авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 19 |

«Российская академия наук - Уральское отделение Институт истории и археологии Южно-Уральский государственный университет *** С.Г. ...»

-- [ Страница 11 ] --

Артамонов, 1962. С. 45]. В уже упомянутых работах, по соотнесению данных ономастики и археологии Танаиса, В.Д. Шелов приходит не только к выводу об аланской принадлежности населения, привнесшего в танаисский культурный комплекс позднесарматские традиции, но и определил их как танаиты Марцелина, узко локализовав в пределах Нижнего Дона [Шелов, 1972. С. 327;

1974, С. 92–93]. Как нам представляется, у исследователя не было на этот счет оснований как с точки зрения геополитической ситуации (о чем будет сказано ниже), так и с исторической точки зрения. Говоря о новой волне танаисского заселения, он связывает ее начало с 50-ми годами II в.н.э., между тем, как сведения Амиана Марцелина относятся к ситуации, имеющей место более чем двести лет позже.

Тем не менее, эти обстоятельства не препятствовали дальнейшему развитию алано-танаитской гипотезы. В последующей работе Д.М. Даньшин и С.И. Безуглов, ссылаясь собственно на те же упоминания Марцелина, оперирует термином танаиты (архонты – танаиты, две группы населения танаиса: элины и танаиты, община танаитов и пр.) в отношении вновь прибывшего населения города во II–III вв.н.э. как вполне очевидным фактом [Даньшин, 1990. С. 53;

Безуглов, 1990]. И, наконец, наибольшее развитие эта тема получила в работах С.А. Яценко. Как бы оттолкнувшись от уже «устоявшихся представлений» в одной из первых своих работ по данной тематике исследователь предлагает следующую реконструкцию событий после середины II в. н.э. (Стадия 5) «В середине II в. н.э.

политический центр аланов – Нижний Дон – захватывает западная группировка «поздних сарматов».

Вероятно, речь идет о племенах танаитов (здесь и далее подчеркнуто мной – С.Б.)… Вероятно в числе новых мигрантов было и племя ассев-асов, которые в 1-ой половине II в. н.э. обитали вместе с танаитами восточнее в Волго-Донском междуречье … к аланам до середины II в. н.э. прилагается термин «скифы»

…, а сразу после вторжения «поздних сарматов» – «массагеты» (бывшие мессаиты») … – мускуты [Яценко, 1993. С. 85]. Если учесть, что несколько позже автор к вышеперечисленному списку аланских этнонимов добавляет хазаров («массагетов» – маскутов) и басилов («аланская группировка из Калмыцких степей» [Яценко, 1998. С. 87-88], то создается невольное впечатление, что позднесарматское население составляют фактически все известные в нарративной практике кочевые восточно-европейские племена первой половины I тыс. н.э.

Однако, попытаемся по порядку позиционировать каждое из перечисленных этноопределений.

Повторюсь, несмотря на то, что по письменным данным аланы-танаиты появляются на исторической арене лишь в последней четверти IV столетия, по существующему мнению ряда исследователей, они захватывают Нижний Дон и Танаис уже в середине II в. н.э.

Развивая тему, С.И. Яценко сообщает, что к середине III в. группировка аланов-танаитов становится сильнейшей на Нижнем Дону, а в 253 году она была разгромлена готами-баранами, в результате чего во второй половине III в.н.э. – I половине IV в.н.э. на землях «ослабленных танаитов»

происходит миграция кочевников Центрального и Восточного Предкавказья [Яценко, 2001. С. 53].

Каково же реальное местоположение танаитов Амиана Марцелина? Если принять логику событий гуннского нашествия, то, по мнению Н.И. Сокольского, гунны вначале прошли по северу Таманского полуострова, где разрушили боспорские города Кены, Фанагорию, Гермонасс и др. Затем, пройдя Керченский пролив, вступили на территорию Европейского Боспора и далее в пределы Крыма. Лишь после того, когда были сокрушены столицы Боспорского царства Пантикапей и Тиритака, разгромлены племена крымских готов, они по выходу из Крыма сталкиваются с Гревтунгами (Ост-готами), Борисфена – Днепра [Сокольский, 1968. С. 251–162;

