авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 19 |
-- [ Страница 1 ] --

Российская академия наук - Уральское отделение

Институт истории и археологии

Южно-Уральский государственный университет

***

С.Г.

Боталов

ГУННЫ И ТЮРКИ

(историко-археологическая реконструкция)

***

Челябинск 2007 г.

***

http://www.bulgari-istoria-2010.com/

ГББК

Г.9.07 Гунны и тюрки (историко-археологическая реконструкция):

JSBN

В монографическом исследовании обобщены обширные материалы археологических и исторических исследований кочевых и оседлых культур степей и оазисов Азии и Восточной Европы.

Прослежены основные этапы культурогенеза двух легендарных кочевых союзов племен хуннов-гуннов и ранних тюрков. Книга предназначена для историков, археологов и широкого круга читателей.

Печатается по решению Ученого совета Института истории и археологии УрО РАН.

Отв. редактор: д.и.н. А.Д. Таиров Рецензенты: чл.-корр., д.и.н. А.В. Головнев;

д.и.н. Н.Н. Крадин.

Г ББК JSBN © Южно-Уральский филиал ИИА УрО РАН © С.Г. Боталов БОТАЛОВ СЕРГЕЙ ГЕННАДЬЕВИЧ - Ученый, археолог, историк С. Г. Боталов - ученый-археолог, историк, доктор исторических наук, действительный член Международной тюркской академии.

Родился в деревне Федорово Пермской области, но уже в раннем возрасте вместе с семьей переехал на Дальний Восток. Детство прошло в маленьком военном гарнизоне с китайским названием Ляличеко. В 1970 г. в связи с передислокацией войск, семья перебралась в Карталы. В 1975 г.

Сергей закончил там среднюю школу № 2.

Середина 1970-х гг. в Челябинске была временем удачным для начала занятий наукой. В 1974 г. создана Лаборатория археологии Челябинского государственного педагогического института (ЧГПИ) (рук. Н. Б. Виноградов), в 1976 г. состоялся первый набор студентов Челябинского государственного университета (ЧелГУ), а еще через год, в сентябре 1977 г. - была организована Археологическая лаборатория ЧелГУ (рук. Г. Б. Зданович). Таким образом, организационно оформились два центра, которые будут на протяжении ряда лет играть ключевую роль в челябинской археологии. В первые годы существования сотрудничество двух вузов и двух лабораторий было настолько тесным, что студенты признавались "мы вырастали, не зная, у кого собственно занимаемся, мы работали в одних экспедициях". Этому способствовали и общие научные интересы руководителей - эпоха бронзы. Незадолго до этого был открыт первый памятник на территории Челябинской области - укрепленное поселение и могильник эпохи бронзы "Синташта", что не могло не способствовать подъему интереса к археологии в целом и к данной проблематике в частности. С 1969 г. начала работать Урало-Поволжская археологическая студенческая конференция (УПАСК). Студенты, ориентированные на науку, получили возможность общения с коллегами, не только ровесниками, но и настоящими учеными, жесткого обсуждения и непредвзятой оценки своих идей.

В 1976 г. Сергей Боталов стал студентом Челябинского педагогического института, через год было первое поле и первый, случайно раскопанный гуннский курган, научная конференция и тезисы доклада на ней. Сферу интересов - кочевническую тему, карьеру, научную биографию на этом этапе определило стечение обстоятельств: специфика первого поля, всеобщее увлечение эпохой бронзы, и, видимо, нежелание быть вторым.

Сейчас сложно представить себе сферу гуманитарного знания, где можно начать с белого листа:

студент, а затем молодой ученый, прежде чем получить право на свой голос, должен постичь (то есть хотя бы на время, но принять, сделать своими) тонны чужих мыслей. Редкая удача когда-нибудь начать думать самостоятельно. А тогда ситуация складывалась иначе - неразработанность многих тем позволяла стать первооткрывателем будучи студентом.

Первоначальная тема исследований - средневековое кочевничество - неведомая и незаслуженно забытая цивилизация, огромный по времени (IV-XIII вв.) и территории (Южный Урал и часть Казахстана, т. е. фактически пол-Европы) мир, о котором к тому моменту были известны лишь сведения из легенд. Перед учеными стояла задача - материализовать этот мир, сделать его осязаемым, видимым.

Приблизиться к ее решению позволили многочисленные экспедиции. С. Г. Боталов участвовал в раскопках курганов и городищ в Крыму и Херсонской области, многих памятников на территории Южного Урала. Руководитель и участник экспедиций в пределах степной зоны Евразии, Ордоса, Восточного Туркестана, Южной Сибири, Казахстана, Урала, Северного Кавказа, Крыма, Поднепровья.

Первоначальный интерес - археология и история кочевников Урало-Казахстанских степей и лесостепей эпохи средневековья.

После окончания вуза в 1981 г. Боталов работал в межвузовской лаборатории при ЧПИ, а с по 1993 гг. в Археологической лаборатории ЧелГУ. В 1987 г. его отрядом было открыто городище Аркаим.

Со временем археологическая составляющая его исследований начинает уступать место исторической, историко-культурной: кочевая цивилизация как таковая;

отношения "цивилизации" и "варваров";

Китай, представители которого первыми осознали относительность оппозиции "цивилизация - варварство", поняли, что в смешении различных социальных и этнических групп нет ничего плохого;

наконец, урало-сибирское единство, корнями уходящее в каменный век, и, вероятно, сохраняющееся до настоящего времени, позволяющее нашим землякам именовать себя уральцами.

В 1992 г. С. Г. Боталов стал научным сотрудником Института истории и археологии УрО РАН.

В 1998 г. он создал Археологический научный центр (АНЦ), своего рода постоянно действующую экспедицию, способную в рамках региональной, краеведческой тематики отвечать на любые вызовы.

Спектр работ, сегодня выполняемых АНЦ, весьма широк: раскопки поселений эпохи бронзы, погребальных памятников разных эпох, археологические исследования культурного слоя Челябинска, проведение историко-культурных экспертиз, спасение памятников, создание музеев и многое другое.

С. Г. Боталов поддерживает связи с коллегами из Самары, Новосибирска, и с зарубежными: с И.

Эрдели (Гед, Венгрия), В. Свитославски (Лодзь, Польша), А. Бисембаевым (Актюбинск, Казахстан), К.

А. Акишевым, М. К. Хабдулиной (Астана, Казахстан), А. В. Симоненко (Киев, Украина).

Сегодня Сергей Геннадьевич Боталов - ведущий научный сотрудник Южно-Уральского филиала Института истории и археологии УрО РАН, директор Археологического научного центра.

Автор более 100 научных статей, четырех монографий и научно-популярного издания "Номады". В настоящее время активно работает с материалами древних и средневековых кочевников из Восточной Европы и Северного Китая.

Ученый, философ С. Г. Боталов находится в бесконечном движении, словно "вечный кочевник, шествующий по бескрайней степи пространства и времени".

Т. А. Дудник БОТАЛОВ, С. Г. Гунно-сарматы Урало-Казахстанских степей / С. Г. Боталов, С. Ю. Гуцалов. Челябинск : Рифей, 2000. - 265 с.

БОТАЛОВ, С. Г. Курганы с "усами" Урало-Казахстанских степей / С. Г. Боталов, А. Д. Таиров, И.

Э. Любчанский ;

Рос. акад. наук [и др.]. - Челябинск : Юж.-Урал. фил. ИИА УрО РАН, 2006. - 229 с. :

ил.

АРХЕОЛОГИЯ Южного Урала. Степь = Archeology of the South Ural. The steppe : (проблемы культурогенеза) / Рос. акад. наук ;

ред.: С. Г. Боталов [ и др.]. - Челябинск : Рифей, 2006. - 527 с. : ил.

*** БОТАЛОВ, С. Г. Курган у оз. Синеглазово (по раскопкам Н. К. Минко и С. А. Гатцука) // Ранний железный век и средневековье Урало-Иртышского Междуречья : межвуз. сб. / отв. ред.: Г. Б. Зданович [и др.]. - Челябинск, 1987. - С. 105-119.

БОТАЛОВ, С. Г. Культурно-хронологическая принадлежность Синеглазовских курганов // Проблемы археологии Урало-Казахстанских степей : межвуз. сб. / Башкир. гос. ун-т им. 40-летия Октября, Челяб. гос. ун-т. - Челябинск, 1988. - С. 126-140.

БОТАЛОВ, С. Г. Нуринское погребение VIII-IX вв. // Археология Волго-Уральских степей :

межвуз. сб. науч. тр. / редкол.: Г. Б. Зданович (отв. ред.) [и др.]. - Челябинск, 1990. - С. 147-150.

БОТАЛОВ, С. Г. Большекараганский могильник II-III вв. н. э. : исследован летом 1987 г. на реке Большая Караганка в Кизил. и Бредин. р-нах // Кочевники Урало-Казахстанских степей : сб. науч. тр. / отв. ред. А. Д. Таиров. - Екатеринбург, 1993. - С. 122-143.

БОТАЛОВ, С. Г. Волго-Уральские и Казахстанские степи в VI-VII вв. (Некоторые вопросы тюркизации Урало-Казахстанских степей) // Новое в археологии Южного Урала : сб. науч. тр. / ред. С.

А. Григорьев. - Челябинск, 1996. - С. 194-209.

БОТАЛОВ, С. Г. Гунно-сарматские памятники Южного Зауралья III-V веков // Новое в археологии Южного Урала : сб. науч. тр. / ред. С. А. Григорьев. - Челябинск, 1996. - С. 178-193.

БОТАЛОВ, С. Г. Каменные изваяния и жертвенно-поминальные комплексы Урало-Ишимского Междуречья // Новое в археологии Южного Урала : сб. науч. тр. / ред. С. А. Григорьев. - Челябинск, 1996. - С. 210-244.

БОТАЛОВ, С. Г. Памятники раннего железного века в окрестностях села Варна / С. Г. Боталов, А.

Д. Таиров // Материалы по археологии и этнографии Южного Урала : тр. музея-заповедника Аркаим / ред. А. Д. Таиров. - Челябинск, 1996. - С. 117-138.

