авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«Издание осуществлено при финансовой поддержке Мини- стерства образования РФ, в рамках выполнения гранта Ми- нобразования РФ в области гуманитарных наук ( № ГОО-1.1-6) Рецензенты: ...»

-- [ Страница 3 ] --

В отличие же от значений других возможных картин мира, конфигурация объективистско-рационалистических их разно видностей имеет вид жесткой, самодостаточной, однозначной мировой необходимости – с подчиненным. униженным местом человека в ней. Подобные картины воинственно безальтерна тивны, особенно в Х1Х – первой половине ХХ вв., имея репу тацию "научных" или почти "сакрально" истинных. Культ эм пирического наблюдения, "факта", презрительное отношение к фантазии, изгнание субъективности – факторы, которые экс тремализовали природные рассудочность и рационализм зрело го возраста.

Можно сказать, что нетерпеливые, отчаявшиеся интеллек туалы-самоубийцы – это догматичные рационалисты, незави симо от того, материалисты ли они позитивистского толка ли бо объективные идеалисты (безличного Мирового Порядка).

Они утеряли воображение - демиургическую силу для создания собственного духовного мира, подлинное собственное душев ное основание. Воображение создает и смыслы, и надежду, подпитывающую смыслы. Воображение – божественное в нас, поскольку именно оно и есть спонтанная креативность, не обосновываемая возможность любых смыслов. Оно есть посто янная способность (особенно в детстве, юности) менять пер спективы просмотра реальности и создавать новые "реально сти". Способность относится по-разному внутри себя же – к миру и к себе, менять позиции. Воображение, соединенное с рациональной рефлексией – образец совершенного разума, ко гда варианты миропонимания не произвольно-волшебны как в мифе и детстве (хотя и здесь есть уже свои "правила"), а кор релируют с видовым и индивидуальным опытом. Но рацио нальность и рефлексия без воображения – догма, крепость с железными стенами, внутри которой постепенно чахнет само сознание, лишенное своей имманентной основы. Воображение, конечно, эгоцентрично, антропоцентрично – это воля каждый раз этого-вот сознания к своей вечности, в отличии от воли к жизни как биологического инстинкта самосохранения. Дети, всегда "еще пока гении воображения", потому чувствуют себя вечными. Оттеснение воображения от кормила управления сознанием – процесс идеально-объективный, выражающий су щественные экзистенциально-антропологические особенности качественно отличных состояний довольно условного "единого человека" Процесс разведения "смысла" и "существования" в обособленные сферы чувствования, вследствие прагматизации, гигантского роста памяти, рационализации поведения и мыш ления является подоплекой синдрома существования. Однако лишь его экстремализация в кризисе существования среднего возраста и порождает ту разновидность знаменитого александ рова решения (гордиев узел) в отношении проблемы "быть или не быть", получившую названия "логического" или "интеллек туального" самоубийства.

Индикаторы смерти воображения: скука, отвращение к жизни, усталость, раздражение. Действительно, к чему усилия, мучения возобновляемого существования с его уже изученны ми вдоль и поперек путями и извилинами, если итог всегда один и безжалостен? И если бы не было воображения, которое утешает, врачует, возвышает, романтизирует, метафизирует, то люди, по крайней мере интеллектуально и чувствительно раз витые, давно бы наложили на себя руки. Они этого не делают не потому, что боятся боли или Бога, а потому, что терпят, имеют надежду, какой-никакой смысл, очажок тлеющего вооб ражения. Угаснет он – смысл и надежда превратятся в равно душные, безжизненные "предметы", головешки угасшего кост ра. Воображение делает значения "личностными значениями", сообщает им жизненную, эгоцентрическую напряженность, а высшее воображение (т.е. развитое, культивируемое) создает вообще "концептуальные миры", в которых "живут" люди раз ных типов и уровней массового сознания.

Однако есть суициды, в которых их субъекты прекраще нием своего физического существования пытаются либо утвер дить новый символический код (этику, стиль) общечеловече ского бытия, либо более радикально-метафизически, необычно, своевольно выйти из естественности человеческого положения в сущем – в отчаянной попытке создать новый авторско сверхъестественный порядок общеприродного бытия. Это под линно метафизические самоубийства: демонстрация-жертва и попытка эксперимента сознания по радикальной реформе бы тия.

Демонстрация-жертва - это все же не совсем "чистое" са моубийство. Здесь самоубийца уходит из жизни не сам, свое вольно, "без причины", без внешнего давления. Он вообще сам не накладывает на себя руки. В условиях враждебного окру жения, его активная защита принимает форму не борьбы, от ветной агрессии, а провоцирующего пацифизма, истины вызова. Тем более, что расклад сил фатально не в пользу "жертвы" или предшествующее применение насилия показало его неэффективность и требуются иные пути. Добровольное терпение, попустительство экстремальным действиям врагов по собственному разрушению – мученичество – всегда произ водило большое, неизгладимое впечатление на людей. Речь идет о знаменитых мученниках Сократе и Иисусе. Почему именно о них, ведь история рябит от количества мученников?

Помимо интеллектуально-нравственной мощи (ведь они осно ватели влиятельнейших направлений в философии и религии) имеется и весьма важные детали их предсмертного поведения, отличающие их от "просто" страстотерпцев.

Во-первых, это само решение "принять муку", рассмотре ние смерти как высшего доказательства истины своего учения, возвышенности моральных предписаний - ведь от "просто" взглядов любой нормальный человек под угрозой смерти мо жет и отказаться и мало кто его осудит. Отсюда подталкивание врагов к радикальным действиям, тонкая провокация в целях осуществления задуманного.

Во-вторых, это преднамеренный отказ от спасения, бегст ва, которые здесь вполне реальны. Многие из жертв гонений, обильных в людской истории, с радостью бы воспользовались шансом ускользнуть от смерти. Здесь же налицо акт высшего тщеславия, чтобы ни уверяли приверженцы великих само убийц. Конечно, сложилось так, что именно идеи, символиче ский код этих людей остались в социальной памяти благодаря:

и яркости самих идей, и активности их гениальных учеников (Платон, апостол Павел), и счастливым сочетаниям историче ских факторов, определившим греческое наследие и иудеохри стианство в качестве ментального базиса динамично экспансивной западной цивилизации. Другие десятки, а может и сотни, не менее великих мученников-самоубийц с не менее достойными и интересными идеями канули в Лету.

В случае мученников-самоубийц смерть все равно пред стает как внешнее насильственное обрывание жизни врагами, как бы мы кощунственно не обращали внимание с точки зрения житейской рассудочной логики на тонкое провокационное под талкивание и прямые поощрения недружественных действий и предателей (Иуда). Здесь суицид руками врагов, демонстра тивная, публичная смерть выполняют роль последнего и одно го из краеугольных оснований учения, стиля жизни.

Проект приобретает эффектнейшее, впечатляющее завер шение, идея "настаивается" на крови его автора, пройдя выс шую возможную проверку на искренность, подлинность, а значит истинность. Конечно, и идеи должны быть великими – история знает примеры сильных, но малоодаренных людей, ко торые кончали жизнь самоубийством с целью привлечения внимания к своим творениям. Бедные тщеславцы, и здесь "ес тественный отбор"!

В области суицидальных ответов на вызов синдрома су ществования есть и своя вершина осознанности и персонально сти, есть своя метафизика. Метафизика самоубийства как экс перимента чистого сознания в попытке радикально, одним ма хом, изменить свою онтологическую участь, а может и все ми роздание. Отложенный суицид стоиков и эпикурейцев есть принятие правил, самопогружение, сродственное действиям ребенка, уверенного, что под одеялом он один и не доступен докучливому миру. Жертвенный суицид обосновывает, дока зывает какой-либо код в границах нашего символического ми ра.

Кириллов Достоевского в романе "Бесы" – яркий и, похо же, единственный пример самоубийцы-экспериментатора, чье сознание порождает максимально возможный по радикализму вызов миропорядку, обрекающему его на роль умного живот ного. Вполне вероятно, что были прототипы Кириллова, о чем говорят достоеведы, однако нет свидетельств о том, чтобы эти люди как Кириллов имели мужество воплощать свои теории особо не медля, не уподобляясь Шопенгауэру, утверждавшего всю свою долгую, обеспеченную и безмятежную жизнь о жела тельности суицида. Если такие и были, что я не исключаю, т.к.

потенциал людской неисчерпаем и любые идеи "носятся в воз духе", то они не обнаружили себя столь ярко и отчетливо как литературный персонаж Достоевского.

В Кириллове чувствуется достаточно явственная и до вольно назойливая достоевская дидактика: вот к чему ведут отрицание Бога, атеизм, материализм и человекобожие. Однако художественная и философская гениальность Федора Михай ловича заставили его изобразить Кириллова в жизненной и ин теллектуальной достоверности. Это выражения страстных раз думий, порывов великого философа, чье воображение делало его самого Кирилловым, выводя на время в эпицентр души ту его же, маргинальную для него же, душевную часть богоборца, которая и создала все великие образы и мысли. Хотя большей частью его осмысленного существования "официально" управ ляла "юродствующее", умилительно-добродетельное, христо ствующее начало. Знаменательно, что наиболее сильные стра ницы его произведений, посвященные описанию противоречи вых, борющихся, мятущихся душ, создавались вдохновенно, цельным творческим порывом – выражая, по-видимому, его сущностную душевную подоплеку. Сусальные же, идеологиче ски для него "правильные" сцены, призванные выразить его желание настоящей веры – давались ему натуженно, получа лись бледными и неубедительными.