Засецкая, 1994. С. 140]. В эту канву и вплетается информация Марцелина, который говорит об избиении аланов-танаитов и тут же сообщает даже, что после заключения союза и присоединения их к себе «При их содействии они смело прорвались внезапным (подчеркнуто мной – С.Б.) нападением в обширные плодородные земли Эрменриха (царь остготов)» и чуть ниже «…Пораженный этой внезапной бурей Эрменрих в течение долгого времени старался дать им решительный отпор…» [История татар, 2002. Приложение 6. С. 399]. Из отрывков следует, что танаиты жили в непосредственной близости с днепровским остготами, в противном случае вряд ли был возможен эффект внезапности нападения на осготов. Если даже допустить, что враждебные гуннам племена аланов-танаитов обитали в Подонье и близ Танаиса, то, во-первых, вступая в поход против Азиатского и Европейского Боспора, а также крымских готов, гунны оставляли у себя глубоко в степном тылу реальную угрозу, а во-вторых, чтобы по выходу из Крыма их разгромить и присоединить к себе, а затем «внезапно» напасть на Эрменрихе, гуннам пришлось бы проделать рейд в более чем тысячу километров.

В этой связи, наиболее вероятным месторасположением кочевий аланов-танаитов в широком смысле могли быть причерноморские степи Днепро-Донского междуречья, а непосредственное обитание их в момент нашествия гуннов, скорее всего было максимально приближено к левобережью Нижнего Днепра.

В дополнение к сказанному уместно будет привести точку зрения Ю. Кулаковского, высказанную еще в конце XIX в. о том, что сведения Амиана Марцелина о географическом положении вообще аланских племен у Танаиса заимствованы им из карт древних предшествовавших ему географов и полного доверия не заслуживают [Пигулевская, 1941. С. 39].

Нам представляется, что в связи с вышесказанным наиболее точное районирование аланов танаитов предложено в одной из последних работ А.Н. Дзиговского, где он размещает эти племена изначально и впоследствии в составе гуннской орды в пределах Днепро-Днестровского междуречья [Дзиговский, 2003. С. 207–210]. Не вдаваясь в правомерность археологической атрибутации памятников северного и северо-западного Причерноморья (типа: могильники Буджака, Градешке, Кубей, Казаклия и др.), отметим, что вероятность танаитской принадлежности комплексов гуннского периода на этих территориях весьма высока. Для идентификации поздних сарматов Волго-Донья и танаитов на этапе, предшествовавшему нашествию гуннов на Боспор, у нас нет никаких оснований, кроме созвучного названия Танаис в наименовании этой аланской группировки. Думается причины появления этого этнонима останутся в области не доступной для познания и сохранятся как своеобразный исторический эксклюзив Амиана Марцелина.

Что касается «бывших массагетов» – маскутов, и возможного отождествления их с поздними сарматами, то и здесь в реконструкции С.И. Яценко также просматриваются явные нестыковки. Во первых, фактически все упоминания об аланах – массагетах – маскутах касаются территорий Персии, Закавказья, Кавказа или Восточного Предкавказья в связи с многочисленными набегами и войнами с Арменией и Персией (135 г., 215 г., 216 г., 260 г., 293 г., 332 г., 335–336 гг., 338–341 гг.) [Яценко, 1998.

С. 87-91;

2001. С. 52–55]. Район Нижнего Дона и Приазовья в связке с «бывшими массагетами»

фигурирует лишь как предполагаемые места высадки римского десанта в 132 г. по просьбе Флавия Арриана [Яценко, 1998. С. 87;

2001. С. 52]. Локализация же самих аланов-маскутов («отечество массагетов») С.И. Яценко, вслед за более ранними авторами определяет в пределах степей и предгорий Прикаспийского Дагестана [Федоров Я.А., Федоров Г.С., 1978. С. 40;

Яценко, 1998. С. 92]. Какой-либо видимой взаимосвязи с аланами-танаитами у них не существует, по крайней мере, по данным источников. Связать сообщения о них с основными этапами развития позднесарматской культуры также не представляется возможным. Так, появившись впервые в сообщениях Диона Кассия, «бывшие массагеты» в 132 году н.э. затем исчезают из поля зрения древних авторов на 80 лет, о чем сообщает и С.И. Яценко [1998. С. 87]. Если связать этот факт с позднесарматской миграцией в Танаис, то начало ее довольно точно датируется не ранее 155 года [Шелов, 1974. С 85]. Если с позднесарматскими трансформациями вообще, то середина II – по начало III вв. – это период наиболее интенсивного освоения Волго-Донского междуречья поздними сарматами [Скрипкин, 1984. С. 101–105]. Все это заставляет сомневаться в принадлежности аланов-массагетов – маскутов к позднесарматской культуре, по крайней мере, в ее главной составляющей. С нашей точки зрения, эти факты указывают, прежде всего, на процесс инкорпорирования гуннского (позднесарматского) и аланского (предкавказского) населения. На это указывают и письменные источники, говоря об участии этих народов в походе армян против персов в 227 г. [Гмыря, 1995. С. 47], совместных действиях в войске аланского царя Санессана в начале IV в.

