авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||

«Издание осуществлено при финансовой поддержке Мини- стерства образования РФ, в рамках выполнения гранта Ми- нобразования РФ в области гуманитарных наук ( № ГОО-1.1-6) Рецензенты: ...»

-- [ Страница 7 ] --

Вместе с тем, появление сознания, рефлексии означало преддверие настоящей революции в бытии, революции антро пологической. С человеческим сознанием возгорелась искорка новой, во многом еще лишь грядущей вселенской силы. Пусть самоформирующийся дух еще безмерно слаб, не знает толком себя. Пусть человечество еще действительно в своих возмож ностях несоизмеримо с космосом. Но мы хотим, чтобы все бы ло по-иному и мы в самом начале этого пути.

Мы еще на 90 % животные, мы через плоть живем и плоти служим. Плоти нашего вида, собственному телу. В ней, в ге нах, в инстинктах самосохранения и размножения, в бренно сти, в периодичности сменяемости поколений, в обрывающей ся конечности индивидуального существования, радикально органичивающей любой возможный опыт, - истоки нашей свя занности, наш шесток.

Когда же сознание конституируется в качестве начала, существенно отличного от своего материально физиологического носителя, это означает появление вида су ществования, который потенциально более долговечен, чем его субстрат. Не будем настаивать на его "вечности" – к чему? Мы не знакомы и не можем иметь опыта вечности. Но очевидно, что развитие сознания и развитие тела лишь эволюционно скоррелированны. Мы появились в этих телах в качестве одно го из факторов их приспособления и в том же качестве пока ос таемся. Пока.

Между тем, разница в носкости, тленности, порче, потен циалах развития велика. Сознание юно и слабо – тело в фи зиологическом расцвете. Сознание мужает, крепчает, начинает раскручиваться в динамизме своего развития, а тело дряхлеет, сдает, угасая – оттягивает на себя большую долю активности сознания. Отработав свой ресурс размножения тело правда да ет большую свободу сознанию, предоставляя действительную возможность самоотстранения, "второго рождения" и развития на собственной основе. Но это тело, выполнившее свое биоло гическое предназначение, уже не нужно виду, биологические часы в организме начинают отсчитывать последний отрезок существования. И тут же, в это время, появляется иное сущест вование – самоосновное, интеллигибельное. Оно юно, оно хо чет жить, у него уже свои стимулы бытия. Плоть уже не справ ляется с нагрузками духа, да и не может, не для того оно пред назначено – а для размножения и родительства. А до того ни кому нет дела – все претензии к эволюции, генетической про грамме вида. Ничего не сделать? Не достать? Пока.

Прежнее существование должно измениться – эта интуи ция, интуиция "антропологической революции", посещала мно гие умы, светские и религиозные. Абсолютное большинство людей не увидят ничего странного в человеческом существо вании: да тяжело, не сахар, да и умирать не хочется – ну так что ж, так было, так и будет, против природы не пойдешь.

Но так же всегда находились люди, которые не соглаша лись с участью животного, пусть и экзотического. Или с уча стью покорного слуги того, "как это всегда было" – пусть и в освящении мудрости миллионов стариков. Эти люди бунтуют, ищут иного. Толку пока правда от этого было немного – но, по крайней мере, не только баранья покорность к закланию.

Может быть, это часть людей от природы психологически склонная к метафизическому нонконформизму? Может это эксцессы, болезненные вывихи процесса индивидуализации?

Или особенность западноевропейской культуры, черта "фау стовского человека": алкание бесконечности? Ясно ведь, что действительному большинству людей во все времена были без различны, непонятны эти метания и претензии. Конечно, лег кая грусть о прожитом, хотение "по щучьему велению" или волшебством случая изменить свою участь – довольно распро страненны, но их никогда всерьез никто не принимает. Как легкую рябь волнующегося моря никто не примет за омертве ние штиля или ярость шторма.

Кто алкали вечности? Единицы: безыменный автор еги петского папируса, размышлявший о неизвестности смерти, Гильгамеш, Екклесиаст, Чингиз-хан, Паскаль, Лев Толстой и др. Даже если мы и умножим эти единицы на сто – не все же имели возможности-способности выразить себя – врезанием в людскую память стихом, мыслью или кровью. Но дело, похо же, незаметно меняется.

Великий Повтор – Logos нормы стабильности биологиче ского существования видов – похоже в обозримом будущем все более и более асинхронизируется. Новое, сначало как чувство грядущего обновления, затем ценность, потом цель, и наконец как реалия, вкрадчиво проникает в исподнее Повтора. Скепти ки всегда говорили: новое – это просто хорошо забытое старое.

И были правы. Долгое время новое было иллюзией: все что можно придумать уже придумали, но забывают – и человек краткоживущ, и память слаба, и привычка часто заменяет ра зумение. Да и существование человеческих культур в так назы ваемых "традиционных занятиях" (земледелие, скотоводство) определяло неизменность их привязки к материнскому ланд шафту, общий биологически-растительный режим существова ния организмов высшего ранга. Все действительно повторялось с удручающим постоянством. И правы Шпенглер, Тойнби, Гу милев, вскрывающие биологические, географические связи де терминации культур-этносов и территорий, выявляющие их "одновременность".

Но так было, похоже, до недавних пор. Вторая неолитиче ская революция, складывание самодостаточной хозяйственной реальности промышленного производства с ее, уже имманент ными, не-биологическими законами, создали материальную силу, упрочающую сознание в новом, особом, символическом бытии и помимо его естественного носителя, тела. Способы за крепления, фиксации содержания сознания в книгах, произве дениях искусства, текстах, информационных носителях не только разнообразились, но и стали доступнее многим. Однако сама промышленная революция, заложившая основы нового порядка жизни стала возможной как отдаленейший продукт духовной революции "осевого времени" и его радикального продукта – христианства.

"Осевое время" (8-3 вв. до н.э.) или скорее философы, пророки, жившие в то время, открыли – в превращенно абстрактной либо мистической форме – интеллигибельный мир умозрения в противополагании миру физического зрения. Тем самым сознание не только стало осознавать себя, но и попыта лось метафизически укорениться – найдя себе онтологическое основание, выдумав себе alma mater: невидимый, сущностный, благий мир – одной с сознанием "текстурой". Все они прида вали, вполне правомерно, этому осознанию характер переворо та, откровения, открытия. Появилось сознание своей отлично сти от всего остального сущего, своя, отличная от биологиче ского распорядка, перспектива, а значит и надежда на иное существование. Если философы были более рассудочны, а зна чит сдержаны, то прямо осмелились сказать и пообещать лю дям революцию в их существовании люди пророческого, мес сианского склада души, жаждущие всего теперь и здесь.

"Всякий живущий и верующий в Меня, не умрет вовек" – этот радикальный тезис Иисуса вкупе с демонстрацией Его способностей оживления и собственного воскрешения оказали в свое время почти действительно революционное воздействие, особенно на простые умы. Вот это было понятно, доступно массовому человеку: мы другие, не как все остальные сущест ва, наши души – образ иной реальности и эта реальность га рантирует нам вечность и радость. Для этого нужны какие-то магические процедуры, вера в кого-то – ну что ж, пожалуйста, цель того стоит. Сознание коренного перелома в человеческом существовании, переживание настоящей эйфории обновления, связанные с приходом в мир Христа, присутствуют в христиан ской литературе того времени. "Итак, кто во Христе, - утвер ждает апостол Павел, - тот новая тварь: древнее прошло, те перь все ново" (выд. – В.К., 2 Кор.5.17).

Но недолго цвела надежда. Если в первые десятилетия после Иисуса еще могли быть предметом дискуссий вопросы о том, умрут ли вообще уверовавшие в Христа (а если и умрут, то оставшаяся апостолам чудодейственная сила воскресит их), то после смерти апостолов и первых христиан эйфория спала.

Уже апостол Павел отодвигает воскрешение в некое туманное будущее, окончательно сдвинутое потом церковью на конец времен. Ему же принадлежит гениальная интуиция о новой плоти для воскресших, плоти, не подверженной брению.

Христианство затем коснеет, традиционализируется, ста новится идеологий, реально обслуживавшей Повтор. Но идеи обновления: сверхценности духа, духовного;

сознание душев ного бессмертия;

жизнь-ожидание Великого Перелома – суще ственнейшим образом выжгли старую начинку сознания "есте ства" (биологического мира, людей в нем – единиц Целого).

Неспешность биологического порядка коснеет и тради ционализирует любые, даже что ни на есть революционно релятивистские идеи. Идеи Будды тому в подтверждение. Тоже случилось и с христианством. Но под толстым слоем мифоло гического пепла традиционалистско-средневековых представ лений уже постоянно тлели уголья надежды. Они периодиче ски вспыхивали в сектанских движениях и занялись новым ог нем обновления в Реформации.

Реформация, возвращение к раннему христианству, его возрождение, привели, как известно, к рождению "протестант ского духа" – душевного склада современной индивдуалисти ческой личности с ее ценностями активизма, рационализма, преобразования и культа нового, оригинального. Второе изда ние "революции надежды" принесло с собой уже более массо вые явления религиозного хилиазма, утопизма. Рационалисти ческий вариант "социально-экономического пути" антрополо гической революции – как коренного изменения человеческих сообществ был предложен Марксом.

