авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

«Издание осуществлено при финансовой поддержке Мини- стерства образования РФ, в рамках выполнения гранта Ми- нобразования РФ в области гуманитарных наук ( № ГОО-1.1-6) Рецензенты: ...»

-- [ Страница 5 ] --

Соответственно, свои внутренние проблемы они склонны ре шать половой агрессией. По-видимому, именно эта категория людей является субъектом анималистского, т.е. разного рода непотребного, насильственного секса. Сладострастие именно этой категории может стать пороком в общественно осуждаемом, а то и преступном, смыслах (маньяки).

Здесь же несколько слов надо сказать и половых преступ лениях, садомазохизме. Знакомство с отчетами о этих преступ лениях, описаниями совершающих их, убеждает в одном – это люди хотя и в рамках нормальности, но с неустойчивой и при митивной душевной организацией, слабо выраженной лично стным началом, "Я". Это никчемные людишки. Иное дело ге рои де Сада – литературно-философские конструкции "нового образа жизни", манифеста индивидуализма ( a la Штирнер с его "Единственным"), максимализированного, утверждающего се бя в отрицании и разрушении всех других. Герои де Сада – не остоики эпохи секуляризации и тотального разрушения (Фран цузской революции). Собственно о сладкой страсти здесь речи уже и не идет: правит бал насилие, отрицание, уничтожение людей, природы и Бога. Другое дело, что чистая негация нашла свое выражение не в проектах социально-экономического пе реустройства, которые несколько позже польются как из рога изоблия (Кант, Конт, Маркс и др.), а в романтизации демонизации сексуального экстремизма как способа самутвер ждения Единственного.

Во-вторых, сильнейшее общее противодействие сладост растию оказывают оба пола. Хотя конкретные мужчины или женщины, особенно в зрелом и боеспособном возрасте, могут благосклонно принимать знаки внимания по отношению к себе лично, однако общая реакция на сладострастие других уклон чиво-неодобрительна. Негативнее реагируют женщины, но и мужчины не одобряют большую сексуальную раскованность женщин, особенно адюльтер, (относясь благожелательно к по добному поведению собратьев по полу, если, конечно отсутст вует конфликт интересов). Второе препятствие можно признать основным. Что бы ни говорили о "патриархатной морали", женщины в любом обществе составляют серьезнейшую силу, которая являет себя в самых разных, часто подспудных, жиз ненно-поведенческих формах и существенно ограничивает и упорядочивает сексуальную активность мужчин в направлении сохранения основных условий воспроизводства рода человек.

Не только размножение, но и воспитание детей.

Именно антропологическая воля женщин создает и фун дирует семейную мораль. Культуры и религии лишь придают этой воле легитимность и сакральность.

Итак, хотя и сладострастие коренится в каждом из нас, но имеет разные степени своего проявления – в зависимости как от конкретно-органических, так и от общих, антропологиче ских условий.

Обратим теперь наше внимание на сладострастие само по себе, зная, что необходимые оговорки в отношении его адресо ваний сделаны.

Сладострастие выступает в двух состояниях, которые со ответствуют двум исходным смыслам, содержащимся в значе ниях слова "порок": сильная страсть, владеющая человеком, но все же "размерная" человеку, человечная по своему выра жению, т.е. контролируемая им;

и непотребство, деградация части человеческой натуры в скотское, животное состояние, когда сознание теряет безраздельную монополию власти над существованием в целом, ибо появляется самостоятельная сфе ра в нем, где управляют уже страсти и инстинкты (ситуация Джекила и Хайда). Также эти состояния могут рассматриваться как "позитивно"-антропологическая и "негативно" антропологическая границы, маркирующие смысловой конти нуум проявления сладкой страсти: Печорин и Чикатило.

Первую, человечную, культурно приемлемую блудную страсть можно назвать, следуя блестящему литературному во площению, "донжуанством". Это рыцарство пола, вызывающее общественное восхищение и зависть. Известное рыцарство любви обоих полов (Байрон, Казанова, Пушкин, Клеопатра, "великие гетеры" и мн. др.) демонстрировало сладострастие, поднятое им, благодаря не только силе их либидо, но силе их духа, до вершин человечности. Ведь человечность это не толь ко разумность, это и способность к созданию и культивирова нию красоты, способность к пониманию и сопереживанию, способность к жертве и творчеству. Сладострастие раскраши вается человечностью: эстетизируется, романтизируется, обре тает смысловое обеспечение. Донжуанам не нужно прозаиче ское соитие, выбор предмета страсти строго избирателен по высоким критериям отбора, где доминируют не только куль турные каноны красоты, но и в немаловажной степени призна ки необычности и живости души. Потому это каждый раз ока зывается действительным серьезным увлечением, в котором донжуан старается также отдать самого себя тому, кем увлечен в сей момент, а не просто "попользоваться". Для него в это время "она" – действительно неповторима и единственна. Но времена слишком быстро меняются. Узнавание опресняет не обычность, привыкание уничтожает романтику, взаимные обя зательства заковывают непосредственность, превращая ее в унылое и тягостное создание. Любвеобильные сердца ведут се бя красиво и благородно, потому редко они вызывают нена висть брошенных ими. Они дают женщинам то, что составляет их женское кредо, смысл жизни – любовь как обожание, вос хищение и заботу – хотя бы на краткое время. Почему-то им прощается почти все. В силу своей экстравертности большин ство донжуанов перенимают и всерьез исповедуют "религию" противоположного пола: любовь, отдавание себя.

Мужское себялюбие, замкнутое в себе, не реализующееся в утверждении в Другом-женщине, как то предопределено ан тропологическим устроением рода человеческого, оборачива ется ущербностью. Двуполость исполнения нашего вида пред писывает норму их соединения: причем как физиологического, так и психологического. Причем вовсе не обязательно "норма" должна быть представлена в моногамном исполнении, но поиск аутентичного по физиологи и психологии партнера – и есть "любие", "любовь".

Есть многолюбство чистосердечное, а есть распущен ность. Общее условие распущенности: неспособность к любви, безличность в отношениях с женщинами. Душевная глухота, тупость, душевная неспособность делают их инвалидами в любви. Именно они с глубокомысленным видом вещают: нет любви, это сублимация половой жизни. Есть только удовольст вие, половая потребность и размножение, нет избрания, ис ключительности – что подвернется. Это такая же "правда", т.е.

профанация как, к примеру, утверждение, что если наши орга низмы состоят на 70-80% из воды, то мы – вода.

Однако без психологического взаимодействия и саморас крытия общение полов превращается либо в узаконенные масс культурой ширпотребные сценарии (шаблоны) анонимно сексуального поведения ("на вечеринке"), либо в древнейший бизнес (проституцию). Сладострастие здесь изначально инфе цировано скукой и безнадежностью, ибо ясно ведь, что разли чия партнеров здесь определены лишь количественно, по их физическим габаритам, а подспудная надежда самоутвердиться на этом поприще в принципе нереализуема. Сладострастники анималистского толка, недалекие, духовно бедные люди и со ставляют контингент так называемых "сексуальноозабочен ных" – контингент публичных домов и порнографической ин дустрии. Они, как чревоугодники, вызывают у большинства некоторую брезгливость и неуважение – именно вследствие интуитивно чувствуемой слабости этих людей: слабости в них человеческого, волевого начал, соразмеряющего и облагоражи вающего свою животность.

Нечего говорить и об отвращении, которое испытывают люди, при встрече со случаями сладострастия как физиологи ческого недуга (приапизм, сатириазм) или буйного, преступно го скотства (половые извращения).

Большая часть палладинов любви все же располагаются в срединном положении между красивой страстью и непотребст вом. Они не чужды романтизма, но рациональность и вожделе ние берут всегда верх. Ведь сладострастие большинства муж чин все же подчинено более важным экзистенциальным целям самореализации, успеха и стабильности. Мужчины могут быть радикалами и революционерами в политике, искусстве, науке, однако они страшные консерваторы, приверженцы стабильно сти в бытовых привычках и житейском своем расписании. По тому сладострастие занимает лишь достаточно ограниченно определенный жизненный сектор, охватывающий два класса состояний: пассивный и активный – именно вследствие того, что сладострастие все же попутно для мужской бытийно маги страли, являя собой оазисы отдохновения и релаксации на нем.

Для тех мужчин-сладострастников, которые не решают свои проблемы периодическим посещением жриц любви, а тя готеют всем строем своей натуры все же к "рыцарству", совер шенно необходим период выбора значимого для него объекта притязаний и внутренней подготовительной душевной работы.

Для настоящего, органического сладострастника мир цветет женской красотой, которой он совершенно искренне и в боль шинстве случаев бескорыстно восторгается – это "чистое ис кусство", "искусство для искусства". Женщины прямо-таки тя нутся к этим гейзерам бескорыстного обожания. Однако беско рыстным оно остается только по отношению к большинству, за исключением тех, на которых остановлен в конце-концов вы бор.

Вряд ли он рационален, является итогом длительных раз мышлений, сравниваний, примерок. Во многом он спонтанен и случаен. Это возникновение или преднамерение поведенческих ситуаций, в которых становится возможным ухаживание и сближение – собственно активной фазы. Ей предшествует бо лее важная пассивная, содержание которой составляет: опреде ление некоторой "выборки" женщин, которые по мнению сла дострастника "готовы", составление интуитивного психологи ческого портрета и ожидаемых реакций;

созревание в вообра жении – определение возможных поведенческих стратегий, сценариев соблазнения, с учетом знания обстановки и характе ра "жертвы". Однако эта работа редко бывает самоотчетной, рефлексивной – это признак настоящего "рыцарства", могучего духа. Как правило, подобная работа совершается на интуитив ном, вожделеющем и рассудочном одновременно, уровне соз нания-психики. На перекрестии принципов удовольствия и принципа реальности a la Фрейд.