БОТАЛОВ, С. Г. Памятники Селенташского типа в Южном Зауралье // Материалы по археологии и этнографии Южного Урала : тр. музея-заповедника Аркаим / ред. А. Д. Таиров. - Челябинск, 1996. - С.

148-158.

БОТАЛОВ, С. Г. Погребальные комплексы эпохи бронзы Большекараганского могильника / С. Г.

Боталов, С. А. Григорьев, Г. Б. Зданович // Материалы по археологии и этнографии Южного Урала : тр.

музея-заповедника Аркаим / ред. С. А. Таиров. - Челябинск, 1996. - С. 64-68.

БОТАЛОВ, С. Г. Археологические исследования культурного слоя XVIII-XIX вв. г. Челябинска // Челябинск неизвестный : краевед. сб. / сост. В. С. Боже. - Челябинск, 1998. - Вып. 2. - С. 7-14.

БОТАЛОВ, С. Г. Эпоха средневековья Урало-Казахстанских степей II-ХI вв. // Урал в прошлом и настоящем : материалы науч. конф. / редкол.: В. В. Алексеев (гл. ред.) [и др.]. - Екатеринбург, 1998. - Ч.

1. - С. 21-25.

БОТАЛОВ, С. Г. Бульдозером по истории / С. Г. Боталов, А. Епимахов // Челяб. рабочий. - 1999. 30 дек.

Об охране археологических памятников области.

БОТАЛОВ, С. Г. Гунны : (попытка реконструкции культурогенеза) // ХIV Уральское археологическое совещание (21-24 апреля 1999 г.) : тез. докл. / под ред. С. А. Григорьева. - Челябинск, 1999. - С. 154-156.

БОТАЛОВ, С. Г. Исследования средневекового могильника Агаповский // Археологические открытия 1997 года / ред. В. В. Седов. - М., 1999. - С. 195-197.

БОТАЛОВ, С. Г. О том, что было до нас, рассказывают раскопки историко-культурной части города [Челябинска] // Челябинск. - 1999. - № 5. - С. 42-43.

БОТАЛОВ, С. Г. Тюрки (попытка реконструкции этногенеза) // XIV Уральское археологическое совещание (21 апр. 1999 г.) : тез. докл. - Челябинск, 1999. - С. 157-158.

БОТАЛОВ, С. Г. Поздняя древность и средневековье // Древняя история Южного Зауралья : в 2 т. / отв. ред. Н. О. Иванова. - Челябинск, 2000. - Т. 2, разд. IV. - С. 207-430.

БОТАЛОВ, С. Г. Погребальный комплекс Кесене / С. Г. Боталов, Г. Я. Маламуд // Уфимский археологический вестник : сб. науч. ст. / Ин-т языка и литературы УНЦ РАН. -Уфа, 2001. - Вып. 3. - С.

162-167.

БОТАЛОВ, С. Г. Две тысячи лет великого переселения // Аркаим : по страницам древ. истории Юж. Урала : [сб. ст.] / [науч. ред. Г. Б. Зданович ;

ред.-сост. Н. О. Иванова]. -Челябинск, 2004. - С. 223 252.

*** БОТАЛОВ, С. Г. Номады : стихи, эссе / С. Г. Боталов. - Челябинск : Рифей, 2003. - 423 с. : ил.

БОТАЛОВ, С. Г. Осенние всполохи : лирика / С. Г. Боталов. - Челябинск : Рифей, 2003. - 187 с.

*** БОТАЛОВ, С. Г. Город древний, город юный… : беседа с директором науч.-произв. предприятия Челяб. фонда культуры С. Г. Боталовым / записал И. Богданов // Южноурал. панорама. - Челябинск, 1997. - 11 сент.

ИВАНОВА, Н. О. Боталов Сергей Геннадьевич // Челябинская область : энциклопедия : в 7 т. / редкол.: К. Н. Бочкарев (гл. ред.) [и др.].- Челябинск, 2003. - Т. 1. - С. 480.

ИВАНОВА, Н. О. Боталов Сергей Геннадьевич // Челябинск : энциклопедия. - Изд. испр. и доп. / сост.: В. С. Боже, В. А. Черноземцев. - Челябинск, 2001. - С. 112-113.

ПИНКУС, М. Шигирский призрак // Челяб. рабочий. - 2002. - 19 сент.

Об археологической экспедиции Сергея Боталова на раскопки останков древних построек Шигирского завода Демидовых на границе Нязепетровского района.

ФОНОТОВ, М. Кочевник тысячелетий : челяб. археолог С. Боталов написал кн. "Номады" // Челяб. рабочий. - 2001. - 13 февр.

ОГЛАВЛЕНИЕ Введение Глава I. История исследований урало-казахстанских степей и некоторые дискуссионные вопросы кочевнической археологии Евразии поздней древности и раннего средневековья Глава 2. Основные этапы сложения и развития хунно-гуннского историко-культурного комплекса § 1. Эпоха перемен § 2. Рождение империй § 3. Миграционные ареалы и последствия возникновения империи хуннов 3.1. Срединная Евразия в конце II – первой половине I тыс. до н.э.

3.2. Хуннская империя и Запад 3.3. Хуннская империя и Север § 4. Средняя Азия и Южный Казахстан во II в. до н.э. – IV в. н.э.

4.1. Памятники лявандакской группы (юэчжийско-сарматский ИКК) 4.2. Памятники тулхарской группы (юэчжийско-кушанский ИКК) 4.3. Чильпекская группа (сако-усуньский ИКК) 4.4. Кенкольская группа (аланско-кангюйский ИКК) 4.5. Джетыасарская группа (гунно-кангюйский ИКК) Глава 3. Гунно-сарматы урало-казахстанских степей § 1. Погребальный обряд § 2. Культово-поминальные традиции § 3. Вещевой инвентарь § 4. Вопросы хронологии и культурной принадлежности отдельных категорий вещевого инвентаря § 5. Этно-историческая реконструкция Глава 4. Гунны Срединной Евразии II–VI вв.н.э.

§ 1. Гуннские парадоксы § 2. Позднесарматское время в Восточной Европе § 3. «Всадники»

§ 4. Аланы – танаиты – массагеты – гунны…(?) § 5. Гуннское и постгуннское время (V–VI вв.) в Срединной Евразии Глава 5. Ранние тюрки (вопросы культурогенеза) § 1. Гянгуни и ашины § 2. Алтай в предтюркское время § 3. Минуса в посттагарское время § 4. Расширение раннетюркского ареала на запад.

Глава 6. Урало-казахстанские степи в раннетюркский период (V–VIII вв.) § 1. Курганы с «усами» и памятники селенташского типа § 2. Культово-поминальные традиции раннетюркского (селенташского) населения § 3. Погребальные комплексы раннетюркского периода § 4. Вещевой инвентарь и вопросы хронологии памятников раннетюркского периода § 5. Этноисторическая реконструкция Глава 7. Кочевники Азии и древнеугорское урало-сибирское единство Заключение Литература ВВЕДЕНИЕ Эпоха поздней древности и средневековья евразийских степей необычайно динамична и разнолика. Китайские, арабские, византийские и другие авторы в своих хрониках и историко географических трактатах зачастую не успевали проследить и объективно интерпретировать сложнейшие этнополитические процессы, происходившие в кочевнических сообществах. Евразийская степь и южная кромка лесостепи стали в эпоху поздней древности и раннего средневековья своеобразной артерией, в недрах которой, беспрерывно смешиваясь, пульсировали волны миграций и завоевательных походов. Коммуникационные способности этого ареала были фактически безграничными. Время от времени между областями, отстоящими на тысячи километров друг от друга, возникало довольно зримое культурно-историческое единство. Первопричинами его являлись либо молниеносные рейды вдоль «Великого пояса степей», либо длительные миграции с постепенным оттеснением или захватом и ассимиляцией чужеродного населения в результате сезонных военных кампаний. Чрезвычайная подвижность кочевников в эту эпоху объясняется комплексом объективных причин, основные из которых лежат в области происходивших социально-экономических изменений.

Те, в свою очередь, были обусловлены нестабильностью ландшафтно-климатических условий, к воздействию которых наиболее чувствительна зона евразийских степей.

К эпохе раннего средневековья в среде сообществ кочевников уже сформировалась система рационального использования степных и лесостепных природно-климатических ландшафтных зон, возникла пастбищно-кочевая система (ПКС), приведшая к тому, что в степной и отчасти лесостепной зоне окончательно оформились хозяйственно-экономические регионы. Консолидация населения внутри них в рамках единых пастбищно-кочевых провинций (ПКП) происходила как по этнородовому, так и по территориально-политическому принципу. Среди этих ПКП Ордос-Халха, Северо-Монгольские предгорья, пригобийские степи, хакасско-минусинские степи, Алтай (Приобский, Джунгарский, Монгольский), Присаянье, Притяньшанье, Обь-Иртышье, Урало-Аральские степи, Приурало Каспийский регион, Волго-Донье и др. Как правило, в этих регионах происходило сложение крупных кочевых племенных союзов и раннегосударственных образований. Их географическая локализация делала эти территориально-политические объединения необычайно чувствительными как к разного рода изменениям общеполитической конъюнктуры, так и ландшафтно-климатическим колебаниям. Так, часто повторяющееся в степи засухи приводили к джутам и вынуждали кочевое население уходить далеко в глубь предгорных, лесостепных, а иногда и таежных территорий. Падение уровня внутренних морей и озер, безусловно, меняло маршруты сезонного кочевания, которые привязывались к источникам воды.

Часто междоусобные столкновения вызывались именно изменением мест постоянных пастбищ и маршрутов перекочевки.

Возникновение империи Хунну, многочисленные миграции кочевых и полукочевых народов в ареале обширного пояса Евразийских степей, лесостепей, полупустынь и оазисов, апогеем которых явилось переселение и последующие нашествия гуннов на Восточную и Западную Европу, а позже на Центральную Азию и Индию, сыграли решающее значение в формационной трансформации евразийской цивилизации. Хунны-гунны, с одной стороны, приведшие в движение все население степи, и тюрки, с другой, исторически обусловили и реализовали практически некий механизм всеобщей культурной взаимосвязи народов, проживавших в пределах единого вмещающего ландшафта. Они и заложили, и построили основы гигантской Евразийской трансконтинентальной культурной коммуникации, проявлением которой стал Великий Шелковый Путь.