Невежество и низкий уровень производительных сил, пре обладавшие в течении практически всего предшествовашего времени, объективно давали мизерное количество благ кото рое узурпировало "коварное меньшинство" в обмане и помыка нии над большинством. Большинство людей от природы по тенциально неординарны и если создать соразмерную челове ческому разуму общественную самоорганизацию, то наступит конец прежней антропологической истории и начнется новое человечество. Примерно так, упрощенно и кратко, можно представить суть эмансипационного проекта Маркса.

1.1. "Воля к власти" как евангелие антропологичекой революции Радикально иной вариант идеи антропологической рево люции мы встречаем у Ницше в трактате "Воля к власти". Его понимание человеческой природы предваряет современные представления физиологии и психологии о принципиальном неравенстве человеческих способностей. Но и сейчас либе ральные, равно и коммунистические, идеи абстрактного гума низма заставляют ученых и философов бояться быть заподоз ренным в гуманистической нелояльности – с соответствующим впоследствии заклеймением. Ницше же выразил идею "антро пологического раскола" явно и недвусмысленно, в большей степени как философ: обозначив общее основание сущего и че ловеческого вида, выявив специфизирующие отличия основ ных антропологических групп и спроектировав модели буду щего общечеловеческого развития.

Ницше не чужд мессианства и пророческого духа. Он по лагал, что ему посчастливилось, после целых тысячелетий за блуждений и путаницы, снова найти дорогу, дать людям "еван гелие будущего". Особенно чувствуется этот настрой в первой части "Воли", впоследствие сходя на нет в гениальных прозре ниях последних страниц. Вполне возможно, зная субъективи стско-сестринскую историю компановки трактата, речь может идти о разновременных идеях, часто внутренне противореча щих друг другу, объединенных дилетанско-родственным про изволом в одно целое.

Аксиологическая антропология позднего Ницше базирует ся на энергийно-силовом мировидении. Раскритиковав все и вся как "ценности", пристрастно выражающие "условия" суще ствования отдельных групп, Ницше останавливается на пре дельных значениях "становления" и "силы".

Логика его генеалогической критики теории познания, по зволившая сформулировать новую концепцию, имеет следую щий характер. Каждая порода захватывает столько реальности, сколько она сможет одолеть и заставить служить себе. Концеп ция реальности той или иной породы живых существ есть ос нова для их соответствующих схем поведения. Правила, зако номерности, категории, ценности – ее координаты. Наши по требности (влечения) – вот что истолковывает мир. Мир сам по себе имеет бесчисленные смыслы, но мы выхватываем соответ ствующие нашим влечениям. Горизонты нашего познания раз линованы предельными значениями нашего выживания и удо вольствия от самореализации.

Ницше – кантианец, как впрочем и большинство совре менных философов, и прекрасно отдает себе отчет в трансцен дентальном характере познания. Каков мир сам по себе, мы вряд ли когда сможем узнать, поскольку "за" феноменальным миром следует не какой-то однозначный ноуменальный мир, а опять и опять слои феноменальных реальностей, которых мо жет быть сколько-угодно.

Ницше много страниц отводит критике парадигмальной идеи предшествующей гносеологии – идеи "истинного мира", который якобы скрыт от наших чувств, но проницаем для умо зрения. Эта конструкция "неизменного и вечного" мира иллю стрирует лишь "психологию метафизики": когда мы наши "же лательности" безотчетно проецируем на "мир сам по себе".

Вряд ли даже следует говорить, что мы "познаем" мир.

Скорее мы его схематизируем, упрощаем, округляем, упорядо чивая "под себя" информацию, идущую от внешнего и внут реннего миров. Наши "схемы сущего" предназначены для практических задач выживания. Они должны сделать мир бо лее доступным для нас - для формулировок, вычислений, опе раций с ним. И они не столько "выпытывают" что-то у вещей, сколько призваны утвердить нас в своих же глазах. Потому всегда в ходу и популярны скорее упрощения, огрубления, профанации. Всякое более точное знание неимоверно усложня ется, из него исчезает простота, т.е. понятность и однознач ность (=схематичность). Чем поверхностнее и грубее мы пони маем мир, тем он кажется нам ценнее, определеннее, красивее, значительнее. Чем глубже мы всматриваемя в него, тем более исчезает наша оценка его, надвигается бессмыслица. Человек, в конце-концов, находит в вещах лишь то, что он сам вложил в них.

Если же отвечать на вопрос о том, что же мы вкладываем (правда безотчетно) в познание, то ответ будет очень прост и неимоверно сложен одновременно. Начиная с первобытности, мы очеловечиваем мир или выражаясь философски – субъекти вируем его. Наше "я" есть для нас единственно сущее, по об разу которого мы создаем или понимаем всякое другое суще ствование. Это наши предельные границы и мерка вычерпыва ния сущего, споосб его масштабирования. "Я" – не умозри тельная абстракция, а самоутверждающееся, чувствующее, ви дящее, волящее, объединяющее все доступное ему "в себя" и "под себя". Потому "мир" – это перспективная иллюзия, кажу щееся единство, в котором все смыкается как на линии гори зонта зрения и умозрения.

Ницше отдает себе отчет в своей принадлежности к чело веческому роду: человек не может не вести себя подобным об разом, хотя некоторые из людей и способны осознавать, что это "человеческое, слишком человеческое". Как и Кант, он лишь старается делать это под прицелом выверяющей рефлек сии. Мы не можем не субъективировать мир (приписывая ему предикаты субъекта) и мы также склонны сообщать ему иллю зию "горизонтного единства". На подобных антропологиче ских посылах, т.е. самоотчетно и критически, Ницше выстраи вает свою метафизику воли к власти.

По большому счету "воля к власти" – это тоже метафора, ценность или "пафос". На самом деле, если позволительно ус ловно применять этот оборот, во вселенной есть лишь распре деления сил. Другие характеристики, типа "вселенской Воли" либо "атомов", "вещества" – будут явными психологическими проекциями человеческого обихода.

Как характеризовать общее обстояние дел во вселенной?

Ницше не для того ниспровергал "высшие ценности", пред ставления о "истинном мире", чтобы вместо них водрузить стяг своей метафизики - как очередного, "на этот раз правильного", смысла.

Но, вместе с тем, смысл присутствует в мире. Но не как тотальность, не как Целое. Лейтмотив Ницше: общего процесса нет, никаких конечных целей. Почему? Потому что общая цен ность мира не может поддаваться оценке. Любой критерий бу дет частичен и выражать одну из возможных углов зрения на мир, некоторую его проекцию – его части, фрагмента, выражая их "судьбу" в мире. Нет соразмерного миру существа, способ ного сопоставить, рядоположить мир с неким другим, возмож ным. Потому если и есть слово для общей "оценки" мира, то это слово – хаос. Хаос – в смысле отсутствия в нем общего единого порядка, схемы бытия. Однако, наряду с тем, в мире есть смыслы так сказать локального характера. Более того, в отдельных регионах бытия они могут создавать относительно устойчивые царства порядка и смысла: к примеру, жизнь на Земле, человеческая история.

Метафизические прозрения Ницше созвучны современ ным синергетическим идеям: мир в целом не имеет общего каркаса-порядка, но в своих фрагментах он вполне осмыслен.

Также это созвучно одной из версий аристотелизма: нет все общих форм, есть только отдельные тела-формы. Мировой объем сил, энергии всегда внутренне дифференцирован и пе реливчат в количественном отношении: то это рябь, то тайфун.

Или, как говорит сам философ, есть лишь пунктуации воли, отдельные центры сил, которые постоянно увеличивают или утрачивают свою власть, где пследняя в динамическом виде нии есть как аккумуляция силы, так и способ ее расходования.

Общего смысла, как общего направления развития всего мира, нет. В конце Х1Х века идея прогресса приказала долго жить и боьшинство философов, к коим принадлежал и Ницше, утвердилось во мнении, что моделью вселенной может быть лишь "круговорот", общее равновесие хаоса и порядка, восхо дящих и нисходящих линий развития. Где-то, в каком-то фраг менте вселенной, сила возрастает, и Ницше даже допускает не кую высшую в естественном распорядке точку возможной вла сти, называя ее "богом", а где-то она может рассеяться до инертного, маложизненного пространства равномерно-спящего распределения силы и воли.

Здесь настало время разъяснить, что сила и воля у Ницше есть разные понятия для описания мира. Воля – существенная, но частная характеристика силы. Как хаос и порядок. В воле укоренен любой возможный (и всегда только частный, кон кретный) смысл. Воля есть стремление, способ существования (затраты) силы. Именно потому, что нет единой субстанции вселенской Силы, а есть всегда только множество отдельных сил, центров сил, существование последних обретает свою конфигурацию, направление. Конфигурирование есть как след ствие собственного потенциала силы и способов его самоорга низации, так и итог взаимодействия-борьбы с окружением. От сюда, из онтологических глубин взаимодействия сил, рождает ся положение Ницше о единственном, объективном возможном смысле – воле к власти.