Выход на активную тропу сладострастия осуществляется уже подготовленным во всеоружии просчитанных сценариев, определении стратегии, тактики, тылов и вариантво отступле ния. Большое внимание уделяется приемам и методам сокры тия, маскировки самой тропы от назойливого внимания окру жающих.

Таким образом, мы убедились в том, что сладострастие, как одну из имманентных человеческих форм жизненного на пряжения, можно оценивать лишь по ее носителю: кому она принадлежит. Сладострастие не может быть плохо "само по се бе". Оно есть интенсификация естественной физиологической потребности наших тел, главного условия сохранения вида.

Нельзя обвинять любвеобилие, это природный дар, благодать.

Но оно может обращаться либо в банальное спаривание, либо в красивую, волнующую легенду. Все зависит от того, насколько сладострастие "вочеловечивается", т.е. приобретает черты ду шевного события (запечатлевание, эстетизация, возвышение романтизация), либо насколько оно анимализируется, обезли чивается. В первом случае следует восхищаться богатством ви тальных и душевных (психических) сил, во втором – жалеть убогеньких.

1.2.3. Хмельная страсть.

Мы любим говорить о нашей национальной особенности неумеренном питье хмельных напитков. Впрочем, много пьют и другие народы, хотя и каждый в своей манере (ирландцы, французы, народы Севера). Думать, что неумеренность не твоя личная проблема, а лишь проявление менталитета, склада души – более комфортно. Сразу прибавляется сил, заметно разряжа ется тоска и легчает на душе – когда чувствуешь мощный под держивающий локоть этноса, терапию сопричастности: "и ни чего особенного здесь нет, подумаешь, все так живут, это нор ма". Тут еще в ходу целый эпос, разухабисто, с блатным хри пом прославляющий легендарную стойкость, чуть ли не "фило софию жизни", прикрывающую разрушенные семьи, наполнен ные слезами детские глаза, безвременные, бессмысленные смерти.

Почему же влечет он к себе, настой из тягости, скорби и страха, покрытый золотистой пленкой похвальбы и странного возбуждения?

Прием алкоголя органично включен в ткань социальных процедур взаимных угощений, дарообмена, празднований ру бежей инициации, социализации многих культур. На этих про цедурах вообще держится вся общественная сеть взаимоотно шений. Потому совместный прием алкоголя также имеет мно гофункциональное содержание: коммуникацию (самообнаже ние и глубокое понимание других), личностное самоутвержде ние, внутригрупповое соперничество (соревнование в стойко сти, приверженности обычаям, физические и интеллектуальные ристалища), консолидацию.

Конечно, разные люди вполне искренни, когда объясняют себе и другим причины своей тяги к употреблению алкоголя, называя в их качестве разное: устранение боли;

взбадривание себя в соответствующие моменты либо расслабление;

желание избавиться, хотя бы на время, от намертво стягивающих лицо масок социальных ролей и житейских условностей;

стремле ние почувствовать себя иным;

потребность обрести состояние внутреннего благополучия, которое помогает преодолеть труд ности жизни либо избежать их. Но как бы ни был разным опыт разных людей, опыт впервые пробующего молодого человека или уже изучившего этот опыт вдоль и поперек – подспудно метафизическая мотивация все же одна, в какие бы, простые или замысловатые, формы ее не обряжали. Это экзистенциаль ная встряска, эксперимент, путешествие в инобытие, зазерка лье, измененные состояния тела и душа. Это иное существова ние – по телесным ощущениям, по интенсивности событий сознания, по временному ритму, причудливо сочетающее в се бе опыт сновидений, обостренной ясности сознания, болезни, эйфорических состояний, вдохновенных прозрений и галлюци наций.

Тому способствуют и особенности алкоголя - эффекты его воздействия комплексны, соединяя в себя: эйфоризующее воз буждение;

успокаивающе-тормозящее влияние;

галлюциного генное действие. Другая его особенность состоит в относи тельной безвредности для человека: субъект в целом, как пра вило, способен к общему контролю над процессом, управле нию собственными состояниями, отсутствует сильное привы кание. Конечно, мы говорим о большинстве людей и не имеем в виду слабых или несчастных, ставших рабами алкоголя.

Плоть и душа, физиология и психика – сиамские близне цы с единой системой существования, которая обнаруживает себя в автономных подсистемах. В питье хмельных напитков нас влекут в первую очередь позитивные телесные ощущения:

приятные вкусовые и эйфорические физиологические. Однако, добавочно к тому, психика и сознание некоторых людей в этих измененных состояниях получает и нечто сверх того, что мо жет дать норма здравого бодрствования. Правда, следует при знать, что само это "нечто" требует личностного проясняющего самоотчета, условий своего удержания, т.к. имеет тенденцию ускользать, превращаясь в заурядный самообман и жалкую компенсацию жизни.

Итак, почему же возобновляюще хочет выпить человек, зная, что алкогольный опыт скоротечен, иллюзорен и чреват расплатой последствиями? Конечно, разные люди обладают разными прирожденными формами реагирования, мерой стой кости к алкоголю. Однако же, попытаемся выразить смыслы привлекательности винолюбия.

Самым общим, приблизительным словом, которое требует дальнейших разъяснений, это можно назвать "не-обычным воз буждением". Оно начинается уже как предварение предстояще го возлияния и проявляется в признаках, которые может отме тить наблюдательный человек Это подъем настроения, сдержи ваемая радостная суетливость, повышение слюноотделения и соответствующее учащенное сглатывание. Если по каким-либо причинам действо возлияния отменяется, то настроение не сколько портится до небольшой раздражительности.

Настоящее возбуждение, которое охватывает нас при приеме алкоголя, обладает не только физиологически эйфори зующим действием, но странно-привлекательным воздействи ем на психику. Утверждают, что алкоголь оказывает тормозя ще-угнетающее воздействие на нервные центры мозга. Может в этом общая физиологическая подоплека того психологиче ского явления, переживаемого нами вполне естественно как эк зистенциальное изменение ритма существования, которое можно назвать снятием остроты напряжения действитель ности. Типологические и конкретно-индивидуальные реакции разнообразятся, но все же можно сказать, что суть изменения сознания-психики заключается в снижении интенсивности, четкости и цепкости нашего внимания. На чем, собственно, и держится наше здравое, успешное бодрствование.

Странность в том, что это оказывается полезным, конечно до определенной меры. Возбуждение, тормозящее наше здраво рассудочное масштабирование действительности, благотворно на время изменяет пропорции нашего мировосприятия, в нашу же пользу. Ослабляя напор давления внешнего мира, оно су щественно поднимает веру в себя, самооценку: прилив сил и уверенности в себе объясняется именно этим. Потому мы гово рим привычно: алкоголь снимает бремя повседневности, мы "расслабляемся". Естественный язык – гениальнейший из фи лософов, он дает нам всевозможные смыслы-полуфабрикаты обо всем в нашем человеческом мире, которые следует лишь подвергнуть некоторой мыслительной обработке и каким-то образом конфигурировать под индивидуально-философский вкус.

Подобное измененное переживание действительности ока зывает позитивное комплексное воздействие на нас: тяготы и жизненные трудности отступают на задний план, на первый выходят самоуверенность, оживают надежды на лучшее, воз растают живость и открытость общения. Говоря профессио нальным философским языком, алкоголь имеет явные терапев тические (клапан сброса), релаксационные и коммуникативные функции. До известных, опять-таки, пределов.

Можно сколько угодно говорить о том, что алкоголь дает суррогатные переживания действительности, способные завес ти слабых в жизненный ступор. И это верно. Но также верно и то, что он же, при разумно контроле, способен давать и весьма необходимый экзистенциальный положительный эффект. Че ловек – существо надеящееся, очаровывающееся, мечтающее о лучшей "в принципе" действительности, а не только о том, как бы получить побольше в рамках этой. Здесь – отличие от братьев наших меньших, имеющих свои определенные формы интеллекта, социальности и индивидуации.

Человеку просто необходимо, время от времени, бежать от действительности в инобытие. При помощи воображения, ре лигии или психотропных средств. И везде в них есть опас ность: превратиться в никчемного, безвольного мечтателя;

ог раниченного фанатика или алкоголика. Преимущество алкого ля все же в том, что его приемы мерны, более поддаются кон тролю, не портят так ментальные структуры, как другие спосо бы выключения из действительности.

Мало, скудно для человека радости, чувств собственной значительности и хотя бы относительной свободы. Потому и недостаточно ему его участи, ищет он утешения, истины, его возвышающей – в воображении художественном, философ ском, научном, в многочисленных религиях и в вине. Право, я не вижу метафизического различия в функциях спасения меж ду ними, кроме как вреда ментальности в первых случаях и здоровью в последнем. И не во всех случаях всегда обретается искомое – но если хотя бы в одной попытке из 10 удается – и то стоит попробовать.