Кириллов – это человек, решившийся на радикальный ме тафизический эксперимент по реформе бытия, который лежит через его сознание. Его наиболее знаменитые предшественники – Будда и Иисус, - разумеется в индивидуалистическо экзистенциальной, не догматическо-религиозной интерпрета ции. Оба по-разному, но осознали, сформулировали проблему связи смысла и смертности. Оба предложили решения, правда не столь радикальные, как Кириллов. Будда полагал, что мак симально редуцируя объем желаний можно выскользнуть из материально-причинного измерения мира в измерение покоя и вечности – скорее как направление движения, цель которого необозрима и интуитивна. Иисус отдает себя смерти с тем, чтобы стать ее хозяином, надеясь, правда, на сверхъестествен ную помощь Отца. Оба умерли, а миропорядок как был, так и остался.

Сознание с момента своего возникновения ставит вопрос о своем смысле, о своей необходимости – и находит его кратким, призрачным и относительным. Духовные опоры, придуманные могучим воображением гениев "осевого времени" – идеи Бога, Единого, Брахмана, Дао, Абсолюта и т.п. – сообщили сознанию искомую необходимость и надежду на спасение от исчезнове ния. Однако позднее наиболее последовательные и решитель ные умы (Кант, Фейербах, Маркс, Ницше, Фрейд) с горечью убедились в антропоморфном происхождении этих идей. Эти идеи порождаемы "эготизмом": организации нашего сознания, воображения, глубинными психические потребности ожиданиями (защиты, участия) и с необходимостью, вновь и вновь, порождают в новых сознаниях такие же метафизиче ские умонастроения, как и во времена Будды и Иисуса.

Во всех нас, даже в закоренелых скептиках, материали стах и воинствующих атеистах, необходимо присутствует древ нейшая интуиция человеческого сознания – о невидимой, род ственной нашему разуму, сущностной подоплеке мироздания.

В виде подспудной, не проговариваемой даже внутри себя, убежденности о своей необозримости, каком-то продолжении существования после физического исчезновения. Как только человек не только умом, но и душой, психикой, "сердцем" убе дится в обратном – его жизнь теряет для него глубинниый смысл, укорененность.

Философско-идеалистические учения и представляют дело так, что двухуровневость мира – это почти что аксиома, находя живейший отклик в человеческих душах. Надежда на вечность, обретаемая присоединением души к истинному, субстанцаль ному началу мира, поддерживает миллиарды людей. Однако действительное развитие человеческого сознания на путях пер сонализации, самокритики показывает ему же его пределы и детерминации. Причем в наиболее острой, личностной форме синдрома существования, неумолимого расхождения смысла и существования. Его острота усиливается еще и тем обстоятель ством, что человечество вступило в Новом времени в эпоху уг лубленного развития части индивидуальных сознаний по пути рационализма, рефлексии и проблемности. И, что самое важ ное, эти умы за последние два столетия приобрели гораздо большее социальное влияние на средний стиль жизни, ценно сти и стандарты (в силу зависимости от них нового формата общественного развития: индустриализма, информационного общества).

Многие интеллектуалы последних столетий не верят в Бо га-персоналию, но страстно алкают "объективного идеализма":

веру в некое материально-телесное "заклятие" на мир сознания, код бытия, который можно разгадать, изменить. Они понима ют, что можно постепенно познать и овладеть силами природы, в основе которой некий идеалистический код (фундаменталь ные законы, константы). Понимают также, что процесс этот необозримо долгий, непредсказуемый и метафоричный (т.е.

относящийся к совокупному человечеству). Да и в этом случае свобода есть подчинение "познанной необходимости". Жить и умирать приходится здесь и сейчас, и единократно – иных дос товерных сведений нет, "оттуда", если оно есть, никто и нико гда не возвращался. Древнейшая, архетипическая интуиция подсказывает: "А может есть другой, короткий, но страшный путь, требующий великого мужества и святотатства. Зачем иг рать по правилам, может опрокинуть стол и схватить против ника за горло. И он сдастся?" Человек решительный, не оппортунист своего тела, своих удовлетворений, обладающий сильнейшей волей, спрашивает себя: "Коль скоро я осознал некоторые фундаментальные про тиворечия собственного бытия: рассогласование незаметно разрушающегося тела и начала, стремящегося к вечности, то я должен найти тот час же и прямой ответ, выход, осуществив его немедля". Переводя на язык экзистенциальной философии это же можно сформулировать следующим образом: своеволь ное и осознанное прекращение своего существования дает власть над самим существованием. Существование сознания, которое знает, что оно оборвется, порождает лишь ограничен ные, рабские смыслы. Максимально до чего поднимается "смертное сознание" – это до веры в Хозяина Вселенной, кото рый соблаговолит дать продолжение существования. Смерт ность давлеет над сознанием, конечность предваряет сущест вование. Невозможно вырваться из этого заколдованного круга естественным путем: как бы не настраивало себя, воображало себя сознание бесконечным – все в нем вопиет: "все пройдет, и все вокруг него подернуто тленом".

Своевольное саморазрушение тела, но не в контексте "правил" (бегства от мира, слабости, усталости – отказа от су ществования), а для изменения правил, породит новый миропо рядок. Снято будет "заклятие" с сознания, станет оно другим, подлинным, где тело уже будет прилагаться к нему, а не на оборот. На Востоке полагали, что кропотливые, ежедневные трансформации сознания и тела (аскеза, медитации, трениров ки сознания) приведут, рано или поздно, к желаемому освобо ждению. Но это путь многих, путь Первого должен быть экс тремально-взрывным. Русское сознание рождает идею метафи зического суицида.

Но почему все же самоубийство, ведь много самоубийц то? Все дело в том, полагает Кириллов, что абсолютное боль шинство самоубийц "уходят" подчиняясь – со страхом, отчая нием, робко-безумной надеждой на прием "с другой стороны", на отдых "там" – и, опять-таки, в рамках и по правилам, пото му никаких онтологических флуктуаций и не происходит. А если "уйти" с сильной фиксацией рационально-страстного це леполагания на разрушение "статус кво", в режиме сильнейше го напряжения воли к продолжению существования в самый момент эксперимента-самоубийства? Это породит прорыв в ткани существования "сознания-тела", а от него волнами и к другим регионам бытия: "Я начну и кончу, и дверь отворю. И спасу". Уход не по правилам, когда сознание знает "куда идти" – за пределы себя, овладевая ими, протаранивает природно метафизические установки.

Эксперимент есть эксперимент – "новая, страшная свобо да" в 5-6 секунд самоубийства: "надо переменится физически или умереть". Она страшна абсолютной неизвестностью: либо человек на грани бытия и небытия преобразиться метафизиче ски и физически, либо тривиальнейшим образом умрет как миллионы до него в истории вида. Делал ли такое кто-либо на самом деле? В расцвете сил зрелого возраста, когда и может иметь место парадокс самоотрицания воли, "налитой еще жиз нью"? Не откладывая до износа тела и воли? Рационально твердо и революционно-страстно? И к чему это может привес ти? Никто не может знать достоверно.

Достоевский дал хронику самоубийства Кириллова с точ ки зрения очевидца, Петра Верховенского, решившего исполь зовать это самоубийство в своих личных политических целях.

Верховенский заходит в комнату, в которой уединился Кирил лов, чтобы в случае нерешительности подтолкнуть последнего к реализации своего намерения. И вот что он видит.

"У противоположной окнам стены, вправо от двери, стоял шкаф. С правой стороны этого, в углу, образованном стеной и шкафом, стоял Кириллов, и стоял ужасно странно, - неподвиж но, вытянувшись, протянув руки по швам, приподняв голову и плотно прижавшись затылком к стене, в самом углу, казалось желая весь стушеваться и спрятаться. По всем признакам, он прятался, но как-то нельзя было поверить. Петр Степанович стоял несколько наискось от угла и мог наблюдать только вы дающиеся части фигуры. Он все еще не решался подвинуться влево, чтобы разглядеть всего Кириллова и понять загадку.

Сердце его стало сильно биться… И вдруг им овладело совер шенное бешенство: он сорвался с места, закричал и, топая но гами, яростно бросился к страшному месту.

Но, дойдя вплоть, он опять остановился как вкопанный, еще более пораженный ужасом. Его, главное, поразило то, что фигура, несмотря на крик и на бешенный наскок его, даже не двинулась, не шевельнулась ни одним своим членом – точно окаменевшая или восковая. Бледность лица ее была неестест венная, черные глаза совсем неподвижны и глядели в какую-то точку в пространстве. Петр Степанович провел свечкой сверху вниз и опять вверх, освещая со всех точек и разглядывая это лицо. Он вдруг заметил, что Кириллов хоть и смотрит куда-то пред собой, но искоса его видит и даже, может быть, наблюда ет. Тут пришла ему мысль поднести огонь прямо к лицу "этого мерзавца", поджечь и посмотреть, что тот сделает. Вдруг ему почудилось, что подбородок Кириллова щевельнулся и на гу бах как бы скользнула насмешливая улыбка – точно тот угадал его мысль. Он задрожал и, не помня себя, крепко схватил Ки риллова за плечо.

Затем произошло нечто до того безобразное и быстрое, что Петр Степанович никак не мог потом уладить свои воспо минания в каком-нибудб порядке. Едва он дотронулся до Ки риллова, как тот быстро нагнул голову и головой же выбил из рук его свечку;

подсвечник полетел со звоном на пол, и свеча потухла. В то же мгновение он почувствовал ужасную боль в мизинце свое левой руки. Он закричал, и ему припомнилось только, что он вне себя три раза изо всей силы ударил револь вером по голове припавшего к нему и укусившего ему палец Кириллова. Наконец палец он вырвал и сломя голову бросился бежать из дому, отыскивая в темноте дорогу. Вслед ему из комнаты летели страшные крики:

- Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас … Раз десять. Но он все бежал, и уже выбежал было в сени, как вдруг послышался громкий выстрел." (Достоевский Ф.М. Бесы.

