способом наши абстрактные и житейские знания, упорядочив их по некой схеме, они не преминут вторг нуться и в сферу воображения.

И, оказывается, попытка соразмерить общезначимыми смыслами смысл существования самого "я" (всегда полагающе го себя уникальным) оборачивается смысловым коллапсом – отторжением "я" любых общезначимых смыслов как бессмыс лицы. Они ведь объективны и для всех, а какое дело до них "я"? Оно-то единственно и единократно. Если же жить по ре цептам абсолютных истин, освященных традицией правилам, то это означает терять свою единственность и единократность, тиражироваться в милалирдных повторах. Все, что не сделаешь оказывется прошлым – усваивая знания мертвых мертвеешь сам.

Воображение вследствие рационализации теряет не только свою имманентную эгозначительность, позитивную самоуве ренность, но и общий футуристический, оптимистический на строй. Значения "будущего", надежды – домион воображения в сознании, отчуждаются, отдаляются от "я". Они тоже как бы объективируются, утрачивая смысловые тональности "новиз ны" и непременной "личностной перспективности". Будущее начинает меряться прошлым: опытом, усвоенными объясни тельными принципами. Все жизненное меню использовано: что уже было, то и будет.

Рассудок, рационализированный разум атакуют волшеб ную страну грез, долины нетронутой значительности, чудесные места чести и славы, радости и успеха. А ведь эти душевные места – обитель наших счастья и уверенности. Когда мы гово рим ностальгически: "вот раньше было …", то мы каждый раз имеем в виду и "лучшее время" и "лучших", чем сейчас людей.

Типичное заблуждение, просто мы были иные, более способны к радости и непосредственности – благодаря богатому, еще не тронотому рационализацией воображению с футуристической, искрящейся оптимизмом ориентацией, благодаря незнанию житейских порядков, благодаря неистасканности чувств.

Будущее исчезает в холодном свете рефлексии. Будущее как обещающее, непременное предстояние яркого, качествен но-значительного. Проще говоря, будущее и было Большим Смыслом, неопределенным, необъятным, многозначительным – молодые люди и сами толком не знают, что будет, но непре менно будет что-то из ряда вон выходящее. Рефлексия слаба, житейского опыта никакого, но само царственное Будущее ве личественно разрешает нам жить в свое удовольствие, обнаде жив нас таинственной многозначительностью: "все будет, ус пеется, впереди целая вечность".

Но вот набравшись опыта, знаний, узнав, что есть "мир", мы как-то по случаю заглядываем по привычке в свое королев ство воображения для очередного подкрепления самоуверенно стью и, о ужас!, видим там вместо великолепия "своего гряду щего" убогость, нищету и безобразие. Будущее съеживается в "прошлое, которое еще только предстоит". Ничего по настоящему нового, того, чтобы взорвало нашу жизнь радо стью, значительностью, сделало ее приключением, смыслом, песнью - уже никогда не будет. Может чуть лучше, чуть хуже – и только. Свой лимит радости и счастья мы как-то незаметно использовали, толком и не поняв, что это были именно те ра дость и счастье, более которых ничего не будет, кроме блед ных повторов и самокопирований. Никто не сказал нам об этом, не подготовил, но даже если и говорил и мы это помни ли, то не могли, были просто не в состоянии, не умели культи вировать, "цедить" те впечатления как изысканнейшие и уни кальные мгновения своего существования.

Завершает рационализацию-инвентаризацию, развенчание и уничтожение сферы воображения наша крепнущая рефлек сия. Сфера Самонадеянности, Самохвальства и Куриной Сле поты схлапывается, окружаемая кольцом вопросов и нехоро ших интуиций: "чем ты отличен от других? зачем все это? ка жется балаган скоро кончится, каковы же итоги и каков их смысл?" Не обязательно это связано в основном только со знанием о своем предстоящем умирании в неком обозримом будущем, на чем акцентирует внимание экзистенциализм. Конечно, не без этого. Homo maturus видят смерть рядом: умирают родите ли, уходят безвременно близкие, друзья. Собственный орга низм начинает вести себя неподобающим, непривычным мане ром, провоцируя эти самые нехорошие предчувствия уже отно сительно сроков своего пребывания в этой юдоли печали. Со ответственно, не надо обладать развитым воображением, чтобы представить свою смерть. Умирать никому не хочется, что бы кто по этому поводу не говорил. Но сказать, что все люди па нически боятся смерти и потому это-то и обессмысливает их жизнь, было бы неточным. Некоторые люди действительно ужасаются и бегут от этих мыслей и напоминаний. Думаю, од нако, что большинство все же достаточно спокойно, конста тивно относится к знанию о предстоянии собственного конца.

Но это знание, вторгающееся в арьергарде рефлексии в сферу воображения, производит серьезные трансформирующие изме нения в темпоральной обстановке сознания.

Смерть ведь есть высшее, какое только возможно, опреде ление, наделение окончательным пределом, границей. Пре дельная самоактуализация, далее которой ничего не может быть: все выражено – потому и смерть. Симптоматично злове щее совпадение о-пределений, ограничиваний конкретных жи вых содержаний мысли в понятиях, суждениях, в которых дви жется рациональное мышление (дискурса и рефлексии) и пре дела, который несет собой смерть. Любое замыкание, ограни чивание, о-пределение смертоносно (и для теории – застыва ние, догматизация). Незнание, непосредственность - живитель ны, беззаботны, глупы и вечны, ибо не знают своего заверше ния, конца.

Сама ситуация смыслового тупика в активной форме син дрома существования возникает когда рефлексия (знание своих пределов, условий, границ) становится госпожей всех сфер сознания – устанавливает свои порядки определения, замыка ет пределом беспредельность и открытость сферы вообра жения. Дверь закрывается, этой Дверью оказывается знание своей кончины и полноты исчезновения. "Помещение" оказы вается тесным, убогим, солнце надежды навсегда остается за плотно захлопнутой Дверью. Взгляд, ранее теряющийся в дали нежно-мерцающих, голубоватых перспектив, упирается в нави сающую мрачность и безысходность Двери. Пусть она может вести и в иные миры, но они, в любом случае, уже чуждые ми ры, где правит та или иная инкарнация Могущественной Силы, стремящаяся о-пределить, ввести в свои рамки наши сознания.

То. что еще предстоит до предела – прозрачно, предска зуемо, просчитываемо, т.к. "будущее", очутившись перед Две рью, вынужденно оборачивается "назад", в прожитое, иного уже не будет, перспектива превращается в ретроспективу, оно уже "прошлое" по своему метафизическому качеству. "Буду щее", утеряв свою беспредельность, неясность и открытость, теряет свое темпоральное качество.

Соответственно, смыслы, искрящиеся ранее звездочками в голубых потоках лучей беспредельного "будущего", превра щаются в тусклых насекомых, заурядных, надоевших мошек, роящихся в свете догорающего жизненного костра. Личност ные смыслы оконцовываются, приобретают констативную оп ределенность, завершенность.

"Что тут плохого?" – спросит иной читатель, - "любые смыслы, входящие в поле сознания, нам доступные, обладают определенностью, понятностью, "схватываемостью в разуме нии. "Смыслы жизни" других людей понятны и уважаемы". Все верно – по отношению к смыслам "других", но не "своим". Ко гда же мы находимся "внутри" своего жизнеобразующего смысла, то и само "я" и сам смысл динамичны и неопределен ны. Здесь важен сам процесс, чувство его открытости, неопре деленности завершения: движение все – цель ничто. Смысл любого действия, события, жизни вне его жизненного напол нения, вне самого обязательно "живого" существования, стано вится мертвым символом, способным жить только в деятельно сти другого существа, которое и наполнит его своей жизнью.

То, что сосчитано, рационализировано, инвентаризовано теряет свою непосредственность, неопределенность, непредсказуе мость – самое "жизнь" и переходит из уникального, единично го, богатого конкретностью в абстрактное, типичное, сравни маемое. Потому для жизненных смыслов крайне вредна реф лексия. Любовь съеживается, как только мы начинаем сравни вать любимую женщину с другими, калькулировать положи тельные признаки и недостатки, так же как и любовь к отечест ву, представления о добре, справедливости и т.п.

Рефлексия имеет дорогую цену и пожинает обильную жатву бессмыслицы. В этом плане счастливы "нищие духом", глуповатые, ограниченные люди – никто и никогда не отнимет у них радость жизни, счастья нерасторжимости смысла и суще ствования.