Длительный процесс перемещений и взаимодействий, который вошел в историю как «эпоха Великого переселения народов», на самом деле ознаменовал собой кульминацию некой макрокультурной интеграции, произошедшей в степи на стыке гуннской и тюркской эпох. Результатом этой интеграции явилось не только создание первых континентальных кочевых империй – Великих тюркских каганатов, но и окончательное сложение особой системы взаимодействия и взаимообусловленности историко-культурного развития степных сообществ, для которой предложено определение «кочевая цивилизация». Ее характерные черты и особенности развития сегодня требуют особой разработки. По мнению автора, важной стороной этого явления является то, что, вероятнее всего, именно после переселения гуннов и их нашествий, многочисленные перемещения и перегруппировки кочевых сообществ происходили в некой взаимосвязанности и взаимообусловленности. Особенно ярко это проявляется после формирования Тюркских империй. Но это далеко не все проявления особенностей кочевой цивилизации. Поражает чрезвычайная культурно-политическая мобильность кочевых сообществ, способных не только совершать миграционные рейды или беспрестанные набеги в пределах гигантских территорий степной ойкумены, но и молниеносно, с исторической точки зрения, отстраивать города и ставки в степных оазисах Казахстана, в предгорьях Кавказа, Балкан, на берегах Волги, Дона и Дуная. И, наконец, еще одним проявлением факта возникновение кочевой цивилизации явилось всеобщее внедрение рунического письма, как в среде кочевой элиты, так и, возможно, среди рядового населения. Вероятно руническая письменность, будучи неким степным эсперанто, довольно четко и лаконично исполняла свои основные информационные функции.

К сожалению, древние авторы, писавшие о диких варварах и бесконечных столкновениях с ними, не дают анализа культурно-исторических изменений в среде кочевников, не показывают их причинно следственные связи, что не позволяет проследить динамику этих изменений. Их информация сводилась обычно к территориально-политическим изменениям. Избирательность, отрывочность, а подчас и отсутствие тех или иных сведений приводят к невозможности создания объективных исторических построений. Данные кочевнической археологии дискретны, в определенной мере не избавлены от элемента случайности, но их безусловное материализованное множество позволяет в комплексе с данными письменных источников, построить определенные схемы исторического развития, создать хронологию этнокультурных этапов.

В целом пределами макрорегиона исследований является пояс Евразийских степей, примыкающие к нему в ряде случаев лесостепные, оазисные и предгорные районы. Однако, следуя философской логике познания (от общего к частному) наиболее углубленному исследованию автора подвергался микрорайон, находящийся в срединной части евразийской ойкумены.

Границы района исследований проходят с севера по бассейнам рек Миасс, Тобол (севернее Кургана) и Ишим (севернее Петропавловска), далее по границам Северо-Казахстанского мелкосопочника и Ишим-Кулундинской степи, не включая последнюю, далее поворачивают резко на юг в верховья реки Ишим до Караганды и затем по границе степной и полупустынной зон до озера Сары Копа, после чего, охватывая западное пограничье Верхне-Тургайской провинции по течению реки Эмба до низовий реки Урал, таким образом, включая его левобережье полностью (рис. 1).

В физико-географическом плане исследуемая зона разделена Уралом и Мугоджарами с севера на юг на зауральскую и приуральскую части.

Зауралье и Поишимье достаточно локализованная зона по общеклиматическим показателям.

Почти совпадая с ландшафтными, проходят границы пояса засушливо-умеренной теплой агроклиматической области с единой ежегодной суммой температур (до 2200°) [Атлас КазССР, 1982. С.

49]. Данная область опускается своеобразным языком от Южного Урала на юг, до Караганды [Природа Челябинской области, 1964. С. 244;

Атлас КазССР, 1982. С. 49]. Хотя район североказахстанского Поишимья имеет определенное физико-географическое своеобразие, так как он отделен от зауральского района широкой солончаковой полосой Тургайского прогиба, однако, в целом данные микрорайоны в контексте предлагаемой работы рассматриваются как единая природно-географическая область.

Большая часть территории Западного Казахстана (Западно-Казахстанская, Атырауская, западная и южная часть Актюбинской областей) входят в ареал распространения глинистой полупустыни Северного Прикаспия. Одной из характернейших черт ее является слабая обеспеченность пресной водой.

Главная водная артерия, обрамляющая регион с севера и запада – река Урал, а также реки Эмба, Иргис и Тургай — пресные, но блуждающие реки, заполняющие пространства внутри зоны.

К особенностям климата приуральской зоны относятся малое количество осадков, повышенная испаряемость, четко выраженная засушливость лета и суровость зимы, повторяемость средних и сильных морозов с периодичностью раз в три–пять лет. Кроме того, здесь широко распространены солонцы, занимающие 50–60% всей площади, что предопределило господство пустынной растительности [Железчиков, 1983. С. 49].

Вероятно, рассмотренные природно-климатические особенности обусловили формирование достаточно локализованных и устойчивых урало-казахстанских пастбищно-кочевых провинций (ПКП), в рамках рассматриваемых микрорайонов. Существование их хорошо просматривается в зональности меридианальных сезонных кочевок у казахов в XIX – начале XX вв. Так, одна группа казахских родов, зимующих в Перовском уезде Сырдарьинской области, располагалась на летовки в верховьях Сарысу, другая группа переходила в горы Улу-тау и Киши-тау, третья имела летовки в верховьях Тобола и на территориях, примыкающих к Троицкой укрепленной линии, а зимовки — в Приаралье, четвертая все лето проводила на левом берегу реки Урал, а зиму — на Эмбе и Иргизе [Востров, Муканов, 1968. С.149;

Материалы по киргизскому землепользованию, 1903. С.192–197].

Данные провинции сложились в результате существования пастбищно-кочевой системы, основополагающей чертой которой был замкнутый цикл кочевания по строго определенным маршрутам в рамках старых регламентированных пастбищных угодий, именно он был имманентно присущ всем кочевникам Евразии. Незамкнутый цикл кочевания, то есть выпас скота с нерегулированным землепользованием, был практически невозможен в природно-климатических условиях урало казахстанских степей [Масанов, 1984. С. 45].

К гуннской эпохе урало-казахстанских степей нами отнесены более 300 памятников, в основном датирующихся II–IV вв.н.э. Сложилась определенная традиция эти комплексы по аналогии с нижневолжскими и волго-донскими памятниками называть позднесарматскими и, соответственно, относить их к позднесарматской культуре. Однако, в процессе исследований последнего десятилетия автором и другими исследователями было обращено внимание на определенное своеобразие урало казахстанских комплексов этого периода, вследствие чего было предложено отнести их к гунно сарматской культуре [Боталов, Любчанский, 1992;

Боталов, 1993;

Боталов, 1994;

Боталов, 1995;

Боталов, Полушкин, 1996;

Боталов, Гуцалов, 2000].

«Гунно-сарматские памятники» или «гунно-сарматский период» – названия, которые сравнительно давно и прочно укрепились за более ранними или синхронными комплексами Тувы, Алтая и Притяньшанья [Руденко, 1960. С. 335, 336;

Кызласов, 1958;

Бернштам, 1951. С. 143]. Мы сочли возможным применение данного термина и для урало-казахстанских памятников II–IV вв. н.э. По нашему глубокому убеждению, появление и дальнейшее существование этих комплексов своеобразно отражает процесс генензиса хунно-гуннской культуры в сарматской этнокультурной среде.

Главенствующую роль в этом этнополитическом конгломерате играли собственно гунны – недавние потомки центральноазиатских хуннов. Вероятно, именно этим можно объяснить наличие ярких, центральноазиатских черт в знатных погребениях (северная ориентировка, наличие гробов, котлов, китайского импорта, наборных поясов – реминисценций поясов «ордосского типа», деформация черепов большая монголоидность погребенных). Процесс гуннского этногенеза растянулся на два столетия, после чего во второй половине IV в. н.э. они покидают урало-казахстанские степи и вторгаются в пределы Европы.

Рассматриваемые в данной работе памятники гунно-сарматского круга представляют собой особый историко-культурный феномен для археологии Южного Урала и севера казахстанских степей.

Дело в том, что, появляясь совершенно неожиданно в середине II в. н.э., они исчезают ко второй половине IV в. н.э., оставляя свои реминисценции в материалах памятников Приуральской и Зауральской лесостепи и даже леса, в низовьях Сырдарьи (джетыасарские памятники), а также далее на запад – в Поволжье, Волго-Донье и Предкавказье.

В отличие от памятников предшествующего этапа (рубежа эр) они несравнимо многочисленней, как по количеству отдельных некрополей, так и по количеству комплексов внутри них. В отличие от поволжских и донских комплексов или памятников лесостепного Приуралья рубежа эр, они не имеют непосредственной генетической связи с предшествующим этапом развития.

Памятники последующего переходного «постгуннского» и раннетюркского периодов также гораздо малочисленней гунно-сарматских. До определенного времени к периоду V–VII вв. н.э. можно было отнести лишь единичные комплексы в пределах огромного урало-казахстанского региона (Муслюмово, Боровое, Кара-Агач, Канаттас, Шипово, Егиз-Койтас и др.). С накоплением археологического материала в последнее десятилетие было отмечено, что к данному временному отрезку относятся в подавляющем большинстве так называемые курганы с «усами» или с грядами [Боталов, 1996. С. 203;

Боталов, 1998]. По разведочным и аэрофотодешифровочным данным сегодня в пределах Южного Урала и Казахстана известно более 300 комплексов этого типа. В Казахстане полностью или частично исследовано 56 курганов с «усами» (по данным А.З. Бейсенова) [Бейсенов, 1996. С. 38], на территории Южного Урала – 10 памятников этой категории. В последние 10 лет автором было исследовано более десятка курганов и оград более позднего времени (VIII–Х вв.), которые типологически весьма близки курганам с «усами», отличие сводится лишь к отсутствию гряд. Эти комплексы предложено было отнести к памятникам селенташского типа, разделив их на два этапа:

ранний (VI–VII вв.) и поздний (VIII–X вв.) [Боталов, 1996а;

Боталов, Гуцалов, 2000;

Боталов, 2000;

Боталов, Таиров, Любчанский, 2006].