– Л.: "Художественная литература", 1989. – С.572-573) Судя по всему идея осталась нереализованной. Животный ужас перед смертью победил, эксперимент не удался. И может ли он вообще состояться? Не знаю.

1.5.3. Бегство Другое решение – ответ на кризис зрелого возраста можно назвать бегством. Почему "бегство"? Потому что человек стремится убежать от тяжелейшей задачи возобновления попы ток восстановления корреляции смысла и существования. Либо убежать от себя, собственных смыслов и стать всецело сущест вованием – жить от интересов тела, ближайшего социального окружения до общества-природы в целом. Либо убежать от ми ра – в себя, находиться внутри своей души, у себя, презрев мир. Оба решения половинчаты, хотя и обладают собственны ми достоинствами.

В первом случае в отличие от уклонения человек самоот четно признается в наличии у себя синдрома существования, дается некий, удовлетворяющий на время ответ, указывается некое решение. Решение видится "вовне" "я" – в Другом.

Внешнее представляется более убедительным, объективным, зримым, величественным. Прилепиться к нему, растворится в нем, стать им: Делом, Любовью, Познанием, Красотой – значит вновь обрести твердую почву под ногами, объективироваться в "пароходы, самолеты и другие великие дела". Здесь человек не очень-то доверяет себе, оставшемуся наедине.

Экстраверты, а бегство от себя склонны выбирать именно экстравертированные люди, не любят одиночества, самоанали за – плохо знают свое "я" вне контекста внешней активности.

Это не означает, что они не знают "себя-подлинного", как о том любит говорить расхожий экзистенциализм. Вряд ли мож но назвать то "внутреннее я", которое у них и не действует, практически "подлинным", в противовес внешней активности "ролей и масок". Нет, для экстраверта именно его Дело, Люби мая, какая-то Идея – и есть его подлинное "я". Так он думает и это справедливо для него. Конечно, он может иметь какие-то тайные пристрастия, комплексы, которые так любят смаковать психоаналитики, но не они определяют его жизненное движе ние. Эти люди вполне искренни, когда говорят о смысле своей жизни как о "науке", "понимании", "политической борьбе за что-то" или о "прекрасном". Однако это не смысл именно их жизни. Это объективированность, условия, рамки, заданность – или "существование": тело, социум, природный контекст. Ко роче, это все, что называется "внешностью", "миром", взятые с точки зрения их "рамочности" для сознания. Сознание – это смысл, определяемый либо соответствием "рамочным услови ям" (природно-антропологическим, социокультурным), либо формирующийся в оппозиции им и во многом через необходи мую форму "синдрома существования".

Выбор существования, объективирования в соразмерно видовых формах, весьма привлекателен. Прежде всего соей значимостью: как в физическом, так и в интеллигибельном зре нии – в символическо-коммуникативном пространстве. Можно уверенно сказать: "вот оно, мое Дело". Объективированные формы видового существования выступают в виде добродете лей и ценностей, общественно одобряемы и высоко престижны.

Они почти так же незыблемы, как и абсолюты, т.к. имеют принципиально одну антропологическо-интенциональную при роду, различаясь лишь степенью абстрагирования. Человек по лучает серьезнейшую поддержку в самореализации, самоактуа лизации, он счастлив, выбрав существование. Но "само-" здесь относительно, условно: относительно социантропологической "самости" ("я" как таковое в своей общественности и антропо логичности), условлено стандартными рамками уместности "я раскрытия".

"Горчинка" здесь в том, что устремляясь в объективирова ние, "вовне", отождествляя себя с внешним, сознание стано вится социомерным и в нем уже становится невозможной са моидентификация оставшейся, "аборигенной" части "я". По следняя необратимо анонимируется и теряется необходимая часть аутентичности. "Я" – это Дело, Познание, Красота. Но, как оказывается, они могут существовать и процветать и без меня. Я вложил всего себя в них, но Они – это Молох, соци альная Матрица, существующие сами по себе, живущие и пи тающиеся людской энергией, волей, творчеством. Берут, одна ко, они лишь "материю": спонтанность, энтузиазм, усилия, "форма" же есть они сами, формы жизнедеятельности, сло жившиеся в течении столетий – социально-объективно и безы мянно. Отсюда фетишизация науки, рок-н-ролла, политики или футбола. Это и многое другое, самодовлеющие социальные ре альности, социально объективированные, стихийно самоофор мившиеся, субстанциализировавшиеся формы канализации че ловеческой активности, нормы видового существования.

Каждый находит свое Дело, будь оно профессия, хобби или страсть, свое внешнее, к которому прилепляется душой.

Пока все идет привычно, накатано, успешно человек склонен даже думать: "вот оно, счастье, смысл жизни, что еще нужно?" Но всегда человеку чего-то, хотя бы малость не достает. Эта малость и есть то "сверх" нормы, среднего, что остается не ти пизованным и что червячком сомнения отравляет любое самое успешное овнешнение и забвение-убегание от себя. Человек ведь еще и индивидуализирующееся сознание. Его эго потребности, даже будучи переориентированы вовне, все равно требуют дополнительно и внутренней самодостоверности.

Ты ли целиком воплотился в Деле или же это лишь одна из твоих возможностей, ставшая в силу стечения обстоятельств этим-вот профессионалом или этим-вот занятием? Подобное сомнение крепнет по мере того как человек по мере ослабления жизненных сил начинает "выдыхаться" – Дело же продолжает идти само по себе, уже без того, кто питал его как свое дитя своей плотью. Оно уже высасывает соки витальности других, оставляя своего прежнего животворителя у разбитого корыта.

Он обманут. Даже если он в этом не признается себе, он чувст вует несправедливость: "я оставил существенную часть себя в чем-то, что считал собой и вот я вынужден уйти, а бывшее мо им оказывается чуждым, так что же был я?" Но может лучше бежать к себе? Отстранится, насколько это возможно, от внешнего мира? Выбрать смысл уединенно сти самобытия взамен мнимости, относительности, публично сти объективированного существования?

И потеряться в безмолвности невысказанного, муке невы разимого и томительности неопределяемости. Без уславлива ний, границ (имманентно-антропологических либо приобре таемо-авторских) смысл остается небытием муки невысказан ного. Границы, формы устанавливаются лишь в объективиро вании, деятельно и интерсубъективно.

В философии существует почтительное отношение к лю дям, погруженным в себя, свой внутренний мир, интровертам.

Предполагается интенсивная душевная жизнь. Думаю, однако, что это типичная интеллектуальная ошибка "самопримерки":

мы склонны судить о людях по себе, приписывая им те же мысли, формы и стили жизни, какими живем сами, особенно людям склонным к уединению. самопогруженности. И с боль шим удивлением, вновь и вновь разочаровываемся, когда ин теллектуальное зондирование-общение выявляет скудость и мелкоту душевного мира молчуна и затворника. Между тем, об этом можно было бы и догадаться.

Конечно, чужая душа – потемки и могут сказать: "Откуда вы знаете, что делается в душе у человка? Может там Толстой, Бетховен или Гегель, только не желающие показывать это, ме тать бисер перед свиньями?" Думаю, что это предрассудок аб страктного гуманизма, как и представление о исходной гени альности детей или природном равенстве людей. Творческая способность должна самообъективироваться, овнешняться, за стыть в фиксированных стабильных формах: текста, "материи" другой души, вещах и пр. Творческие состояния дискретны и "порционны", имеют характер моментов в экзистенциальной непрерывности. Необходимо фиксирующее накапливание – ху дожник, писатель, ученый создают свои произведения опреде ленное, часто довольно продолжительное, время. Творец дол жен также физиологически и социально функционировать – возвращаться, вновь и вновь, к возобновлению начатого.

Внутреннее удерживающее внимание и память не столь совершенны, чтобы играть роль надежного объективатора про межуточных итогов творческого процесса. Мне кажется, что вообще есть какая-то корреляция между силой воображения, творчества и памятью – они с трудом уживаются друг с дру гом. В большинстве своем, за редчайшими исключениями "бо жественной гениальности". Если у человека феноменальная память, то можно уверенно говорить о скудости у него творче ски-воображающего начала и наоборот. Так или иначе, но ов нешнение необходимо для обеспечения непрерывности и пре емственности интенсивной самородной душевной деятельно сти. Равно как и для устойчивой самоидентификации, для зна ния себя. Многие философы говорили о том, что для самопо знания необходимы самоудвоение, самообъективация "я" ("Я не-Я" Фихте, "свое иное" Гегеля и т.п.). Нужно "зеркало", в ко торое "я" могло бы смотреться и видеть себя: общение с дру гими (Маркс) или автокоммуникация с внутренне объективированной частью себя (Августин).

Творчество, знание всегда просятся наружу. Продуктив ные интроверты находят традиционные или свои авторско своеобразные пути самообъективирования. Только в этом слу чае человек действительно устойчиво самоидентифицирует се бя: соединяя смысл и существование. Напрасны инвективы не которых философов против "объективирования неконцептуали зируемой субъективности", которая дескать отчуждает послед нюю. Это имеет место скорее в первом варианте "бегства от себя", чрезмерном выплескивании себя наружу, когда овнеш нение и постоянное пребывание "вне" действительно часто приводит к отчуждению post faktum. Ибо когда внешнее пере стает нуждаться в тебе, ты вдруг обнаруживаешь, что идти те бе некуда, твой душевный дом пуст. Но и без самообъективи рования вовне невозможна самоорганизация "я": последнее есть баланс, столкновение, беспокойная граница внутреннего и внешнего.