Думаю, что многие разнотолки относительно ницшевского термина "воли к власти" объясняются как особенностями ин дивидуальной творческой эволюции, так и особенностями эво люции современного ему мыслительного контекста. До "Воли", а может и до последних фрагментов ее, Ницше скорее субстан циализировал понятие "воли", понимая ее в шопенгауэровском духе: есть единая мировая воля, отдельные вещи, существа – ее инкарнации. Это бессознательное, иррациональное, инстинк тивно-жизненное начало, игра сил по ту сторону добра и зла.

Отсюда невинность и правота хищного зверя.

Почему воля к "власти"? Х1Х век – век расцвета не только биологии, но и социальных наук. Парадигмальные и наиболее интеллектуально модные категории этого времени – "жизнь" и "общество", которые причудливо переплетались во многочис ленных органицистских моделях социума a la Маркс или Спен сер. Не избежал во многом обоснованных упреков в социал дарвинизме и Ницше. Особенно в своих наиболее эпатирую щих работах "цикла Заратустры". К тому же примем во внима ние явно милитаристскую духовную энергетику Германии по следней трети Х1Х – первой трети ХХ вв., ее упоение разными там Зигфридами и белокурыми бестиями. Не случайно призна ние самого Ницше, вспоминавшего о том, что образ "воли к власти" у него родился из чувства незримой психологической силы, движущей армейскими массами во франко-прусской войне, участником которой он был – т.е. некой единой, управ ляющей массами Силы.

Но в трактате "Воля к власти" мы видим принципиальное изменение ницшевского мировидения, что и определяет наш интерес к нему не как "философу жизни", субстанциализиро вавшему "жизнь" и "волю", а как к философу-антропологу. В этом качестве – он философ скорее эпохи постмодерна. Он рассуждает о человеческом виде и перспективах антропологи ческой революции. Вместе с тем, мы уже отмечали, что и в "Воле", особенно в первой ее части, есть и старые ницшевские клише. Хотя их немного, но они свидетельствуют скорее о пе реходном характере многих эссе-фрагментов работы. Однако именно эти клише часто и поворачивают наши интерпретации в привычную колею "стереотипного Ницше". Потому следует разобраться с ними.

Понятие "власти" неудачно в том отношении, что содер жит имманентные ему социально-организационные мотивы.

Конечно, многие концепты, метафоры, имевшие ранее скорее житейско-конкретный статус, могут использоваться и исполь зуются философами экстраполятивно – те же "воля", "орга низм", "мысль", но требуют каждый раз настойчивых поясне ний-уведомлений автора. "Власть" у Ницше постепенно напол няется более нейтральными (т.е. менее общественными) харак теристиками. Прежняя смысловая доминанта "господства подчинения" постепенно заменяется более утонченной интел лектуальной конструкцией "самоорганизация-перспективизм", что более отвечает изменившимся взглядам Ницше на характер становления.

"Власть" есть не просто доминирование благодаря подав лению, лобовому, фронтальному давлению силы. "Власть" субъективируется, интеллектуализируется, что не характерно для "классического" Ницше, у которого "яйцеголовые", нытики и декаденты явно рассматривались как сорная порода.

В "Воле" "власть" понимается уже не только в ее проявле нии доминирования, скорее результата, а уже и со стороны ее "механизма". "Власть", большая она или мизерная, есть всегда бытие в качестве субъекта – оформления силы (формы-для силы), суть которого – в полагании перспективы. Всякий центр силы конституирует из себя весь остальной мир (мир-для себя), т.е. меряет его своей силой, осязает, формирует. В борь бе-взаимодействии он как самоорганизует свой потенциал, так и устанавливает (через мерение силами со своим окружением) свои возможные пути существования, перспективы. А коль скоро все сущее имеет не косный, вещественный, а силовой, энергийный, динамический характер, то "воля" и "власть" ока зываются вполне онтологическими описаниями процессов то тального становления как непрерывного мерения силами мно жества центров, пунктуаций мирового пространства.

Значения "воли" и "власти" в том, что они, понятые в по добном нейтралистско-силовом духе, сообщают смысл отдель ным фрагментам в целом бессмысленного мира. Субъектив ность и есть "воля к власти", желание самореализоваться, про явить себя, жить, чтобы жить. Лишь она вносит какой-то отно сительный смысл в мир хаоса круговорота сил. Но смысл воз можен только как всегда отдельный, "для кого-то".

Таким образом, мы можем констатировать, что изменения смыслов понятия "воли к власти" индексирует существенную эволюцию взглядов Ницше от типичного "философа жизни" (когорты Зиммеля и Дильтея) к глубинной метафизике антро пологического толка. Собственно в последнем качестве, как автор собрания тезисов "Воли к власти", он и является "пара дигмальным" философом и для Хайдеггера, и для постмодерна.

Но каково применение новой методологии "воли к власти" к пониманию человека? Каковы основные особенности антро пологической ситуации в контексте метафизики воль?

Жизнь, одним из проявлений которой – человек есть по Ницше специфическая воля к аккумуляции силы, частный слу чай воли к власти. Жизнь повышается в самоорганизации как развитие способности к более эффективной внутренней работе.

Однако ее эффективность должна проявляться во внешнем ус пехе индивида (центра силы) – как установление приоритетно сти его перспективы, направления и способа самореализации.

Тем самым, происходит размежевание с дарвинистской мето дологией, влияние которой близорукие исследователи находи ли и находят у Ницше. Последний даже счел необходимым на писать специальный раздел "Анти-Дарвин".

Основное, решающее различие между ними – в понимании именно бытийного характера жизни. Не "самосохранение", ко торое имеет ключевый смысл пассивности, "удержания", "со хранения", пусть даже и в виде "активной обороны", где изме нения идут под воздействием внешних факторов, а само оформливание, сила, идущая из себя, изнутри, самоутвер ждающаяся активность. Здесь внутренние факторы – главные.

Воля к власти – огромная сила, созидающая изнутри свои же формы проявления, которая обращает себе на пользу, эксплуа тирует внешние обстоятельства. Жизнь – это не то, что стре мится себя сохранить, а то, что стремится жить, проявить себя, свою силу.

Особо подчеркивает Ницше негодность дарвиновской ме тодологии (самосохранение, отбор сильнейших и функцио нально совершенных, постепенное прогрессирующе приспо собление) по отношению к человечеству. Между тем человече ство – вид разумных животных и имеет место быть на планете в этом качестве, чтобы ни придумывало себе индивидуальное сознание философа или поэта. Однако "человечество" – такая же, ничего не говорящая метафора, как и ранее использовав шийся активно философами термин "человек". "Человечество" как философское понятие, обозначающее характерный вид жи вых существ, имеет важнейшее смысловое значение прежде всего как выражение совокупности популяций и этносов. Затем сюда добавляется этническая производная - культурно цивилизационные "истории".

Но поднявшись выше истории вида как истории борьбы, побед, поражений, расцветов и прозябаний отдельных этносов, мы приходим к метафизической истории вида, где действую щие факторы более фундаментальны, а значит более абстракт ны. Ницше ставит вопросы именно о подобном, фундаменталь ном антропологическом раскладе. Каков состав, основные субъекты нашего вида, можно ли вообще говорить о "человече стве"? Есть ли какие-либо закономерности и направленности в существовании вида? Что нас ждет, каковы перспективы ос новных центров сил человечества?

Всякое существо есть воля к власти. Будь оно индивиду ально либо естественно-собирательно (этнос, популяция). По тому Ницше говорит о двух волях: коллективной (стадной) и индивидуальной. Оставаясь все же индивидуализирующим ис следователем, он основной акцент в анализе состава вида дела ет именно на критериальном определении основных категорий "человеческих атомов", т.е. отдельных людей. Даже людская общность, обладающая некой стихийно-суммативно органи зующейся волей, представляет у него собирание сходных по своей силе индивидов.

Ницше мало интересуют социальные признаки – они ско рее производны от индивидуальных воль, являясь следствием борьбы и отдельных судеб (восходящая и нисходящая соци альная мобильность). Также и этносы для него в принципе го могенны: исторические случайности возносят одни из них и оставляют в забвении другие. Благоприятные условия, истори ческая удача "благоволят" к одним и обходят другие. Но это, опять-таки, скорее метафоры для обозначения статистических закономерностей "разброса" этносов по планете – кому и как "повезло" в этом отношении. Ницше весьма нелестно судит о своих соотечественниках: они неотесанны, неповоротливы, грубы, слишком немцы (льняные волосы, бессмысленные голу бые глаза и накачанный пивом живот). Любой еврей, говорит якобы антисемит Ницше, во много раз более утончен и развит.

Местами он просто несправедлив к своему этносу и его вели ким представителям (Канту, Шопенгауэру, Лейбницу, Гете), обвиняя их в "немецкости" как определенной, узкогоризонтной манере мыслить (схоластика и вычуры). Ницше полагает, что немцы много позаимствовали скорее у французов, англичан и итальянцев. Не правда ли, знакомые мотивы – и у нас многие склонны к юродствованию и занижению национальной само оценки. Китайцы – более удачный тип, чем европейцы, ибо они нашли стабильность и внутреннюю гармонию этноса - продол жает Ницше, - тем самым окончательно снимая с себя обвине ния в какой-либо форме национализма или расизма. Этносы – как некоторые сверхиндивидуальности: одни слабее, другие сильнее, но в принципе они равноценны.