Вот и пробуют: неудачник и везунчик, скудоумный и та лантливый. Вот только руль управления часто выскальзывает из рук – органическая страсть разрастается в порок, уравнивая и тех и других в суррогатной действительности. Имеют тягу к пребыванию в измененном алкоголем состояниях сознания все антропологические категории, в силу указанных выше причин, но не у всех это пребывание переходит в постоянное место жи тельства. Думаю, все же, что причиной усиления зависимости является серьезная внутренняя смысловая девальвация. Либо по слабости, недомыслию, неспособности найти свое, огран ченность, либо, напротив, как следствие эксцессов индивидуа ции и рефлексии, подтачивающих и разрушающих внутренние бастионы веры и надежды. В обоих случаях, горе то от ума или от его дефицита, итог один: окружающее человека постепенно превращается в мертвый, серый, блеклый и свинцово бессмыс ленный ландшафт, в котором неясно, но притягивающе мерца ют оазисы иного. Нет нужды говорить, что в конце-концов и они оказываются миражом, скрывающим еще более опусто шающее и уже непоправимое, бессильное и позорное сущест вование.

Итак, вплетение в наш жизненный узор нити соразмерного и поддающегося общему контролю измененного алкоголем су ществования необходимо и полезно. Жажда выпить так же ес тественна, как и стремление утолить жажду в воде, хотя в по следней можно запросто утонуть, как и в первом случае.

1.3. Социальные страсти.

Социально-символические страсти рождаются из естест венных индивидуальных устремлений к самообеспечению. Для общественных существ, коими мы являемся, самообеспечение происходит через взаимодействие, обмен и захват. Причем то, что является объектом обменов и захватов – общественные блага и значимости (честь, слава, власть) – всегда ограниченны по отношению числа людей и меры их притязаний. Потому всегда имело и будет иметь место непропорциональное рас пределение. Непропорциональность распределения обществен ного пирога основана на естественном неравенстве людей.

Все понимают, что "иметь" – естественная характеристика человеческого бытия, продолжение тела, сознания и воли человека. Обладание, стремление сделать своим, т.е. установить привилегированные отношения преимущественного или полного влияния-распоряжения с значимыми объектами и людьми – базо вая, неустранимая потребность-ориентация людей. Похоже, это со циоматериальная форма самоустроения субъективности – создание вокруг себя дружественной, предсказуемой, контролируемой, ком фортной среды. Инвективы против приобретательства, накопитель ства, вещизма имеют под собой основание в случае утраты смысло образующей стороны в стремлении к обладанию окружающими объектами. В остальном правы те, кто полагает личную (частную) собственность естественным состоянием человека: детство каждого из нас, система первобытного дарообмена убеждают нас в этом.

Конечно, человек эволюционирует от "естественного" к "культур ному", в сознании – еще дальше. Но она, эта базовая естественная склонность к обладанию, остается.

Недоразумения, противопоставление "иметь" и "быть" возни кают в случае отождествления человека с его сознанием. В абст рактном виде это верно. Парменид и Декарт обосновали философ ский тезис о совпадении для человека его бытия и сознания. Дейст вительно, для нас (т.е. для сознания) все, что существует обладает значением. Но мы – это еще и плоть, тело, для которого существо вание выразимо в обладании, овладевании. Это плотяная форма су ществования, в отличии от значащей – сознания.

Тело ограничено тесными пространственно-временными рам ками, непосредственно вживлено в вещественную действитель ность. Различные объекты, окружающие наше тело, имеют разную степень сопротивляемости нашим притязаниям и разную степень самостоятельной активности (потенциальной угрозы). Делание своими объектов окружения означает улучшение перспективности существования тела, возрастание его безопасности и комфортности.

И это столь же близко и имманентно нам, как и духовные радости, свершения. Если для сознания самореализовываться в творчестве и есть "быть", то для тела столь же свойственно владеть, обладать:

как естественными своими составляющими, так и тем, что можно потребить.

Владение – зона бытийствования тела, расширяющийся пе риметр его безопасности. Тело, имеющее сознание, равно как и сознание, обладающее телом – и есть человек.

Естественное стремление человека к обладанию вещами и людьми (как бы это не резало слух), как известно, всегда радикаль но ограничено подобными же притязаниями других и соответст вующим уровнем общественного производства. Предметы, улуч шающие наше телесное существование и нужные нам люди всегда труднодоступны и устроение ситуации владения сопряжено всегда с большими затратами жизненных сил. Благодетельность общест венного прогресса и состоит в том, что объем этих затрат для каж дого человека уменьшается, а количество благ увеличивается. Од нако благ все равно не хватает, пусть это уже не кусок хлеба, а, к примеру, автомобиль, яхта, загородный дом. Удоволенье, снабже ние организма и разума – имманентная форма нашего существова ния.

Различение между людьми складывается на основе их разли чий в степенях подготовленности "иметь". Это зависит от того, ка ковы характеристики организма, темперамента, воли и мышления данного человека. Удоволенье может быть пассивно потребительским – "как получится", "что Бог пошлет". Здесь блага находимы, собираемы, выпрашиваемы. Пассивность определенной антропологической категории людей является следствием крайне слабой представленности у них некоторых качеств, востребуемых для успеха в социальных перераспределениях. Эти недостатки можно назвать пороками лишенности.

Другая часть людей активно стяжает общественные блага и значимости, имея для того достаточные наклонности и способно сти. Наклонность часто перерастает в страсть, страсть в манию.

Эксцессивные формы, сопутствия и следствия искательства соци альных благ, порождают группу многочисленных пороков стяжа ния. Базовыми в этой группе являются четыре сестры: корыстолю бие, честолюбие и властолюбие, тщеславие. Стяжают славу, богат ство, честь и власть. Это интегральные, системные страсти, ибо за логом успехов в их реализации является наличие определенного потенциала: упорства (настойчивости, решительности, последова тельности), сметливости (находчивости, быстродействия разума), самоуверенности, самоконтроля, расчетливости, обаяния, живости воображения. И эти же качества трансформируются в нечто, вы вернутое наизнанку в контексте маниакализации страсти, превра щения ее в алчбу. Экстремализация пороков лишенности и стяжа ния, равно как и исходная душевная испорченность некоторых лю дей (склонность к худу вследствие ущербности) порождает пороки злобы. Если пороки лишенности и стяжания понимаемы и гумани зуемы, то пороки злобы асоциальны, нагло манифестируют свою антигуманную направленность. Похоже, они – денотат представле ний о мировом зле, дьяволе. Хотя и здесь, конечно, можно найти имманентно-человеческое, частицу любого из нас.

Пороки лишенности близки предшествующим, органиче ским страстям. Ведь они также производны от определенной врожденной конфигурации организма, темперамента, воли, ор ганизации мышления. Они относительно просты в сравнении с социальными страстями, которые требуют наличия целого комплекса свойств. Носителями пороков лишенности являются две группы людей: "нищие духом" и "буйные духом".

"Нищими духом" названы люди со слабыми умственными и волевыми способностями. Невозможно развить то, чего нет.

Известная часть людей обречена на общественное прозябание изначально, "от природы" – как примерно такая же по разме рам часть людей обречена на успех. Глупость не порок, а не счастье – говорит народная поговорка. Это верно – в отноше нии прямолинейных оцениваний: "виновать – не виноват". Од нако следствия для тех, кто вынужден иметь дела, общаться с этими людьми, столь удручающи, что волей-неволей, но рож даются, в сердцах, язвительные и меткие оценки: "простота хуже воровства". Благо, если люди с ограниченными умствен ными способностями и воображением – исполнители, выпол няющие какие-либо несложные функции. Собственно многие сферы общественной жизни требуют таких исполнителей и здесь скудость способностей не помеха для их нормального функционирования. Но как только такие люди оказываются на ответственных ролях, требующих разумения, так сразу обна руживается их непригодность, и это уже не их личное несча стье, а порок, задевающий других.

"Бестолковый" – в ком нет толку, смысла, чьи распоряже ния и решения легковесны, вздорны. "Без царя в голове" – че ловек, не способный на долговременную последовательную полититку, не способный к принятию ответственных решений.

Большой объем работ, хлопот, забот и суеты является сопро вождением бестолкового человека. Егоза, пустой хлопотун, беспокойный торопыга – народные описания порока бестолко вости.

Отсутствие толка, способности видеть смысл и красоту, делают этих, казалось бы "несчастных", людьми страшными и жалкими одновременно. Это пустые, но амбициозные и чван ливые существа, с очень ограниченным кругозором и полной идиосинкразией в отношении всего, выходящего за пределы их убогого мирка. Они ненавидящи-воинственны к тому, что пре вышает их соразмерение. Вместе с ними, вокруг них должен быть тот же экзистенциальный пейзаж, та же, что и они, се рость. К чему они безотчетно стремятся.

Правда, есть и другая, более мирная, разновидность ник чемных, сорных людей. Это те, у кого серьезно ослаблены во левые качества – беззаботные: нестарательные, легкомыслен ные, непредусмотрительные, ленивые, безответственные. Они любят праздность, поскольку органично ненавидят усилия, труд, но хотят многого задаром или небольшими затратами, хитростью, уловкой, обманом. Перед нами социальный легион тунеядцев: от бомжей, слабовольных и опустившихся людей, до сиятельных, высокопоставленных дармоедов, получивших свои хлебные места хлопотами родителей. Сколько у нас таких мироедов, усилиями которых общество транжирит больше, чем создает? Тунежительство – худший вид антропологического балласта, то, что утягивает человечество назад, даже не в жи вотное, а растительное (амеподобное) существование, т.е. на стоящее зло – скудоумие, воинствующий традиционализм обы вательства и тунеядства (как, опять-таки, отсутствие толка:

пространства смысла). Характерно, что именно из этой катего рии рекрутируются наиболее отвратительные носители непо требства (буйного скотства).

Не следует думать, что пороки лишенности присущи лишь категории ограниченных людей. И обратное, перехлест, буйст во желаний и эмоций, богатство воображения, также порожда ют пороки лишенности: гневливость, азартность. Они есть следствие отсутствия достаточного для их удержания самооб ладания, самоконтроля.