Выбор внутреннего через изоляцию от внешнего лишает легитимности поле внутренних значимостей. Лишает и опреде ленности и устойчивости: сознание способно усматривать, по лагать смысл, т.е. конфигурации, но не само их содержание, обретаемое лишь опытом. "Я" вне постоянного опыта мира есть пустая и скудная мечтательность, самоизгладывание и по гружение в безысходный аутизм.

Не существует некоего изначального, априорного "я", хо ронящегося где-то в душевных глубинах. Оно создается собст венными усилиями. И, опять-таки, не том смысле, что каждый индивидуум буквально "выковывает" себя: это "царский путь" единиц из сотен тысяч. Типическое, социально-конвеерное "я" есть не что иное как автобиографически субъективированное "Man"- проекция "среднего человека" культуры в душевность изначального "tabula rasa" отдельного человека, подкрашенная в цвет "уникальности" психическим и событийным своеобрази ем. В том-то и кризис, что смысл, "я", только в разрыве с суще ствованием, может увидеть свою унифицированность, клеймо шаблонности вида, социума.

Но и смысла нет без существования, как "пространства и времени" без объектов, свойствами которых они являются. Ес ли вам не нравится ваше существование – объективируйте но вые смыслы. Но новые смыслы невозможны без нового "я", формами которого они являются. Ключевое звено это круга:

самосознание, "я". Чтобы изменить "я" надо его знать, узнава ние уже есть испытание и изменение, формы и результаты ко торых объективируются для отчетливости того же самоузнава ния.

Возобновляющаяся соединение смысла и существования возможно более эффективно именно на их грани, границе, в виде их действительного самовоссоздания. Существование предшествует смыслу ("я"), но не "любому", а среднему, мас совому, видовому. Оно предшествует и дает ему шаблонность, конечность и самодовольство. Объективированное существо вание пока антропологически безусловно и незыблемо. Изме нить его можно лишь смыслы, метафизически отрицающие, конфронтирующие, выходящие за пределы существования. Во обще-то они постоянно и порождаются в каждом поколении синдромом существования – имманентной болезнью человече ского духа.

Собственно сам термин "выход за пределы" существова ния не совсем точен и используется нами скорее по традиции.

Прерывистое, зигзагообразное, с попятными движениями, формирование "новых" смыслов означает пока всегда лишь флуктуации "новых" существований, которые остаются пока всегда только в умопостигаемой форме. Флуктуации могут мо гут разрастись в новое индивидуально-авторское существова ние (образ жизни, реальность этого-вот сознания), а могут ос таться просто небольшими возмущениями в прежних пределах.

"Мир" (мое чувствующее тело, окружающие люди и зна чения интерсубъективной символической реальности) и испы тание "я", существование и смысл пребывают в моей осознан ной жизненности. Последняя и есть "соединительная ткань" смысла и существования. Расхождение этой ткани чревато для нас упадком, снижением жизненной интенсивности, а то и ее обрывом. Малоэффективно искать выход на какой-либо одной из сторон временно, но необходимо распавшегося единства, их "сшивание" порождает новые границы, новые пределы, новое существование и новое "я". Ясно также, что всегда это будут рубцы, шрамы и никогда мы не обретем прежней гладкости.

естественности соединения.

Новые "я" достаточно большая редкость. Если такое про исходит, то представляет собой "челночные операции" оформ ляющегося "я" из "сознания" в "мир" и обратно. Переструкту рирование, рекомбинирование значений "сознания" и "мира" порождает авторско-идеалистическое "я" и соответствующее ему идеалистическое существование. Часто параллельно ос тавшемуся и формально функционирующему уровню прежне го, коренного социокультурного существования. Это новое существоввание во многом противоречит массовому видовому началу, но не может не выражать начатки, тенденции некоего иного, пока рецессивного, начала в самой же природе человека.

На грани саморазрушения, творческого воображения и са мообъективации случается феномен "второго рождения". Это один из ответов на синдром существования и о нем я уже писал (этюд "Дваждырожденное Ego"). Здесь же отметим лишь то, что непосредственно относится к теме данного очерка. Фено мен "пробуждения от тела" (Плотин), "озарения экзистенцией" (Ясперс), "зановорождения" (Мамардашвили) представлен у некоторых философов, причем с достаточно отличных друг от друга позиций, что естественно. Романтизация и сакрализация этого феномена также нередки. Также он предстает в виде не коего антропологического идеала: "вот так следует жить – са мостоятельно, осмысленно, в творческом напряжении". Слов нет, если бы таковое было возможно в качестве нормы, челове чество тотчас бы совершило тысячекратный скачок в своем развитии. Вот именно потому такого никогда не случится: по крайней мере в данных антропологических конститутивных условиях. Как мы смогли убедиться на опыте анализа, ко "вто рому рождению" подходят единицы из тысяч мужчин.

Напомним, что сам синдром существования осознанно пе реживается немногими. Из них к кризису зрелого возраста до бираются не все, теряясь в юношеских самоубийствах, переро ждаясь в тяготах быта в дюжих филистеров и т.п. Добравшиеся и "созревшие" до расщепления своего сознания в излом анти номии "смысла" и "существования", также определяют для се бя разные ответы: уклонение, суицид, бегство. Так что оказы ваются способными осознанно и твердо удерживаться на грани "мира" и "я" немногие. Тем более, что "второе рождение" – это непрерывная лихорадка самоотрицаний и самополаганий, по стоянное испытание себя.

Сказать, что данный ответ на кризис существования "лучше" – означает открыто стать на "партийные позиции" сильных, креативной части человечества, что то и дело проис ходит у философов, когда они отождествляют "человека вооб ще" с экстремалами человеческого вида. Видовые реалии ут верждают ценности нейтрализма и равенства – там, где равен ства и нейтрализма быть не может. Тем не менее, если попы таться это сделать, то обнаружиться, как и следовало ожидать, экзистенциальная равноценность разных вариантов реагирова ния на синдром существования. "Сила" или суггестия того или иного полагаемого смысла, в той или иной его социокультур ной форме, зависит от его соответствия интенциям основных антропологических групп и глобальной видовой ситуации.

Потому в контексте сказанного "второе рождение" оказы вается "одним из". Со стороны массового сознания вообще лю ди, мучащиеся синдромом существования, предстают как "чу дики", "блаженные", что уж говорить о той части о той части "чудиков", которые еще и придумывают какие-то "новые ми ры". Действительно, с какой стати отказываться от проверен ного тысячелетиями, от самоё "реальности" и ради чего? тем более, что массовое сознание романтично лишь в детстве. Та кая жизненная направленность в прежние времена не давала сколь-нибудь заметных социально-материальных приобрете ний, а забирала очень много. Так зачем же?

Кризис, излом, самоотрицания всегда болезненны и исто щают жизненную энергию. Велика опасность обвальной де вальвации смысла и деградации. "Второе рождение" заставляет человека жить в изматывающем режиме. Одним словом, адское напряжение, самомучительство – и все ради каких-то эфемер ных символов, слов, представлений? Так что же здесь привле кательного? Парадоксально, но основательная ментальная встряска, самотрансформация, потери сил, оборачиваются и радикальным душевным и отчасти даже физиологическим об новлением. Происходит действительно как бы новое рождение – новое в своих основных чертах "я" отказывается от своих прежних одеяний: взглядов, вкусов и привычек (от кутюрье "Man"). Вернейшим симптомом этого является активизация во ображения, вновь обретающего юношескую "форму". Вообра жение возводит новые несущие конструкции ярких, самобыт ных смыслов-надежд. Они вновь образуют смысловой гори зонт, активизирующий жизненное напряжение. Проще говоря, человек обновляется, становится иным, ему опять интересно, хотя и трудно, жить.

Так или иначе, но именно homo maturus определяют или их "выносит" на те или иные решения, выборы, которые в пол ном смысле оказываются судьбоносными: они задают парамет ры третьей фазы человеческого бытия или сезона человеческо го существования – старости. Кто как научится жить именно в зрелом возрасте, тот так и будет чувствовать себя в период жатвы, сбора плодов.

1.6. Homo senex: жатва Еще древние отмечали тяжесть старости – она ненавистна большинству стариков, подкрадывается быстрее, чем думают (Цицерон). Экзистенциальное качество старости образуют но вые, вернее другие, нежели у homo novini и homo maturus ан тропологические параметры тела и конфигурация сознания.

Первое фундаментальное антропологическое обстоятель ство – это другое, перестроившееся тело. Вряд ли правомерны метафоры "изношенного тела" или "конца лимита прочности" – мы знаем насколько успешно ранее, в предшествующих ста рости сезонах существования периодически самообновляется тело. Чтобы мешало ему также еще функционировать в тече нии столетий? Мешает генетическая программа, видовая целе сообразность: время, выделяемое на размножение, чьи шансы зависят от степеней приспосабляемости, и воспитание детей.

Причина меркантильно-эволюционная. Имеет смысл основная масса особей, вид, единица же – средство оптимизации вида, лишь последний долговечен. Биологические часы нашего тела после прошествия-протекания некой длительности функциони рования преобразуют тело в иное. Совсем так же, как то имеет место быть у других, более просто организованных живых су ществ в более ярко-наглядном виде: личинка-головастик лягушка или куколка-гусеница-бабочка.

Старческое тело с резко сниженными показателями вос станавливаемости, обновляемости, ослабленными способно стями к интенсивному физическому и психическому напряже нию, размножению и остроте переживаний плотских удоволь ствий – столь же базовый, объектино-антропологический факт, как и бешенно работающие половые железы homo novini или гармоничная крепость homo maturus. Старческая телесная не мощь и умственное оскудение – жестокий финал для каждого, кто доживает до условной черты (60 лет), отделяющей homo senex от остальных homo. Но ведь и жить хотят, и согласны терпеть и терпеть.