Основное внимание Ницше фокусирует на анализе основ ных антропологических "разрядов", которые есть в любой че ловеческой общности, образуя собой невидимую и непони маемую многими, неформальную структуру. Эти метафизиче ски разряды, в отличие от социальных групп, не имели и не имеют самоотчетных, объединяющих форм сознания, хотя ин туитивно и могли осознаваться некоторыми людьми. Правда одна антропологическая категория сумела, как полагает Ниц ше, создать манипулятивную идеологию, мировоззренческую сеть для других (христианство), но сделала это, опять-таки, во многом безотчетно. Задача – прояснить действительный, уни версальный антропологический состав человечества и устано вить глубинные генеалогические связи различных ценностных систем.

Нельзя сказать, что Ницше особо оригинален, используя обычную для любого языка тринарную конструкцию: "силь ные, средние, слабые". Но в этом, вероятно, и сила ее доступ ности, убедительности. В отношении критериев определения "who is who" у Ницше та же эволюция, что и в понимании "во ли к власти", о чем уже шла речь выше.

Когда он полагал единую, субстанциальную "волю к вла сти" в конкретизации отношений межсубъектного "господства подчинения", то и "сильные" определялись достаточно просто – это "господа", имеющие некую сверхвитальность, подавляю щую окружающих. Власть, как она понималась прежним Ниц ше, всегда удел сильных. Собственно само нахождение у вла сти свидетельствует автоматически о высокой природной силе индивида. Отсюда даже некоторое низкопоклонство Ницше пе ред господствующими классами, которое он не изжил до конца и в "Воле". Что разительно отлично от собственного психотипа Ницше, не умевшего, как вспоминают современники, как-то лично влиять на людей, да просто ладить с ними. Б.Рассел до вольно зло, хотя и справедливо, отмечает в своей "Истории за падной философии", что девять из десяти женщин вырвали бы из рук самого Ницше плетку, вздумай он сам прийти с ней к ним, как то он советовал мужчинам в трудах "цикла Заратуст ры".

От подобной, довольно грубоватой схемы "власти подавления" как свойства "сильных", Ницше постепенно отка зывается, однако именно она и прилипла к нему как его идей ная марка. Можно лишь предполагать, что взросление Ницше, его знакомство со многими представителями властвующей эли ты, убедили его в том, что не только сильные у руля, а также и сама власть может быть разной степени интеллегентности.

Однако можно с достаточной степенью уверенности утвер ждать о радикальном изменении позиции Ницше в определении критериев антропологического расклада, которая была связана с изменением осмысления феномена власти.

Напоминаем, Ницше приходит к полаганию перманентно го мирового круговорота-становления множества индивиду альных центров силы, где "воля к власти" есть, если так можно выразиться, форма. способ осуществления этих конкретных сил. Последние раскрываются в понятиях "самоорганизация перспектива", "направление", "смысл существования". Понят но, что и интерпретация человеческих "силы" и "воли к власти" должна была бы соответственно измениться. Как и критерии определения "сильных и слабых". Так оно и происходит.

Хотя и в "Воле" еще местами раздаются ностальгические тамтамы бестиальности: "мужество естественных инстинктов", "жизнь есть результат войны, само общество – средство для войны", "неморальный как природа", разглагольствования о добродетелях варваров (мясо, крепость тела и пр.), но уже бо лее решительны иные мотивы.

Поздний Ницше эволюционирует в стороны столь ранее им презираемого и поносимого гуманизма. Конечно не того, абстрактно-сусального, лицемерно-буржуазного, каковой сей час ханжествует на просторах свободного мира. Знание об ан тропологическом расколе, объективно разных целях основных субъектов вида остается.

Но Ницше утверждает уже как заправский гуманист: цен ность нашего мира не во внешнем мире, а в человеческом су ществовании в мире. Мир ценен присутствием в нем человека, трагического героя бытия. Прежняя схема: сильные – биологи ческий цвет вида, его цель;

слабые и средние – досадное пре пятствие, пересматривается. Нет высших типов человека гово рит уже Ницше, а если и есть, то они ненадежны и эфемерны (романтики, художники, философы – те категории, о которых прежний Ницше иначе чем с презрением не говорил, не то, чтобы относить их к высшей породе людей).

Признаками возрастания силы в человеке уже служат скепсис, свобода духа. Он также считает возможным говорить об интеллигентной воле к власти (Наполеон, Бисмарк). Иные суждения есть уже о "маленьких людях", "умеренных". Что же произошло? Каковы теперь мерки "силы" людей?

В соответствии со своими изменившимися метафизиче скими установками, Ницше уже более дифференцированно от носится к понятию "воля человека". У любого существа (цен тра силы) есть воля к власти, которая есть не что иное как спо соб самореализации его внутренней силы, ее перспектива. Ин дивидуальная воля тем совершеннее, чем более она способна к самооформливанию, где эффективнейшими формами являются разум, рефлексия, стремление к свободе. Разум, утверждает Ницше, есть свидетельство суверенитета воли, в противопо ложность суверенитету животности. Но, забегая вперед, спро сим: для кого совершенна? Окажется впоследствие – не для вида.

Воля отнюдь не является только синонимом значений "хо тение", "вожделение", "влечение", "инстинкт". Эти термины обозначают скорее минимальный уровень проявления силы – уровень простого самоподдержания этой-вот конкретной силы, которая либо не способна, либо пока не имеет собственных стратегий-перспектив. Этой силы может быть по потенциалу и "много", но она не может, по каким-либо причинам, самоорга низоваться в некий способ, жизненный стиль, ясную перспек тиву, т.е. стать вызревшей "волей к власти". Однако в боль шинстве своем глубинные причины все же в недостаточном объеие жизненной силы данного человека (центра силы). В по добных слабых волях, представляющих собой максимум при родно-спонтанного, неорганизованного и минимум самообуз дания, выдержки, отсутствует главное – аффект команды, ко манды, отданной себе.

Те, кто обладает лишь волей к самоподдержанию, вернее она ими обладает, и представляют собой собственно "слабых" – так сказать в чистом виде. Их отличает: слабость воли, неоп ределенность личности, внушаемость, неумение владеть собой.

Неудачник – физиологическая неудача, это от рождения и ни чего не попишешь, не изменишь. Человек может стать толь ко тем, что он есть. Именно "слабые" – амбициозные посред ственности, завистливые и мстительные ничтоженства – дено тат "животного дна" в человечестве, где и воля у них выражает суверенитет животности. Без царя в голове, воинственная не вежественность, тупоголовые – характеристики, указывающие на скудость представленности собственно человеческой формы воли – разума и духа (самоопределения и самополагания).

Природа силы, - говорит Ницше, - власть над собой. Тот достигает максимума власти над другими и обстоятельствами (оптимума самореализации, жизненного самораскрытия), кто максимализирует ее сначала над собой. Овладение собой – это и есть самоконцентрация, сбережение и накопление силы, по средством ее гармонизации, сглаживания внутренних противо речий, есть собственно создание потенциала силы воли для преодоления уже внешних препятствий.

В отличие от воли к самоподдержанию, этого видового минимума, позволяющего видовой единице существовать и об служивать себя как "отдельное" (жить своими страстями, под их руководством), воля к самооформливанию есть становление человека в собственном смысле этого слова – благодаря на пряженнейшей работе его души. Она и является критерием "сильных". Что же есть воля к самооформливанию?

Ее образуют выдержка, самообладание, самоопределение.

"Я ценю силу известной воли по тому, какую меру сопротивле ния, боли, мучения она может перенести и обратить себе на пользу" – утверждал Ницше. Насколько человек способен про тивостоять неблагоприятному давлению, не сломаться и не только сохранить себя, выстоять, но и обратить в собственное приращение силы свои же страдательные состояния. Эту, ус ловно первую, стоическую стадию самооформливания прохо дят многие. Ницше здесь более объективен по отношению к прежде третируемой им массе простого народа. Многие "ма ленькие люди", отмечал он, проявляют мужество в преодоле нии необходимости – в практической жизни они ведут себя бо лее как стоики-философы.

Следующей градацией воли к самооформливанию являет ся способность к овладеванию собой: укротить и заставить служить себе свои же аффекты и страсти (в власти, обладанию, любви, мести). Систематическое, основательное самообладание – критерий, отличающий "сильных" от "слабых" либо "сред них" ("маленьких людей"). Контроль и рассудочность – в осно вании системы самообладания.

Самостоятельное умерение себя, сознательное придание себе же своей меры, укрощение и сублимирование своих внут ренних сил и аффектов. Самые сильные – умеренные, люди, отказавшиеся от крайностей чувств или мыслей. Спокойные, контролирующие себя и свое окружение, не принимающие близко к сердцу мнения и предрассудки других, не живущие порывом, страстями, не завидующие богам и не самоунижен ные слабостями людей.

Индивиды, довлеющие самим себе, постоянно упражняю щиеся в самообладании, и составляют антропологическую ка тегорию "сильных". Но как и куда они употребляют свою силу, в какой перспективе, каком направлении – это внутренне раз личает их. Сама способность самоуправления атрибутивна и прямо пропорциональна индивидуальному объему сил. И здесь все было бы ясно и без проблем, если бы не существовало соз нания. Последнее сделало возможным именно человеческим центрам сил эффективно и многосценарно обсчитывать их жизненные перспективы, обеспечив безмерное стратегическое превосходство в ясности, произвольности и простоте перед ри гидными и близорукими перспективами животных центров сил.