Кризис среднего возраста еще и потому наиболее глубок и болезнен, что именно здесь человек добирается до сути и, доб равшись замирает в ужасе отчаяния невозможности что-либо радикально изменить. Кризис юности – в переживаниях проти воречия несоответствия между собственной надеждой, чаяния ми и "несовершенной" действительностью, губящей молодую поросль. Здесь же – противоречие между смыслом существова ния этого-вот человека ("я" как проект-в-сознании) и самим же его, человека реальным существованием, его действительной, фактичной натурой.

Причем само же существование убивает свой же смысл.

Сознание, развившись выше меры, сверх нормы, создает сред ства своей же жизненной кастрации. Оно смотрит на жизнь как на дополняющее себя функционирование, полагая свои смыслы лишь в своей же среде. "Маленькие радости" тела, повседнев ные дела и успехи признаются "сопровождением" более важ ных, жизнеобразующих Идей. До тех пор, пока то же сознание, при помощи той же рефлексии не выясняет, что, как оказыва ется, сами Идеи ограничены и заперты в жизненном простран стве этого-вот тела. Пока жив человек = жив его смысл. Мож но, конечно, сколь угодно фантазировать о том, что наши дела, идеи будут дальше жить в памяти людей, их деятельности, а то и верить в особый умопостигаемый автономный мир Идей. Но и это имеет смысл, полезно для нас, поддерживает, воодушев ляет нас именно сейчас, пока мы живы и деятельны.

Однако для самого рефлексивного сознания, как только оно замкнуло свое воображение значениями "своей смерти" и заперло свой смысл в теснине "прошлого – настоящего – про шлого", становится ясным его биологическая дополнитель ность к телу. Сама-то жизнь с ее "маленькими радостями" ока зывается вновь открываемой ценностью. Смысл, отсоединен ный хирургически-рефлексивным путем от существования, оказывается ни к чему непригодным именем, напыщенным символом, пустым звуком. Можно сделать какие-угодно свер шения, открытия, завоевания, сделать миллиарды, оставить много детей, прославиться великим или злодейским образом – и все это будет Великим Смыслом до тех пор, пока человек не спросит себя: "а к чему мне все это? все это уже прошло или пройдет, впереди – затухание и унылое домучивание жизни, а далее маячит лишь прах и брение." Что уж говорить о том, что большинство людей не сможет утешить себя даже чем-то хотя бы отдаленно приближающимся к значительности.

Что же делать человеку, как думать? Собственно задача философии не в ответах, рецептах, а лишь в прояснении ситуа ции, перечислении возможных вариантов: можно так, а можно эдак. Вряд ли стоит убеждать: "вот это "достойно", а этого "никак не стоит делать" Ведь синдром существования, и осо бенно его кризисные формы способны переживать люди, уже самой ситуацией нахождения в кризисе доказавшие свою силу.

Только в глазах масс самодовольно-счастливых посредствен ностей, так называемых "нормальных людей", это "слабаки, нытики, эгоцентрики, не от мира сего" – только потому, что они не хотят быть такими же счастливыми и нормальными.

Любые их решения достойны, здесь элита человеческого духа и каждый из реагирования на кризис существования показывает свою витальную, а значит и метафизическую правоту.

Трудно предугадать индивидуальный ответ на обострение синдрома существования. Все же, в многообразии факторов, которые способны определять характер индивидуального отве та, можно выделить два наиболее важных: врожденный потен циал жизненных сил (витальности) и прижизненная способ ность к самоорганизации, культивированию собственного соз нания. Проще говоря, насколько человек от природы наделен жизненной стойкостью, восстанавливаемостью, запасом проч ности и насколько он оказывается способен к обузданию себя, самоконтролю, самопрограммированию, внутренней работе.

"Сила" как дается от природы немерянно и используется, соот ветственно, расточительно (природно сильные люди), так и может "конденсироваться" в необходимые для свершений объ емы самоорганизацией сознания (люди со средней витально стью, коих большинство). Люди с "силой" выбирают активные формы реагирования. Индивиды со слабым жизненным потен циалом и "средние", подрастерявшие силы и способности, вследствие неопределенности в самоорганизации, предпочита ют пассивные формы. Хотя ясно, что подобные приоритеты среднестатистичны и вероятностны, т.е. мы умозрительно вправе предполагать некую логику: люди с повышенной жиз ненной энергетикой по определению не могут самозамыкаться, ибо сама энергия может "взорвать" их изнутри, равно как и слабые люди склонны к "самообороне", уходу в себя. Эти со ображения вероятностны потому, что большинство людей об ладает все же средним потенциалом витальности (явно силь ные или явно слабые относительно редки) и их социальная судьба может способствовать как преждевременному обесси ливанию, так и самоконцентрации. Таким образом, большинст во действительно неопределенно: способно как стать "свобод ным, славным мастером" (Пико делла Мирандола), так и опус титься ниже животного, либо, что также является нормой – болтаться всю жизнь между желанием воспарить и отсутствием охоты каждодневно заставлять себя прилагать к тому система тические усилия.

1.5.1. Уклонение В явном, самоотчетном виде "синдром существования" констатируется лишь немногими рефлексивными сознаниями, имеющими мужество признаться себе в своей кризисности, проблемности. Большинство инстинктивно выбирает уклоне ние. Его мы назовем первой формой реагирования. Здесь син дром существования переживается в виде неопределенной тос ки, ощущений неполноты, нехватки чего-то, неуверенности, сомнений, беспричинной тревоги. Человек либо не может идентифицировать источник этих ощущений, либо склонен к персонификации негатива (какие-либо обстоятельства, люди), либо уже догадывается интуитивно о причине, но старается всеми силами отвлечься от этого знания, заградиться от него.

Эти три варианта могут рассматриваться и как модель "созре вания" кризиса в среднестатистическом сознании, погружен ном в текучку повседневности, и как возможные постоянные состояния отдельных людей.

До сих пор многие полагают, что депрессия имеет лишь органическую психическую детерминацию и лечится таблет ками либо иными оздоравливающими средствами. Другие до пускают дополнительно к этому, как факторы, вызывающие, опять-таки органические расстройства, стрессовое давление неблагоприятной социальной среды, обстоятельств и людей.

Наиболее "продвинутое" объяснение – психоаналитическое.

Психоанализ имеет некоторый смысл именно для массового сознания. Его методологическая схема и базируется на фунда ментальной аксиоме: человеческое сознание и психика консти туируются в своих основах в детстве и подростково юношеском возрасте. И в психической истории этих периодов ищут те противоречия, комплексы, флуктуации, разрастающие во взрослые проблемы.

Здесь синдром существования принимает конкретно личностные, ситуационные обличия (неудачный сексуальный опыт, обида, преследования, чувство неполноценности) и тако вым, как именно лишь индивидуально-психологическая про блема, переживается. И хотя Фрейд обозначил исходную сущ ностную двойственность человеческой природы – биологиче ское, инстинктивное бессознательное и нормативно социальное бессознательное: молот и наковальня, между кото рыми постоянно находится несчастное "я", все же он ориенти рован на "излечение" сознанием, рациональное преодоление этого противоречия.

Психоаналитическая методологическая схема верна при условии однокачественности сознания, отсутствия опыта более поздних существенных его трансформаций. Однако подобное допущение неверно, человеческое сознание переживает каче ственные структурные и темпоральные трансформации. Хотя вроде бы, с первого взгляда, человек тот же, есть одно и то же "я", помнящее себя с малолетства, но сознание уже иное, хотя и сохраняющее основные привычки, обретенные ранее, что и вводит его же в заблуждение. Тем более, есть люди, которые переживают еще более глубинные самоизменения своей ду шевной жизни, по отношению к которым вообще не будут ра ботать психоаналитические схемы ибо уже имело место другое, позднее, радикальное переформирование управленческих ду шевных схем, "снимающее" (хотя и сохраняющие в памяти) прежние детско-юношеские формы.

Достаточно большая часть людей с природно развитым сознанием и интуицией понимают, что никакие таблетки и психоаналитики здесь не помогут. Психоанализ, вскрывая не посредственные, наивные, в том числе перемешанные с первы ми чувственными опытами, детские и юношеские проблемы освоения мира, констатирует первые проявления синдрома су ществования у homo novini и экстраполирует его на качествен но иные возрастные категории. Психоанализ стал столь попу лярен потому, что оказался связанным с сексуальным раскре пощением и предложил понятную, универсальную, удобную схему объяснения проблемности человеческого сущестования.