Каковой будет старость зависит, однако, от того, кто есть кто, кто как научился жить. Для весьма многих она обвальна и трагична, но может быть и постепенным, щадящим процессом, когда силы человека истекают постепенно. Это случается ко гда в биологическое расписание включается ставший автоном ным фактор духа, сознания. В этом случае возникает возмож ность выхода из режима "социальной естественности" и орга низовать свою жизнь на иной лад. Такой дух отчаянно и до вольно успешно тормозит одряхление, не допускает тотальной экзистенциальной девальвации. Конечно, при нынешнем рас кладе никому не избежать одряхления, увядания – единого природного пути, но сделать его до конца интересным, осмыс ленным, а значит и лучше переносимым – под силу деятельно му духу.

Второе фундаментальное антропологическое обстоятель ство – внутренние трансформации в сфере сознания: память приобретает безусловный приоритет перед воображением.

"Люди настоящего", homo maturus превращаются в "людей прошлого", homo senex – в том смысле, что настоящее, хлопо ты уже не захватывают их целиком, с головою. Их настоящее хлопоты становится прошлым, по объективно антропологическим причинам. Они не сливаются с ним, а дис танцированы. Отсюда естественная позиция критичности, к ко торой добавляется исследование своего прошлого. Все это по рождает такую естественную черту их жизненного стиля как житейскую мудрость. Хотя и плата жестока: шегренево исчезающее воображение. Отсюда и эффект тривиализма, ба нальности житейской мудрости – да, она полезна и необходима для тех, кто ее не знает, но она же, лишенная перспективы во ображения, плоска и уныла, ибо для нее нет никакой иной ре альности, кроме как прожитой рассудочности.

Почему происходят трансформации сознания? Ответ вполне антрополого-материалистический: старение тела. Но действует эта причина не автоматически (дряхлеет тело "дряхлеет" сознание). Такое можно наблюдать лишь у совсем небольшой части людей, более близких по своему интеллекту ально-психическому уровню к животным, т.е. очень ограни ченных (слабые духом). У большинства сознание начинает серьезно меняться позже тела, хотя часто и обвально быстро, если оно не сумело в свое время дистанцироваться от повсе дневности. Это поздняя, но быстрая констатация витального оскудевания. Многие ведь долго чуствуют себя молодыми: тя нет порезвиться по-молодому, покуролесить. Но чувствуя на себе удивленно-насмешливые взгляды сверстников, снисходи тельную реакцию молодых на подобное поведение, понимают:

их место уже не здесь.

Сама жизнь, т.е. поколение, окружение, потом и становя щееся проблемным тело, ставит нас на новое место. Уединяет нас, замыкает, предписывает заниматься приличествующим возрасту. Это-то (окружение, прекращение, часто вынужден ное, активной профессиональной деятельности) и запускает последний трансформационный процесс в сознании. Суть его вновь в смене временного качества сознания. Оно переходит в режим прошлого. Память становится прибежищем и обителью стариков, где они скрываются от ставшего чуждым, угрожаю щим и непонятным настоящего, часто совсем переставая его понимать. Потому большинство стариков представляется кон серваторами, ограниченныыми, неуживчивыми и раздражи тельными. Они сцеплены жестко о своим временем, своим на стоящим, которое уходит вместе с их физическими силами.

Они в связке с телом и своим социальным окружением, не дис танцированы от него, не самообособлены в своем сознании, не самодисциплинированны. Потому старость для них всегда пришлое, внешнее – они не готовы к крутым телесным и соци альным изменениям. Сознание, потеряв "свое настоящее": бод рость тела и нуждаемость в себе окружающих, оказывается "голым" и незащищенным от новых реалий начинающего сда вать тела и конкурентных притязаний более молодых и энер гичных.

Но "свое настоящее" не уходит – оно тут, вот, до него по дать рукой в памяти: когда все было лучше и радостнее. Про шлое и становится настоящей реальностью в противополож ность неправильному и неправедному миру, окружающего ста риков. Лучше быть в принципе не может, ибо лучшее всегда позади. Миф о золотом веке, блистательном прошлом, столь характерный для древних обществ, является показателем гос подства стариков в сфере духовных установлений, продуциро вания идей. В дальнейшем к духовной, а не только политиче ской, власти приходят homo maturus, а современное резкое взвинчивание темпов технологического развития, чрезвычай ное уплотнение амплитудности революционных качественных обновлений разрушает не только преемственность между ста риками и молодежью, но и уже между зрелыми и молодежью.

Зрелые слишком быстро, гораздо раньше своего антропологи ческого возраста, становятся "стариками" в технологическом и культурном отношениях, т.е. теряют также "свое настоящее", с которым уже срослись, а перестроится на новые реалии, требо вания или же "вновь родиться" уже не все могут. Похоже власть постепенно и социально-объективно (темпы изменений) будет переходить к homo novini, что еще более накалит антро пологическую ситуацию (ибо аутсайдерами уже окажутся не беспомощные старики, а физически, витально мощные homo maturus) и поставит в повестку дня вопрос о антропологиче ской революции. "Революцию надежды" смогут провести - в интересах радикального обновления вида – только homo novini, антропологическая когорта надежды, с их перспективизмом, оптимизмом, радикализмом, идеализмом и безжалостностью к себе и всем.

Старость (как состояние – не старики!) – позор вида, ибо в старости все потаенное негативное становится явным. То, что укрыто абстрактным гуманизмом и прекраснодушными взды ханиями о величии человека ("как такового") – стандартизо ванность и биологическое функционирование. Старость махом лишает массового человека осмысленности его существования:

плотские удовольствия и духовное потребительство. И удо вольствия уже не те, и нет прежней встроенности в хлопотли вое функционирование. Потому для сознаний, "сросшихся" с телесным функционированием (или телом-в-обстоятельствах) и не испытавших ни малейших потуг к освобождению, старость есть конец всяческого смысла.

То, что испытало рефлексивное сознание homo maturus и не в малой степени не трогало массового человека, приходит к последнему уже не как выбор, а как фатум, как приговор без обжалования. То, что называют "кризисом существования" по жилого возраста мало относимо к синдрому существования как теме этого очерка. Это, конечно, кризис сознания – сознания прежде "сытого" и самодовольного – но кризис не содержа тельно-философский, когда сознание способно выбирать даль нейшие пути, отказываться от чего-то, напрягаться в поисках иного, а переживание трагической несправедливости "настоя щего", переставшего быть близким и понятным, ужас от пред стояния неминуемого обрыва.

Собственно полноценный, т.е. выдержанный, зрелый – как ясно-решительный и глубокий человеческий выбор – может быть лишь в жизненном среднерубежье (плюс-минус в зависи мости от часто совершеннно специфических индивидуальных судеб). Юношеский кризис еще несерьезен и легко удовлетво ряем успехами в продвижением по пути размножения и роди тельства, социальными удачами. Кризис пожилого возраста уже непродуктивен, не может порождать новых содержаний, смыслов. Конечно, он предельно серьезен как боль загнанного и припертого к стене отчаяния (среди белых мужчин старше лет в Америке число самоубийств в 4 раза выше, чем среди ос тального населения). Но это уже не синдром существования, это его коллапс.

Впрочем всегда была часть стариков, которые умеют управляться со своими проблемами. Все они, в той или иной форме переживали экзистенциальный кризис среднего возраста и "второе рождение". О них говорят во все времена и у всех народов как об образцах разумной и деятельной старости. Ста рость праздная, ленивая, сонливая и порождает маразм, ту пость, ограниченность. Старость трудоспособная производна от молодого, энергичного, пытливого, не стареющего духа, за щищаегося, сдерживающего одряхление, стоящего до послед него.

Душа должна быть в напряжении, а взор ее должен быть всегда направлен в будущее, даже когда разум говорит об ир рациональности существования уже самой надежды в таком возрасте. Жить жадно в любом возрасте и тем более в старости, используя всегда те ресурсы, которые имеются сейчас в нали чии у организма. Сократ в старости стал учиться играть на ар фе, Цицерон – с большим интересом изучать греческую лите ратуру. Хотя, казалось бы, им-то, великим каждый в своей об ласти, к чему это? Ведь они уже не успеют не то что достичь каких-то заметных успехов на этих поприщах, так хотя бы ус петь освоить минимальное. Но они не теряли жажды новизны, любопытства, надежд воображения вплоть до последнего часа.

Старость – это и пора испытаний духа, его величия, в послед нем противостоянии с природой. Кульминация синдрома суще ствования - в среднерубежье, старость – время проверки осно вательности выбора и стойкости духа, рождающегося в этом выборе.

Но старость – это не только время стоического мужества, самозащиты и самопроверок, не только тяжкая ноша. Каждый из сезонов существования вносит себя в совокупный рисунок бытия, называемого "человеком". Старость, погружение в про шлое имеет свою высшую форму общечеловеческого проявле ния – в богатейшем переживании, именуемом ностальгия. Ко нечно, ностальгия свойственна и остальным возрастам, но дос тигает зрелости и глубины лишь на завершающем этапе суще ствования.