[Яценко, 1993. С. 85], и, наконец, о совместном походе гуннской орды и «страшных невероятных массагетов» в Переднюю Азию в 395 г., о чем сообщает современник событий Иероним [Пигулевская, 1941. С. 40–41]. Остается лишь сожалеть, что автор алано-массагетской концепции не разглядел этих весьма важных повторяющихся событий и на определенном этапе своих исследований вообще отказался от факта присутствия ранних гуннов (унов, хонов) в регионе Кавказа и Восточной Европы, склонившись к весьма экстравагантной точке зрения К.В. Тревера, полагавшего, что античные унны и армянские хоны (для II–IV вв.н.э.) являются кавказскими аборигенами-горцами [Яценко, 1998. С. 94]. В этой связи не только все концептуальное построение автора, но и что весьма важно, якобы начальный момент гуннской истории оказались в его изложении весьма неубедительным. Прежде всего, произошел абсолютный разрыв, либо деформация истории среднеазиатских и восточноевропейских гуннов. Между тем, что одной из возможных причин появления катакомбных комплексов на заключительной стадии позднесарматского периода были события, происходившие в середине IV в. в Средней Азии. Где с воцарением Грумбата (ок. 359 г.) начинается отсчет династии царей азиатских белых гуннов: хианито кидаритов-эфталитов. Успешные военные действия среднеазиатских гуннов в союзе с персами против среднесарматских государств Кангюй и Давань, могли привести к переселению части алана-кангюского населения с катакомбным погребальным обрядом на запад. В этой связи нам представляется слабо обоснованным мнение С.А. Яценко о неких «южноказахстанских гуннах», которые вынуждены бежать на запад в начале в 362–363 годов по причине утверждения в Средней Азии хионитов, а затем около 372 г.

после неудачных походов персидского царя Шапура II, в союзе с которым они якобы состояли против хионитов – кушанов (хотя эта параллель абсолютно непонятна) [Яценко, 1998. С. 91]. На наш взгляд, экспансию гуннов танаисской Алании, Алонту Предкавказья и Готтию в 70-х годах IV века вряд ли логично связывать с их поражениями и последующим исходом из Средней Азии. Тем более умозрительно подразумевать под азиатскими гуннами некое кочевое сообщество, имя которого и сведения о котором совершенно не отразились на страницах азиатских источников того времени. В противовес этому можно привести довольно внушительный ряд нарративных сведений о среднеазиатских гуннах (хионитах, киданитах, эфталитах).

С нашей точки зрения активизация в Средней Азии хуней-хионитов (по Л.Н. Гумилеву), а более позже гуннов (хуннов) – эфталитов (по И. Маркварту), это события неизменно связаны с деятельностью европейских гуннов. В первом случае захват Тохаристана, укрепление на восточных рубежах персидского Ирана хионитов в 363 году и последующее вторжение орды Баламбера в Аланию в 372 году;

во втором – гибель Аттилы в 453 году, возвращение гуннской орды из европейской кампании и последующее завоевание гуннов-эфталитов Тохаристана, Пянджата, Уструшаны, Согда и вторжение в державу Гуптов во второй половине V в. – это звенья единого процесса историко-культурного развития гуннского этноса. Так в целом обстоят дела в вопросах истории и культуры европейских гуннов и хунно гуннской истории вообще.

Подводя краткий итог данному разделу, можно заключить, что несмотря на существующие в кругу большинства прошлых и современных исследователей стереотипов о культурном, языковом и расовом облике хуннов-гуннов, вполне возможно предположить, что данный древний народ (или по крайней мере значительную его часть) могло составлять европеоидное население, подверженное азиатской метисации, разговаривавшее на каких-то на сегодняшний момент не существующих индо-иранских наречиях. В определенной мере этот этнос имел свои историко-культурные отличия от своих исторических предшественников, составивших юэчжийско-сармато-аланскую волну Великого Переселения, однако единые истоки их этнокультурогенеза, территории совместного проживания, обусловили необычайную мобильность их последующего микширования и сосуществования в рамках наиболее поздней Гуннской Орды. Возможно, эта ранее возникшая межэтническая толерантность легла в основу последующих разнокультурных интеграций (готские – германские, болгарские – тюркские, антские – славянские и др.), которыми молниеносно прирастала могучая орда Руги и Аттилы.