Автор хорошо осознает, что данная интерпретация принимается не всеми коллегами. В определенной мере понятен тот скепсис, который вызывают новые интерпретации устоявшихся представлений о подобных памятниках. Так, многие сарматологи предпочитают гунно-сарматов урало казахстанских степей объединять с поздними сарматами Нижнего Поволжья и Волго-Донья, а к гуннским по общему представлению относятся те, крайне немногочисленные, и столь же разрозненные комплексы IV–VI вв. из восточноевропейских и казахстанских степей – Шипово, Покровка, Ново Григорьевка, Воскресенка, Канаттас, Боровое, Кара-Агач и др.

Весьма неоднозначно решаются вопросы идентификации ранних тюрков. Специалисты по культурам сакского круга не могут «выпустить из своих объятий» чрезвычайно своеобразные и оригинальные для евразийских степей комплексы курганов с «усами». Хотя сегодня трудно привести примеры стопроцентного соответствия этих памятников древнесакской эпохе. Напротив, сегодня уже известны десятки этих памятников разных типов без двойной стратиграфии и четко датирующихся ранним средневековьем. Специалисты тюрковеды в большинстве своем вовсе отказывают в прописке ранним тюркам (эпоха I и II Тюркских каганатов) в пределах евразийских степей к западу от Иртыша.

Хотя на примере южносибирских древностей четко прослеживаются два раннетюркских ареала: Саяно Алтайский (захоронения с конем, каменные курганы и оградки, ориентировка на восток, частое отсутствие керамической посуды) и Хакасско-Минусинский (прямоугольные и многоугольные ограды, трупосожжения с установкой больших вазообразных сосудов). Обе эти традиции достаточно ярко прослеживаются в тюркокультурных комплексах далеко на западе в Волго-Уралье и в Южно-Русских степях [Боталов, 1996а. С. 197–206;

Боталов, 1999. С. 157–158].

Завершая столь обширную преамбулу, заметим, что, на наш взгляд, множество неясностей и путаницы в обозначенных проблемах вытекает прежде всего из того, что четко не проведено разграничивающей черты между этими двумя глобальными историко-культурными эпохами, так как этот рубеж незримо падет на «смутное время» V–VI вв. До сего дня мы не имеем четкого представления об основных системообразующих чертах хунно-гуннского и тюркского историко-культурных типов. В этой связи, в данной работе нами предпринимается попытка выявить основные черты историко культурного материального комплекса гуннского и тюркского населения Южного Урала и примыкающих к нему казахстанских степей, а также проследить истоки возникновения тех или иных устойчивых традиций, которые собственно и стали впоследствии слагающими культур отдельных этнополитических объединений.

Наши исторические реконструкции в большей мере основываются на понимании того, что многие степные этнополитические объединения, несмотря на свой синкретический характер в период наибольшей активности, как правило, существовали в рамках единой идеологемы. Доминирующее влияние в создании таковой играло основное этнополитическое ядро (его составлял господствующий клан), вокруг которого впоследствии и складывалась конфедерация. Своеобразным кодом этой идеологемы являлась погребальная, культовая и поминальная обрядность.

Таким образом, зафиксированные в археологическом материале элементы данных видов социальной деятельности в основных своих составляющих содержат своеобразный код – Историко культурный комплекс (ИКК), характеризующий ту или иную культуру или культурно-историческую эпоху. В предложенной работе речь пойдет о погребальных и культово-поминальных традициях кочевников гуннского и раннетюркского круга.

Общая логика книги построена по временному и пространственному принципу. Это обусловило во-первых последовательность рассмотрения от более древнего к более позднему периоду существовании кочевых сообществ Евразии, а во-вторых основной пространственный вектор движения Восток – Запад сообразно основному направлению перемещений и миграций кочевых сообществ, происходивших в рамках степного континента с конца II тыс.до н.э. Однако здесь следует сделать существенную оговорку.

В ряде случаев, когда этого требовала логика, последовательности и цельности размышлений, автор неоднократно возвращается к одним и тем же историческим фактам, но в разном пространственном и историко-культурном аспекте, придавая ходу мысли спиралевидную направленность. Хочется заверить читателя, что в сем нет назидательного повтора или излишнего напоминания одной и той же фабулы, а стремление показать события, разные грани которых ярко и замысловато вписываются в единую систему истории и культуры Кочевой цивилизации Евразии.

Глава 1. История исследований урало-казахстанских степей и некоторые дискуссионные вопросы кочевнической археологии Евразии поздней древности и раннего средневековья Первые коллекции, относящиеся к поздней древности и раннему средневековью урало казахстанских степей, составили находки полихромных, золотых, серебряных и бронзовых предметов, обнаруженных крестьянами села Брюхово и Муслюмово в Шадринском уезде в 1895 году [Засецкая, 1994. С. 191]. В начале XX века горным инженером А. Козыревым на левобережье реки Ишим в Актюбинском уезде было исследовано женское погребение в урочище Кара-Агач [Козырев, 1905. С. 28– 36], в котором был обнаружен богатый вещевой материал, представленный золотыми и полихромными изделиями (серьги-лунницы, гривны, диадемы), бусами и стеклянным кубком.

Непосредственное исследование памятников поздней древности и раннего средневековья в Южном Зауралье началось в 40-х годах нашего столетия, когда К.В. Сальникову удалось раскопать несколько курганов могильника у села Агаповка на левом берегу реки Урал [Сальников, 1950]. В конце 50-х годов им же были исследованы первые четыре кургана Салиховского могильника в Южном Приуралье [Сальников, 1950]. Они были отнесены им к городецкой культуре Поволжья II–IV вв. н.э.

Через 10 лет этот памятник был доисследован С.М. Васюткиным, который передатировал данные комплексы IV–V вв. н.э. и связал их с позднесарматским населением, испытавшим сильное тюркское влияние в конце IV в. н.э. [Васюткин, 1986. С. 196].

В начале 50-х годов А.Н. Бернштам ввел в научный оборот коллекцию предметов из разрушенного погребения у озера Боровое, которую составили полихромные изделия, предметы вооружения и конской упряжи [Бернштам, 1951].

В конце 50-х годов B.C. Стоколосом был исследован курган на восточном берегу озера Чебаркуль у села Малково, отнесенный им к аланам II–IV вв. н.э. [Стоколос, 1958]. В это же время К.А. Акишев раскопал первый датируемый курган с «усами» на территории Центрального Казахстана в могильнике Канаттас (курган 19), в котором исследовал групповое захоронение, относящееся к VI–VII вв. [Акишев, 1959].

Хотя первые курганы с «усами» были обнаружены гораздо раньше. Еще в 1933 году в долине реки Шерубай-Нура экспедицией Государственной Академии материальной культуры были выявлены несколько курганов с грядами и один из них был раскопан археологическим отрядом под руководством М.И. Артамонова [Археологические работы..., 1935. С. 49]. Еще одну группу курганов с «усами»

удалось обнаружить в 1937 году отряду Карагандинского областного музея в местности Бесоба.

В послевоенное время в процессе широкомасштабных разведок Института истории, археологии и этнографии АН КазССР под руководством А.Х. Маргулана в Центральном Казахстане комплексы этого типа были выявлены во всей своей многочисленности и многообразии [Маргулан, 1948;

1948а;

1951].

Однако до определенного времени культурно-хронологическая интерпретация этих памятников была значительно затруднена в связи с отсутствием датирующего материала внутри курганов, входивших в комплексы. По мнению М.К. Кадырбаева, впервые надежную датировку комплексов с грядами удалось получить при раскопках кургана у озера Чебачье, которые были проведены еще в 1938 году Б.Н.

Ждановым [Маргулан, Акишев, Кадырбаев, Оразбаев, 1966. С. 307–311]. Результаты этих исследований в 1956 году ввел в научный оборот М.П. Грязнов [Грязнов, 1956. C. 9–10]. Центральная часть этого комплекса состояла из двух слившихся курганов – центрального, под которым были обнаружены уголь, остатки от двух сосудов и кости лошади и примыкающего к нему с юга каменного кургана с женским полуразрушенным погребением, относящимся к VII–VI вв. до н.э. [Грязнов, 1956. Рис. 1, 2;

2]. После этого курганы с «усами» попали в сферу научных интересов М.К. Кадырбаева, которому с конца 50-х и в 60-е годы удалось выявить и исследовать десятки комплексов этой категории [Кадырбаев, 1958;

1959;

1961;

1962;

Маргулан, Акишев, Кадырбаев, Оразбаев, 1966. С. 307–362]. М.К. Кадырбаев определил курганы с «усами» как специфические ритуальные комплексы тасмолинской культуры и сделал их первую планиграфическую типологию [Кадырбаев, 1958. С. 96. Табл. 1]. Датировка курганов с «усами», предложенная М.К. Кадырбаевым, была основана на материалах из курганов у озера Чебачье – Тасмола (курган 19), Толагай (оградка 1). Все они имели двойную планиграфию и двойную стратиграфию.

Подробнее об этом будет сказано ниже.

В конце 60-х годов начинается систематическое исследование памятников Поишимья Северо Казахстанской археологической экспедицией. В 1967 году Г.Б. Зданович раскопал курганы могильника Покровка, давшие великолепный материал II–III вв. н.э. [Зданович, 1968]. В следующее десятилетие в этом регионе были исследованы погребальные комплексы первых веков нашей эры – могильников Жабай-Покровка, Берлик, Новоникольское (раскопки Г.Б. Здановича, С.Я. Зданович и М.К.

Хабдулиной).

В это же время началось исследование памятников этой эпохи на юге Зауральской Башкирии – курганные группы Комсомольский IV и Комсомольский VI;

курганы II Сибайские;

Темясовские;

Альмухаметовские;

III Бекешевские;

Каратал. Материалы данных исследований были опубликованы и систематизированы А.Х. Пшеничнюком, а также, в отдельных работах, интерпретированы как комплексы позднесарматской культуры II–IV вв. н.э. [Пшеничнюк, Рязапов, 1976;

Пшеничнюк, 1983]. В 1971 году Н.А. Мажитовым был исследован первый на Южном Урале курган с «усами» – Нижне Давлетово, который был отнесен автором к середине I тыс. н.э. Примерно в это же время на территории лесостепного Зауралья археологами Уральской археологической экспедиции Л.М. Тереховой и Ю.П.