1.6.1. Ностальгия Ностальгия – переживание-воспоминание, идеализирую щая выборка из прошлого - моментов, состояний радости, лег кости, беззаботности, успешности, понимания, торжественно сти, веры в себя и в лучшее в людях. Конечно, рассудочность подсказывает, да и рефлексирующее внимание воспроизводит весь контекст прошлого. Мы знаем, что всегда и везде в ра дость вплетается горечь, в успех – разочаровние, к невинности примешивается и налипает грязь. Однако благодаря общему формату надежды, подъема и оптимизма нотки горечи, обиды, разочарования звучат в ностальгии скорее эпизодическими шо рохами на фоне умиленно-романтической серенады. Да и мы сами отмахиваемся от этих непрошенных уточнений как от на зойливого гнуса, который мешает наслаждаться изысканной красотой природы.


Ностальгия – род душевного наслаждения, растроганно сти, некоторое мазохистское состояние нежного страдания ду ши, когда она млеет от воспоминаний, тоскует до влаги в гла зах и щемления в сердце. Но она же может превратиться и в острое отчаяние, безысходность, желание уйти от неверной, постылой, надоевшей до чертиков действительности в подлин ное существование, где есть полнокровный смысл, счастье, удача и наполненность романтикой новизны и необычности.

Либо это когда-то имело место, но было не распознано (про шлое), либо может быть лишь в виде мечты, восторженном во ображении, обители разочарованности.

Человек, оказываясь в ностальгическом месте, совершает в своем сознании настоящее темпоральное перемещение: в то время, когда он был качественно иным. Метафизическая подо плека ностальгии в осознавании необратимости произошедших с человеком изменений, грусти и жалости по ушедшему сво ему. Каким бы оно ни было – оно было другим, чем сейчас:

проще, здоровее и оптимистичнее. Оно было, несомненно, глу пее, наивнее, но более торжественным, пафосным и идеали стичным. Мечты, упования, гордость – все оказалось, по про шествию времени, пустоватым и напыщенным, но это были наши мечты и упования. Просто вспоминая их мы не испыты ваем особых подъемов. Однако если мы оказываемся в нос тальгических местах – как бы вновь в реально-вещественных пространственно-временных координатах прежнего существо вания, причем неважно: ювенильного или зрелого, - нас с прежней силой охватывают казалось бы ушедшие, забытые или развенчанные чувства, представления, идеи.

Несмотря на происшедшие за годы изменения, ностальги ческие места сохраняют в основном прежний облик. Достаточ но закрыть глаза – и вас окружат жившие с вами тогда люди, зазвучит та музыка, и вы чудесным образом вновь станете уве реннее, цельнее, сильнее, перед вами вновь впереди целая, не объятная жизнь, обещающая вам все, ну или почти все. Кроме наиболее сильной по экспрессии ювенильной ностальгии нали чествует и "ностальгия удачи". Мы с особым удовольствием окунаемся в сладость воспоминаний о ярких и успешно интенсивных периодах своей жизни: блестящее выступление, романтичная поездка, триумф над противником и пр. Общее между ностальгией по юности и ностальгией по удаче в том, что всякий раз это "мы" некоего другого качества, "слепленные из другого теста". И это верно: в первом случае "мы" – из дру гого сезона существования, во втором – "мы" также вне повсе дневности, на подъеме, в сочетании благоприятных факторов, активизирующих сильные стороны нашей личности – "мы" в своем сверхобыденном формате, параметры которого трудно удержать постоянно. Человек же редко осознает прерывность собственной душевной жизни, качественное различие в своих возрастах. Воспоминания о прежнем, само прежнее отождеств ляется с местами прежнего обитания: тела и души. Мы сраста емся с местами, врастаем в них своими душами, оставляем час тицы своих "я" – и при встрече сразу же безошибочно узнаем их: место, мелодию, человека, предметы и пр.

Ностальгия – это не только воспоминание о прошлом, но и воспоминание о будущем (о долго питавших нас иллюзиях и надеждах), которые смыкаясь образуют "круг вечности" – представление о существовании в незримости и молчании ис тинной обители счастья, где душа обретает неизбывное в этой жизни. В этой, повседневной, жизни могут присутствовать лишь ее блики, моменты торжественности, чистоты, невинной, незамутненной расчетами и задними мыслями, радости и бес корыстного, без озабоченности завтрашним днем, радости. По тому высший вид ностальгии – философский идеализм Плато на, Плотина и Сантаяны.

Ностальгия – это тоска по дому, невозможность возвра щения домой. Но дом – это не только место, где мы выросли, где нам было хорошо хотя бы моментами, когда мы были мо лоды, глупы и счастливы именно по своей молодости и глупо сти. Дом – это проективное состояние души, когда она себя пе ремещает, в пространстве и времени, туда, где она себя чувст вует свободно и легко, торжественно и внеобыденно. Каков че ловек, таковы и его дома. Правильно утверждает поговорка:

"дом там, где нам хорошо". И дом как места реального "сейчас проживания" (как времена и места прошлого – "где радость любила меня") есть лишь один, наиболее что-ли конкретно адресный, предметно-осязаемый из разновидностей домов.

Дом – вероятно одно из древнейших чувствований, архе типов, символов жажданья иного обустройства своего сущест вования. Ведь существование человека "где-то" и "когда-то", помимо отношений к внешнему как к просто "среде", "окруже нию", само избирательно и проникновенно связывается с не кими вещами, сторонами действительности. Между душой че ловека и частью среды устанавливается некая интимная связь освоения. Человек отдает часть себя, воплощает себя в неком внешнем. По крайней мере он так полагает и искренне верит в свои особые отношения с какими-либо предметами, вещами, событиями.

Не знаю как для самих инертных вещей, "ставших" частя ми душевного поля этого-вот человека, но для последнего они приобретают некий особый смысл, настроенность на него. Че ловек начинает верить, что они имеют также свою душу, онто логическую самостоятельность, тягу к нему, чуть ли не персо нальность. Оружие, приносящее удачу, "мои и только мои мес та", амулеты, обереги, любимые вещи – они становятся частью нас самих.

Итак, дом – емкое, полисмысловое образование, имеющее глубинный философский подтекст именно душевного враста ния в условия своего местопребывания. Причем метопребыва ния для души, а вовсе не только для тела, не только для про живания человека. Душа, сознание в своей воображающей про екции может жить и живет в "мирах", сконструированных пи сателями, философами, историками: реальностях fantasy Же лязны, Толкиена;

истории цивилизаций Шпенглера, Тойнби, Гумилева;

идеалистических реальностях "мира идей" Платона, "мире Воли" Шопенгауэра или "формаций" Маркса и многое же подобное. И так же там, как и в реально-житейских место пребываниях, она, душа, начинает обустраиваться, одомашни ваться. Она чувствует себя лучше, комфортнее, счастливее, радостнее там, дома, а не здесь, где телесно присутствует че ловек.

Впрочем, в любом проживании оказывается, по прошест вию некоторого времени, post faktum появляются свои носталь гические нотки, как бы оно, проживание не было неблагопри ятным. Человек, "продираясь" в своем проживании сквозь про странство и время, сквозь обстоятельства, постоянно оставляет в них частицы себя, которые потом, в значащем воспроизведе нии памяти начинают искриться по-преимуществу ностальги ческим. Как после труднейшего, изматывающего турпохода в памяти акцентируются не трудности пути, а прежде всего при ятное: вечера романтических отдохновений у костра и радости преодолений. В памяти, конечно, остаются и пот, и слезы, и неудачи, но они, как правило, микшируются, ретушируются – как на наших фотографиях, где мы предпочитаем представать в выгодных положениях, красивые и счастливые.

Тем более, если душа выбирает в своих мечтах, игре вооб ражения какой-то, чрезвычайно ей понравившийся символиче ский мир, художественную либо религиозно-философскую ре альность, где она, душа, находится "рядом", сосуществует – с Пьером Безуховым ли, Иисусом ли, или принцами Эмбера. Ес ли же она настроена хилиастически, то она вообще застревает в двух измерениях: настоящем и идеологическо-проективном (будущем "коммунистическом" или просто "совершенном" об ществе, "царстве Божьем" на Земле и пр.) Причем "чувствует" наступление будущего в своей "про фанной" действительности. Понятное дело, что в обозначенных случаях сознание человека пребывает в выдуманной действи тельности. Однако для самих этих сознаний переживание представление о мире и является самим миром. Причем незри мое, недоступное, но хорошо известное и желательное, не яв ляется менее "действительным" для этих сознаний, чем мате риальное, грубое, зримое. Оно, незримое, лучшая реальность, ближе и роднее душе. Это ее дом, где ей хорошо и тепло. Она рвется туда, стремится всегда вернуться туда, ибо там ее на стоящая родина: в прошлом, будущем или вообще вне контек ста этого мира.

Это метафорическая ностальгия, которая столь же сладо стно и щемяще остра, как и личностно-биографическая. Но в обоих случаях домой возврата нет. Там мы уже никогда не бу дем, прошло и осталось позади. Возвращаются всегда лишь на руины, в лучшем случае – к другому. Слепок бывшей радости, ее эхо твердит: минувшего уже не вернуть. Причем минуют как реальные "пространство-время", так и захваченность символи ческим мирами, местами иными.

Человеческое существование – неудержимый поток и иные берега, реально-вещественные либо воображаемые, все гда остаются "позади" куда-то устремляющегося нашего бодр ствования. Вплоть до той точки, когда исчезнет все. Мы пла чем, стискиваем зубы, в отчаянии на правила, запрещающие Возврат: родителей, любимых, друзей, ушедшей радости, чис тоты, великих минут и великих идей. Ностальгия сохраняет нам наше светлое, сохраняет в нас искренность субъективно сти, поскольку только в искренности и может существовать самобытная, не шаблонно-социальная субъективность.

Только сильнейшая ностальгия могла породить идеи ре инкарнации и миф о "вечном возвращении" Ницше. Может в этой пронзительности переживаний испытанного невозможно го и состоит трагичность и величие человеческого существова ния? Впрочем также может, что это одна из ловушек самооб мана сознания, но нам этого не узнать.