До тех пор, пока основная определительная мощь сознания об ращена вовне, на завоевание жизненного пространства, при со хранении внутри себя полубессознательного стихийного един ства на базе решительной самоуверенности и непротиворечи вости. Это тип "варвара", столь излюбленный Ницше по его ранним работам.

Однако есть и другие "сильные", чье сознание пошло дальше, обратив определительное внимание на само себя, при ступив к испытанию обоснованности своих перспектив. Воля к власти может переродиться в волю к ничто, когда рефлекси рующее сознание начинает сопоставительно-выясняющую ра боту над общепринятыми и своими собственными основаниями и ценностями. Ранее Ницше зачислял всех этих скептиков, ни гилистов, пессимистов однозначно в разряд "слабых злодеев", которые, будучи не в состоянии радоваться простой чувствен ной жизни, как бы специально придумывали интеллектуальные и моральные оправдания своей безвольности – в полагании смыслов "абсурдности и бесперспективности" мира и человека в нем. Позже Ницше открыл в себе подобного же нигилиста, отнеся свое учение к этическому пессимизму. Правда он раз личает: конструктивный нигилизм, т.е. отрицание для полага ния чего-то нового, и, нигилизм застывший, вымученно бессильный, самоубийство духа.

Так или иначе, но в "Воле" он уже легитимирует в качест ве "сильных" самоопределяющихся и, вследствие этого, внут ренне разрывающихся людей. Он прекрасно сознает опасность рефлексии для "сильных". Познание грубо упрощающе по свой природе и, наряду с этим, эффективно, дает необходимую для решительной практики простоту однозначности. Изнуряюще последовательное познавание, к которому относится и самопо знание, превращается из эффективного орудия выживания в обессиливающе-усложненное знание о безмерности неведомо го и мизерности, относительности якобы "познанного". Дли тельное вопрошание разрывает душу, сегментирует ее на про тиворечивые, самостоятельные блики, никак не желающие сли ваться в одно спокойное, гармоничное, уверенное духовное мерцание, столь свойственное так называемым "цельным нату рам".

Ницше говорил даже о необходимости "воли к неведе нию". Нас должен покрывать большой, прочный колокол неве дения – так оно лучше, цельнее, безмятежнее. Но он уже не столь категоричен в требованиях отказа от интеллегентско рефлексивных "штучек" и жизни по естеству и наиву, хотя местами этот его классический речитатив все же еще звучит.

Однако складывается впечатление, что он уже устал петь ди фирамбы радостям здоровой, незатейливо-простой чувственно сти, силе нахрапистых и самоуверенных.

В себе же он чувствовал силу с другими формами выра жения. И этим формам он симпатизировал все больше и боль ше, уравнивая их с классически-властными (война, управление, политика, бизнес). К "сильным" он уже начинает осторожно причислять и нигилистов, и скептиков. Ранее он однозначно героизовал лишь здоровую чувственность, аффекты, буйство, цельность, в "Воле" – уже любуется трагизмом человеческого бытия, его величественными внутренними изломами. Самое несчастное и самое меланхоличное животное – по справедли вости и самое веселое. Человек – сосредоточие и трагический герой бытия, имеющий родство с решающей и ценной в себе стороной бытия.

Самоопределение, скепсис, свобода духа, сопряженные с имманентной опасностью саморазъедания души, но они же ме рила возрастания силы. Часто они выглядят праздными, сами усложняют себе жизнь, богаты душевными противоречиями, утончены, изнежены – и в глазах Ницше это уже не только де каданс, но скорее заплутавшая сила. Сила, чья воля к власти стала волей к ничто.

Высшая ступень самооформливания воли – установление суверенных ценностей. Пророк, законодатель, полководец, фи лософ, ученый, поэт: люди, способные силой своего интеллек та, внушения, самоуверенности создавать и утверждать новые мировидения, в которые затем включаются другие сознания, цветы воли к власти.

Итак, все человечество оказывается разделенным Ницше на три категории: "слабые, средние и сильные". Вполне понят но. что большинство оказывается "средним", а категории "сла бых" и "сильных" малочисленны. Большинство – "маленькие люди", народ, физиологическая норма, средний объем жизнен ных сил, позволяющий стоически выносить все тяготы и испы тания, добиваться основательных и средне достойных резуль татов. Мера силы, сопряженная с этой категорией, вполне дос таточна для успешного выживания, а значит для порождения богатства соответствующих духовно-интеллектуальных сопро вождений выживания. Вообще-то именно "маленькие люди", народ – действительный локомотив вида. В смысле того, что именно большинство продуцирует имеющийся в данный исто рический период символический микрокосм значений, пред ставляющий собой гигантскую, восхитительную мозаику гени альных мыслей, интуиций, наблюдений, сравнений, образов и т.п. Каждый средний человек за свою жизнь был, хотя бы еди ножды, в периоды своих подъемов, автором частей этой мозаи ки. Но лишь единицы способны схватить, зафиксировать и сде лать общедоступным свои обретения.

Если слабые это физиологическая неудача, то сильные, напротив, генетический успех Суть не в том, что они – якобы движитель прогресса, генераторы идей. Они скорее гениальные выразители, цветы, растущие на богатом гумусе значений "молчаливого большинства". Из мозаик значений они способны создавать целостные, синтетичные и самодостаточные "жиз ненные миры", полагать их и уверять в них других. Потому они способны быть поводырями других: их кругозор шире, их пер спектива способна к аккумуляции большего числа значений и внесение в усвоенный объем инициативы конфигурирования.

Собственно грань между средними и сильными условна и подвижна. К природным дарам добавляется практика индиви дуального жизненного напряжения. Автоматизма нет и не мо жет быть. Ницше указывает наряду с главным признаком, са мообладанием, и условие его реализации: усердный труд, по стоянное упражнение, интенсивная работа души. "Крепкий се редняк" может благодаря интенсификации напряжения само развития воспарить над миром повседневных смыслов в об ласть метафизических перспектив, равно как наоборот, тот, кому многое дано "само собой", может застыть на достигну том.

Критерий, по которому выделяются антропологческие ка тегории, с одной стороны, интуитивно очевиден и понятен (каждому по-своему, по мере его собственных сил), с другой же стороны, очень условен, абстрактен и метафоричен. Хотя чего еще ожидать от метафизического критерия, разделяющего человечество на некоторые разряды?

Критерий – во внутреннем профиле индивидуальной силы:

насколько он вообще представлен, выражен, способен к само развитию. Он не может быть выразимым количественно, соот ветственно, выступать "инструментом измерения" живой инди видуальности. Он применим как масштаб всегда post faktum для определения значимости какой-то отдельной личности, т.е.

определяет ее по плодам ее, предметным результатам. Лишь когда уже все прошло и ничего не добавить – можно по дос тигнутому квалифицировать человека, отнеся его к той или другой категории. Тем более, что многие балансируют и пере рождаются в своей жизни.

Также явным недостатком ницшевского критерия "само оформливания силы" является гиперболизация и метафизация лишь одного из жизненных циклов человека – фазы жизненно го подъема, прилива сил, успешности, удачи, физиологическо го оптимума. Стоит ли говорить, что всем, даже наиболее сильным, присущи и жизненные периоды депрессии, упадка, когда слабость правит бал именно на физиологическом уровне.

Конечно, Ницше отдавал себе в этом отчет, но не успел, похо же, дифференцировать, более развернуто описать такие явле ния как "слабость сильных" или "звездные часы средних".

Вернемся к проблеме неустранимой аксиологичности от ношения человека к миру. Мы сообщаем, вымышляем, припи сываем миру свои правила игры. Ценности, конечно же, это наивно, и слишком "по-человечески". Но это наивно только до тех пор, пока мы всерьез принимаем свои положенные ценно сти за "объективное положение дел самих по себе". По другому то мы просто не можем и не в состоянии жить – своей манерой бытия мы аксиологические существа, интенциональ ность и есть наша бытийная конфигурация. А раз так, то дело лишь в том, чтобы постоянно масштабировать наше оценива ние релятивистско-толерантной системой координат. Проще говоря, помнить о том, что все ценностные системы соотноси мы, обслуживают практику определенных антропологических ли, этнических ли, социокультурных ли категорий людей. То есть они имеют не указывающий, этико-онтологический харак тер. а исключительно регулятивный характер. В том числе и так называемые "высшие", "общечеловеческие", "абсолютные" ценности. Ницше, таким образом, по сути продолжил транс цендентальное философствование Канта в антропо аксиологическом измерении. Кант масштабировал познание – структурированием наших познавательных способностей и сознания. Ницше же масштабировал этико-онтологические (а по сути "чисто" онтологические) притязания – посредством ге неалого-аксиологического анализа антропологического соста ва, "субстрата" этих притязаний.