Чемякиным был исследован позднесарматский курган III–IV вв. н.э. у села Шатрово [Терехова, Чемякин, 1983], а сотрудником Миасского краеведческого музея Н.А. Полушкиным был раскопан курган № 2 Байрамгуловского II могильника на юго-восточном берегу озера Аргази.

В 80–90-е годы исследованиями курганов данного круга наиболее активно занимались археологи урало-казахстанской археологической экспедиции: А.Д. Таиров, А.Г. Гаврилюк, И.Э. Любчанский и др.

(Друженский и Большекараганский могильники, погребение Аркаим), экспедицией Челябинского педагогического института – В.П. Костюков (могильник Каменный Амбар 5, курганы 5, 6), а также экспедиции Южноуральского отдела ИИА УрО РАН – С.Г. Боталов (могильники Малково и Магнитный).

Начало изучения памятников этого круга в Западном Казахстане приходится на середину 20-х годов. В 1925 году в ходе разведки П.С. Рыкова был раскопан ряд курганов II–IV вв. н.э. у станций Семиглавый Map, Шипово и Уральск [Рыков, 1926]. Материалы этих раскопок давно введены в научный оборот. Следующий этап изучения этой культуры в указанном регионе наступил спустя 30 лет.

В 1955 году археологическим отрядом ЛОИА под руководством B.C. Сорокина было исследовано несколько погребений позднесарматского времени [Сорокин, 1955]. Чуть позднее, в середине 60-х годов, великолепный материал был получен уральским краеведом Г.И. Багриковым при раскопках богатых курганов II–III вв. н.э. у села Лебедевка в Западноказахстанской области [Багриков, Сенигова, 1968]. В памятниках, отнесенных автором к погребениям позднесарматской знати, было найдено большое количество роскошных «импортных» предметов и украшений.

В дальнейшем исследования курганов у села Лебедевка были продолжены экспедицией УПИ имени Пушкина и ИА АН СССР в 1968–1969 годах, а затем во второй половине 70-х годов [Железчиков, Кригер, 1978;

1979;

Мошкова, Железчиков, Кригер, 1978;

1980]. Экспедицией УПИ им. Пушкина в начале 90-х годов также были развернуты широкомасштабные раскопки курганов на левом берегу реки Урал, в частности, могильников на плато у озера Челкар и у села Барбастау.

В 1975 году в верховьях Илека в могильнике Жаксы-Каргала I краеведом В.В. Родионовым был раскопан курган № 8, относящийся ко II–IV вв. н.э. В 1986 году в среднем течении Уила отрядом под руководством В.А. Иванова и В.А. Кригера было вскрыто два погребения позднесарматской культуры II–III вв. н.э. [Иванов, Кригер, 1987]. Дальнейшее изучение культуры кочевников II–IV вв. на Илеке, а также в бассейнах рек Иргиз и Орь проводилось в 1985–1995 годах археологической экспедицией АПИ им. Х. Жубанова. Под руководством С.Ю. Гуцалова был раскопан ряд позднесарматских некрополей на Илеке – Целинный I, Восточно-Курайлинский I, Восточно-Курайлинский II и Георгиевский бугор, в среднем течении Ори – Жанабаз (Урбаз), на Иргизе – Жолуткен, Атпа I, Атпа II, Атпа III. Всего в этих могильниках было вскрыто более 60 погребений интересующего нас времени.

Изучение материалов памятников гунно-сарматского круга, на наш взгляд, невозможно без привлечения основного массива археологического материала из памятников позднесарматской культуры Нижнего Поволжья, благодаря которым, собственно, и были первоначально выделены комплексы II–IV веков в урало-казахстанских степях. В этой связи, считаем необходимым включить в историографический обзор основные этапы и основные проблемы исследования позднесарматских памятников. Несмотря на то, что ареал памятников данной культуры территориально находится за рамками рассматриваемого, в контексте предлагаемого исследования крайне важно проследить как, собственно, формировалось само понятие «позднесарматская культура» и проанализировать общие представления о ее этнокультурной природе.

Данные вопросы наиболее полно отражены в работах А.С. Скрипкина, основного исследователя позднесарматской культуры [Скрипкин, 1984;

1990]. Коротко остановимся на основных положениях.

Первые раскопки сарматских памятников позднего времени проводились А.А.Спицыным. Краткие публикации исследований памятников близ Новой Норки, Гуселки, Лебяжьей и Машевки стали основой для становления позднесарматской археологии [Скрипкин, 1984. С. 45]. Большое значение для определения культурно-хронологической характеристики позднесарматских памятников Поволжья имели раскопки памятников на Кубани, проведенные Н.И. Веселовским и труды М.И. Ростовцева, который определил кубанские и нижневолжские материалы как сарматские [Скрипкин, 1984. С. 56].

Систематические широкомасштабные исследования сарматских комплексов начались в 20-е годы прошлого столетия с началом работ экспедиций Саратовского университета и Государственного исторического музея. В течение десяти лет было исследовано огромное количество сарматских памятников, среди которых значительное место занимали позднесарматские комплексы. Наиболее яркими являются – Сусловский могильник, курганы у сел Визенмиллер, Блюменфельд, Харьковка, Березняки, погребение около станицы Баскунчак, у поселков Абганерово и Кепольты, которые были исследованы П.С. Рыковым, П.Д. Pay, Б.Н. Граковым, В.В. Гольмстен и др. [Скрипкин, 1984. С. 7–10].

Исследования новых памятников в Заволжье, Оренбуржье и Калмыкии продолжались вплоть до военных лет.

Результатом накопления значительного массива археологического материала в течение большого периода стало построение первых хронологических и этнокультурных интерпретаций позднесарматских памятников. Так, в работе «Сусловский курганный могильник» (1925 г.) П.С. Рыковым была предложена четырехчленная схема (А, В, С, D) распределения всего сарматского материала по культурно-хронологическому принципу. За основание он принял форму могильных ям и положение погребенных. К позднесарматскому этапу им были отнесены три группы погребений (2.3.7) культуры В, датируемые II–III вв. н.э. и соотносимые им с аланами [Рыков, 1925. C. 25].

Однако данная схема была значительно изменена спустя два года в работах П.Д. Pay. Он разделил сарматские древности на два этапа – раннесарматский и позднесарматский, передатировал и впервые выделил позднесарматский этап в рамках III–IV вв. н.э. [Скрипкин, 1984. С. 9], а также определил его как генетически преемственный с предшествующим этапом (А), представленным памятниками I–II вв.

н.э. [Rау, 1927. P. 111]. Хотя, определение позднесарматского этапа как генетически единого в развитии культуры сарматов, было характерно и для представлений П.С. Рыкова [Рыков, 1936. С. 93].

Таким образом, П.С. Рыковым и П.Д. Рау погребения II–IV вв. н.э. с северной ориентировкой, в подбойных или в простых ямах и с деформацией черепов впервые были выделены в особый этап сарматской культуры. Данные памятники были соотнесены ими с аланами, пришедшими с Северного Кавказа.

Обобщающий характер для довоенного периода носили работы М.И. Ростовцева и П.С. Рыкова, не содержавшие принципиально новых подходов к классификации сарматской культуры, но дающие особую этнокультурную характеристику тем или иным ее этапам. Так, в первом случае М.И. Ростовцев механизм сложения каждого этапа сарматской культуры связывал с приходом в Поволжье новых волн сарматского населения из Центральной Азии. В частности, последняя волна сарматов в лице алан связана, по его мнению, с продвижением юэчжей. Несколько корректируя свои прежние взгляды, П.С.

Рыков высказывал предположение о том, что некоторые погребения в подбойных ямах могли принадлежать гуннскому населению [Рыков, 1936. С. 46]. Предположение о гуннской принадлежности позднесарматской культуры также было высказано в специальной работе Е.В. Жирова, посвященной анализу антропологического материала из сарматских памятников Поволжья. Он связывал появление искусственной деформации черепов с продвижением в Поволжье и далее на Украину гуннского населения из районов Средней Азии [Жиров, 1940].

Дальнейшее уточнение хронологических позиций и этнокультурной принадлежности позднесарматских памятников было осуществлено в послевоенных работах К.Ф. Смирнова и Б.Н.

Гракова.

К.Ф. Смирнов удревнил нижние даты сарматской культуры до II века н.э., указывая на ошибочность мнения П.Д. Pay о запаздывании отдельных типов вещей в памятниках кочевников [Скрипкин, 1984. С. 13], хотя в этнической интерпретации он согласен с мнением П.Д. Pay. К.Ф.

Смирнов соотносит позднесарматское население с аланами, которые вызревали как самостоятельная политическая и военная сила внутри сарматской конфедерации, возглавляемой аорсами в III–II вв. до н.э. [Смирнов К.Ф., 1950. С. 108]. В рамках данного этапа К.Ф. Смирнов отрицает не только внешнее влияние со стороны гуннов, но и в целом миграционное воздействие на формирование отдельных этапов сарматской культуры [Мошкова, 1989. С. 164].

Основополагающая четырехчленная классификация савромато-сарматских древностей была предложена Б.Н. Граковым. Он называет поздний этап сарматской культуры шиповским по имени наиболее яркого, на его взгляд, памятника – Шиповского могильника и датирует его, также как и К.Ф.

Смирнов, II–IV вв. н.э. [Граков, 1947]. В этнокультурной интерпретации памятников этого этапа он принципиально не расходится с П.Д. Pay и К.Ф. Смирновым, считая шиповское аланское население прямыми потомками савромато-сарматских племен. Тем самым он определяет четырехэтапное преемственное развитие данной культуры на протяжении тысячелетия [Скрипкин, 1984. С. 13–14].