Ностальгия очеловечивает, делает нас добрее, мягче. Она объединяет нас по признаку дома. Самый отъявленный злодей и циничнейший недоносок имеет в своей душе свой дом, каким бы недочеловеком он не казался. Нет бездомных душ и "эпох бездомности" – хотя могут быть, похоже, острейшие и отчая нейшие утраты детства ("Домой возврата нет" Т.Вулфа), роди ны - вечно странствующим этносом (М.Бубер). И хотя, как уже говорилось, ностальгия – одно из изысканейших и сильнейших человеческих переживаний, подлинное, звездное время нос тальгии – старость, чьим "экзистенциальным цветом" она и яв ляется.


Периоды ностальгии у других возрастов эпизодичны. Но для многих тех, кто благополучно "проскочил" системный кри зис среднерубежья, именно старость означает необратимое расхождение смысла и существования. Потому для многих ста риков ностальгия имеет "объективную" жизненную основу то тального и невосстановимого расхождения смысла и существо вания. Причем смысл локализуется в памяти, прошлом. Суще ствование же собственно в текущих событиях настоящего вос принимается как неподлинность и тягость. Происходит своего рода инверсия условности и подлинности между сознанием (памятью) и текущей жизнью. Ностальгия стариков приобрета ет для них особый, реалистический, характер, отличный от ус ловности ностальгии других возрастов, которые отдают себе отчет в прекрасной идеалистичности потерянного, со вздохом взыскуемого. Для последних ностальгия – потаенный идеал, заветное, упрятываемое от повседневности. Живут же и борют ся они все же в этой, текущей действительности. Старики же, как известно, не только фигурально выражаясь "живут" в про шлом, но даже иногда в нем пропадают, сделав бесповоротный выбор в пользу своих вымыслов-воспоминаний.

Ранее большинство из них и думать не думала о каких-то смыслах, выходящих за имеющийся размеренный распорядок жизни. Вернее, их смыслы были вплетены в эту жизнь, повсе дневность, ее простые и ясные значимости. Эта безыскусная жизнь – жизнь исправно функционирующего тела, социальной единицы. Пока человек здрав, деятелен, соответствует нормам функционирующей повседневности, он ее органичный компо нент. Но как только он, по причинам психическо-телесным или социальным оказывается не конкурентноспособным, т.е. не со ответствующим нормам функционирования, - он переходит в маргинализованную группу.

Это оказывается крахом для людей, у которых "существо вание" и "смысл" практически нацело совпадают с социально житейским функционированием. У которых нет "внутреннего убежища", отдельного идеалистического существоаания вне работы, семьи, друзей или хобби. Которые не имеют в своем сознании некоей "заповедной территории", где можно было бы отлежаться, восстановиться, "зализать раны". Потому когда они становятся вдруг никому не нужными, малоценными, не приятными, обузой – вследствие физиологического, психолог ческого и интеллектуального дряхления, это означает начало процесса трансформации отношений сознания с миром.

В старости идет вынужденный, спонтанный процесс фор мирования в сознании особого идеалистического мира "про шлого", "как было хорошо и правильно в наши времена". Вы нужденный – как защитная реакция на ставшую чуждой дейст вительность, с которой теперь не роднит уже стариков их пре дательски слабеющая плоть. Действительность нормальных и здоровых людей дискриминирует ненормальных и нездоровых.

Видовой реальности нужна здоровая и молодая плоть, все ос тальное – отработанный материал. Но человек – существо экс тремализованного выживания, он адаптируется любыми, раз нообразнейшими путями, до конца цепляется даже за сущест вование, которое утратило "нормальный" (т.е. видовой) смысл.

И этот представитель антропологического большинства нако нец-то вынужден сам продуцировать смыслы, не совпадающие с существованием большинства. Продуцировать неуклюже, не лепо, смешно, но сам (одиночество – верная подруга стариков), либо питаться утешительными смыслами религий и доступных ему теоретизаций.

Старческая ностальгия и есть жизненная страсть, создаю щая в своем последнем, отчаянно-защитном перед враждебно нависающей повседневностью усилии свою, идеалистическую, реальность. Она проста, часто безыскусна, как и порождающий ее дух, подражательно-стереотипна (уже массовым старческим предрассудкам), но по своему исполнению собственной стра стью для каждого уже своя. Люди изобретают, вновь и вновь, велосипеды, но каждый раз они, в эти редчайшие для себя мгновения, поднимаются до уровня Творца. Так же и в нос тальгии: предсказуем, стереотипен мир "лучшего прошлого", "золотого века", но, и это главное, творится он все же штучно, хотя и стандартизованным сознанием. Другого оно родить по просту не может: все, что только по силам действительно не обычного делают в зрелом возрасте или, по крайней мере на чинают, чтобы завершить в иной старости.

Амбивалентность старости в том, что, с одной стороны, она – отработанный шлак вида, пример жестокой рационально сти биологического порядка, сезона угасания плоти и терзаний духа, принужденного вживьем идти ко дну с тонущим судном.

Но с другой стороны, старость являет собой пример того, что даже в шлаке массового сознания возгораются идеалистиче ские искорки духа, его вынужденно-защитного, но все же творчества. Старческая ностальгия – запоздалое распознавание и обретение себя и своего времени. И эта запоздалость сквозит тленом космического старения: "Мир сдвигается к увяданию и медленно распадается с иссяканием наших сил и желаний – подпорок, энергетики наших миров" Что ж, это ожидаемо и понятно. "Мир" для сознания-тела и есть его "существование".

Какая разница, где он локализуется: в чувственно воспринимаемой действительности или же в части сознания, именуемой памятью? В конце-концов это ожидает каждого из нас.

Итак, ностальгия в своей сущности – это чувствование глубочайшего разлада между потенциалом духа и его плотской судьбой в этом времени и в этом пространстве. Ностальгия – зрелое, отстоянное годами, ощущение синдрома существова ния. Не зря ностальгия – основной экзстенциальный тон ста рости. Именно тогда большинство людей все же, под конец своего существования, отчасти избавляются от властных чар плоти – подлинного лика вида. Они жалеют о том, что не слу чилось, о чем они втайне мечтали и надеялись, часто стыдясь этой тоски по великому и радостному.

Ностальгия – это плач духа по тому, что упущенно, нико гда не повторится, оплакивание своей единократности и невоз вращаемости. Это прозрение о своем существовании, подобном неповторимому полету бабочки-однодневки: в волнующе неопределенном, густом белесом тумане, в палящий зной дело витого роения среди других насекомых, и, наконец, опять тот же, уже вечерний гибельный туман, несущий забвение одино чества, угасания и отдохновения.

Итак, три сезона человеческого существования, три имма нентных стадии и антропологические группы: homo novini, homo maturus, homo senex – надежды, хлопоты и ностальгия.

Люди будущего, люди настоящего и люди прошлого. Если бы люди проводили свои дни менее бездумно, возможно бы они заметили разительные контрасты в своем существовании, то, что каждый из нас претерпевает удивительные превращения, оставаясь, вместе с тем, одним и тем же. В этих превращениях участвуют и тело и сознание. Мы, благодаря психологам, уже не удивляемся, приучены к мысли о разных качествах психики человека в разных возрастах, но во многом толкуем по старин ке становление сознания как кумулятивный процесс набора опыта, знаний. Меж тем, как мы смогли убедиться, в эволюции сознания существуют свои качественные этапы, коррелирую щие с возрастами, имеющие свои, отличные друг от друга ар хетектоники. В их основании находятся различные конфигура ции воображения, памяти и собственно действующего мышле ния (рассудочности и рефлексии). Сознание – орудие выжива ния тела, немого господина, персонификации вида. Сознание склонно считать себя главой и субъективно многие склонны верить в свое самоуправство, забывая о железной, незримой узде мощнейших, определяющих нашу жизнь, инстинктов (са мосохранения, размножения, родительства, собственности и пр.) и интенций.

Но сознание – обоюдоострое орудие. Метафизическая от личность духа, являющаяся источником многочисленных по дозрений-интуиций о его нездешней природе, проявляющаяся стабильно у части людей, заставляет их чувствовать, пережи вать и осмыслять разлад в себе и в строе сущего как синдром существования. Значения мира существуют в сознании мысля щего как целое, как смысл. Тело же мыслящего живет как бы своей жизнью: перемещаясь в пространстве или в обездвиже нии, вводя и выводя из себя вещества и жидкости, спариваясь с другими телами. Рано или поздно (если успеет), прямо или косвенно (в неясных чувствованиях или понятиях), но человек оказывается в смыслоопределительной ситуации. Синдром су ществования незрим и неуловим, он есть и вроде бы его и нет, безлик и многолик, представляет собой "слишком человече ское" и трансцендентное. Он неразрешим, но постоянно реша ем. Он заставляет нас страдать. Он – повитуха духа. Он, в кон це-концов, заставляет нас становится несчастнейшими, но, на верное, и счастливейшими существами – людьми.

1.7. Синдром существования в историко-философской ретроспективе Ясно, что синдром существования – не досужее изобрете ние нашего поколения. Древние религиозно-философские ис точники уже обнаруживают зримые признаки того системного кризиса, который переживают суверенизующиеся сознания в каждом людском поколении. Смыслы существования, имею щиеся в современном "интеллектуальном ассортименте", поя вились в ходе веков исторического развития, как итог изнури тельных индивидуальных духовных практик. Несомненно есть веский резон в гегелевской параллели развития индивидуаль ного духа и общечеловеческого. Думаю, что это констатация шаблонности становления мышления во вновь и вновь возни кающих поколениях, вновь и вновь проходящих один и тот же путь, и каждый раз "с нуля". Как бы не увеличивались объемы знаний, психология и экзистенциальная логика становления мышления остается неизменной, пока неизменны мы в своем видовом исполнении. История мысли дает нам одни те же мо дели становления индивидуального сознания.