Но потенциал его ограничен: коррекцией детско-юношеских проблем, ну еще примыкающей к ним молодости, т.е. в рамках качества homo novini. Также особо он показателен в примене нии к людям, отстающим в своем развитии, инфантильным, ко торые и составляют основной контингент лиц с сексуальными отклонениями. Это действительно "взрослые дети", не пере шедшие в категорию homo maturus по критериям эволюции сознания. Однако разрекламированные в триллерах и боевиках истории этих вообщем-то "недоносков" (остановившимся по каким-либо причинам в своем развитии), составили психоана лизу репутацию чуть ли не единственно верного определитель ного метода. Показательны в этом отношении две тенденции: с одной стороны, институциализация и сакрализация психоана лиза, с другой - отход многих думающих психоаналитиков от основополгающих идей направления и дрейф в сторону экзи стенциализма (Фромм, Франкл).

Многие люди, побывавшие на сеансах психоаналитиков, чувствуют: что-то здесь не так. Вряд ли можно объяснить сего дняшнюю депрессивность детскими неудачами либо социаль ным прессингом. Тем более, что они вполне благополучны и удачливы с точки зрения окружающих. Психоаналитические объяснения более благовидны, чем иные, более нелицеприят ные интуиции (жизнь подходит к концу, может оборваться в любой момент, потому и все бессмысленно) и дают "рецепты" излечивания.

Суть уклонения как варианта реагирования на синдром существования – в тщательном избегании самоотчетных объ яснений, в переключении внимания на сильные внешние раз дражители, способные увлечь, отвлечь от процессов постепен ного истощения жизненных сил, интеллектуального оскудения, нарастающего безразличия.

Человек чувствует свой жизненный предел – что он достиг некоторого уровня, после которого не будет уже дальнейшего качественного прироста (личностного, интеллектуального).

Также интуитивно он чувствует, что это сродни той реальной полной остановке, жизненно-"юридической" формой подтвер ждения чего и является смерть. Одновременно он бежит от этих, даже малоотчетливых, смутных настроений, уклоняется от них, не веря до конца в их экзистенциальную объектив ность, полагая их все же преодолимыми, преходящими, субъ ектиными. Еще сохраняется надежда "пережить трудные вре мена", вернуться в прежнее, "нормальное", самодовольное со стояние. Тем более, что "депрессия", "меланхолия" восприни маются как симптом неудачника, жизненного поражения. А люди знают, что означает в нашем современном обществе культивирования успеха получить несмываемое клеймо "не удачника". Потому уклонение реально означает глушение бо лезни традиционными "обезболивающими", но не рациональ ное прояснение, смотрение правде в глаза, душевную опреде лительную работу. Разлад потому подспудно продолжается и углубляется, а его наиболее острые симптомы подавляются.

Суть уклонения – пребывание между забвением и за бытьем. Человек опасается даже приближаться к теме, чья зловещность и тяжесть, как он интуитивно чувствует, может отравить ему жизнь, убить еще оставшиеся непосредственность и радость существования. Собственно к зрелому возрасту большинство людей обретает все необходимое для жизни: при личную работу, достаток, уважение, отлаженное, размеренное существование со своими гарантированными удовольствиями.

Если и могут быть улучшения, то не столь радикальные, что были при переходе от юности к зрелости. Собственно ссыхание надежды, одрябление воображения с сопутствующей рациона лизацией и порождают сам кризис в виде отделения смысла от существования, о чем мы уже упоминали выше.

Но, как оказывается, многие просто не хотят никаких из менений, о которых глухо-угрожающе, недобро предвещает напряженная пустота отсутствия горизонта целей и смыслов.

Нет горизонта – ну и не надо, это нормально, нет никаких во обще горизонтов, они – фикция, юношеские и метафизические выдумки. Люди зрелого возраста еще полны сил, находятся в своем жизненном зените и они хотят, чтобы все так дальше и оставалось. Им впору как гетевскому Фаусту сказать: "Остано вись мгновение, ты прекрасно!" Не потому, что они полагают уж совсем прекрасной свою жизнь, но, будучи трезвомысля щими людьми, понимают, что более лучшего просто не может для них быть в этой жизни. "Настояшее" – доминирующее временное чувство homo maturus, которые, в большинстве сво ем сами становятся "настоящим", текущим временением, забо той как таковой. Кажется, что это все будет продолжаться не обозримо долго и "настоящее" будет почти "вечностью" в сво ей застылости остановки жизненного кадра.

Люди, более склонные к рефлексии, дорожащие идеалами своего воображения, тяготятся заурядностью, повторяемостью, стандартизованностью, предсказумой детерминированностью.

Они, охватывая внутренним взором свое обыденно-социальное функционирование, впадают в уныние, тягость пессимизма. Но они уже сознательно выбирают иные пути.

Большинство же людей, обладающих вполне живым и раз витым сознанием, имеющие подчас даже большие интеллекту альные способности, критический настрой по отношению об щественным порядкам, имеют боязнь самоанализа, самокопа ния. Сама она имеет градации: от врожденной самоуверенно сти, амбициозности (где даже и мысль-то не возникает отне стись к себе отстраненно-объективно, а если и возникает, то представляется странно-пугающей) до решимости сознательно го отказа от душевной рефлексии. Именно оправданный страх перед тем, что можно обнаружить в себе, отвращает от intro рефлексии (направленной на исследование собственных реаль ных мировоззренческих, моральных оснований). лучше уж жить в согласии с "собой", где последний – некоторый набор пристойных смысловых клише ("семьянин", "профессионал" или же, напротив, "свободный художник", "экзистенциалист" и т.п.) В уклонении человек бежит от себя-подлинного, таящего ся в тени сознания, в свои повседневные личины (роли), чувст вуя в них спокойствие, стабильность, привычность. Ведь соб ственный "смысл жизни" и собственная "душевная изнанка" – это и есть исходные ингредиенты, сырье для той "аутентично сти", "подлинности", которая сплавляется в некое "свое под линное", "истинное я" – в случае, если человек проделывает, по своей воле или принужденно, душевную работу самокопания.

Духовная практика показывает, что искомая подлинность ока зывается весьма неприятным, занудным и угрюмым типом, склонным к черной меланхолии, отъявленному релятивизму и разным гнусностям. Здоровое социальное чутье большинства как инстинкт самосохранения подсказывает единственно вер ное для себя решение – уклонение от встреч с самим собой, "внутренним".

Уклонение простирается по шкале от забывания до забы тья. Все дело в неожиданной дестабилизации – обратной сто роны привычного жизненного постоянства. Когда жизнь устоя лась, отладилась, выпрямилась, смягчилась – человек зажил в свое удовольствие, получил свое дело, научился разнообразить свое времяпрепровождение. Неприятные состояния, непрошен ные мысли отводятся уклонением в разряд "усталости", "спа да". Досадные моменты повторяемости, заурядности, звоночки бессмыслицы, уклонение стремится компенсировать внесением досугового разнообразия отвлечения: хобби, секс, алкоголь, путешествия, наркотики и пр Но все это видимое, что же стоит за видимостью? За ви димостью стоит полубессознательное складывание предохра няющего режима существования – уклонения.

Суть его в старании преднамеренного забывания, т.е. во левом усилии отведения внимания от собственно тревожных, беспокоящих состояний, непрошенных образов, мыслей, пред чувствий. Человек, особенно умеющий концентрировать свое внимание, вполне способен достаточно успешно, преднамерен но переключаться на другое, фиксировать себя на нем, отодви гая нежелательное в тень сознания, на его периферию. Однако привычка переключения – признак скорее достаточно развито го, владеющего собой сознания. Сама эта способность – ре зультат длительных умственных тренировок. Большинство ук лоняющихся используют другое свойство нашего сознания ситуативно заинтересовываться, увлекаться чем-нибудь – с тем, чтобы используя сильное возбуждение психики, "встряхи вать" организм и переводить внимание сознания на привлека тельные, житейские или личностные, конкретные смыслы по вседневности. Мы стремимся заняться "чем-нибудь", "найти свой интерес": в музыке, литературе, спортивном фанатстве, активно-поисковых хобби (охота, рыбалка, туризм), культиви ровании домашнего хозяйства, времяпрепровождении с друзь ями, с автомобилем и мн. др.