1.3.1. Гневливость и азарт Раздражительность, вспыльчивость, гневливость – качест ва, присущие многим, в том числе и неординарным людям.

Причем они есть фазы-состояния развертывания гнева. Гнев – органический порок, связанный как со спецификой психиче ских реакций человека – скоротечностью, непосредственно стью, неравномерностью, непропорциональностью возбужде ний и торможений, - так и со слабостью самоконтроля, тем бо лее, что люди подспудно не хотят контролировать, обузды вать свой гнев. Гнев в чем-то сроден социально легализован ному наркотику: человек в состоянии гнева получает "разре шение" выплеснуть на окружающих свою раздражительность и агрессивность. Гневающийся с удовольствием "кидается в гнев", отбрасывая все условности, рассудочность, логику и да вая волю своему желанию грубо подчинить себе окружающее.

Ведь в основе раздражительности, вспыльчивости, потом гнева лежат либо собственная агрессивность, желание переделать окружающее "под себя", либо сопротивление воздействиям среды, идущим вразрез с ожиданиями, и потому интерпрети руемым как враждебные.

Разумеется, мы имеем в виду так называемую раздражи тельность, "немотивированные" вспыльчивость, гнев – а не прямые реакции на явные внешние провокации. Раздражает нас то, что окружающее, происходящее, случающееся не соответ ствует нашим ожиданиям: "все не так, как надо". Характерно, что человек сам не сможет внятно и толком объяснить себе – а как "надо"? Однако ощущение рассогласованности, несоответ ствия приводит его в состояние неудовольствия. Окружающее в его глазах начинает мельчать, обессмысливаться, девальви роваться. Тем самым подготавливается почва для агрессии, от рицания. Потому гнев и называется часто умопомрачением, ос леплением, что каждый раз в нем происходит краткосрочная микро-переоценка значимости окружения в сторону значитель ного занижения. Ближайшее, родное и привычное становится чуждым, враждебным и малостоящим – препятствием, тяго стью, оковами, против которых направляется отрицание гнева.

Так создается территория, пространство для гнева, агрессии отрицания такой ложной действительности. Сладость раскре пощения дополняется сладостью ощущения праведности гнева:

терпел, терпел – но ведь довели, так получай! Гнев – страсть, которая любуется, упивается собой.

Есть, конечно, чисто житейские, ситуативные реагирова ния людей повышенной психической возбудимости. Но у них гнев и не бывает устойчивым, системным и скрытно от себя культивируемым пороком. Такой более присущ людям слож ной душевной жизни, способным к созданию внутри себя идеа листических миров в противовес обыденности. Отсюда посто янные агрессии раздражения и гнева против "только действи тельности" – как разрядки напряжения протвостояния, напря жения необходимости одновременности присутствия в обоих мирах, как имитации уничтожения ничтожного мира (сжигание соломенного чучела врага).

Пьянение невоздержанностью, необузданностью, когда человек получает устойчивую привычку к наслаждению агрес сией, выплеска эмоций, ненаказуемому терроризированию ок ружающих, также имеет тенденцию к маниакализации – пре вращению уже в разрушительный стиль жизни. Разрушитель ный прежде всего для "наркомана гнева". Периодичность на хождения во гневе возрастает: реальность окончательно теряет свои рассудочные пропорции – люди отказываются общаться с человеком маниакального склада. Возрастает глубина и захва ченность гневом, как и у наркомана, требующего многократно го увелечения дозы. Последние остатки контроля отметаются в неистовстве, исступлении, беспамятной злобности. Человек переходит черту отличения объективной реальности и субъек тивной своевольности. Приступы лютости, бешенства имеют серьезные органические следствия (артериальное давление, сердечные перегрузки), укорачивают жизнь, не хуже подстеги вающих веществ.

Подобное же можно сказать и о "психологической нарко мании" возбуждения игрового азарта. Анатомия игровых пере живаний симулирует жизненную интригу. Отдельный игровой цикл имеет черты двухфазности, повторяющиеся во многих жизненных эпизодах: а\ ожидание, томление неизведанностью перед выпаданием жребия (карты) в неопределенной ситуации;

б\ разрешение радостью либо разочаровнием.

Игра построена на интриге цепочек "ожиданий разрешений", где даже в случае общего плачевного итога обя зательно присутствуют оазисы удачи и радости. Неопределен ность и надежда манят. Это порождает тайный зов искушения:

вновь вернуться и опять попробовать. Тем более, что рацио нальная калькуляция здесь не имеет существенной роли. Верят не только в случай, но более – в собственную внутреннюю си лу. Помимо интеллектуальных способностей и волевых уст ремленностей, еще и в некий "животный магнетизм" организ ма, заставляющий игру подчиниться вам.

Чем привлекательна игра? Весьма интенсивными эмоцио нальными всплесками радости. Привлекает подъем уверенно сти в себе, чувства победы, удачи кружат голову. Это действи тельно сильный психический "наркотик". Но, как известо, за все надо платить. Есть плата и здесь - девальвация других, жизненно более важных занятий.

Все имеет свое предназначение, место и смысл в раскладе нашего существования. Переживания победы, удачи, сверше ний – форма жизненого самостимулирования, самодопинга.

Они должны быть призом в социальной конкурентной борьбе, ориентиром – на повышение эффективности самореализации. В жизни они по-настоящему спонтанны и тем привлекательно неожиданны и остры.

Игра – симулятор, муляж жизни. Лишь в виде метафоры можно рассматривать постулат Хейзинги о том, что везде люди играют. Люди все же живут и достигают своего. Что ж из того, что услоявия жизни условлены, имеют правила? Игра может быть развлечением, отдыхом, тренажером. Но у некоторых лю дей она превращается то ли в образ жизни, то ли в подлинный ее смысловой центр. Замещение становится самой жизнью. при видимой похожести, между игрой и жизнью такие же серьез ные различия, как между мастурбацией и половым актом с полноценным, "завоеванным" партнером. Жизнь – это ощуще ния удачи, выигрыша, обретенные внутренней, формирующей, определительной работой, даже если она и не самоотчетна. Но вые ситуации, преодоления – но всегда при внутреннем само изменении. Игра же – есть тиражированное воспроизведение стандартных ситуаций. Потенциал саморазвития игрока здесь очень сужен в сравнению с жизнью, но зато, как и при мастур бации, какие-то минимальные наслаждения – гарантированы.

Наша жизнь – не игра, в пику романтизациям самих игро ков, которые оправдывая свое, ставшее бесцельным, существо вание, метафизируют его. Если все же жизнь и можно уподо бить игре, то это та игра, которую мы выбираем и формируем, хотя бы отчасти, внутри себя. Метафора игры столь убедитель на потому, что является одним из профильных смыслов "суще ствования". Любое существоание конкретно, ограниченно, ус ловлено. Более приоритетных целей у существования, чем само существование, вобщем-то нет, а это и есть игра: для себя са мой и по условностям (правилам). Игра как и "существование вообще", целеориентирована на собственную равновесность, равновеликий баланс "побед-поражений".

"Чистая" игра (любая формализованная игра) активизиру ет жизненное напряжение лишь на своем участке существова ния. Но известно: если где прибудет, то где-то убудет. И если в жизненном раскладе формальная игра (муляж игровых момен тов самой жизни) получает постоянную прописку, то она неиз бежно изменяет своим доминированием общий экзистенциаль ный формат, создает иные конфигурации жизненного напряже ния.

Азарт игры центростремительно стягивает на себя жиз ненный азарт из других секторов существования. Ни органи чески, ни психически, ни душевно уже не остается сил на дру гие серьезные переживания (работа, семья). Человек становит ся анемичным, эмоционально иссохшим, вялым – в ситуациях, которые бы в обычных условиях вызвали бы его жизненные всплески. Все блекнет, все силы аккумулируются для пред стоящего эмоционально-игрового возгорания. Игра превраща ется из развлечения в основной жизненный смысл. Заменяет, заглушает все прочие смыслы. Как любая страсть, она развива ется: растягивается во времени, занимая большее жизненное пространство, обостряет свои сюжетные линии (рост ставок, ужесточение условий) – все более и более вовлекая игрока в свои тенета.

Азартный игрок сродни наркоману – единственно серьез ным, смыслонаполненным бытием он полагает игру, все другое представляется лишь нудно-обязательным. Что же в итоге? По беда ради победы, поражение как промежуточная фаза между стяжаниями побед. Но если в жизненном формате игровые мо менты сообщают интригу, остроту в смысловых перепитиях, то в формальной игре все идет ради психических игровых пере живаний удовольствия. Конечно, иногда фантастически обога щаются, чаще разоряются. Однако большинство азартных иг роков – не рулеточники из казино, они играют "по маленькой".

Здесь дело не в выигрыше-проигрыше, а в симуляции опасной неожиданностями, непредсказуемой жизни – в протвовес скуч ной и однообразной. Симуляция же часто замещает саму дей ствительность, опресняя ее и набухая ее жизненностью. Но она не имеет в себе своего собственного смысла, а лишает азарта привлекательности игровые моменты настоящей жизни. Что делать? Остановиться и пережить "ломку" отказа от игры, вы ход здесь лишь один и основан на отрицании.

Пороки стяжания – это классические, хрестоматийные по роки, герои бесчисленных повествований и назидательных по учений. Каждый из них (корыстолюбие, властолюбие, често любие, тщеславие) обрастает сопутствиями и следствиями, об разует комбинации (например: властолюбие + четолюбие), соз давая некое системное поведенческое качество, жизненный стиль.