Мой опыт знакомства с историей философии и культуры привел к определению, оконтуриванию как минимум трех форм, матриц переживания синдрома существования, харак терных для прежде живших. Разумеется, я собираюсь придать своему изложению вид некой необходимости, соответственно, "формы" будут расположены в последовательности: а\ движе ния смыслов по пути конкретизации от всеобщих абстрактных формул, которые так любили древние, к более личностно отнесенным;

б\ соответствия историческому движению запад ной философии: традиционная, трансцендентальная, антропо логическая.

Первая смысловая форма, в координатах которой осуще ствлялось индивидуальное смыслоопределение (переживание разлада и его преодоление через полагание новых идеалов) ха рактерна для людей традиционного общества и традиционной философии. Здесь автономное, суверенизующееся сознание еще лишь прецедент в условиях господства коллективных структур и коллективного сознания. Пока есть люди, всегда есть некоторые из них, чье сознание отлично от многих, живет своей внутренней самостоятельной жизнью, в течении которой наличествуют кризисы и преодоления. Понятно, что в условиях социальной естественности сплошного коллективизма, перехо дящего в стадность, эти люди дабы выжить должны были ми микрировать, не обнаруживать свою идеологическую индиви дуалистичность.

Впрочем и уровень самоартикуляции содержания мышле ния выдающихся индивидов в древних обществах был сущест венно ниже современного. Не потому, что мы "умнее", а пото му, что еще только формировалась новая культурная память, от новой отчетной точки человеческой истории – "осевого вре мени" – пройденное, наработанное и переданное в историко философской традиции. Каждый современный формирующий ся мыслитель получает в свое распоряжение готовую сумму многоаспектных знаний, где каждый аспект – самобытное фи лософское, религиозное учение. Если он окажется к тому же способным самостоятельно, уже "у себя" в мышлении, артику лировать, структурировать получаемое знание, то он получит в итоге-сопутствии усвоения еще и собственное профессио нальное качество – рефлексию.

Первые опыты поиска собственного смысла существова ния в контексте определенным образом понятого мира не мог ли не быть абстрактными. Собственные смыслы не могли быть приняты самим же ищущим индивидуализирующимся сознани ем в качестве "своих, уникальных". Индивидуалистические ценности утвердятся в качестве общественных спустя лишь тысячелетия. Тогда они могли иметь естественную форму "сущности", "абсолюта" – всеобщего, необходимого и истинно го.

Фундаментальная смысловая схема, задающая общие ко ординаты традиционных учений от Будды, Екклесиаста до Кан та, абстрактно-двучленна: "мир-человек". Мыслительные арти куляции, конечно же, уже осуществлялись. Можно найти в произведених древних философов различения "души и тела", "отдельного человека и человечества", "социальных порядков и природы" и пр. Проницательный человек того времени мог уже, если это ему было нужно, проделать соответствующую определительно-расчленительную работу в мысли. Однако ни в языке, ни в ментальности эти опыты не закреплялись. Люди могли подразумевать много смыслов, говоря о "человеке" или о "мире", но существовавшая категориально-определительная практика была либо необходимо-проста (и в детском опыте первые суждения абстрактны, категоричны и всеобщи), либо находилась органично в контексте прежней великой мифопо этической традиции. Типичные представители первой и второй – Аристотель и Платон. Первые оппозиции также абстрактны и универсальны, но поскольку люди подразумевают под общими словами весь свой опыт, постольку им кажется, что "все по нятно".

Это очень напоминает самоуверенность, "всезнайство" аб страктных знаний юношества. Ясно, что "всезнайство" абст ракции требует работы определения-воспитания. Если начать последовательно спрашивать: "что? что? что?", то в идеальном случае (как в "Диалогах" Платона) можно действительно "вы тащить" из подразумеваний нечто (что было нужно Сократу или Платону). Но ведь понятно, что здесь дело не в том, что нечто содержится во "всезнайстве" юношей, там ничего нет, кроме неясных чувств и собачьего молчания. Дело в умении вести беседу, наталкивать и подсказывать, реализуя свой, не юноши, проект. Нет надобности говорить о том, что и сами способности интеллектуально-определительной работы a la Сократ или Платон были великим прецедентом, чудом. Смыс лы существования, полагаемые ими почитались, признавались за "сущность" человека, его предначертание. Большинство лю дей во все времена остаются по сути дела на юношеском уров не способностей к рефлексии, несмотря на возрастание с воз растом памяти и опыта. В фундаментальном смысле менталь ное содержание их сознаний определяют усваиваемые ими ре лигиозные или философские схемы (учения), становящиеся личностными ориентационно-определительными системами.

Сама потребность в принятии новых схем, учений возни кала как осознание разлада внутри господствующих культур ных предрассудков. Большинство публичных социально нравственных систем необходимо лицемерны, выражая ком промисс между фактическим господством групповых интере сов под ширмой "общественных" и идеалистическими интен циями индивидуальных сознаний в виде идей "справедливо сти", "добра", "свободы" и пр. Потому культурные предрассуд ки: взгляды на общее устройство мира и общества, система нормативных предписаний – всегда внутренне противоречивы, т.к. представляют дело таким образом, чтобы соблюсти "при личия", "справедливость" и выразить, незаметно навязать точ ку зрения, властвующих как "общечеловечески-бесспорную".

Для молодых людей культурные предрассудки изначально безусловны, они воспринимают их с абсолютным доверием, это общая, первичная вера: во взрослых, их речи и их установле ния. До обнаружения "двойного дна", когда начинается круше ние "социального шифра", который воспринимается как ложь и лицемерие общества. Несправедливость естественного соци ального мира – лейтмотив разачарования в жизни масс "про стого народа" от Екклесиаста до наших дней.

Содержательная суть первой смысловой формы кризиса существования (и в филогенезе, и в онтогенезе): "плохие люди, плохое общество, жестоки природные порядки". Удел человека – маяться всю жизнь, обольщаясь призрачными, кратковремен ными удовольствиями и испытывать вполне реальные, непре рывные страдания. Но есть спасение! В "осевое время" появи лись новые люди: и искренне верящие в собственное прозрение и обольстители (как и всегда), выдвинувшие (или сформулиро вавшие) новую, ставшую впоследствии парадигмальной, идею "трансцендентного". Она и по сей день действенна и эффек тивна для постоянно обновляющихся поколений, каждое из ко торых повторяет все сначала.

Суть ее: "есть иной мир, истинный, в противовес юдоли скоби и обмана". Человек спасется от безысходности и смерти, если он прозреет, увидит внутренними очами и уверует в ис тинный, невещественный мир Абсолюта: Бога, космического сознания, Единого, "идей" и т.п.

Итак, переживание разлада, крушение первичной веры, полагание-принятие вторичной веры в Абсолют – новая внут ренняя схема всех великих мировых религий и философских учений, появившихся в "осевое время" как новая альтернатива смысла существования в противовес мифологической схеме то тальности неизменной предопределенности естественного ми ра. Внутренняя смысловая пружина новой схемы – концептуа лизация надежды. Это была подлинная революция надежды, которая приобрела ярко метафизические черты, превратившись из скромного ожидания нехитрых преходящих удовольствий в страсть ожидания мирового переворота, несущего немысли мое и сокровеннейшее: спасение от смерти, физической либо духовной. Фундаментальные устремленности детского вообра жения на значительность и покровительство, радость новизны и бессмертие были концептуализированы, монументально во площенны тысячелетней духовной практикой великих народов и их великих лидеров (Веды, Типитака, Авеста, Библия, Ко ран).

Однако это великое полагание Идеала оказалось лишь временным решением смыслового кризиса. В чем причины это го? В социальном затирании любых, даже самых великих идей.

То, что было ранее личностным обретением, спасением от кри зиса сознания идеалистической верой, само перешло в то, с чем оно боролось, в статус "культурного предрассудка" – упрости лось, огрубилось, соединилось немыслимым образом со своими мифологическими антиподами (местными обычаями) и в итоге получилось, "как всегда", средство для удержания в узде. По следнее не может не быть обманной, показушной верой - для новых поколений, для которых оно превратилось в первичную веру, впитываемую с молоком матери. Любое эмансипацион ное движение превращается, рано или поздно, в церковь, именно потому, что сильных сознаний, способных к самоопре делительным практикам очень мало, а "спастись" (от смысло вого ли кризиса, либо от ужаса перед смертью) и "попроще", не прилагая особых внутренних усилий, желают многие. Так или иначе, но религии спасения были, есть и, похоже, будут дейст венным метафизическим ресурсом для человеческого жизнен ного смыслоопределения. Интимность, привычные для боль шинства "отечески-сыновьи" отношения с Абсолютом возмож ны лишь в этих смысловых координатах.

Идея спасения, однако, оказалась "человеческой, слишком человеческой", слишком хорошей, чтобы иметь хоть какое-то соответствие тому, что вне нашей психологии и мышления.

Это было выяснено в ходе дальнейшей экспансии философской рефлексии на воображение и его пределы. Кант и созданная им мировая философская традиция "трансцендентализма" в лице его наиболее радикальных представителей (Шопенгауэр, Ниц ше, Хайдеггер, Сартр) интеллектуально уничтожили идею Сверхсущества, Создателя. "Бог мертв. Мы убили Бога."- кон статировал Ницше.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.