Уклонение имеет место быть и у людей, имеющих опыт размышлений о смысле существования, тех, кто уже инфеци рован, хотя бы в легкой форме, рефлексией. "Болезнь" будет развиваться, разными темпами и разной интенсивностью уг лубления, в зависимости от личностных характерологических особенностей и жизненных обстоятельств. Сказанное ни в коей мере не относится к людям с отсутствием внутренней душев ной жизни и внутренней самостоятельности, критичности. По следние – социальные животные, с вложенным содержанием, беспроблемной, стандартизованной самоидентификацией. Ук лонение от смыслов метафизического класса проистекает во многом от беспомощности, неумения "примерить" их на себя, свой опыт. Если в молодости "метафизическая одежда" одева ется легко и с первого раза: молодой человек благодаря вооб ражению всерьез может считать себя душевно причастным к какому-либо великому смыслу, чье бытие полагается онтоло гически. И он же, став уже зрелым человеком, понимает, бла годаря самоанализу и практическому опыту, четкое различение "жизни" и уже, увы, "вымысла". Смысл оказывается вымыс лом, фикцией, отъединяется от "жизни", существования. Тем более, когда секуляризованная и рационализированная культу ра объявляет ситуацию смерти Бога и субъекта единственной подлинной реальностью. Что остается ему? Только искать смысл в самом "голом" существовании, вне метафизического контекста. Само существование ведь также оказывается свое образной "вечностью" – если станешь "настоящим", всегда только вот-этим-и-сейчас. Это как погрузиться в стремитель ную реку и плыть, не поднимая голову над поверхностью: не смотря вперед и не оглядываясь. Когда не видишь впереди рез кий Обрыв постепенности и низвержение куда-то. Поток уст ремляет тебя вперед и вперед. И ведь даже по-своему хорошо:

бездумно и легко от скорости, уютно от ощущений единения со средой.

В уклонении человек сознательно "не поднимает голову", стремясь максимально слиться сознанием с ходом повседнев ности, стать самое "настоящим": вновь и вновь возникающим перед ним мгновением, очередным делом, очередным развле чением. И хотя они все были бы обозримы, предсказуемы, за урядны – если "подныть голову" над потоком, но все как раз в том, что если "не поднимать", то и может появиться даже неко торая неожиданность и непредсказуемость. Уклонение, таким образом, есть своеобразное внутреннее табуирование долго срочного воображения, предвидения, волевое усилие лишь на "здесь и сейчас". Человек как бы забывает о благоглупостях юности, никому не нужных абстракциях, патетических мечта ниях. Уклонившись от смысла – для того, чтобы "жить". Но это лишь на время.

Синдром существования – хроническая болезнь "живого", внутренне самостоятельного сознания. Можно довольно долго держать под замком самокритичность, постоянно одергивать воображение, изолировать в памяти проблемно метафизическую ее область, но это приведет, рано или поздно, к внутреннему нарастанию давления и взрыву отчаяния. Пото му понятна иногда встречающаяся агрессивность эпатирования смысловых проблем – значит человек "на пределе", его болез ненная негативная реакция на "философию" означает полубес сознательные лихорадочные усилия избежать подступающей дурноты. Ибо возвращение смыслов в условиях их забвения, уклонения от них, может быть только личностно драматическим и безотрадно-зловещим: ничто не теряется в личностном душевно-мыслительном микрокосме. Это только человеку кажется, что забвение устраняет отринутые вопроша ния – они лишь отодвигаются на задний план, становятся сгу стками напряжения, очагами тоскливости, принимающими, как и многое в нашем отношении к миру, некий субъектообразный характер, теней. Эти псевдосубъекты маячат на задних планах сознания, угрюмо и безмолвно наблюдая, до поры до времени, на отступника. Отступник же, самодержавное "я", надежно по ка держит в своих руках управление, поддерживая некий се лективный режим актуального функционирования смыслов.

Суть его – в отборе некоторой приемлемой для него части смыслов, обслуживающих повседневную практику и вытесне ние других, нежелательных, на задворки сознания.

Но не всегда самосознание может с одинаковым успехом осуществлять свою власть посредством внимания и воли. Бы вают периоды ослабления, в силу причин органического либо житейского характера: жизненный спад активности организма, болезнь, алкогольная депрессия, пограничная ситуация, выби вающие человека из размеренности существования. Вот тогда то и происходят интервенции ранее "успешно" вытесненных недоумений, простраций непонимания, смутных нехороших предчувствий, тяжких и горьких констатаций. И, оказывается, тут они, никуда милые не делись, всегда ждут и дожидаются своего часа – чтобы с новой и всегда свежей неистовостью на броситься на ослабевшее "я", сладострастно и лихорадочно терзая его.

Периоды жизненной слабости проходят и "я" с трудом, но сбрасывает с себя вцепившуюся в него свору терзаний. Но уже зато в эти краткие мгновения, которые для самого переживаю щего спад и депрессию длятся вдвое дольше обычного, "секу ляризованное" (от метафизических смыслов) сознание пережи вает период, уплотненный интенсивнейшим опытом раскрепо щенных памяти и воображения. Последние в нормальном, т.е. в селективном режиме сознания, строго нормированы теми смыслами и ценностями, которые признаны "я" легитимными для себя. Когда волящее "я" временно бессильно, краткосрочно восстанавливается "карнавал психической жизни", в котором все таинственные незнакомцы в масках устраивают непредска зуемое и, очено часто, тягостное представление – подобно дол гим, вязким кошмарам, из которых кажется невозможным ко гда-либо выбраться. "Я", вообщем-то само повинно в этой пе риодически повторяющейся, а значит закономерной, ситуации, создавая для себя уютный, непротиворечивый, благостный, од номерный и самодовольный мирок, огороженный частоколом расхожих общественных предрассудков и табу, вытесняя, изго няя из "бытия" (активного сознания) все "дикое", "неупорядо ченное", "неправильное", "неприятное", которые образуют страшные в своей безмолвности таящихся опасностей джунгли окружения "ладненького мирка". Только ослабнет забота о поддержании себя "в форме" (под контролем отстранения заб вения, уклонения) – тотчас начинается экспансия "дикого и не окультуренного". Но само же "я", боящееся узнавать себя, при нимать себя вне трафаретов "ладненького мирка" (проекции "ладного мира" – официальной смысловой версии социума) и создает себе свои же проблемы: неожиданные конфронтации, обвальные падения в страх и горечь.

Это похоже на современного ограниченного догматиче ского рационалиста, не дающего себе труд сомневаться, при слушиваться к другим объяснениям мира, агрессивно их отвер гающим – и, вдруг, очутившегося в одиночку в совершенно от личной от его мира, необычной ситуации. Ночь и таинственные места превратят его на время в ребенка – слабого и боящегося, у которого каждый шорох вызывает обмирание сердца и игру воображения о бродящих вокруг чудищах. Но ведь и неожи данно сладка эта жуть.

Уклонение, как и "прорывы" запрещенных, незавершен ных, садняще-открытых ситуаций метафизического самоопре деления (в виде беспокойства, ощущений пустоты, тревоги) в зону актуальной жизни сознания – это, похоже, две стороны одной медали. Уклонение не может быть долговременной по литикой полубессознательного ответа на кризис существова ния, как и невозможно все время удерживать в неприкосновен ности режим сегрегации внутри сознания, деление на разре шенное и запрещенное. Время от времени внутренние раздели тельные ограждения обрушиваются и восстанавливается изред ка единство психической среды, когда переживаются состоя ния и мысли из табуированной зоны. Этих нечастых жизнен ных моментов вполне хватает для восстановления решимости воли продолжать политику самоизоляции от "проклятых во просов". Человеку оказывается достаточным опыт безысход ных депрессий "прорывов", чтобы и дальше бежать, бежать, бежать - даже от самой постановки этих вопросов – в тверды ню забвения.

Эта твердыня рационализма повседневности (уклонение, слиянность с настоящим) может простоять неопределенно дол го, даже вплоть до конца индивидуальной пьесы, а может и не выдержать достаточно быстро. Социальная и личная судьбы неисповедимы. Каждый из нас имеет в качестве подпитываю щей, поддерживающей нашу волю и самоуверенность, некото рую необходимую благожелательную среду: родных, близких, друзей, сослуживцев, просто хороших людей. Если смерть, бо лезни, несчастия начинают интенсивно выкашивать, проре жать, изменять к худшему эту среду, то и слабнет, размывается тем самым наша жизненная стойкость, воля, уверенность в "тылах" – фундамент твердыни забвения. То, что было ранее лишь кратковременным кошмаром тоски, безнадежности и бес силия, начинает все более властно и властно вторгаться в ранее заповедную для него зону. Некоторые, у кого хватает жизнен ных сил, принимают удар и начинают адаптационно примирительную работу со "своим иным". Они принимают, пе реживают, ищут, т.е. делают наконец-то давно назревшее и не обходимое. Другие, которых как правило числом поболее, ищут выход в интенсификации уклонения.