§ 5. Гуннское и постгуннское время (V–VI вв.) в Срединной Евразии При всей исторической грандиозности этого этапа археологически он представлен весьма скудно и далеко неравнозначно в материалах Восточной Европы. Причиной этого, по общеизвестному утверждению, явились чрезвычайная мобильность и распыленность гуннской орды в период европейских походов второй половины IV–V вв., которая отразилась на той малочисленности и неоднородности комплексов (своеобразной неуловимости). Сегодня с большим допуском можно насчитать единицы комплексов с огромной территории от Подунавья до Поволжья, в которых в отдельных чертах погребального обряда (индивидуальные курганные захоронения, северная ориентировка, наличие гроба, деформации черепов) и составе вещевого инвентаря проглядывают традиции общегуннского ИКК. К ним относятся следующие общеизвестные памятники: Кестхее, Чорн, Сирмабешенье, Заммеринг, Батасек, Сегенд-Надьсектота, Печюсег – Венгрия;

Белтени, Конциешты, Герсень – Румыния;

Миролюбовка, Беляус – Крым, Кишпек;

Кубей, Новоивановка, Черноморское – Причерноморье, Северный Кавказ;

Ленинск (к-н 3, погр. 12), Шипово (к-ны 2, 3), Верхне-Погромное, Новоселки, Покровск (Энгельск) (к-н 36, погр. 2), Переполовенка, Кирово-Поволжье. Хотя здесь же следует оговориться, что многие из них несут явные следы негуннских культурных инноваций, выразившихся в изменении ориентировок – северный сектор постепенно заменяется северо-восточным, восточным. Явно инокультурными компонентами обряда становятся помещения в могилу или рядом на ступеньку шкуры или целого скелета коня.

Как известно, материалы этого периода были собраны, обобщены и интерпретированы как древности гуннской эпохи И.П. Засецкой. Заслуга автора состоит в том, что она среди гигантской массы раннесредневековых материалов сумела выделить собственно кочевнические древности IV–VI вв., обнаруженные на огромной территории Восточной Европы. По ее мнению, они отражают четыре наиболее важных этапа европейской истории гуннов: 1 этап (370–378 гг.) – вторжение в южнорусские степи;

2 этап (378–445 гг.) – захват Крыма, господство в Северном Причерноморье;

3 этап (445–454 гг.) – держава Атиллы (Паннония);

4 этап (454 г. – конец V в.) – распад державы Атиллы [Засецкая, 1986. С.

109–110;

1994. С. 132].

Основным объединяющим фактором, с точки зрения И.П. Засецкой, явилась стилистическая схожесть предметов, так называемого полихромного стиля. По этому принципу собиралась коллекция случайных находок или материалов из разрушенных погребений. Наличие стилистически схожих предметов позволило объединить совершенно различные по особенностям погребального обряда памятники. Подобное объединение объяснялось тем, что, по мнению И.П. Засецкой, гуннская культура синкретична по своей сути, и, следовательно, представлена погребальными памятниками разных категорий.

Первую группу составляют курганы-кострища, которую в подавляющем большинстве составляют памятники Нижнего Поволжья (курганы у дер. Остроголовка (Д 18, 19), у с. Ровное (к-ны 42, 47), Высокое (Е7), с. Краснополье (Е14), Усть-Караман (Е13), г. Покровск (к-ны 2, 3, 11), с. Бородаевка (к-н 5), исследованные П.Д. Рау и П.С. Рыковым. К этой же группе можно отнести курганы 17, 18 у г.

Покровска – где были зафиксированы более слабые кострища, и курганы VII–IX у с. Новогригорьевка (Запорожье). Хотя, по мнению И.П. Засецкой, эти памятники представляют собой особый вид комплексов, так как в курганах-кострищах обряд кремации зафиксирован не был [Засецкая, 1978. С. 103– 104;

1994. С. 13–14]. В общем счете, эту группу составляют 14 комплексов.

Вторую группу составляют 12 так называемых бескурганных или «речных» захоронений, многие из которых были обнаружены на берегах рек, в укромных местах, на дне оврагов и балок. Как правило, их наземная часть ничем не выделялась [Засецкая, 1994. С. 16–17]. Хотя это наблюдение нам представляется небесспорным. Квалификация находчиков, условия залегания погребений (в местах сильной эрозии поверхностного слоя) в целом могли сказаться на том, что наземная часть, представляющая собой небольшую земляную насыпь, либо оказалась незафиксированной, либо могла быть разрушенной. Тем не менее, существующая информация по погребальному обряду данных погребений позволяет сделать некоторые выводы.