Однако устанавливать ценности необходимо для имма нентно оценивающего существа. В истории людей это сплошь и рядом делают наиболее выдающиеся индивиды, самородки воли (к власти либо к ничто). Раз этого не избежать, так может все же можно найти оптимально-рабочую для вида систему ценностей, которая, не претендуя на "конечные цели", помня о мире вечного становления, могла бы предложить мотивации.


активизировавшие творческие потенции вида?

С одной стороны, Ницше явно хотел ее создать – для этоса "сверхчеловека", с другой же, в своих последних размышлени ях, он приходит ко многим неприятным для себя выводам от носительно реальности подобного проекта. Зависает в про страции бессмысленности и сама идея "антропологической ре волюции". Она оказывается никому не нужной, кроме Ницше и настроенных так же, как он.

Вот и в "Воле" Ницше местами настроен мессианистски:

громит ценности старого мира, отмечает ростки нового, пыта ется формулировать новое евангелие и даже строит какие-то туманные конструкции чуть ли мирового заговора и овладения планетарной властью тайной когортой "сильных". Но он не был бы столь интересен нам, если бы оставался только социальным прожектером, которых пруд пруди в любую эпоху. Нет. Он с горечью и тут же (достоинство сестриной компановки текста) пишет о невозможности антропологической революции – пере стройки человечества на базе ценностей жизненного горения и экспансии против нечеловеческого, очистки его от "генетиче ского баласта". Невозможно, поскольку противоречит биоло гическим реалиям, самим основам видовой жизни.

Метафизические идеи Ницше относительно человеческого вида очерчивают поле его возможных перспектив. Человечест во он не рассматривает как уже сложившийся, вид, с четкими и общими критериями. Во-первых, потому что настроен ради кально антипрогрессистски. Это естественно следует из его он тологической концепции. Человечество не представляет собой прогресса в сравнении с животными, т.к. вообще нет прогресса в реальности самой по себе и к тому же бессмысленно сравни вать явления совершенно разной природы. Люди и животные – это просто разные реальности, а человек склонен сравнивать себя с предшествующим по им же выбранной шкале измере ния, которую он полагает главнейшей. Однако это совсем не так. Никто не сможет убедительно доказать общеонтологич ность "колеи разума", в коей мы вроде бы как достигли каких то относительных успехов. Метафизические заклинания идеа листической философии о субстанциальности разума во все ленной выражают скорее "психологию надежды". По ней тральному же критерию, хотя бы по той же ницшевской "воле к власти" принципиальных различий между человечеством и ос тальным живым нет.

Во-вторых, человечество еще не целое: ни расово, эконо мически, культурно, ни, тем более, духовно. Оно есть, как го ворил Ницше, тесно переплетающаяся масса восходящих и нисходящих жизненных процессов. Можно лишь добавить, сто лет спустя, что лишь в начале ХХI века мы видим зарницы на ступающего единства: социально-экономическая интеграция (доллар, евро, ООН, глобализм, pax amerikan), процессы куль турной (масс-культура) и информационной (Internet) консоли дации, - правда, все они скорее в имперском варианте, впро чем как всегда в истории человечества.

В-третьих, человечество как вид не прогрессирует, уро вень вида в целом не повышается, пропорция "слабые-средние сильные" неизменна. Если и достигаются "высшие типы" (са мополагающие индивиды), то они не сохраняются. Самые бо гатые и сложные формы неустойчивы, легче гибнут. Только низшие типы обладают устойчивостью благодаря феноменаль ной плодовитости. Краткое существование красоты, гения и Цезаря есть явление sui generis: такого рода вещи не передают ся по наследству. Более того, Ницше склоняется ко мнению, что рост власти вида зависит не от сильных вовсе, а от преус пеяния средних и низших типов, благодаря их устойчивости и плодовитости. Высшие – опасность для вида, риск новых форм.

Вид, в лице своей силы, коллективной воли слабых и средних, всегда стремится погасить индивидуальную волю выдающихся индивидов. Это необходимая самооборона против того нового, что когда-нибудь будет способно поставить под вопрос преж нюю миллионнолетнюю биологическую форму вида. Ибо по беда "сильных"противоречит коренным интересам вида (са мовоспроизведение и устойчивость). Ведь когда утвердится господство "сильных" и их ценности, то нарушится жизнен ный баланс: 1\ исчезнут позитивные черты человека, его духа, привносимые "слабыми": сострадание, понимание, терпение, гибкость;

2\ исчезнут сами "слабые" от презрения к самим се бе. И, добавим к соображениям Ницше, среди "сильных" уже начнется новый виток расслоения: выделение "суперсильных".

И, наконец, в-четвертых, развитие человечества, полагает Ницше, вовсе не обязано подчиняться нашей привычной моде ли рассмотрения эволюции живого организма: "юность зрелость-старость". Слои развития могут лежать и вперемежку друг с другом. Может через несколько тысячелетий будут су ществовать более юные типы человека, чем теперь.

Подобное, закатное для Ницше, понимание природы чело вечества как вида среди других бытийных форм, вносит суще ственные коррективы в его идею "антропологической револю ции". Ницше вообще можно назвать "философом антрополо гической революции", нежели "философом жизни" или "ирра ционалистом", последние характеристики второстепенны.

Человек должен быть преодолен, полагал Ницше, - нужно отправляться от полного и смелого признания ценности совре менного человечества. Оно еще не так эффективно, но здоро вья прибывает. Упадок есть симптом подспудного процесса перестройки. Это слова Ницше характеризуют его мессианист ско-антропологическую настроенность. Столь, кстати, созвуч ную современным в его время: марксистскому проекту и про ектам онтологического переустройства русских космистов.

В трактате присутствуют две модели "антропологической революции": старая и новая, фрагменты которых причудливо перемешаны стараниями Е.Фёрстер-Ницше. Первая, "заратуст ровская", достаточно проста и незатейлива: все позитивное, жизнеспособное сосредоточено у природных владык, господ, сильных. Так называемая "гуманистическая идеология" долгие века иезуитски сковывала энергию и мощь "высшего типа" лю дей. Как сбросить иго пигмеев? Путем кропотливой, незамет ной, заговорщеской работы, чтобы в час "Х" одним ударом придти к власти. В известный момент своих раздумий Ницше даже набросал довольно патетическую заговорщеско буффонадную схему, из которой затем и произросли ядовитые побеги фашизма.

Высшие индивиды каким-то тайным образом объединяют ся, долгие годы выжидают, занимаясь укреплением дисципли ны воли, тренировками совершенствуя искусство носить маски, владеть своими аффектами. Принципиальное внимание уделя ется брачное политике внутри сего "тайного ордена". Цель – власть над планетой, законодательство будущего. Внутри "сво их" – благожелательность и поддержка, как, впрочем, и в лю бой замкнутой социальной группе. Приход к власти на Земле у Ницше туманен. Он, по его же словам, был настроен всегда ан тиреволюционно: толпа восхочет "нашей руки" и призовет в пастыри. Почему при этом она опять, как всегда в истории, лишь не использует "сильных" как менеджеров, Ницше не уточняет.

Иная модель "антропологической революции" присутству ет более во второй части трактата. Она следует из новой ре дакции концепции "воли к власти". Нет конечных целей, "выс ший тип" фукционален и необходим лишь в балансе с другими антропологическими типами. Ницше убеждается в том, что его партийная позиция "сильного" противоречит велениям вида в нас, великого и безмолвного. Желание того, чтобы люди жили интенсивно, творчески, ярко, чтобы исчезли тупость, посредст венность, равнодушие, растительное существование – несбы точно, ибо нарушает объективный биологический расклад че ловечества. Последнее, объективное обстояние дел, или то, что мы принимаем за таковое, есть прежде всего закон "сохранения биологической массы". Он уничтожит опасные прецеденты возрастания отклоняющегося и восстановит извечный баланс трех антропологических групп в своем составе.

Но где же революция? Означает ли это, что Ницше при нужден отказаться от своего любимого детища? Нет, "Воля" – переходная работа к чему-то, что, увы, никогда уже не состо ится. Но контуры иного подхода все же зримы.

Убедившись, что биологическое Man, некая объективная, безыменная логика больших масс людей и велений тела каждо го из нас, вновь и вновь восстанавливает видовой архетип су ществования, Ницше радикализует свою позицию.

Предстоящую метаморфозу он уже склонен представлять вне рамок развития и без цели: как куколка превращается в ба бочку. Будущее не будет лучше, сложнее, совершеннее либо наоборот, а просто другим. Другая его мысль еще более ради кальна: народы и общества являются лишь материалом для создания отдельных ценных индивидов, которые онтологиче ски значимы именно как индивиды. В условиях генно-видового статус кво (гениальность в большинстве случаев не передается по наследству, низкая плодовитость и распыленность носите лей этих генов в популяциях) они вряд ли смогут когда-нибудь противопоставить себя старому виду как начало новой, более совершенной расы.

Однако наиболее глубокая интуиция присутствует в параграфе, где определяется подлинный субстрат "антрополо гической революции". Ницше утверждает, что все наши пола гания целей, наши хотения, наши "я" – скорее всего ширма, знаки существенно иного, не имеющего воли, бессознательно го. И это не фрейдовское бессознательное, неосознаваемая часть психической жизни. Подлинность вида в нас, единствен ная реальность, постоянно удостоверяемая и несущая собст венно "нас", сознание – наши индивидуальные тела. Сознание возомнило себя господином, особенно когда тело здраво и не беспокоит дух. Однако оно – обслуга тела, которое и есть единственный подлинный, натуральный субстрат антропологи ческой эволюции, а затем, возможно, и "антропологической ре волюции".