Забвение сменяется забытьем, место "отведения внима ния" от неуместных вопрошаний занимает тяжелое их "глуше ние". Под "забытьем" понимается такой жизненный стиль ин теллектуалов либо деловых людей (с серьезными задатками личности), в котором свободное, досуговое время занимается систематическим употреблением психотропных средств (как правило алкоголя). Речь не идет об опустившихся, деградиро вавших, слабых и несчастных людях. Нет, это сильные, успеш ные люди, достигающие многих возможных благ и почестей. У них надежная и солидная профессиональная репутация, вес и влияние. Однако же все знают и о их слабости или, как говорят "о их проблемах с алкоголем". Как правило, эти проблемы почти не мешают общему удержанию статуса – они активны, работоспособны, четко отделяют день от ночи, дело от попой ки. Это отделение и составляет, по сути, стержень их жизни.

Дело в том, что "почти" есть мягкая формулировка, выражаю щая сохранение основного потенциала. На самом же деле сис тематическое возлияние, время от времени и с излишествами, исподволь снижает витальный потенциал и плоти, и души (психики). Мы уже писали ранее о важной роли алкоголя, его амбивалентной сути (дилемма "сладкого яда и лекарства"): он, как и другие естественные психотропные средства, создает возможности для периодической смены жизненного ритма (с нормы на "иноходь"), что положительно и благотворно, но до какого-то определенного (всегда индивидуального) предела.

Почти ежедневное (разумеется, после выполнения дел и обя занностей) или же "полосное" (запойное) употребление алкого ля - как стиль жизни – обессиливает. Просто не хватает сил и на выпивку (с последующим более длительным, чем сам прием, восстановлением), и на профессиональную деятельность, и на быт (семья, близкие). Слишком частое переключение жизнен ных ритмов, "убыстренное" существование быстрее изнашива ет организм и сознание.

Но в этом-то и заключена полубессознательная цель забы тья как жизненного стиля. Эти люди тяготятся своим однооб разным существованием, знают и альтернативные пути его на полнения (творчество, серьезный труд), и реальную "цену" этих путей (самоотречение, самонасилие), и, впрочем, их же условность и относительность. Они просто не хотят или не мо гут платить эту соответствующую цену. Достигая некоторого уровня в своем профессиональном, интеллектуальном росте они начинают чуствовать, обосновано или заблуждаясь, что в дальнейшем все их усилия не приведут к качественному росту, "не прыгнут они выше головы". Либо достигнутый уровень (богатства, известности, власти) уже в принципе дал человеку все возможные ощущения и в дальнейшем все равно будет лишь повтор: ну появится у меня еще какие-то средства, стану я известным еще большему кругу людей или вскарабкаюсь еще выше по служебной лестнице – все уже известно и испробова но. Конечно, речь идет не о недалеких стяжателях богатства, славы и власти, а о думающих людях.

Потому им понятно, более на интуитивном уровне, что жизнь в смысловом отношении почти завершена. Ведь для мужчин, а здесь речь идет только о них, главный смыслообра зующий стержень существования – это овнешнение, самореа лизация, самозапечатлевание себя в социально более вечном и прочном (плоти детей, символах, славе, богатстве и пр.) Пото му все остальное для них стоит поодаль от главного и это ско рее крест, долг, необходимость. Вот и несут их при том, что главное считают завершенным, но не совсем удачно, не так, как хотели, мечтали, чувствуя в себе "силы огромные".

Оставаться же наедине с мрачными констатациями о своей какой-то кривой, непутевой жизни – хотя многие бы им просто бы позавидовали – тошно. Забвение достигается более легкими усилиями, поскольку оно либо присуще нерефлексивному соз нанию, либо свойственно ранним этапам личностного разви тия, когда воображение и надежда делают жизнь человека див ным, цветущим садом. Забытье – тяжелая артиллерия для по давления проявлений синдрома существования, которые носят уже гораздо более явственный и более страдательно осознаннаый характер.

Забытье в алкоголе (как, впрочем, и в других психотроп ных средствах) лишь с виду богемно, романтично, есть альтер натива, эффективное душевное болеутоляющее для последст вий синдрома существования. За все надо платить или, если угодно, существует некий "закон" сохранения-соразмерения вещества, энергии, трудов и удовольствий, наслаждений и страданий. Забытье само становится в тягость. Удовольствие, эйфория, получаемые от алкоголя хороши для "свежего", ус певшего отдохнуть-восстановиться, организма. Частота пре вращает верное средство снятия напряжения, переключения ритмики существования, в некую полубессознательную цель существования, параллельную, взаимопереплетающуюся с "официальной" для этого-вот сознания. Да и, увы, тело привы кает к психотропному средству, включает его в качестве уже органического элемента во внутренние процессы.

Как бы то ни было, только недалекие и самодовольные филистеры могут порицать людей, выбравших забытье в каче стве ответа на синдром существования. Филистеры, обыватели, убежденные в своей правильности, нормальности, если не ис ключительности, искренне не понимающие поведение, выхо дящее за рамки трафаретов, для которых депрессия, как и все остальное – явления органического расстройства ("это вы съе ли не то", "все от нервов").

Всякое бывает: человек может и вспрять из забытья, мо жет пребывать в нем всю оставшуюся жизнь, в том же либо усугубленном деградацией состоянии. Поразительно многие умные и неординарные люди сочли для себя приемлемым и единственно приличным именно это решение: жесткое глуше ние. Бесполезно доискиваться причин этого – ослабление воли, уверенности в себе вследствие органических (наследственный объем витальности) или социальных факторов. Но всегда по чему-то обидно.

1.5.2. Самоубийство Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема, - весьма глубокомысленно заявил Камю, - проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить – значит ответить на фундаментальный вопрос фило софии. Для многих этот тезис непонятен и эпатажен. Меж тем сама его глубинность должна быть все же высказана, досказа на. Подразумевания здесь следующие.

Первое: философия понимается как индивидуальный про ект, в котором "бытие" воспринимается как "мое бытие", пола гается этим-вот "я" и есть пожизненно длящееся самоопреде ление, ничем устойчиво определенным впрочем не кончающее ся. Проще говоря, философия есть индивидуальное самоопре деление, лишь тогда она философия, а не чья-то идеология, ре лигия, доктрина. Второе: человек все же способен ставить и решать эту действительно основополагающую проблему (само убийства) лишь когда к тому будет готово, "дозреет" его соз нание. Само же сознание и осознанная постановка есть имма нентная форма внутренне противоречивого самоосуществления человека. И не любого, а лишь немногих. Хотя синдром суще ствования переживается в самых разных формах любыми пси хически и социально нормальными представителями homo, но явственно поставить перед собой вопрос о том, стоит ли жить – в рациональной и отстраненной от "злобы дня" форме – спо собны лишь экстремалы вида.


Для большинства явление суицида квалифицируется по старинке как итог душевного расстройства, генетической пред расположенности или же откровенной дурости, абсурда, не го воря уже о тягчайшем грехе (с точки зрения религиозно на строенных людей).

Так же общим местом является утверждение о "утере смысла" как глубинной подоплеке самоубийства. Однако это неверно, самоубийство, если оно совершается нормальными людьми, есть определенный смысловой ответ на кризис суще ствования, хотя он же приводат к уничтожению самого носите ля индивидуального смысла, но этот ответ инкорпорируется в неуничтожимую "материнскую" межиндивидуальную среду.

Но что же есть "норма"? Тем более, что многие люди с подачи уважаемых медиков совершенно искренне считают де прессии, а тем более суицид, выражением психического, орга нического заболевания. "Норма" – самоконтроль, уравнове шанность, внутренняя безконфликтность, добродетельная од нородность. Личностно ориентированная, экзистенциальная философия, напротив, неустанно подчеркивает "нормальность" самопротиворечивости, разорванности, внутренней борьбы, амбивалентности-условности "добра" и "зла" в душе. Медици на, следуя своей главной заповеди сохранения жизни, негатив но относится к самоубийству, полагая его следствием психиче ского заболевания, которое подлежит медикаментозному лече нию. Экзистенциальная философия призывает к сотрудничест ву понимания с самоубийцами, относясь к некоторым из них с потаенным восхищением как к образцам самостояния духа в его безнадежной борьбе с "материей". Конечно, невольно "пропагандируя" суицидальные настроения, особливо для "не окрепших душ".

И эти две крайности равнообоснованы, они лишь выража ют разные антропологические полюса. Еще Дюркгейм приво дил данные о том, что треть всех самоубийств имеет биологи ческую подоплеку: наличие психической предрасположенности весьма общего и неопределенного характера (так называемые "депрессивные характеры"), которая имеет какую-то вероят ность самоактуализации в условиях тотализации внешнего давления. Приличное количество людей вследствие того дейст вительно болеет психозами. Но права и экзистенциальная фи лософия, - есть самоубийство как явление сознания.