Ценности "богатства", "власти", "общественного призна ния" – фундаментальные координаты индивидуального пове дения в любом обществе. Неравномерность распределения благ среди людей, как и повсеместность стремления людей к ним – определяют нормальную общественную динамику. Здоровая конкуренция, здоровое честолюбие, карьерные устремления воспринимаются как норма. Норма в нашем случае будет озна чать оценку приятия большинством людей каких-либо дейст вий, образа жизни. Это поступки, не выходящие за рамки тер пения в восприятии других. Также они соответствуют внутрен ним соразмерениям людей: на его месте я, неверное бы, мог бы поступить так же.

Но что же отличает "здоровую" устремленность (к обеспе ченности, власти, известности) от нарушения нормы, порока, вызывающих явное либо неявное людское неодобрение? Како вы возможные критерии?

Они трудноопределимы. Тем более ускользаема грань ме жду "сильным" проявлением нормы и "уже пороком". Учиты вая, что "чужая душа – потемки" и мы не можем отследить конкретно-биографические вызревания страстей, превращение их в запредельное норме. Это всегда происходит "вдруг" – ко гда человек своим неожиданным поступком доказывает: да он – властолюбив или тщеславен. Можно, конечно, по ранним косвенным свидетельствам: оговоркам или, напротив, ясным, категоричным суждениям, подозревать, но всегда будет оста ваться неуверенность – а если это случайность, рисовка или мы пристрастны? Все-таки полная уверенность приходит лишь то гда, когда мы сталкиваемся с достаточно определенно характерными поступками. До того страсть зреет в рамках са моограничивающей пристойности. Ее публичное самообнаже ние и является тем критерием, который отличает сильную страсть от жизненнообразующей. "Порок" – сильное слово, его часто связывают лишь с крайними, общественно деструктивными проявлениями, т.е. с преступлением и злобой.

Но ведь надо отдавать себе отчет в том, что люди, у которых жизнеобразующие страсти – страстия стяжания, а очень много в среде политиков, бизнесменов, художников и ученых – это люди, живущие на грани нарушения нормы. Внутренне они го товы на серьезные нарушения общественных норм, в случае, если награда будет соразмерна риску.

Итак, критерий отличения внутренне конролируемой страсти от жизнеобразующей – это решение вступить в пуб личную состязательность, когда человек переходит на новый уровень открытия себя другим. Человек вдруг начинает совер шать достаточно неожиданные поступки: устанавливать "ре корды Гинесса";

выдвигать себя в депутаты, губернаторы, пре зиденты;

стремится знакомиться и дружить с известными и властью облеченными людьми;

рвется на телевидение и на страницы газет;

малейшие комплименты в свой адрес готов смаковать долго и обстоятельно. Все ясно: страсть вырваласть наружу, прорвала стыдливость, контроль, не может долее ждать.

Четыре, древние и всегда юные во вновь и вновь подни мающихся поколениях, страсти – к деньгам (золоту), власти, чести и славе. Отдельное их рассмотрение, по одиночке, не должно затемнять того обстоятельства, что в людях они ком бинированны и лишь абстрактный анализ разводит их. Они – нерв, узел переплетений других, производных от них, страстей.

Одни из них рождаются как средства реализации "главных", другие – производны, следствия.

Почему в одних душах зарождается любовь более к славе, в других – более к власти, в третьих – более к деньгам? Разли чия, полагаю, зависят от врожденных психологических конфи гураций. За неимением лучшего сошлемся на апробированную тысячелетиями зодиакальную психологическо определительную систему (по времени рождения, характерным геокосмическим периодам, собственно звезды здесь не причем – см. мой очерк "Философствующее Ego под знаками Зодиа ка"), в которой люди определенного знака имеют характерно интенциональный профиль своей души: стремиться более к че му-либо, опасаться в большей степени чего-либо.

1.9. Корыстолибие.

Начнем с корыстолюбия, этого наиболее неприметного из социальных пороков. Неприметный же он потому, что в отли чие от последующих "не выставляется" - не требует активного обращения людского внимания на деятельность человека субъекта порока, порой даже принуждения. Также он успешно мимикрирует под рациональность, расчетливость, бережли вость – тем более в бедных странах. Корыстолюбие утилитар но, т.е. ориентировано на активное присвоение и удержание социальных значимостей, имеющих вполне вещественно зримые и действенные формы воплощения. Честолюбие и вла столюбие, в сравнении с ним, уже абстрактны, менее предмет но осязаемы. Властолюбцы и честолюбцы хотя и не чураются материальных благ, но часто готовы жертвовать ими в пользу того, что вызывает у них жизненную эйфорию успеха и сча стья, полноты самореализации. Хотя власть и честь более эфе мерны, преходящи, чем вполне земная, основательная долго временная сила денег – о чем знают властолюбцы и честолюб цы – их "заводят" именно эти капризные богини людских масс.

Совсем бесплотна, случайно-прихотлива и иррациональна людская слава. Люди, страдающие тщеславием, мучимы уже почти "чистым идеализмом" – они стяжают уже практически "чистой" социальной значимости, в которой уже не остается вещественности покупательной силы денег или волшебно формирующей мощи власти. Конечно, слава часто дает и власть и деньги, однако тщеславец решительно делает выбор, когда это потребуется, в пользу наваждения славы.

Страсть к приобретению, наживе, жадность к деньгам, к богатству предстает перед нами янусоподобно, двумя ликами:

как активное приобретательство и пассивное удержательство.

Хотя, по сути дела, в большинстве случаев они скорее две фазы в развитии порока корыстолюбия: молодое, бурливое силами желания богатств, лихоимство и уже измотанная, обесиленная, жаждующая удержания "себя-богатства", скупость. Соответст венно, у Данте лихоимство обмана описывается аллегорически как некто, кто "ясен был лицом и величав спокойствием черт приветливых и чистых, но остальным змеиным был состав" (песнь 17). Скупость же это совсем иное, измотанное и обре ченное: "волчица с худым телом" (песнь 1).

Давно известно, богатство, крупная собственность – все гда кража. В русском языке сложилось меткое и емкое обозна чение: лихоимство – приобретать, иметь посредством "лиха" обмана, воровства, насилия. Во все времена именно людской тип лицоимца образует собой основу так называемого "эконо мического класса" (торговцы, организаторы производства), в отличие также от "производящего" и "властвующего" классов.

Это всегда очень рассудочные люди, с аналитическим умом, быстрым соображением и очень "гибкой" моралью, а попросту говоря со змеиной хитростью (где выгодно, они честны, но это всегда ширма, скрывающая единственную страсть: " у корысти рожа бескорыстна").

Чтобы ни говорили апологеты либерализма в пользу эко номического класса, обман (если не сказать все тоже: лихо) лежит в основе его существования. Конечно верно, что частная инициатива издревле движет хозяйство по пути инноваций.

Верно и то, что мера активности, проявляемая этими людьми велика, значительно выше представителей массы "производя щего класса". Верно и то, что в условиях социально естественного, стихийного отбора наживаются (выживают) са мые ловко скользящие (и ускользающие, скользкие) среди со циальных течений. Но также верно, что "ловкость" и "приспо собляемость" достигаются всегда за счет прямого или косвен ного обмана, несправедливости. Разумеется, сама несправедли вость основана на естественном, природном неравенстве людей и, как известно, прежние попытки "социальной инженерии" коммунистов уравнять это привели к плачевным результатам, но, тем не менее, обман есть обман, лихо есть лихо.

Богатства наживаются неправедно и нечестно, даже в слу чае, если и сами обделенные пребывают в убеждении, что тут все чисто. Лихоимцы обладают и привлекательными чертами:

колоссальная целеустремленность, железная воля, организа торские таланты, коммуникабельность, обязательное обаяние, внутренняя уверенность, сознание своей правоты. Но под всем этим набором социально-таранных черт скрывается подлин ность алчбы, определяющей координаты поведенческой стра тегии успеха стяжания: неразборчивость в средствах (бесстыд ство, беззастенчивость, коварство, бессердечие, жестокость).

Успех лихоимства находится в прямой зависимости от про грессирующего оголения души, лишения ее культурно человеческих качеств: стыда, застенчивости, искренности, сер дечности, доброты и пр.

Оголение, лишенность – плата за успех лихоимства, при водят к прогрессирующему одиночеству и началу внутреннего распада. Получается как бы действие "закона" нравственной причинности, открытого еще древними индийцами: ничто не проходит бесследно, наши нравственные поступки входят во вселенскую мозаику "добра-зла", вызывая ответную соответст вующую реакцию мира – воздаяние. За зло отплатится злом, за добро – добром. Причем совершенно незнаемо с какой сторо ны, в каких обличьях придет воздаяние.

Разумеется, это красивая метафора. Однако в ней есть и вполне рациональный смысл. Лихоимец своими действиями, стилем жизни, который подчинен страсти бесконечного обога щения, действительно создает для себя объективную (т.е. уже от него не зависящую) ситуацию мертвящей самоизоляции, лишения социальных, потом родственных, дружеских, под ко нец и душевных опор. Тем самым сила разрушает сама себя, свои же основания. Это-то и подготавливает "воздаяние" – крушение.

В отечественной литературе яркие образы лихоимцев и истории их падений представлены Салтыковым-Щедриным (Иудушка Головлев) и у Шишкова (Петр Громов). Если первый не лишен гротескности, то уж второй реалистичен донельзя.