Короче говоря, во всем развитии духа, быть может, дело идет о теле: это – достигающая сознательности история того факта, что образуется тело более высокого порядка. Органич ное поднимается на более высокие ступени. Наша жадность в деле познания природы есть средство, при помощи которого наше тело стремится к самоусовершенствованию (и, соответст венно, более пролонгированному существованию). Или скорее:

предпринимаются сотни тысяч экспериментов, чтобы изменить способы питания, обстановку, образ жизни нашего тела: созна ние и оценка в нем, все виды удовольствия и неудовольствия суть показатели этих изменений и экспериментов. В конечном счете, утверждал Ницше, дело идет вовсе не о человеке: он должен быть преодолен.

Сознание коррелятивно с телом, подстраивается под него, оно – квартиросъемщик, как бы оно не полагало себя домовла дельцем. Оно вообщем-то паразит тела, хотя, как правило, по лезный, и подчинено ритму жизни хозяина. Тело, с его основ ными физиологическими, бытийственными характеристиками (краткосрочность, видовая функциональность, стадиальность, контекстуальная встроенность), подспудно задает и метафизи ческие горизонты сознанию. Лишь изменив конститутивные параметры плоти мы сможем стать иными: и по сознанию, и по жизненным перспективам.

Итак, можно утверждать, что именно Ницше является подлинным метафизиком "антропологической революции". В рамках естественно-объективистского подхода он попытался определить истоки и перспективы извечных, глубинно человеческих интенций: к преодолению своего смертного и за висимого удела, к бытийному прорыву в иное.

1.2. Перспективы Современную нам антропологическую ситуацию как нель зя лучше характеризуют пророческие слова того же Ницше:

"небесное царство нищих духом уже началось". Происходит гигантское нивелирование культуры благодаря процессам по литической, экономической, информационной интеграции.

Массовый вкус выбирает и поощряет развитие определенных, соответствующих ему по складу и сложности, культурных форм. Этот процесс уже неоднократно описан (наиболее ярко – Ортега-и-Гассет, "Восстание масс") и представлен массами "образованцев" в странах "золотого миллиарда" (компьютерная грамотность, узкая профессия, у нас сюда еще добавляется знание английского). Впрочем, гораздо опаснее в будущем экспансия все возрастающих невежественных людских масс из "третьего мира" ("юга"), где чрезвычайная плодовитость сосед ствуют с агрессивным традиционализмом. Причем последний инфецирован алканием высокого уровня потребления и ради кального передела мировых благ. Все это чревато новыми грандиозными мировыми конфликтами.

Имеет ли смысл идея "антропологической революции" в наши дни? Или это явление утопизма общественного сознания Европы Х1Х века? Или это болезненное выражение устремлен ности только "фаустовского человека" к бесконечности?

Думаю, что идея "антропологической революции" хотя и получила яркое, рационально-иррелигиозное выражение преж де всего в Европе, благодаре более ранней и радикальной ин дивидуализации, но имеет все же общечеловеческий характер.

"Общечеловечность" не означает "всем" присуща, а устойчиво и везде – определенной категории людей. Они – идеалисты, нонконформисты и космополиты, разумеется, с разной степе нью интенсивности выражения этих качеств. Вместе с тем, следует помнить и том, что устремленности к свободе и бес смертию имеют и иные, конформистские формы философско идеологического воплощения – в религиях "спасения".

Метафизические устремленности, порождающие идею "антропологической революции", носят активистский, аффек тивно-волевой характер. Это ненависть к зависимости, подчи нению, игре по чужим правилам, отчаяние перед небытием.

Они проистекают из тоски по свободе, сладких грез о насы щенной радостями, приключениями и достойно переносимыми испытаниями, из мучительного ожидания хоть какой-нибудь новизны, от жажды существования. Разумеется, лишь интен сивная степень аффектов (зависимая от объема витальности), присущая определенной антропологической категории, спо собна поддерживать высокий и наступательный накал этих страстей.

Ослабленный, обессиленный их вариант дает конформизм терпения, покорности и добровольно-успокоенного рабства – духовное основание "нищих духом" всевозможных религий, равно как и "жизни одним днем", будничности прагматизма так называемой "житейской мудрости" – метафизики "естествен ной установки" массового сознания ("каждый сверчок – знай свой шесток", "плетью обуха не перешибешь" и мн. др.) Впро чем, на взгляд "с той стороны", приверженцы идеи "антрополо гической революции", да тот же Ницше, выглядят в лучшем случае "ненормальными". Вообщем-то и это верно с позиций видовой нормы: прожить свой удел, как все размножиться, принять свою участь спокойно,"с достоинством". Метафизиче ские же бунтари, ставящие под вопрос святая святых вида – те ло, размножающийся организм, неестественны, больны. Они больны рефлексией, гордыней – они сами хотят достичь свобо ды и бессмертия. И не только метафорично "в сознании", "ин теллигибельном мире". Ницше только по-своему расставил ак центы понимания этого. Причем "воля к самооформливанию" более точный термин для характеристики онтологического стержня человеческого стремления к самостийности, чем пре славутая "воля к власти".

Далее. Мотивация "антропологической революции" всегда глубоко индивидуалистична. Более того, радикально индивидуалистична. Это всегда бунт против своего удела. Ради чего? Чтобы быть самим по себе, не единицей, сегментом, и быть всегда иным. Ради коренного удовольствия творить и преобразовывать. Дабы именно творчество стало новым мас штабом человеческого мира. Эта избыточная сила проявляется в духовности, которая ставит самой себе новые цели. Однако любая, даже самая высшая духовность радикально ограничена условиями сохранения своего тела и, опосредованно - популя ции тел своих сородичей. Человеческая животность должна модифицироваться. Старый Биологический Порядок связки "сознания-тела" находится на пороге своей радикальной трансформации в новую ипостась.

Изменять, таким образом, следует уже не общество, эко номические и социкультурные условия. Примеры стран "золо того миллиарда" показывают, что "общественный лимит" на исходе. Эффект облагораживающего воздействия на людей социоэкономических улучшений скоротечен и преходящ. Че ловек доказал, что он не меняется в коренных отношениях. Не мудрено, ведь базовые антропологические условия не измени лись, они те же, что и тысячелетия назад. "Условия содержа ния" индивидуального духа – плоть, индивидуальное тело. Оно есть вид во плоти, плоти каждого из нас.

Тело масштабирует основы человеческой жизнедеятель ности, основы человеческого познания и миропонимания. Даже в высших, казалось бы, сферах духа властно присутствуют "ус ловия его содержания" (психология метафизики). Как бы не изменилась жизнь людей, особенно за два последних столетия, антропо-экзистенциальные основы, биологические ритмы в ос новном не изменилась. Базисные формы проживания переживания конституируются константами как индивидуаль ного физиолого-телесного бытия, так и поло-этнического, ви дового. Они задают не только диапазоны чувственного воспри ятия и описания мира, но также "смыслы жизни", ценности и перспективы миропонимания людей. "Все пройдет", "нет ниче го нового под солнцем", "всем – одно" – ничего не изменилось с Екклесиаста. Цикл: [удивление волшебством, восторг откры тия мира, наив универсальности детства] [расцвет витально сти, пиршество чувственности, поднимающееся, ювенильное сознание (ценности любви, успеха, сияющих перспектив)] [зрелость разволшебствования мира, рефлексия, творческая продуктивность, остановка, скептицизм, первые зарницы увя дания тела] [увядание, телесные страдания отработанного видового материала, мудрость равнодушия, успокоенность, сожаление, отчаяние перед обрывом].

Сюда же добавляется физиологический аппарат, задаю щий параметры восприятия (пространство, время, бинарность), слух и зрение. Собственно тело и создает нашу трансценден тальную сферу существования. Разумеется, не само, а посред ством, через дух. Дух полагает, что символическая реальность – его произведение. Это так, но отчасти. Отдельный дух выра жает, означивает сокровенно-неосознаваемые явления, устрем ления, ожидания высшей и объективной для него видовой ре альности – реальности своего индивидуального тела. Оно без молвствует, но от него зависит благополучие духа и срок его существования. Автономность духа имеет место быть, но она весьма относительна, т.к. сами ее границы – границы казалось бы суверенных форм: познания, искусства, нравственности, религии – определены нашим антропологическим естеством, потребностями тела и психики.

Манифестации духа являются во многом сублимациями "условий его содержания", какие бы причудливые и даже, ка залось бы "враждебные" по отношению к своему телу (аскеза), теоретические формы они не принимали. Клеймо "материи", т.е. плоти, не выводимо с духа. Это границы жизненных смы слов, границы познания. Даже в самых интеллигибельных уче ниях мы встречаем в самих их основаниях лихорадочный блеск чувственности и истому жизненно-телесных ожиданий: идеи параллельного мира духовных сущностей Платона непременно "благие", критерием истинности априорных идей Декарта вы ступают метафоры зрения "ясность" и "отчетливость".