Не следует забывать нашу зависимость от тела: мы живем в этом мире в теле и через тело. Оно – биологическая машина вида и его основная единица, а не наши сознания, которые появились как оптимизация ориентирования и прогнозирова ния в выживании тел. Да, сознанию кажется. что оно "захвати ло власть", и в редчайших случаях это близко к очевидности.

Однако элементарнейшие наблюдения свидетельствуют об об ратном: большую часть жизни мы обслуживаем тело, некото рые вещества органически влияют на мозг, изменяя состояния сознания. Но и сознание в редчайших случаях способно дости гать невероятного для большинства контроля над телом (аске за, йога). Вот между этими полюсами и раскинуто поле коэкзи стенции телесного и духовного в людях. Потому всеобщие су ждения, относимые к "человечеству" или к "людям вообще" всегда будут условно равноправны, равнодоказуемы и антино мичны, ибо они описывают разные антропологические группы.

В нашем случае можно сказать так: правы и медицина, и экзистенциальная философия. Все зависит от опять-таки са краментального вопроса: "Кто сей?" Слабые волей и духом подчинены безусловно своему телу, им и являясь, у них отсут ствует даже та относительная автономия, что свойственна большинству. Синдром существования переживается ими в за чаточном виде - соответственно чуствительно-реактивной форме самого их мышления. Они – тело, органика, в дополне ние к которым приложено сознание как естественный признак homo. Потому их жизненные, душевные проблемы если и воз никают, то действительно проявляется лишь в прямой связке с органикой, просто душа врощена в их тело, не существуя в ви де автономного начала. Потому депрессия здесь успешно изле чима химией и врачебным внушением.

Для сильных волей и духом их жизненные проблемы про ходят в большей степени через сознание и для них они прежде всего проблемы сознания, синдром существования. Им нужно самолечение, рефлексия, внутренний поиск, внутреннее само определение. Их душевные болезни не вылечить химией, тем более посредством внушающего воздействия людей, которые в большинстве своем интеллектуально не соразмерны им. Ясно, что мы говорим лишь о душевных проблемах, а не органичных повреждениях, против которых бессилен даже совершенный разум.

Кстати известно, что психиатры на основе "анализа" био графических свидетельств любят ставить неутешительные ди агнозы великим людям. У них они сплошь шизофреники, дер пессивные личности, алкоголики, с маниакальными идеями и т.п. По своему они правы: для них человек есть прежде всего тело (телесная психика), в дополнение к чему существует соз нание – и антропологическое большинство ("слабые" и изряд ная часть "средних") таково и есть. Но неординарные предста вители скорее грядущего "сверхчеловечества", - это, напротив, постоянное внутреннее раздвоение на самоосознающий, не счастный, конфронтирующий с телом дух и собственно плоть.

Именно они "делаются сознанием" по своему жизненному сти лю и ненормальность становится их нормой. Сильная воля и развитое идеалистическое воображение создают им собствен ную символическую, параллельную социофизической, реаль ность. Они ведут себя часто по логике последней – отсюда странность их поступков для нормального, инкорпорированно го в видовую реальность социума, большинства.

Самоубийство – это один из нормальных вариантов ответа на кризис существования. Лично я его отвергаю и осуждаю по собственным мотивам, однако вынужден признать его нор мальность по следующим основаниям. Во-первых, и это глав ное, самоубийство есть всегда "ответ" со смыслом, о чем до полнительно будем говорить чуть ниже, а потому он есть не отъмлемый компонент нашего мира – смысловой интерсубъ ектной реальности. Во-вторых, вполне приемлемы соображе ния о том, что право на самоубийство органически завершает полноту прав человека, являясь правом на предельную самоде терминацию собственного существования. Эта тема должна более решительно и последовательно извлекаться из непони мания замалчивания, гуманизуема экзистенциальным проясне нием, но без провоцирующей романтизации.

Люди истребляют себя по разным причинам, но всегда в контексте смысла – имея в виду, зная о существовании интер субъектного и в этом плане "объективного" смысла, оказы вающегося для них важнее своего, индивидуально самородного. Все множество суицидов можно разделить на две группы. По критериям степени персонализации и соответст вующей формы рациональности. Одна группа, в которую включается абсолютное большинство самоубийц – внешне осмысленные. Это люди, для которых "внешнее" всегда важнее:

социальное отличение, внимание других, общественное мне ние, ценности и идеалы, значимости, нитересы целого. "Внут реннее" если и имеет место быть, то не самородно, не само обосновываемо, а является всего лишь проекцией социальных мнений и предрассудков. Человек большинства всегда был прежде всего "частью". В наши дни подобная "часть" еще к то му же всерьез полагает, что она "неповторима" и "характерна".

Однако это всего лишь поведенческий стереотип, пустая эгои стическая форма, лишенные действительного содержания.

Современная урбанизованная индивидуалистическая культура оставляет человека наедине с собой, но он не персо нализуется, он лишь атомизируется, аномизируется, страдает, не может вынести одиночества – естественной среды самофор мирования, страшится себя, не хочет брать ответственность за себя, бежит обратно – в традиционные и новые коллективист ские формы общности. Персонализация – как удавшаяся само родная индивидуализация достаточно редка, чаще индивидуа лизация, наткнувшись на внутренние рифы апатии, лени, внут ренней сонливости, вырождается в несчастное дезориентиро ванное сознание ("не по Сеньке шапка").

Другими словами, большинство людей все же коллективи сты по своей натуре (стиль: соучастие, функционирование, синхронизация, отсутствие желания взвалить на себя ответст венность независимого бытия) и их поведение строится по со циально-реактивной логике части-Целого. Даже в суициде, где сам их поступок, представляющийся бессмысленным с точки зрения индивидуального жизненного смысла (т.к. означает его безвозвратную утерю, уничтожение), вполне осмыслен – и только там осмыслен – в контексте отношений часть-Целое (родственников, друзей, врагов, окружающих людей).

Самоубийца здесь всегда "что-то говорит" своему окру жению, даже если не оставляет предсмертных записок, он зна ет-надеется: те, кому надо – поймут. Его индивидуальные жизненные смыслы всегда "прилеплены" к общественным нор мам, конкретной эмоционально-смысловой среде его обитания.

Соответственно в самоубийствах "с поводом", с мотивацией, имеет место быть рассудочно-житейская рациональность. Это средняя, условная, во многом социально-мифологическая, ра циональность Целого или – "у всех одинаково и понемножку".


Самоубийца здесь совершает самоистребление достаточно лег ко потому именно, что не чувствует по-настоящему свою уни кальность, он часть социально-смыслового Целого, символиче ского мира повседневности и его протесты, демонстрации, са монаказания ориентированы на невидимую публику "пони мающих" (жалеющих, горюющих, восхищающихся и т.п.) И там-то, в представлении о том "как тебя представляют и как о тебе думают" и находится его "я".

Это какой-то "дурной идеализм" на самом деле. "Дурной" потому, что отвергая "всякую там философию", признавая "реалии", человек повседневности сам оказывается в вымыш ленном, условном мире, где "реалии" – те же предрассудки, стихийно-социальные мнения. Встраиваясь в них своим пове дением и сознанием, человек имеет свою самоидентификацию именно в подобных "реалиях" и совершая акт суицида он ве рит, действительно стремится самоуничтожением внести ка кие-то возмущения в эту "реальность". Что будет с ним, как с действительным "я", самосознанием, его особо и не волнует – не стоит волноваться о том, чего нет. Ведь он никогда по серьезному, глубинно не переживал свою трагическую едино кратность и ошеломляющую единственность, которые никогда в принципе не могут стать известными другим. Он – анонимная часть, функцция, символ, имя и также бесшумно уходит, как и появился, в свою истинную обитель и пристанище – анонимное Целое, в контектсе которого совершается вечное броуновское движение житейских смыслов: кто-то кого-то любит-не любит, кто-то благороден-негодяй, кто-то велик-ничтожен, счастлив не счастлив и бесконечно в том же духе. Неустранимые, имма нентные противоречия самого человеческого существования здесь предстают как неудачные стечения обстоятельств, роко вые случайности, проявления индивидуальной неприспособ ленности. В утере смысла видят происки врагов или, напро тив, винят собственную несчастную судьбу. И неудивительно, человек здесь постоянно прописан во "внешнем" смысловом пространстве, незримо-естественно инкорпорирован в него.