Безжалостность, ярко стяжательская целеустремленность, калькулятивная рассудочность в решении всех, в том числе и личных, проблем приводят к постепенному уничтожению ду шевно-значимого окружения, замена его на функциональных исполнителей.


Литература – литературой, а жизнь – жизнью. Экстре мальные типы Иудушки Головлева и Петра Громова нечасты.

Однако даже в лучших случаях ближайшее окружение лихоим ца превращается в запуганных и послушных марионеток, лю бое сопротивление, непокорное волеизъявление которых без жалостно и быстро подавляются. Души их трансформируются, становятся апатичными, лишенными энергии полноты жизен ного самоопределения. В конце-концов превращаясь в неинте ресные, нудные декорации для самого "хозяина жизни".

Вряд ли верно утверждение о том, что есть "толстокожие", "непробиваемые" души, т.е. вменяемые и хотя бы элементарно интеллекутально развитые люди, которые были бы вообще не способны к угрызениям совести, чувствам вины, раскаяния.

Примеры хрестоматийных злодеев, которые ни в чем не рас каиваются, говорят (исключая примитивные литературные по делки) либо о недостаточности времени для начала действия душевных механизмов вины, либо об экстремальном противо стоянии с миром, где преступления – формы борьбы. Любой нормальный человек, т.е. существо, прошедешее социализа цию, сознает и отчетливо фиксирует в своей памяти негатив ный нормативный смысл своих, прямо или косвенно вредонос ных поступков. Даже если в моменты их совершений он созда ет себе разрешительно-обосновывающую базу в виде особых личностных метафизических самооправданий. Легкость "лиха" обманичива – все происходящее бесстрастно фиксируется хро нографом памяти. Пусть оно существует долгое время в виде вытесненного и забытого, - рано или поздно интериоризован ные нормативные структуры совести, вины, раскаяния зарабо тают.

Неважно в какой форме начнется запоздалая и долго по давляемая реакция "социальности" в нас: неожиданной истовой религиозности, безумия, слабоумия, благотворительной дея тельности. Важно, что она будет демонстрировать "воздаяние" изнутри – деформацию основных личностных структур лихо имца долго длящимся негативным психическим напряжением ("психической энергией" горя, унижений, несчастий обделен ных лихом). В том, похоже, и смысл "закона" нравственного воздаяния, о котором говорили древние.

Корыстолюбие не обязательно превращается в лихоимст во. Последнее – экстремальная форма корыстолюбия. Коры столюбие более распространено как человеческий порок, чем производящее серьезные социальные напряжения и разруше ния лихоимство. Какие пропорции мира "видит" человек, когда страсть к богатству, деньгам, владениям становится домини рующей?

Кто не пускался в блаженство свободного плавания каза лось бы "бескорыстного" воображения обогащения: выиграть миллион, получить неожиданное крупное наследство, найти сокровище? Получение богатства сказочно-легким путем и свободная, роскошная жизнь. Нам весьма приятны такие же литературные и киносюжеты – мы наслаждаемся вместе с ге роями-счастливчиками. Такое не случается с абсолютным большинством людей. Однако в сладости волшебных обогаще ний зреют контуры реальной поведенческой корысти. Чем бо лее человек распоясывает свое воображение, примеряет на себя богатство, тем горше и мучительнее ему возвращаться в про заическую реальность.

Но если уж не миллионы и Монте-Карло, то хотя бы чуть получше. Молодость сильна терпением надежды, упованием на непременно-лучшее будущее (вот еще чуть-чуть подождать).

"Чуть-чуть", однако, превращаются в годы и, между тем, ста новится все больше примеров того, как другие "сплошь и ря дом" достигают богатства (забывая о львином большинстве средне-статистических "других", живущих так же как и ты).

Страстное желание достойной, более лучшей доли оправдывает (и гуманизует) будущую корыстность.

Осознавание реальных пропорций социального мира – сквозь развеивающийся идеалистический туман происходит по-разному. У одних людей здоровое природное корыстное чу тье развито раньше, они рассудочнее, прагматичнее с младых лет. Другие долгое время находятся под обаянием социальных идеалов данной культуры, проповедующих, как правило, скромность, трудолюбие, карьерное усердие и послушание, че стность и осуждающих корыстолюбие в числе основных поро ков. Так или иначе, но средний человек убеждается, рано или поздно, в исподнем корыстолюбии людей: корыстны все. В том естественно-социальном желании иметь больше, чем заслу женно (исходя из средне-устоявшихся нормативов вознаграж дения за тот или иной вид деятельности).

Больший объем благ и быстрота их обретения зависят от тех преимуществ (физических, интеллектуальных, коммуника тивных и пр.), которыми обладает данный человек. Корысть (прибыль, добыча) не возникает из ничего, из воздуха. Если ты получил выгоду, то кто-то ее потерял, ибо общий объем благ, производящихся и циркулирующих между людьми, относи тельно постоянен, по крайней мере для момента получения вы годы. Ясно, что никто из людей просто так: осознанно и добро вольно не отдаст причитающееся ему – другому. Не беря во внимание открытое насилие, в случаях получения выгоды име ет место либо обман, либо скрытое принуждение. Обманывают либо ставят людей в затруднительное положение, пользуясь своими преимуществами и слабостями, ограниченностью са мих обираемых – люди, обретающие социальный успех. Они "наживают"богатства более легкими путями – в смысле без той затраты рабочего времени, усилий, средне-стандартных в этой культуре для получения легально одобряемыми средствами данного объема благ. Это пути легально не одобряются, но в неписанной морали признаются приемлемыми: "кто смел, тот и съел", "своя рубашка ближе к телу", "наглость – второе сча стье", "простота – хуже воровства" и т.п.

Естественная корыстность, подавляемая и контролируе мая привитыми в детстве идеалами, получает новый импульс при ослаблении последних. Корысть привлекательна изначаль но-легким и быстрым обогащением. И действует на человека возбуждающим образом. Возможности "легкого" и не совсем легального прибытка, время от времени обозначивающиеся на нашем жизненном горизонте, сразу же активизируют работу нашего воображения. Оно немедленно рисует радужные карти ны распоряжения добычей, одновременно не забывая произве сти калькуляцию социальных издержек и рисков.

Причем налицо имманентная амбивалентность: одновре менно присутствует и некоторая психологическая дискомфорт ность (человек отдает себе отчет в том, что это предосудитель но с точки зрения общечеловеческих идеалов, рискованно – с житейской);

и, наряду с тем, заманчиво мысленно просчиты вать варианты объегоривания ближнего, пристойного урывания куска хлеба насущного. Впрочем человеку довольно-таки легко убедить себя в общей "естественно-социальной законности" своей корысти: все так живут, не ты – так тебя. И не только убедить, но успешно представлять и людям, и себе дело проти воположным образом: у корысти морда бескорыстна.

Подобные самовнушеня не проходят бесследно, действуя разлагающе на старые добрые социальные условности, усвоен ные в доверчивом детстве. Постепенно еще остающиеся очаж ки тления совести, укоризны себе благополучно гасятся. За чем следует неминуемая расплата: страсть овладевает человеком полностью, делая его безрассудным. Безрассудство же "под ставляет" человека неосторожностью, излишней самоуверенно стью. Он незаметно лишается осторжности, умеренности ("жадность фраера погубит"), взвешенного, толерантного пове дения (живешь - дай и другим пожить), наживая себе ненуж ные неприятности, лишних недоброжелателей. Ведь совестли вость, виновность, укоризна себе – это есть рассудочные огра ничители страстей, удерживающие их в контролируемом со стоянии.

Какими бы путями человек не стал корыстным, также не зависимо от степени результативности корысти – все одно, по мере увядаания, снижения жизненной интенсивности и имма неннтного для корыстолюбца обезлюдивания его окружения, его поджидает скупость, верная подруга старости.

Скаредность есть результирующая трансформация корыы столюбия, стяжательства, рациональность наизнанку. Русские особо не любят этот порок, т.к. он наиболее разительно расхо дится с национальной привычкой широты натуры, граничащей с расточительством. Отсюда уничижительно-презрительные слова: скупец, скаред, жидомор, скупердяй. Судя по хрестома тийным литературным персонажам (Плюшкин, Скупой рыцарь) скупость нарастает со старостью, годами, утерями близких.

Исходная, разумная бережливость, рачительность крепкого хо зяина (=удачливого стяжателя) медленно превращает человека в цепного пса своей собственности.

Человек, конечно, стремится к лучшей жизни: нам хочется вкусно, разнообразно питаться, изящно и красиво одеваться, иметь больше свободного времени и свободных средств. В идеале: обильное потребление (что дает необходимые разнооб разие, выбор) плюс некоторые материальные гарантии на бу дущее. Так или иначе, это все же всегда меньше, чем богатства богатых людей любой культуры. Средний по зажиточности класс потому являлся и является основой большинства полити ческих режимов, а также назидательных ссылок морализирую щих философов, как раз за то, что представляет собой антро пологический идеал гармонии стремлений к самореализации (эгоизм) и социальных инстинктов. Квалифицированная работа дает среднему классу объем благ, достаточный для независи мости и самоопределения. В зависимости от степени нацио нального богатства – доход проживается (потребляется) или даже образуется небольшой капиталец. У богатых людей объем стяжаемых благ превосходит в степенях индивидуальные и се мейные возможности его "проедания". Он становится с самого начала самостоятельной, рядоположенной с хозяином сущно стью. А поскольку богатство – его детище, результат титаниче ских усилий, нервов, страхов и, одновременно, победной радо сти удачи, то сама мысль о том, что детище попадет в чужие руки, причиняет неимоверные страдания. Происхождение руб ля, каждой вещи точно и определенно известно корыстолюбцу так же, как собиратель знает добытое в его коллекции (генети ко-психологические связи здесь, похоже, весьма существен ные). Богатство самоидентифицируется как воплощение, оп редмечивание собственной жизни. Вообще-то богатство такая же творческая. энергичная форма самореализации, как и "рес пектабельно-интеллектуальные": искусство, литература, наука и философия. Только в отличие от них, на "твое опредмеченное Я" черезчур много охотников.