Таким образом, представления о непрерывном эволюционном развитии сарматской культуры на протяжении целого тысячелетия были закреплены в работах Б.Н. Гракова и К.Ф. Смирнова [Граков, 1947;

Смирнов К.Ф., 1947;

1950;

1953]. Хотя, Б.Н. Граковым позднесарматский этап определяется как аланская или шиповская культура, которую, на его взгляд, маркируют два наиболее ярких погребения из Шиповских курганов. Как уже было сказано выше, данные комплексы не вписываются в общепринятые хронологические рамки позднесарматской культуры и датируются, скорее всего, VI в. Однако, наблюдения Б.Н. Гракова [Граков, 1947. С. 120–121] о чрезвычайном сходстве погребальных особенностей этих комплексов с позднесарматскими весьма важны в логике наших рассуждений.

К.Ф. Смирнов особо подчеркивает, что в характере перехода от раннесарматской стадии к средней, с одной стороны, и от последней – к позднесарматской – с другой, имеется значительная разница. Для второго перехода характерна большая резкость изменений: появляются совершенно новые формы среди предметов погребального инвентаря;


наблюдается диаметрально противоположная ориентировка костяков;

повсеместная деформация черепов;

стандартизация погребальных типов и др. Хотя чуть ниже К.Ф.Смирнов особо подчеркивает, что, несмотря на эти различия, ни о какой решительной смене в прикаспийских степях одного населения другим, говорить нельзя [Смирнов К.Ф., 1950. С. 112].

Наиболее масштабные исследования позднесарматских курганов начались в 50-х годах и продолжались в период строительства нижневолжских гидроэлектростанций и проведения целевых археологических исследований в Астраханской, Волгоградской, Куйбышевской и Оренбургской областях. В Калмыкии, а также в районах Волго-Донья были изучены сотни новых комплексов, относящихся, в том числе и к позднесарматскому времени. Экспедициями И.В. Спицына, К.Ф. Смирнова, В.П. Шилова, Ц.Э. Эрдиева были исследованы Бережновский I, Бережновский II, Калиновский и Быковский могильники;

курганы Сидоры у поселка Ленинска;

курганы у станицы Жутов, у хуторов Кузин, Старица, Капитанский и др.

Приток нового материала, безусловно, отразился на характере его интерпретаций. Хотя, в целом взгляд на хронологию сарматской культуры не изменился, различными авторами были предложены новые точки зрения на ее территориальные рамки и этнокультурные характеристики.

Так, генезис сарматов С.П. Толстов связывал с массагето-хорезмийским населением.

Своеобразную миграционную схему возникновения позднесарматских памятников Нижнего Поволжья предложил Л.А. Мацулевич. Он выдвинул предположение о том, что районы Поволжья и Южного Приуралья были заселены автохтонным сарматским населением Северного Кавказа, Придонья и Кубани [Скрипкин, 1984. С. 17].

Бурную дискуссию вызвала работа Л.Г. Нечаевой, посвященная этническим проблемам Нижнего Поволжья в позднесарматское время. Сопоставив катакомбные погребения алан Северного Кавказа первых веков нашей эры и подбойные погребения поздних сарматов Нижнего Поволжья, она сделала вывод о том, что катакомбный обряд присущ аланам, а подбойные погребения Поволжья принадлежали гуннам [Нечаева, 1961. С. 156]. Вероятнее всего, данные выводы автор сделала под влиянием работ А.Н. Бернштама, который связывал появление деформированных черепов и распространение подбойных и катакомбных погребений в Средней Азии с приходом гуннов [Бернштам, 1940. С. 29–38;

1951а].

Однако, последующая полемика с привлечением новых материалов из памятников Южного Казахстана и Средней Азии, полученных в результате новых исследований С.С. Сорокина, О.В. Обельченко, Б.А. Литвинского, И. Кожомбердиева и A.M. Мандельштама выявила ошибочность такой точки зрения на этнокультурную принадлежность и хронологическую позицию Кенкольского могильника, одного из опорных памятников в построениях А.Н. Бернштама.

Так, С.С. Сорокин считал, что подбойно-катакомбные погребения принадлежат к культуре местного населения предгорий Киргизии [Сорокин, 1956. С. 97–117]. О.В. Обельченко, исследовав курганы Кую-Мазарского и Лявандакского могильников с подбойно-катакомбными захоронениями рубежа веков, пришел к выводу, что данные памятники принадлежат кочевникам, ранее занимавшим районы урало-казахстанских степей [Скрипкин, 1984. С. 92]. За местную принадлежность подбойных и катакомбных погребений Западной Ферганы и Южного Таджикистана высказывались впоследствии Б.А. Литвинский и A.M. Мандельштам [Литвинский, 1972. С. 69;

Мандельштам, 1966. С. 158]. На тот момент не вызывала сомнения и автохтонность земледельческого и скотоводческого населения, оставившего катакомбные могильники каунчинской и арысьской культур в бассейне реки Сыр-Дарьи в Южном Казахстане [Байпаков, Подушкин, 1989].

Итоговыми исследованиями по позднесарматской культуре стали работы А.С. Скрипкина (1984) и М.Г. Мошковой (1989), в которых был обобщен и систематизирован весь ранее накопленный материал.

Анализ вещевого инвентаря позволил А.С. Скрипкину выделить шесть хронологических групп: группа I (рубеж I–II – вторая половина II в. н.э.);

группа II (вторая половина II – середина III в. н.э.);

группа III (вторая половина III в. н.э.);

группа IV (конец III–IV в. н.э.);

группа V (рубеж I–II вв. – середина III в.

н.э.);

группа VI (рубеж I–II вв. – IV в. н.э.) [Скрипкин, 1984. С.49–58]. Таким образом, временная граница была им удревнена до рубежа I–II вв. Несколько ранее эта дата была предложена В.П. Шиловым, который на основании датирования вещевого материала из погребений у сел Старица и Альтвеймер отнес начало позднесарматской культуры к рубежу I–II вв. н.э. [Шилов, 1968. С. 310–323].

Определить подобную датировку А.С. Скрипкину позволили отдельные ранние типы фибул и зеркал, а также цилиндрические курильницы, миски с желобчатыми бортиками и сероглиняные лощенные кувшины, встречающиеся в памятниках Кубани и Нижнего Дона [Скрипкин, 1984. С. 43].

Верхняя хронологическая граница была оставлена им без изменений – IV в. н.э. По мнению А.С. Скрипкина, эта дата может быть уточнена как 370-е годы, то есть время разгрома сарматов Нижнего Поволжья гуннами [Скрипкин, 1984. С. 116]. На его взгляд, археологически этот рубеж определяется временем сооружения Шиповских комплексов, которые И.П. Засецкой были отнесены к памятникам гуннов последней четверти IV–V вв. [Засецкая, 1968. С.52–62]. К этому мнению присоединяется и М.Г. Мошкова (1989). Однако, в этой связи необходимо сделать следующее уточнение.

Некоторые материалы, рассматриваемые И.П. Засецкой как памятники гуннской эпохи IV–V вв., в число которых включаются и шиповские комплексы, были пересмотрены А.К. Амброзом, который предложил другую хронологическую схему. Основные этапы этой полемики будут приведены ниже.

Таким образом, А.С. Скрипкин более жестко очерчивает позднесарматскую трансформацию.

Приведя в своей обобщающей работе как минимум восемь культурнозначимых черт в изменении погребального обряда и типов вещевого инвентаря (северная ориентировка, деформация черепов, появление зеркал-подвесок, фибул, длинных мечей без перекрестия и с рукояткой-стержнем, луков «гуннского» типа, крупных железных наконечников и костяных наконечников стрел), а также проследив их истоки и динамику проникновения из Заволжья в Волго-Донье, Анатолий Степанович показал тем самым характер кардинальных инокультурных изменений произошедших в Поволжье с приходом на рубеже I–II веков в Заволжье совершенно нового населения и перемещения оттуда части заволжских кочевников в Волго-Донье [Скрипкин, 1984. С. 82–87]. Хотя стоит отметить, что в этнокультурном смысле пришельцы, в изложении автора, выглядят достаточно аморфно – как некое новое иранское население Средней Азии, поскольку поиски генетических корней вновь обозначившихся инноваций в его работах показаны на фоне материалов весьма широкого культурного исторического ареала – Фергана, Сырдарья, Бактрия, Кангюй и пр. [Скрипкин, 1984. С. 94–101].

Несколько позже им была обоснована более восточная (Синьцзян и Северный Китай) география происхождения отдельных категорий вещей, в том числе позднесарматского вещевого комплекса [Скрипкин, 2000. С. 17–20].

Отвергая аланское происхождение позднесарматской культуры, несмотря на кардинальное отличие новых черт, А.С. Скрипкин, тем не менее, сохраняет представление об ее общесарматской (общеиранской) генетической преемственности.

Раздел М.Г. Мошковой «Позднесарматская культура» в 20-ти томном издании «Археология СССР» стал своеобразным итогом столетнего периода археологических исследований сарматских памятников. В нем приведены и систематизированы фактически все существовавшие на момент написания точки зрения по памятникам позднесарматской культуры [Археология СССР, 1989. С. 191– 202]. Кочевнические комплексы II–IV веков рассматриваемого круга от Дуная до Урала были объединены ею в единую культуру, в которой были выделены три территориальные группы: Волго Донская, Приуральская (в которую вошли и западно-казахстанская и зауральская) и Северопричерноморская [Археология СССР, 1989. Карта 14. С. 191].

Обобщение материала на столь широком фоне позволило М.Г. Мошковой выявить качественные различия основных черт погребального обряда внутри выделенных групп. Так, известные на момент исследования материалы, позволили автору прийти к выводу, что в Приуралье наиболее распространенными (95%) являются основные погребения, совершенные под небольшими грунтовыми курганами, в отличие от Волго-Донских памятников, где такие погребения составляют половину и Причерноморских, где они, в основном, были впускными. Наряду с округлыми насыпями в нескольких комплексах известно несколько длинных (гантелевидных) курганов [Мошкова, 1989. С. 191]. Это весьма важное уточнение, так как оно относится именно к западноказахстанским комплексам (Бис-Оба и Лебедевка). В последующий период исследования урало-казахстанских памятников позволили установить, что гантелевидные, длинные и склепообразные курганы встречены здесь в значительно К названным чертам, вероятно, следует добавить еще одну важную традицию, которая наиболее ярко фиксируется в заволжских памятниках. На нее особо обратил внимание И.В. Синицын, который после раскопок II Бережновского могильника пришел к выводу, что подавляющее количество позднесарматских погребений располагались под индивидуальными курганами, в отличие от сарматских погребений предшествующих этапов, которые в большом количестве впущены в единичные насыпи [Синицын, 1960. С. 162].