Основные формы внешне-осмысленных самоубийств по тому социально-реактивны, житейски-рациональны. Синдром существования представлен в них глухими намеками, расте ренностью, непонятной тоской - соответственно степени вла дения собой как сознанием, степени знания себя. Это протест (против несправедливости, обмана, оскорбления, измены, не признания и пр.), самонаказание (следствие внутреннего суда) и капитуляция ("ах как я устала, страшно устала"). Несколько приоткрывают дверь понимания смысловой подоплеки боль шинства суицидов предсмертные записки, которые оставляют около трети зафиксированных в годы наблюдений самоубийц.

Суицидологи в один голос утверждают о поразительной банальности, натужном позерстве, тривиальности и мелочно сти предсмертных распоряжений. В наиболее осмысленных за писках часто встречается лейтмотив: "удивительно пусто в го лове" – как-то предполагается, что в эти последние, торжест венно-зловещие минуты, человека должны посещать прозре ния, особо величественные мысли. Ошибка воображения, на шего романтичного воображения, которое представляет себя на их месте – мы меряем остальных по своей мерке. Чаще всего достаточно лапидарно указывают причину: несчастная любовь, невыносимые тяготы, унижения, страдания, обиды и пр.

Другая группа самоубийств – внутренне-осмысленные.

Собственно они нам и интересны, т.к. являются личностно и метафизически осмысленным выбором, вариантом самотчетно го ответа на синдром существования. Для этой, очень редкой категории самоубийц важнее "внутреннее", доводы философст вующего разума и идеалистическая рациональность (интелли гибельных "миров", религиозных учений, философских сис тем). Они существенно автономизированны от повседневности, хотя, конечно же, живут в ней как и все остальные смертные.

Автономизированны они в смысловом отношении, сознают ус ловность, относительность, чуждость для себя абсурдной логи ки повседневного смысла. Они создают свою идеалистическую реальность, в которой по-настоящему живут и логике которой стремятся подчиняться. Лишь в редчайших случаях самобыт нейших творческих умов (пророков, создателей философских, религиозных, мистических, литературных "миров") речь идет о индивидуалистических реальностях. Большинство интеллекту альной элиты все же живет в "коллективистских реальностях" сообществ (профессиональных, конфессиональных, "школ", "движений"). Парадоксально, но и в элите воспроизводится в миниатюре, на высшем уже уровне, но извечная ситуация "массы и харизматического лидера". В том смысле, что деми ургами идеалистических миров, в которых "живут" многие ин теллектуалы, являются единицы из меньшинства. Но и в самом "множестве" уже этого меньшинства только некоторым угото вана судьба создателя "многолюдной вселенной": Конфуций, Будда, Платон, Аристотель, Иисус, Муххамед, Маркс, Кант, Фрейд и некоторые другие. Выяснение причин того – тема от дельного разговора. Отметим лишь сегодняшнюю чрезвычай ную плюрализацию концептуально-мировоззренческих "все ленных" интеллектуальной элиты планеты.

Интеллектуал-самоубийца облекает свое переживание синдрома существования в определенную мировоззренческо смысловую форму. Его суицидальный ответ на расщепление смысла и существования имеет форму логического вывода из общих рассуждений о фатально жестоком, бесчеловечном по рядке мирового бытия. В этом его отличие от простого, за урядно-бытового самоубийцы, который вследствие зачаточно сти развития его самосознания способен лишь бессловесно ненавидяще страдать и угрюмо-молчаливо уходить из жизни.

Оба равны в экзистенциальном отношении – "вызревании" синдрома существования в зрелом возрасте до острых, кризис ных форм. Суицид – один из вариантов реагирования на него.

Более редкий вариант, чем другие смысловые ответы, но про порционально представлен во всех антропологических катего риях. Отличие скорее в степени самоотчетности.

В "рациональных", "интеллектуальных" или "логических" самоубийствах явственно выделяются три типа: философско отложенное, нетерпеливо-отчаянное и метафизический экс перимент. Первые два достаточно типичны, если под "типич ным" понимать небольшую "выборку" из множества само убийств как повседневного социального явления. Последнее (метафизический эксперимент) есть действительно уникаль ное: мистическая смесь легенд, жизни и литературных персо нажей.

Общим для рациональных самоубийств является встроен ность их мотивировок в характерные идеалистические реаль ности, в которых живут сознания суицидальных интеллектуа лов. Под "идеалистическими реальностями" имеются в виду "картины мира", "учения" - определенные смысловые конфигу рирования основных констант-значимостей: "человек", "все ленная", "материя", "Бог", "душа" и т.п. Слово "идеалистиче ский" показывает производность этих конфигурирований от полагающей и суггестивной мощи некоторых индивидуальных творческих сознаний, создающих образ мира, принимаемый их последователями за саму "подлинную реальность" (в противо положность господствующим массовым представлениям о ре альности – естественной установке массового сознания).

Реальность, или значения "реальности", производны от состояний индивидуального сознания, от степеней и форм его развитости на путях внутреннего саморазличения, самооргани зации. Для массового, типизованного сознания координаты ре альности заданы универсалиями массовой культуры – синте тичного ментального образования исторических, рациональных и архетипично-мифологических компонентов. Понятно, что чем рациональнее, внутренне четче индивидуальное сознание, тем в большей степени оно требует, ему нужно такое же чет кое, рациональное, упорядоченное представление о мире - эта та "реальность", в которой органично и естественно оно себя будет чувствовать. Весьма образно и точно сказал об этом Шпенглер: "рационализм, сообщность бодрствования образо ванных людей, чья религия заключается в критике и чьими бо гами являются понятия". ("Закат Европы"- Минск: Поппури, 1999, т.2, с. 527).

Но не рационалистические картины мира порождают ра циональные суициды, а интеллектуально развитая, но суици дально склонная личность не способна найти в рациональных картинах мира столь необходимую ей поддерживающую силу.

Тем более, что таковой, поддерживающей человека, его смысл, "онтологической силы" в подобных картинах мира просто нет.

Рационалистические картины мира, особенно объективистско материалистической ориентации, требуют от принимающего их сознания упорства, "мужества быть". В этих "реальностях" ус тановлены значения анонимного объективного вселенского миропорядка, в котором человек и человечество – исчезающие эпизоды его непрерывного, неудержимого становления. Смыс лы мира и человеческие смыслы разделены в виду отсутствия их объединяющей антропоморфной основы. Мир – сам по себе, человечество – само по себе, отдельный человек – сам по себе.

Что остается человеку в такой вселенной? Либо принять пра вила игры и существования, либо отказаться от бесцельной, бессмысленной игры, опрокинуть игровой столик, либо попы таться прорвать естественные пределы, выйти "за них", в бе зумной надежде-интуиции радикально изменить "вселенские правила".

Как известно, основу любой человеческой общности: от этноса до профессионального сообщества образует нормальное большинство – по критериям принятия ими норм жизни, пра вил объединения. Так и среди тех представителей интеллекту альной элиты, которые придерживаются объективистских ра ционалистических, деантропоморфизованных представлений о реальности. Эти представления с логической принудительно стью констатируют аутентичность одиночества, смысловой са мозамкнутости человеческого существования во вселенной, ко торой нет до него абсолютно никакого дела.

Однако реакция большинства вполне рациональна и индивидуалистична: "Миру нет дела до нас? Но и нам до него тоже, каждый сам за себя и каждый сам в себе самодовлеющий смысл." Разумные удоволь ствия, самосовершенствование – до тех пор, пока справно функционирует биологическая машина нашего тела, которую мы с возможным тщанием бережем, но которая, увы, подвер женна естественному изнашиванию. Потому еще рационалисты древности (Эпикур и стоики) учили: живи до тех пор, пока со храняется достойное, переносимое и приличествующее челове ку-философу качество жизни, пока ты не начнешь превращать ся, вследствие старости и болезни, в животноподобное сущест во. Вот в преддверие этого надо совершить давно предвидимое, планируемый, бесстрастный акт самоуничтожения, но само твердое решение принимается, конечно же, в зрелом возрасте, как экзистенциальный выбор в ситуации констатации необра тимого окончательного разрыва индивидуального и вселенско го смыслов, существования и сущности. Потому мы и назвали этот тип суицида отложенным. Двойственность этого вариан та обеспечивает ему силу и привлекательность. Двойствен ность в том, что здесь как-то удачно сочетаются оппортунизм "уклонения" и радикализм суицида. Да, соглашаются эпику рейцы и стоики, жизнь и отдельного человека, и человечества в целом значима скорее для них самих, а не вселенной, где они являются мимолетными и незаметными гостями. Потому нече го ждать и надеяться, кроме как на нехитрые земные радости и нидивидуальные скромные духовные тщения, которые вооб щем-то совершенно убоги на фоне грандиозного мира. Жизнь потому бессмысленна и наиболее достойно с точки зрения бес страстного разума окончить ее самому, показав хотя бы един ственный раз свою, а не запрограммированную природой, во лю. Стоик и эпикуреец это и делают: и когда они принимают о том твердое решение еще в зрелом, цаетущем возрасте, и то гда, когда, постоянно помня об этом решении и поддерживая в готовности волю, определяют срок и приводят решение в дей ствительность.