Хотя в каждом богатстве светится стяжательский гений именно этого-вот человека-наживателя, но он виден только его владельцу и не передаваем в понимании другим. Для других всеобще-эквивалентная меновая форма богатства (деньги) все гда затмевают его индивидуализированные черты. Богатство – примитивная, элементарно-социальная форма творчества. Про тивопоставления "иметь – быть" условны: важны не принципы активности, а то, кто их реализует. Тупой, ограниченный че ловек и в "быть", попытках неутилитарного образа жизни, бу дет жалок и натужен. Простая, но спонтанно схватливая, по нятливая страсть и в "иметь" будет по-настоящему "быть", не смотря на аксессуары стяжания. Ведь в принципе все мы стя жаем – на разных поприщах и разное.

Так же, как родители привязываются к своим детям, твор цы – к своим идеям и произведениям, богатые привязываются к своим обретениям. Охотников же на их "детей", в отличие от других, всегда много. И они реальны. Богатый не может в принципе потребить все сам, расточительство же противно самой сути стяжания. Вот и превращается стяжатель в охран ника.

Скупость имеет волчий голод и чем больше пожирает, тем становится ненасытнее. Тем более, что скупость – это коры столюбие, отдалившееся от дел, "на пенсии". Деловая актив ность ограничивает скупость – человек готов рисковать капи талом для получения большего. Когда же замирает активность стяжания, то нарастают тенденции самоконсервации. Одинокая жизнь, сопутствующая в итоге лихоимцу, отмечает Гоголь, да ет сытную пищу скупости. Человеческая душа съеживается, другие человеческие чувства высыхают. В конце-концов теря ются представления о соразмерности, действительной ценно сти вещей. Все превращается в неуместную, грязную скупость.

Путь Плюшкина все же достаточно экстремален, хотя и столь же редок. Это путь скорее людей со слаборазвитым лич ностным началом и зачаточными рефлексивными способно стями. Плюшкина "перемалывает" не столько стяжательская страсть, сколько более быстрое физиологическое и интеллекту альное увядание, свойственное посредственным натурам, у ко торых отсутствует сильное целеустремление (хотя бы и к ум ножению своего богатства). И Гоголь достаточно однозначно определяет "виновника": "грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не ожидает назад и обратно!" Настоящую метафизацию страсти мы видим у сильных духом людей (т.е. способных к самосозидательной внутренней работе), что опять подтверждает: смысл не в абстрактном име новании – обозначении порока, страсти, а в ее личностном но сителе – кто сей? Скупой рыцарь Пушкина – метафизик ска редности, отрефлексировавший для себя высшую мотивацию стяжания и цену ее реализации. Однако, строго говоря, скупой рыцарь, как и все высшие типы стяжания, переходит на более высокий уровень, нежели корысть – к властолюбию (наиболее развитые – к тщеславию: Нобель, Рокфеллер, Форд, Сорос и др.) Происхождение богатства: кровь, слезы, убийства. Цена:

горькие воздержания, обузданные страсти, тяжелые думы, со весть – когтистый зверь, незванный гость, докучный собесед ник. Мотивация самоистязация: высокоценные переживания упоения потенциальной властью денег – мыслительные сцена рии реализации их возможностей.

"Мне все послушно, я же – никому;

Я выше всех желаний;

я спокоен;

Я знаю мощь свою: с меня довольно сего сознанья …" Лучшие образчики, гении стяжания в новых социально экономических условиях смогли предметно воплотить красоч ные видения своих литературных предшественников: в благо творительности, научном спонсировании, меценатстве, равно как и в манипулировании правительствами и народами.

1.10. Властолюбие и честолюбие.

Властолюбие и честолюбие – наиболее "засвеченные" со циальные страсти. Их субъекты всегда на виду: они начальст вуют, им воздают почести. Их достоинства и недостатки видны более отчетливо, чем у других, дотошно исследуются и объяс няются. Стяжание власти и чести – близнецы-братья. Исстари в человеческом обществе так уже повелось, что курят фимиам и поют оды людям, от которых зависят судьбы и благосостояние других: от "солнцеподобности" в восточном стиле – до "слуги народа" в западном. Здесь чествование, славословие сопряже ны с властным местом и есть желание обратить на себя высо чайшее внимание в ожидании наград, хотя встречается и бес корыстное раболепие.

Это в отличие от "славы", которую стяжают тщеславцы.

Там речь идет о более долговременной значимости, высокой оценке, которые сопутствуют какому-либо успеху, неординар ному событию, достижению. Здесь имя человека сопрягается именно с необычным явлением. Большинство носителей славы входят в мировой пантеон благодаря яркости своих личност ных особенностей, проявляемых в какой-либо из сфер общест венной жизни.

Внушительный успех в стяжании власти и чести прихо дит, как и в стяжании богатства, к людям, имеющим более или менее выраженные способности оказывать влияние на других.

Внушительной комплекцией, манерой держаться и говорить, самоуверенностью, сметливостью и находчивостью, прагма тизмом, умением внушать свои идеи – это достойнейшие каче ства, так же, как и карьеризм, честолюбие, на которых, как из вестно, держится социальная активность.

Естественные склонности к социальному отличению пре вращаются в сильную страсть, "зашкаливающую" всегда в по рок, непотребства – у людей, которые и достигают успехов на ниве стяжания власти. Именно здесь наиболее остра социаль ная конкуренция, именно здесь побеждает сильнейший – мо номан честолюбия, чистый рыцарь власти. Во власть устрем ляются и "варяги", прищлые, к примеру корыстолюбцы, для которых она является лишь новым ресурсом стяжания бо гатств. Или тщеславцы, для которых власть – лишь средство обретения исторической славы, признания поколений. Настоя щим же властолюбцам не нужны деньги сами по себе (хотя они их и не чураются), к славе они относятся цинично – они живут более настоящим.

Какие пропорции мировидения характерны для рыцарей власти? Социальные страсти есть стяжание социальной значи мости. Для корыстолюбца она объективирована, опредмечена – это "материалист", привыкший, доверяющий и домогающийся вещественно-видимой формы социальной значимости. Тщесла вец – "идеалист", отдающий свои силы, время и способности своей же надежде на оценивание ближайшего либо "дольнего" окружения, соответственно, более живущий в вымышленном мире "истории", "вселенной", "эволюции".

Властолюбец – "иррационалист", "интуитивист". Он живет и тянется к незримой, но и вполне воспринимаемой и пони маемой силе, перекрестии социального взаимодействия влиятельности, ее узловым точкам в конфигураци властных линий общества. Подобная избирательная настроенность фор мирует его "картину мира", ценности и "философию".

Высшая ценность, самый достойный смысл существова ния, как пик возвышающийся над прочими экзистенциальными потребностями, - это влиятельность: власть и честь. Все прочие смыслы тушуются, блекнут. Властолюбец считает их второсте пенными, уделом людей, которые не способны к завоеванию "главного приза". Реальный социальный мир предстает совсем в духе метафизики Ницше: "центры сил", борющиеся друг с другом. Побеждает сильнейший. Каста властвующих не совпа дает с формальной структурой власти, в которую попадает много случайных, не "по духу", людей (дети, родственники, льстецы настоящих властелинов). Это мир непрерывной борь бы, где козни, интриги - нормы его существования.

Прирожденные властолюбцы – интуитивисты по опреде лению. Они резонирующе настроены на улавливание и притя жение к "центрам силы", иррадирующими вокруг себя влия тельность. Настоящая жизнь для них состоит либо в приобще нии к доступным им по жизненному пути "центрам силы" (влиятельные друзья, а у них друзья только из этой категории), либо в самозабвении индуцирования уже вокруг себя волн са момнения и похвальбы. Вне этих моментов своей экзистенци альной подлинности они более инертны, скучны и пассивны.

Активизирует их прежде всего близость власти: они преобра жаются в фейерверк красноречия, обаяния и находчивости. Так же, как и многие артисты, особенно "веселого цеха" – в быту многие из них, как говорят близкие, страшные зануды и угрю мые типы. Зато посмотрите на сцене, где для них – экзистенци альная подлинность. Та же сцена для властолюбцев честолюбцев – это взаимодействие с центрами силы и функ циональные ситуации собственного осуществления в качествах "начальника" и, соответственно, "самого мудрого".

Властолюбцы – природные политологи, для них естест венна картина социального мира (а интересен по-настоящему для них только он, разные там абстрактные космосы их не вол нуют) как иррационально-переменчивой мозаики реальных влияний групп и индивидов. Жизнь – это воля к власти и осу ществляется она в невидимых для непосвященных формах. Они гордятся своим "реализмом" – т.е., как им кажется, знанием подноготной обществ: борьбы влияний, вполне в духе социал дарвинизма.

Патернализм – исконная философия властолюбцев. Во власти, влиянии они видят метафизический смысл бытия соци ального целого. Они не могут быть индивидуалистами в под линном, метафизическом смысле этого слова, проявляющемся в стремлении к одиночеству и внутренней суверенности, на против, влиятельность и чествование всегда предполагают хотя небольшой, но иерархизованный социальный круг индивидов.