Выйти за пределы трансцендентального означает измене ние не "точки зрения", не какой-то духовный парадигмальный переворот. Метафора вселенского универсализма сознания лишь убаюкивает, ублажает нас, отвлекая от шагов по действи тельному прорыву – вот уже тысячелетия: начиная с мифоло гических наитий нашего "океанизма" вплоть до подобных же, уже рационалистически-доктринерских конструкций a la Ге гель или интуиций в духе Юнга, Грофа или Бома. Увы, но вера во всеобщую идеальность мировой субстанции столь же имеет мало под собой оснований, как и вера в персонифицированную, антропоморфизованную мировую субстанцию a la Иегова, Христос или Аллах. "Текстура" мира, в лучшем для нас случае, амбивалентна – и нерасторжимо. Чистых форм материальности либо идеальности не бывает. Это относимо и к высшим воз можным бытийным силам. Они могут быть только консуб станциальны, мощному духу соответствует и мощная, ноская плоть.

Вот уже 40 тысячелетий, если доверять научной традиции, мы существуем как вид разумных животных: в телах которых появилось сознание - сначала эффективнейшее средство выжи вания, постепенно становящееся самооформляющимся, сувере низующимся началом, способным уже осторожно "подгонять под себя", новые перспективы, своего носителя, молчаливого Старшего Брата.

Эти тысячелетия не прошли даром. Мы изучали свое тело и собственно себя: сокровенные глубины психики и сознания.

Выявили пределы познания (Кант) и онтологии-морали (Ниц ше). Тысячелетия самопознания подвели к идее "антропологи ческой революции", которую в религиозной форме выразил еще апостол Павел: вновь придем, но в новой плоти. Собствен но христианство и оказалось конечной причиной инфецирова ния прежде всего части западного человечества идеей ради кального онтологического обновления и бессмертия. Прорвать старый антропологический круг существования можно лишь коэволюционным изменением тела и духа. Термин "революция" имеет скорее метафорическое, чем какое-то аналогичное соци ально-политическим явлениям, значение. Длиться она будет довольно долго.

Бессмысленно задавать вопросы: "кому она нужна?", "для чего?", "лучше это будет или лучше все оставить по прежнему?" Само развитие генетики, биотехнологий приведет, рано или поздно, несмотря на любые запреты к постановке и тому или иному решению проблемы новой плоти (и, соответст венно, нового сознания) – нового человечества. Будет, вероят но, гигантское консервативное большинство: традиционалисты и женщины. Последним, как плотяным носителям homo sapiens, совершенным машинам биологической репродукции, будет глубоко и органично ненавистна идея вмешательства в естество, которое они и олицетворяют. Кругозор большинства вполне совпадает с условиями-ценностями биологического статус кво.

Кто будет взыскать экспериментов, несомненно многие последствия из которых будут сначала либо плачевны, либо ужасны? Космополиты и интеллектуалы, в наибольшей степе ни оторвавшиеся от традиционалистско-видовых ценностей (кровнородственных и этнокорпоративных), идеалисты, ре шившие "подчинить материю", для чего создать себе новую, соответствующую грандиозности задачи, плоть.

Будут ли жесточайше табуированы эти возможные экспе рименты, а их инициаторы репрессированы и изгнаны – можно только гадать на кофейной гуще. Но то, что появилось – уже не исчезнет, а найдет иные формы свого развития. Будет ли это раньше, позже, быстрее либо растянется на столетия, пройдет в ужасных конфликтах либо мирно – вопрос второстепенный.

Во времена Ницше еще не просматривались контуры воз можных путей развития "антропологической революции". Об суждаемые перспективы современных билогических исследо ваний, равно как и футуристичекая литература, позволяют се годня предположительно говорить по-крайней мере о двух сценариях.

Первый – это генная инженерия. Постепенное, осторожное вмешательство в видовой генный материал – как с целями кор рекции, балансировки взаимосвязи явно "позитивных" и якобы "ограничивающих наши возможности" его элементов, так и с целями антропоселекции (видимо возможной только на глубо ко конфиденциальном уровне). Появление новых людей (как и непременных мутантов) с новыми возможностями будет эли тарным и несправедливым для остального абсолютного боль шинства. Трудно даже представить их возможные взаимоотно шения и социальные конфликты. "Новые" будут исходно ощу щать себя новой расой и лучшим выходом будет, вероятно, хо тя бы временная сегрегация. В ней коэволюционно и естест венно, и, надеемся мирно, может определиться наследник из начального вида.

Второй вариант-сценарий предпочтительнее. Он сохраня ет преемственность. Речь идет о пролонгации жизни отдельных людей. Либо имеющих для этого средства, либо заслуживших это у общества и сделавшие выбор в пользу "иного существо вания". Постепенная замена естественных систем организма на биополимерные – трудно говорить более определенно. Вернее, вряд ли возможно более определенно, да и вряд ли нужно, важна общая идея. Здесь сознание нового человека, в отличие от первого варианта, проходит общечеловеческий опыт видо вого существования, понимание и взаимосвязь со "старым" че ловечеством сохраняется. Последнее будет выполнять функ цию имманентного вочеловечивания. Это детсад, необходимая стадия развития, как стадия "куколки" у бабочки. Здесь не мо гут возникнуть и развиться межвидовые конфликты. Сознание, получив новую плоть либо начнет исподволь меняться, либо останется в старом качестве.

Скорее всего будут обретать действительность оба сцена рия, если и не другие. Биология человека естественно меняется – в силу радикального изменения условий существования с вступлением в индустриальную эру, особенно в последние полтораста лет. Достаточно медленно меняется, ведь речь идет о смехотворно малом сроке, но изменения налицо и об этом го ворят, правда как "отклонениях от нормы", этологи и психоло ги. Таким образом, суть идеи "антропологической революции" в утверждении о надвигающейся глубинной революции – не в сфере духа или в политике-экономике, ибо они имеют всегда лишь косметический характер, не изменяя фундаментального антропо-экзистенциального расклада, а в постепенной тоталь ной трансформации "тела-психики-сознания". Где ведущими будут метаморфозы самого вида – индивидуального тела чело века, его генных конфигураций, задающих самые общие, мало определенные, но все же достаточно явственные для современ ной науки и философии, границы и масштабы жизни, познания.

Разум дает формы, в пределе со-размерные телу (психи ке), символизируя, конфигурируя в значениях условия нашего сохранения. Все, что "вне" этих условий: противоречит или не относится к ним – либо отвергается как враждебное, противо естественное, либо лишено для нас интереса (прагматического, познавательного, эстетического). Как бы ни было гибко наше сознание, богато воображение (особенно в случае обогащения иновидческим опытом других возможных разумных рас), одна ко действительное размыкание трансцендентальной сферы возможно лишь при контролируемых изменениях параметров тела, нервной системы.

Идея "антропологической революции" – одна из перспек тив экспансии человека в направлении установления более всеобъемлющих форм контроля над своим окружением и собой (самодетерминация). Более отдаленно маячащая цель – обрете ние бессмертия и власти формирования материи. На этом пути человечество скорее всего потеряет себя в прежнем качестве, как вид, как разумные животные, имеющие социум и половую дифференциацию. Если это и "конечная цель", то лишь мета форически – поскольку есть не что иное, как гиперболизация и попытка последовательно продумать возможные пути реализа ции некоторых глубинных человеческих устремлений: свободе и бессмертию. Подобное же требует радикального бытийного прорыва, смены расписания старого биологического порядка стадности, функциональности и размножения-поколенности.

Послесловие Жизнь любого человека есть по существу попытка схва тить, зафиксировать, остановить мгновения. Мгновения собст венного проживания. Они не могут не быть особенными и уни кальными, ведь они проникнуты этой-вот субъективностью. В них "имели место быть" значимости, смыслы этого-вот кон кретного существа. Какое ему дело до принципа относительно сти, утверждающего об отсутствии приоритетности в распре делении пространства-времени? До меня и после меня – хоть потоп, ибо все возможное бытие существует для меня только здесь и сейчас. "Моим смыслам и значимостям", как бы они ни были жалки и смешны для отстраненности и относительности, вполне каждый раз хватает энергии воображения и самосохра нения, чтобы сообщать моему существованию экстраординар ность.

Человеческая борьба за значимость всегда направлена против бесконечности и ничто. Остановка потока времени – древняя интуиция-иллюзия спасения от смерти, спасения субъ ективной значимости.

Войдя в реку мы, широко расставив ноги, раскинув руки, тщим остановить ее. Сначало нам легко, радостно и свободно.

Мы сильны и свежи – безвольные потоки струятся вокруг нас, давая нам ощущения сопротивления и самости. Но вот испод воль накапливается усталость, мы покрываемся гусиной кожей, наши ноги начинают предательски дрожать. Струящиеся пото ки приобретают властность и необоримость. Мы начинаем по нимать, что и реке, и всему остальному нет никакого дела до наших горделивости сопротивления и самости. Наши мгнове ния силы утекают вместе со временем и рекой. И мы чувству ем: недолго осталось, пауза остановки автономности заверша ется и мы облегченно, где-то даже радостно, очутимся в объя тиях вечно-неостановимых струений и нас безмятежно понесет вместе с осенними листьями.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.