Решение радикальное, но логически адекватное картине реальности и построившему ее разуму. Совесть потому чиста, ибо выбор сделан, приговор произнесен – но с отсрочкой. Тот же разум говорит: природа дорога самой себе, наша жизнь есть во многом удовольствие плоти. Радости плоти, конечно же, мимолетны и бессмысленны с точки зрения разума, но было бы также нерациональным и "не вычерпать" все, положенное по природе здоровому функционированию тела. Жизнь пригово ренного к смерти, где время и формы смерти выбираются са мим приговоренным, обретает более интенсивно-вбирающий характер. Сроки установлены, жизненное напряжение возрас тает – в противоположность вялотекущему существованию людей е естественной иллюзией личностного бессмертия.

Витальное начало в людях естественно сильно и само убийца, конечно же, должен проявить очень серьезное волевое усилие для того, чтобы оборвать свою жизнь. Потому вряд ли можно согласиться с банальным утверждением, что суицид – это проявление слабости. Дескать жить и страдать неизмеримо тяжелее, чем "раз – и кончить жизнь". У самоубийц есть силь ная воля и они не слабые люди. Может быть они находятся в жутком разладе с собой, ненавидят себя и мир, но они отнюдь не "слабые", ибо способны подавить волю к жизни, инстинкт самосохранения.

Философско-отложенное самоубийство – наиболее интел лектуально изящное решение, совмещающее верность логике, разуму и, одновременно, некоторое фиксированное попусти тельство жизни, телу. Известно, что сами основатели стоициз ма и виднейшие эпикурейцы (Эпикур и Лукреций Кар) приняли смерть согласно своим взглядам.

Темперамент людей разнится и если человек имеет психи ческую организацию, природно исполненную с тяготением к самоуничтожению, негативизму, то учения, устанавливающие объективистско-безличностные мировые пропорции, могут спровоцировать более решительный, не медлящий вариант суицида. Если разум оказывается не способным умерять отчая ние, возникающее от присутствия в чуждом мире, переориен тируя внимание на доступное, то логика и рационализм побеж дают оппортунизм плоти.

Нетерпеливо-отчаянный суицид присутствовал, как мож но предполагать, и среди части стоиков и эпикурейцев. Но то лишь предположения. Реальными примерами рациональных нетерпеливо-отчаянных суицидов полнится новая и новейшая история – в контексте "смерти Бога и субъекта", позитивист ского миропонимания.

"Нетерпение-отчаяние" – основная характерная черта той части интеллектуалов, которые не то чтобы не видят смысла в собственной жизни в контексте бессмысленной вселенной, но не видят смысла в самом ожидании, нелогичной, безумной на дежде на "авось" (авось этот смысл появится). Но главное в том, что нетерпение есть конвульсия, последняя спешка, скры вающая нежелание-отвращение к возобновлению жизненных усилий по поиску новых вариантов "себя" и "веры". Нетерпе ние, отчаяние – это самомнение рационального "я", иссушаю щего себя догматизацией, вследствие чего наступает психиче ское рассогласование ("я" и тела), исчерпание жизнью самой себя. Для терпения и надежды требуется гораздо больше сил.

Интеллектуальные самоубийцы действительно уставшие люди, аккумулирующие в суицидальном акте все свои последние си лы.

Причины похоже в том, что они слишком истовые, одно бокие рационалисты. Их рациональная вера, если так можно выразиться, уничтожает саму возможность чего-то любого дру гого - воображение - как ненужное и невозможное. Иссыхание воображения превращает и надежду (собственно "будущее") в бесплотную, колеблющуюся тень в мире ясных, четких и без жалостных фактов и констатаций. Так, по крайней мере, пред ставляется догматику-рационалисту. Он не может усомниться в подобной картине мира, отойти от нее, посмотреть по-другому.

Это для него "сама действительность", в которой нет места ин дивидуальным смыслам и значимостям. В предсмертных днев никах русских интеллектуалов-самоубийц Х1Х века (Крамер, Иван Опочинин) мы можем прочесть такие строки:

"Я не атеист, но и не теист – для меня нет жизни будущей, а есть только жизнь атомов, выражающаяся в различных соче таниях, производимых силою взаимного притяжения. Нынче известная масса составляет мою особу, а по смерти она уйдет на образование других организмов, но никогда не пропадет, а потому для меня все равно – жить ли под настоящим своим ви дом, или принять какую-либо иную форму. Вследствие вероят но особого склада мозга …. я пришел к заключению, что чело веческая порода так же преходяща, как и все другие, и что да же самый земной шар не вечен, вечны только атомы с их вза имным притяжением" (Цитировано по Паперно И. Самоубий ство как культурный институт. – М., 1999, с.170-171).

Общий лейтмотив: скука сносить тиранию того бездушно го начала, которое бесцеремонно и нагло произвело меня на свет, заставив существовать в теле, бездушной машине, управ ляемой законами природы. Мое будущее своевольно и приятно, размышлял в своей предсмертной записке помещик Иван Опо чинин, можно жить и жить в свое удовольствие дальше. Но сие будущее миновало бы скоропостижно,. так раньше или позже, какая разница?

Мороз продирает по коже от таких простых, общеочевид ны, и вообщем-то неопровержимых аргументов. Неопровержи мых не только для Х1Х, но и для нашего, не менее рационали стического времени. Однако что-то в нас все же противится серьезному принятию этих доводов. Шопенгауэр полагал: это "что-то" – наше тело, как инкарнация Мировой Воли, инстинкт самосохранения, страх физической боли. Наверное не без это го, тем более, что действительно, наше тело и есть род-в-нас.

Бесспорно, что мы – некоторые функциональные, исчезающие единицы некоего Целого, связанные меж собой общностью ге нетических программ и, возможно, некими невидимыми пока для нас формами материального взаимодействия (типа "морфо генетических полей" Шэлдрейка или что-либо в том же роде).

Что-то в нас помимо инстинкта самосохранения говорит:

это неправда. Это что-то – сомнения и воображение. Органы чувств дают нам вроде бы в целом похожие для сравнивания друг с другом картины мира, в чем мы можем убедиться срав нивая разные языки и типы ментальности. И они же свидетель ствуют и о разнообразии в картинах мира, ибо все они явлются плодом работы сомневающегося, пытливого разума, работы воображения.

Нетерпеливым интеллектуалам-самоубийцам становятся чужды сомнения и воображение. Они догматично уверили себя в том, что их картина мира и есть единственно возможный мир, их воображение оскоплено. Будущее уже не способно пред стать в искорках-блестках нового, возможные варианты буду щего – лишь унылые дубли настоящего как прошедшего, про чуствованного, бесконечное и бессмысленное тиражирование усталости и скуки.

Сначало умирает воображение, потом человек. Воображе ние и так всерьез подточено памятью и рефлексией – ведь это главный признак состояния сознания homo maturus. У нетерпе ливых, отчаявшихся самоубийц-интеллектуалов оно истаивает до состояния фантомности. Воображение уже не онтологиче ская сила мира сознания, не его смысловой горизонт, а лишь легкая мглистость, оставшаяся в ложбинках детства, оконча тельно растопляемая беспощадным, пронзительным солнцем рациональной ясности и однозначности. Но последнее само есть мираж.

Мираж безотрадной, бесконечной, яркой в своей бессмыс ленности пустыни. Мираж, овладеваемый сознанием человека, находящегося неизвестно где и неизвестно в какое время – догматическая идеалистическая схема, подменяющая собой живое, жизненное отношение к возможным значениям мира.

Мираж или символическая одномерно-рационалистическая конструкция "мира", ставшая "мировым горизонтом" в абст рактных ментальных пространствах дискуссий, общих мнений в научных, философских сообществах. Мы с трудом отдаем се бе отчет, особенно находясь внутри этих сообществ, что эти схемы, "мировые горизонты" есть лишь построения отвлечен ных умов. Но некоторые люди, особенно имеющие к тому пси хическую предрасположенность, усваивают эти конструкции с почти религиозной истовостью. Они и замещают им значения естественно-социальной реальности.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.