большем количестве. Они своеобразно маркируют гунно-сарматские памятники [Боталов, Гуцалов, 2000. С. 123–125]. Соотношение типов могильных ям в отдельных регионах различно. Так, подбойные ямы абсолютно превалируют в двух восточных группах (40%), узкие прямоугольные составляют 25%, столько же широкие и средние. А в Причерноморской преобладают ямы узкие, средние (42%) и широкие (25%), в то время как подбойные составляют 20% [Мошкова, 1989. С 192]. Последующее накопление материалов принципиально не изменило выявленное М.Г. Мошковой соотношение. Однако, выделение более восточной урало-казахстанской группы, позволило прийти к выводу, что преобладание подбойных погребений характерно только для поволжских комплексов позднесарматского времени, в то время как в южноуральских и западноказахстанских их насчитывается менее 20%. Большее количество погребений с подбоем в этой группе дают лишь самые западные памятники Лебедевского комплекса (41,6%).


Наиболее часто встречаемыми среди урало-казахстанских комплексов являются простые узкие и средние прямоугольные ямы (73,2%) [Боталов, Гуцалов, 2000. С. 125, 153]. Различно и соотношение ориентировок покойников для отдельных районов. Автором установлена следующая динамика: для восточных районов абсолютно преобладает северная ориентировка (75%), в Причерноморье она достигает 70%, кроме того, здесь наблюдается существенный процент (20%) погребений с южной ориентировкой [Мошкова, 1989. С. 192]. Если к этому добавить, что в урало-казахстанских памятниках северная ориентировка (с отклонениями на СЗ и СВ) составляет 95,1%, то станет очевидным, что количество таких ориентировок нарастает по мере продвижения с востока на запад. Добавим, что ранее А.С. Скрипкин указывал на то, что северная ориентировка в западных районах начинает преобладать лишь в более позднее время [Скрипкин, 1984. С. 72, 73].

Анализ вещевого инвентаря, приведенный в работе М.Г. Мошковой, носил менее районированный характер. По мнению автора, прослеживается следующая тенденция: в предметах украшений и быта более западных комплексов наблюдается сильное влияние со стороны позднеантичных городов Северного Причерноморья и Танаиса, для восточных – заволжских и западноказахстанских – характерны наиболее часто встречаемые наборы оружия (мечи, кинжалы, копья) и конской узды особого облика, которые своеобразно маркируют погребения конных дружинников [Мошкова, 1989. С. 197–198].

Таким образом, в своем итоговом исследовании М.Г. Мошкова, с одной стороны, восточноевропейские кочевнические комплексы II–IV веков традиционно объединила в позднесарматскую культуру единой сарматской общности (хотя элементы преемственности позднесарматских и среднесарматских памятников выявлены не совсем четко), с другой, показанные ею территориальные особенности отдельных групп памятников сарматской этнокультурной области имеют весьма существенные различия.

Попытаемся понять, в силу каких причин в литературе столь прочно утвердилось представление об общесарматской генетической преемственности позднесарматских памятников Поволжья. На наш взгляд, здесь сыграл роль ряд объективных и субъективных обстоятельств. Во-первых, как известно, базовыми материалами для первой систематизации и типологического разделения стали комплексы Сусловского могильника. Однако, этот памятник является переходным: ранние его комплексы относятся к I–II вв. н.э. (т.е. к самому концу среднесарматского периода), а поздние – к III–IV вв. н.э. [Скрипкин, 1998. С. 110–111]. Это обстоятельство особым образом сказалось на трансформации отдельных черт погребального обряда – индивидуальные курганы и диагональные погребения с северной ориентировкой (курганы 36, 57). То есть на этом памятнике мы фиксируем наложение черт, как минимум, двух культурных традиций. При ознакомлении с материалами Сусловского могильника действительно складывается видимость органического перерастания среднесарматской культурно-исторической стадии в позднесарматскую. Несмотря на то, что последующие раскопки заволжских комплексов (Блюменфельд, Боаро, Альт-Веймер, Харьковка и др.) дали материал, в котором ярко оконтурились позднесарматские культурнозначимые черты, в исследуемых параллельно одновременных памятниках междуречья Волги и Дона, а также в донских комплексах фиксировалась чрезвычайная пестрота типов погребального обряда – диагональные, подбойные, простые и катакомбные погребения с южной и северной ориентировкой [Скрипкин, 1984. Рис. 6, 2, 6–8, 10–14;

17, 3–6, 9, 10, 13–15;

18].

Очевидно, что процесс этнокультурных трансформаций в этом регионе происходил более плавно на протяжении, по меньшей мере, одного столетия. Суть этого процесса заключалась в ассимиляции пришлого заволжского населения местной сармато-аланской средой [Скрипкин, 1984. С. 101].

При этом историко-культурно доминировало сармато-аланское население, так было, по меньшей мере, до середины III века: конец 40-х годов – разгром Танаиса, по Д.Б. Шелову [Шелов, 1972. С. 301];

Хотя не исключена возможность омоложения верхних границ существования могильника до начала V в.

251–254 годы – нашествие готов-боранов, по С.А. Яценко [Яценко, 1993. С. 85]. Таким образом, данный массив археологического материала также сыграл свою определенную роль в упрочении эволюционных представлений о позднесарматском культурогенезе. Дело зашло столь далеко, что появился ряд работ, в которых авторы были склонны раздвинуть рамки существования сармато-аланской общности вплоть до VIII века, а к позднейшему этапу были отнесены погребения с восточной ориентировкой и шкурой лошади (могильники Бережновка 1/7, Бережновка II, курган 2/28, Покровский, Авиловский, Бородаевский и др.) [Максимов, 1956. С. 65–85;

Синицын, 1956. С. 55–64;

1960. С. 103–105;

Смирнов К.Ф., 1950. С. 114;

1959. С. 222]. Несмотря на то, что К.Ф. Смирнов первоначально присоединился к этим взглядам, несколько позже он пришел к выводу, что погребальный обряд поволжских комплексов, начиная с V века, несет «чуждые» черты для сарматской культуры. К таким чертам, прежде всего, относится традиция помещения шкуры или чучела лошади в могилу. По его мнению, эти традиции скорее характерны для погребений тюркских кочевников [Смирнов К.Ф., 1962. С. 270].

Данные представления, как и наименование «шиповская культура», не получили развития в дальнейшем, однако, сам по себе этот факт указывает на то, сколь сильны были эволюционные представления в сарматской археологии Поволжья в предшествующий период. Безусловно, здесь сказались и особенности историографического характера и засилие эволюционистской социоисторической теории развития в советской исторической науке.

В определении жесткого рубежа между древностью и средневековьем – IV в., вероятнее всего, значительную роль сыграли господствовавшие на тот момент (20–30-е годы) западноевропейские традиции. Не случайно, П.Д. Рау первую хронологическую шкалу сарматских древностей выстраивал с учетом римских исторических стадий [Ray, 1927]. Влияние западноевропейских исторических представлений, сложившихся на письменных источниках позднеримского времени (Аммиан Марцелин, Иордан и Приск Понтийский), сказалось на первых работах советских гунноведов [Иностранцев, 1926].

С некоторым опережением развивалось европейское археологическое гунноведение. Фактически до середины столетия, благодаря работам А. Альфелди, Д. Вернера, М. Пардуза, были введены, систематизированы и интерпретированы материалы кочевнических, в том числе и гуннских, комплексов Восточной и Центральной Европы, большая часть которых также датировалась не ранее IV века [Alfoldi, 1926;

1932;

1934;

Werner, 1956;

Parducz, 1959].

Думается, это были основные причины, в силу которых термин позднесарматская культура в общесарматском ее понимании вошел в отечественную и зарубежную литературу. Хотя, если отбросить интерпретационный аспект и оставить лишь формальное определение, то стоит признать, что восточноевропейские памятники II–IV веков действительно отражают собой самый поздний, финальный период генезиса сарматской культуры, который протекал в различных районах европейской степи под мощным воздействием нового пришлого населения (гунны, готы). При этом деформация исходных культурообразующих черт и сармато-аланской общности и новых культур столь велика, что на различных этапах и в различных регионах существования, они становятся едва уловимыми маркерами нового формирующегося этнополитического единства. В этой связи для восточноевропейских памятников этого периода равносмысловым является определение «позднесарматские» в смысле «раннегуннские», или «раннегуннские» в значении «позднесарматские».

Коротко проследим как развивались гуннские представления в контексте интерпретации позднесарматских памятников. Первым, кто предположил, что часть позднесарматских погребений с деформированными черепами могла принадлежать гуннам, был П.С. Рыков [Рыков, 1936. С. 46].

Несколько ранее мысль о возможной гуннской принадлежности позднесарматских памятников была высказана В.В. Гольмстен [Нечаева, 1961. С. 156].

В последующий период на представления исследователей оказали большое влияние работы А.Н. Бернштама по изучению и интерпретации памятников Таласской долины [Бернштам, 1940;

1951].

Анализируя материалы Кенкольского могильника и данные китайских письменных источников автор пришел к выводу, что первые проникновения хуннов в Среднюю Азию и Южный Казахстан относятся к I веку до н.э., а окончательное их переселение сюда заканчивается во II веке н.э., что и привело к возникновению таких памятников как Кенкольский могильник [Бернштам, 1940. С. 29–38]. В вопросах раннего (I в. до н.э. – I в. н.э.) проникновения хуннов на запад и интерпретации катакомбных комплексов кенкольского типа представления А.Н. Бернштама оказались спорными [Сорокин, 1956. С.