Отношение к покровителям у них почти сыновьи, пока те ос таются покровителями - они искренни преклоняются перед ни ми, отношения к покровительствуемым – вполен отеческие.

Сознание власти, знание о потенциале своего влияния дают ве ру в свою основательность, незряшность, особость, избран ность. Сознание своей силы воли, характера – основа внутрен него самоуважения.

Вместе с тем, это и основа можно сказать "стоической по зиции" в противостоянии принципиально враждебному миру:

иррациональному (М.Аврелий) или детерминистскому (Маркс).

Властолюбец – прирожденный индивидуалист и экзистенциа лист (с оговорками о необходимости "фона", который бы вы годно оттенял его исключительность). Он может проповедо вать какое-угодно учение, но живет упованием лишь на свою силу воли и удачу, ценит не будущее, а конкретное настоящее, вот-этот миг. Если нет шансов реализовать себя, к примеру в "закрытых" обществах, они становятся авантюристами.

Но какова их манера поведения, как они достигают и удерживают влияние? Что превращает наклонность в порок?

Манера поведения определяется выбираемыми средствами дос тижения влияния на влиятельных людей, чтобы самому стать влиятельным, приобщиться к касте властвующих. Превращает наклонность в порок (сильную страсть) сам процесс пути стя жания искомого: власти и почестей.

Пути стяжания власти известны издревле: держись по ближе к власть имущим, угождай и льсти им. Прирожденному властолюбцу не надо этого объяснять – у него это в крови, на уровне инстинкта его тянет к влиятельным людям. Собственно в их присутствии они жизненно активизируются: они изо всех сил стремятся стать нужными, интересными, привлекательны ми. Правда, следует признать, что у них это получается просто и естественно – без натуги и фальши, которые столь тягостны и неприятны тем, на кого направлена суетливая угодливость.

Именно способность понравиться, стать нужным нужным лю дям и является признаком успешного честолюбца.

Главными же традиционными средствами, старыми как мир, были и остаются лицемерие и лесть. Это "фирменные" пороки-способности власто-честолюбия. Лицемерие и лесть должны быть, однако, достаточно естественны, в идеале похо дить на простодушие, искренность, восторг упоения восхище нием. Грубое, примитивное и неуклюжее угодничество раз дражает и отвращает своим как бы незаувалированным "напо минанием" тому, кому угодничают: "я твой раб, но за это ты обязан меня привечать и холить". Но вообщем-то степени ми микрии лести под естественность зависят как от артистизма и силы желания к власти соискателя, так и от рефлексивности, самокритичности объекта льстивой атаки. Если раньше вполне срабатывала откровенная лесть, то с общим возрастанием ин теллектуального уровня сейчас требуется и высоко ценится филигранная лесть: с полутонами и обертонами. Тем более, что власть имущие сами когда-то были соискателями и знают толк в этом.

Существует этос често-властолюбцев, нутром чувствую щих "своих" и "чужих" (другие категории: "материалистов" или "идеалистов", либо совсем уже "лохов"). Менее всего для них значимы, не более как условность или нечто, заслуживаю щее доверия, какие-то твердые идеологические, мировоззрен ческие убеждения. Социальный мир – мир непрерывной власт ной борьбы и это единственная и подлинная реальность, все остальное лишь фикции, видимости. Мир – это конъюктура, в том числе и взгляды. Надо главное всегда вовремя примкнуть к побеждающим.

Подбирают, выбирают, выделяют, привечают "родные души", таких же, как и сами, а не по соображениям деловых или творчески качеств. И этого достаточно – для властного са мовоспроизводства (власти ради власти), их преемники сохра нят амбициозную видимость власти. Что из того, что и дело приобретает только формальный характер? Их это вообщем-то никогда не трогает. В любом виде деятельности есть каста, ок купирующая властные высоты. Она самовоспроизводит себя:

для власти и чести.

Властолюбцы, вместе с тем, далеко не глупые люди – и они способны к приращению знания, технолоий, они прекрас ные организаторы. Идеальна ситуация тандема властолюбца и идеалиста (человека, для которого жизненно важно содержа тельное развитие данного вида деятельности). Тандемы эти, однако недолговечны, т.к. честолюбие и тщеславие не могут все же ужиться: довольно близки их "охотничьи территории".

Власть ради власти постепенно превращает любое дело в ви димость дела, "потемкинские деревни".

Неформальное "властное сообщество" связано обменом услугами, дружескими застольями, общим мировидением, су ществуя во многом параллельно, а то и в конфронтации с на стоящими профессионалами данного вида деятельности. Извне это малозаметно: "why is why" знают лишь внутри. Властные функционеры и профессионалы относятся друг к другу со скрытой неприянью, в основе которой лежит взамное психо эмоциональное, мотивационное непонимание.

Первые видят в успехах профессионалов выражения вла стных происков (такова, по их глубокому убеждению, истинная подоплека большинства человеческих устремленностей). Не понимая природы творчества, они завидуют достижениям про фессионалов, приписывая успех коньюнктуре. Профессионалы относятся к властным функционерам с насмешкой, презрением, раздражением, т.к. те часто умело переключают на себя и через себя многие финансовые потоки. Такая ситуация, похоже, оп ределяется тем, что любое сообщество всегда требует власт ных, управленческих функций и всегда есть люди, природно наиболее оптимально предрасположенные к их выполнению.

Чем бы они не занимались, чем бы не тешили свое самолюбие, их подлинная стихия и предмет всепоглощающего интереса – власть.

В аутентичной, родной, властной стихии: политике, госу дарственном функционировании, войне они достигают высот исторической памяти и славы в поколениях – великие полко водцы, государственные деятели, реформаторы, революционе ры. Это архетипы для любого власто-честолюбца. Однако в сферах творческой деятельности они, стремясь (часто неосоз нанно) навязать свой жизненный стиль и ценности профессио нальному окружению, выхолащивают содержательную суть деятельности. Ибо их тянет на показуху, фанфары, отличение у их настоящих хозяев – государственно-политической власти.

Потому, сплошь и рядом, в творческих видах деятельности мы видим параллельные структуры: формально-властные и нефор мально-профессиональные, каждый из членов которых знает друг друга, разбирается "кто чего стоит". Очень трудно, не возможно в большинстве случаев, служить одновременно двум госпожам: власти и профессиональной славе. Обе слишком требовательны и благосклонность свою дарят лишь тем, кто отдает им себя целиком.

Вернемся, однако, к лицемерию и лести, патентованным средствам увеличения собственного потенциала влиятельно сти. Причем речь идет не только о угождении прямому началь ству, но и о заведении дружеских отношений (стать нужным и интересным) с любыми носителями влияния любой сфере дея тельности. Рыбак рыбака видит издалека, так же радостно тя нутся друг к другу, обмениваются визитками, столуются и объ единяются начальники разных областей общественной жизни.

Начальники всех профессий – объединяйтесь! И объединяются, и процветают, образуя свой закрытый этос, где нюхом, нутром отличают "своих", считая себя солью земли. Особенно в на шем, этатистском обществе.

Лицемерие означает - принимать на себя личину, одевать некую, подходящую для случая, маску. Быть таким, каким тебя хотят видеть, притворно разделять убеждения людей, от чьих решений, благосклонности зависят твои служебные, матери альные, статусные перспективы. Это потом, когда сам станешь боссом, можно будет позволить "свое суждение иметь". Опять таки, до известных пределов, нынешний век уже не переносит молчалинской одиозности.

К тому же надо учитывать релятивистскую, конъюктур ную природу властолюбцев. Лицемерием может показаться по ведение властолюбца со стороны людей с устойчивыми убеж дениями. Таковых у юных честолюбцев просто нет, есть лишь жажда влияния и чести. Они совершают головокружительные кульбиты: превращаясь из революционеров в охранителей, из радикалов – в консерваторов. Причем это не означает их "из мену" себе, своим убеждениям. Нет, просто прежде закрытые для них структуры открывают для них карьерные возможности и они просто меняют зону своей деятельности. Для людей идеи, идеалистов это кощунство, предательство, для них же вполне обычное дело. По большому счету они правы: власть упорядочивает жизнь людей, регулирует. Плохо ли, хорошо ли, на каких принципах – не столь важно. Они служат Власти (ес ли Она не пускает – то в оппозиции Ее величества) и не важно, в какой она идеологической обертке. Они инстинктивно на страиваются на волну власти и органично соответствуют коле баниям ее ментальной кардиограммы, будучи способными, од нако, ёрничать, "держать кукиш в кармане".

Потому лицимерие их столь органично – они действи тельно естественно меняют свой цвет в зависимости только от господствующего тона. Если власть держится и успешна – зна чит она права, колеблется – значит тут что-то не так, надо ис кать конкурентноспособный центр влияния. Конъюктурная, ре зонансная природа стяжающих власть и честь делает малопри менимым к ним термин "лицемерие". Они органично становят ся такими, какими их хотят видеть, так же естественно, как ок раска хамелеона изменяется в соответствии со средой без его целенаправленных волевых усилий.

А вот лесть используется сознательно. Это проискливая хвала, притворное одобрение, лукавая угодливость, ласкатель ство, униженное потворство. Что и говорить, лесть всегда при ятна, особенно если она утонченна и акцентированна в совпа дении с некоторыми моментами собственного, "объективного" мнения о себе. Услышав лесть, испытав позитивные эмоции удовлетворения, укрепления самооценки, человек как бы полу чает подарок, чувствет себя несколько обязанным такому рас прекрасному человеку, столь верно и метко оценившим тебя.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.