114–117], однако, объективности ради, следует признать, что его работы так или иначе обозначили реальные исторические рамки гуннских миграций и явились первой попыткой археологической атрибутации памятников данного этнополитического объединения. Гуннский вопрос, поставленный А.Н. Бернштамом, в том или ином виде стал подниматься исследователями. Так, антропологический анализ позднесарматских черепов из памятников Нижнего Поволжья, проведенный Е.В. Жировым, навел его на мысль о том, что обычай деформации черепов в данный регион был привнесен вместе с гуннским населением [Жиров, 1940. С. 88].

К.Ф. Смирнов, принимая доводы А.Н. Бернштама, основанные на анализе китайских письменных источников (Хоу-Ханьшу), определявших территорию, занимаемую северными хуннами в конце I – начале II века н.э. – от Баркуля до Каспийского моря, высказывает весьма прозрачное суждение: «В дальнейшем, может быть, удастся в Северном Прикаспии среди могил аланского населения позднесарматской стадии выделить могилы проникших сюда, возможно уже в значительном количестве, гуннов» [Смирнов К.Ф., 1950. С. 113].

Важнейшим этапом в хунно-гуннском кочевниковедении стали работы М.И. Артамонова и Л.Н. Гумилева, в которых, с одной стороны, была обоснована историческая взаимосвязь между азиатскими хуннами и европейскими гуннами, с другой – непрерывность гуннского культурогенеза [Артамонов, 1962;

Гумилев, 1960].

На этом исследовательском фоне, на наш взгляд, вполне своевременно вышла статья Л.Г. Нечаевой, где она, с одной стороны, отрицает преемственность между среднесарматским и позднесарматским этапами, с другой – соотносит подбойные погребения с северной ориентировкой Нижнего Поволжья с гуннами, а катакомбные погребения Северного Кавказа – с аланами, переселившимися из Средней Азии [Нечаева, 1961. С. 156–157]. Л.Г. Нечаева фактически впервые попыталась придать археологический облик историческим реалиям, которые так или иначе были засвидетельствованы письменными источниками.

Несмотря на то, что эта работа была весьма скептически воспринята среди специалистов сарматоведов, сегодня многие ранее спорные и дискуссионные положения, высказанные Л.Г. Нечаевой, звучат весьма убедительно. Так, дальнейшим развитием идей о среднеазиатском происхождении аланских катакомб Северного Кавказа стала специальная работа Н.И. Берлизова и В.Н. Каминского [Берлизов, Каминский, 1993].

Тезис о том, что среднесарматские и позднесарматские комплексы являются памятниками разных культур, так как различие в погребальном обряде весьма значительно, высказанный Л.Г. Нечаевой [Нечаева, 1961. С. 156], сегодня получил подтверждение на примере гунно-сарматских памятников урало-казахстанских степей. В пределах степей Урало-Ишимского междуречья фактически отсутствуют памятники среднесарматского времени, а комплексы II–IV вв. появляются неожиданно в массовом количестве и культурном единообразии [Боталов, Гуцалов, 2000]. Причины отсутствия урало казахстанских памятников I в. до н.э. – I в. н.э., как уже было сказано, кроются, с одной стороны, в области экологических процессов (скачок аридизации, приходящийся на конец I тыс. до н.э. – начало I тыс. н.э.) [Крадин, 1995. С. 164;

Таиров, 1995. С. 95], с другой – связаны с особыми историческими событиями, в которые были включены урало-казахстанский и волго-донской регионы. Как следует из логики одной из недавних работ И.В. Сергацкова, проникновения аланов (маскитов, массагетов) в Восточную Европу шло через Переднюю Азию и Кавказ, далее они расселялись в Подонье и в Поволжье [Сергацков, 1998. С. 44–48]. Вероятнее всего, до конца I и начала II вв. н.э. они достигли лишь районов Заволжья, в связи с чем более восточные районы оказались слабозаселенными. Анализ письменных упоминаний Птолемея и Дионисия о раннем присутствии уннов-гуннов в Восточной Европе сегодня убеждает исследователей-гунноведов в подлинности этих сведений [Гмыря, 1995. С. 46–47;

Засецкая, 1994. С. 134–138].

Более того, в последние годы в ряде работ появились дополнительные упоминания из позднеримских и армянских источников о присутствии гуннов в Восточной Европе в III – начале IV вв., то есть задолго до нашествия гуннов на донских алан [Гмыря, 1995. С. 46–47;

Яценко, 1993. С. 85].

Весьма своеобразную точку зрения о гуннском присутствии в волго-донских степях на примере археологического материала Танаиса высказал Д.Б. Шелов. Отмечая, что следы собственно гуннов в Танаисе и других Боспорских городищах фиксируются «очень плохо», несмотря на то, что этот город почти сто лет находился под их господством, автор приводит ряд гуннских, с его точки зрения, черт. К ним относятся находки костяных накладок сложносоставного лука, костяных наконечников стрел, бронзовых амулетов в виде человеческих фигурок, а также антропологические особенности (деформация и монголоидность черепов) отдельных скелетов. К этому же ряду относятся находки безынвентарных захоронений шкур лошадей, культурная атрибутация которых остается не совсем понятной [Шелов, 1978. С. 87]. Таким образом, вольно или невольно, автор интерпретирует как гуннские, признаки, характерные для позднесарматских памятников. Весьма важную роль гуннов в этнической истории народов Поволжья и Приуралья отмечал А.П. Смирнов. Им также было сделано очень важное наблюдение, что сармато-аланский (в контексте – позднесарматский) компонент являлся основным на юго-востоке Европы и после гуннского нашествия [Смирнов А.П., 1984. С. 67].

И, наконец, своеобразно синтезировав существующие точки зрения по вопросам этнокультурных интерпретаций данной культуры, Т. Сулимирский разделил позднесарматскую (аланскую) общность на два ареала [Sulimirski, 1970. С. 142–144]. Аланское население, располагавшееся на восточном крыле сарматского ареала, по его мнению, находилось под большим влиянием и в политической зависимости от гуннов, в результате чего переняло многие их обычаи. Степень гуннского влияния выразилась в основных различиях, которые существовали между среднесарматской и позднесарматской культурами.

Эти различия устанавливались постепенно – первоначально к востоку от Волги исчезли диагональные и катакомбные погребения и на их место пришли курганы с узкими прямоугольными ямами с северной ориентировкой покойников. Возник обряд деформации черепов. Погребальный инвентарь представлен особыми восточными типами: длинные мечи без перекрестий;

луки «гуннского» типа;

гуннские наконечники стрел;

упряжь и удила, характерные для гуннов;

особые типы керамики;

«курильницы» и маленькие зеркала с боковой ручкой или ушком для привязывания, также пришедшие с востока.

По мнению Т. Сулимирского, все эти изменения были привнесены гуннскими и другими азиатскими народами, так как к I веку н.э., по данным античных авторов, гуннские владения простирались до Каспия [Sulimirski, 1970. С. 145–146].

Данная точка зрения, на наш взгляд, весьма точно реконструирует процесс этнокультурных трансформаций, происходивших на восточном крыле сармато-аланского ареала. Т. Сулимирский довольно однозначно связывает с гуннским влиянием наиболее кардинальные изменения, которые, по общепринятому мнению, явились решающими в сложении позднесарматской культуры. При этом он несколько ниже весьма подробно разбирает характер позднесарматских инноваций, которые совершенно по-разному протекали в пределах Дона, Северного Кавказа, Крыма и Северного Причерноморья [Sulimirski, 1970. Р. 146–150].

Таким образом, несмотря на господствующие представления о сармато-аланской природе позднесарматской культуры, «гуннские» параллели и представления занимают весьма серьезное место в многолетней историографической практике сарматоведения.

Тем не менее, И.П. Засецкой к собственно гуннским были отнесены немногочисленные и весьма разнохарактерные (в культурном смысле) комплексы восточно-европейских и урало-казахстанских степей, датируемые IV – началом VI вв. н.э. В это число входят и Шиповские курганы. Иная точка зрения, как уже упоминалось, на культурную и хронологическую позицию этих памятников была высказана А.К. Амброзом.

Коротко суть полемики сводилась к тому, что А.К. Амброзом были выделены три хронологические группы: IV–V вв. н.э.;

VI–VII вв. н.э.;

VII в. н.э. [Амброз, 1971;

1971а], а по мнению И.П. Засецкой, его основного оппонента, большая часть восточно-гуннских степных материалов относится к единому периоду IV–V вв. н.э. Разнообразие типологических особенностей связано с половыми или какими-то другими различиями. Древности делятся И.П. Засецкой на пять единовременных подгрупп от А до Д [Засецкая, 1978. С. 68–69;

1994. С. 111–131]. Принимая ту или иную точку зрения, приходится определять существенно различающиеся хронологические позиции не только для Шиповских, но и для Муслюмовских курганов (на один-два века), Борового и Канаттаса (на два-три века), а также для других комплексов, входящих в рамки второй и третьей четверти I-го тысячелетия. В этой связи отметим некоторые наблюдения по данной проблеме. На наш взгляд, собрав и подытожив фактически весь материал по раннесредневековым древностям Евразии, А.К. Амброз создал три хронопласта, которые включают в себя ряд ярких эталонных комплексов различных категорий вещевого материала из разных погребальных памятников. Его система типологических привязок с привлечением широчайшего круга аналогий не вызывает сомнений в тщательности и скрупулезности этой методики. Однако, характер последующей дискуссии был вызван, прежде всего, несогласием ряда авторов, попытавшихся приложить локально-хронологические схемы к системе А.К. Амброза. Некоторые из доводов против хронологии А.К. Амброза, строившиеся, как правило, на больших совокупностях материалов, были весьма весомыми и убедительными, что признавалось и самим А.К. Амброзом [Генинг, 1972. С. 228– 235;

Голдина, 1979;

Засецкая, Маршак, Щукин, 1979. С. 124]. Однако, следует подчеркнуть, что, по сути дела, все доводы различных оппонентов носили локальный, частный характер.

При пристальном рассмотрении, спор между И.П. Засецкой и А.К. Амброзом сводится также к удревнению или омоложению поволжско-приуральских и казахстанских материалов, на основании существующей среди них технологической общности и преемственности [Засецкая, 1978. С. 62–63. Рис.

2]. В целом, наиболее дискуссионным оказалось «восточное крыло» схемы А.К. Амброза.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.