Все эти памятники представляли собой индивидуальные захоронения по обряду ингумации. При этом в трех из них (Концешты, Вольная Вода, Зеленокумск) обнаружены скелеты коня, а еще в четырех (Алешки, Саги, Кизиярская балка, Старая Игрень) обнаружены также кости лошади. Единственно наиболее целое захоронение – Зеленокумское – дает восточную ориентировку умершего. Из пяти оставшихся погребений (Новоивановка, Антоновка (к-н 3), «Восход», Березовка, Кызил-Адыр), не содержавших костей коня, в двух (Новоивановка, Антоновка) удалось зафиксировать северную ориентировку покойников. Таким образом, группу бескурганных погребений составляют памятники с костями коня (целый скелет, шкура, отдельные кости), в которой фиксируется (единичные случаи) восточная ориентировка покойника, и простые индивидуальные погребения без костей лошади, где дважды фиксируются ориентировки в северный сектор. Эти наблюдения весьма важны, так как в следующей группе прослеживается аналогичная тенденция.

Третью группу погребений составляют курганы с индивидуальными захоронениями (общее количество 12 комплексов). В связи с тем, что в этой группе число сохранившихся погребений больше, то выше обозначенные тенденции просматриваются более отчетливо. Так из пяти погребений со шкурой коня или костями лошади или КРС, удалось зафиксировать восточную ориентировку скелета в двух случаях (Кубей, Энгельс, к-н 36, погр. 2). Девять погребений (Ленинск, к-н 3, погр. 12;

Переполовенка, Шипово, к-н 2 (ССВ), Шипово, к-н 3 (ССВ);

Беляус, Владимировка (ССЗ), Большой Такмак, Верхне Погромное) (рис. 68, II) ориентированы на север с небольшим отклонением в северо-восточный или северо-западный секторы. При этом в Беляусе, Кубее, Верхне-Погромном зафиксированы соответственно шкура коня и отдельные кости лошади, а в Переполовенке, Ленинском и Шипово (к-н 2) – шкура быка и кости овцы. В Шиповских погребениях и в Беляусе зафиксирована искусственная деформация черепов. К сказанному следует прибавить факт наличия гробовых конструкций в четырех погребениях (Шипово, к-н 2, Энгельс, к-н 36, погр. 2;

Большой Токмак, Ленинск). Таким образом, и эту группу погребений составляют комплексы, которые несут на себе следующие черты: индивидуальные погребения с конем или шкурой лошади, а также отдельными ее костями, которые располагаются как в самом погребении, так и сбоку от покойника, ориентировка покойника в данных погребениях чаще всего – восточная, реже – северная. Вторую и большую подгруппу составляют погребения в простых прямоугольных (узких) ямах.

Погребенные лежат, как правило, головой на север. Частыми являются наличие гробов и искусственная деформация черепов. Нет смысла подробно описывать вещевой комплекс данных памятников, так как его анализ был дан в указанных работах И.П. Засецкой.

Попытаемся лишь коротко обобщить полученные ею результаты. В основу систематизации были положены различия в составе погребального инвентаря и стилистические особенности в украшении предметов полихромного стиля. В результате чего, все комплексы были распределены на пять подгрупп – А, Б, В, Г и Д. Сравнительный анализ их показал непосредственную и опосредованную связь друг с другом, что, в конечном счете, позволило все памятники объединить в две хронологические группы. В первую вошли комплексы групп А, Б, В и два погребения из группы Г, а во вторую – комплексы группы Д и одно погребение из группы Г [Засецкая, 1978. С. 53–71]. Хронологическая интерпретация этих групп, произведенная чуть позже, позволила определить первую группу ХГЗ-1 концом IV – первой половиной V вв., а ХГЗ-2 – второй половиной V – началом VI вв. [Засецкая, 1986. С. 79–91;

1994. С. 111–130. Рис. 25].

Как известно, по вопросам хронологии этих материалов существует несколько иная точка зрения А.К. Амброза [Амброз, 1971, 1971а, 1981]. Суть ее мы уже излагали в вводной части. В рамках настоящего исследования мы не намерены вновь возвращаться к хронологическим аспектам, которые возникают в связи с рассмотрением данного материала. Тем более что вопросы археологической хронологии сегодня составляют особый исследовательский ряд.

Заметим лишь то, что, приняв в целом за основную систему датировок И.П. Засецкой, предложившей рассматриваемые памятники поместить в хронологический диапазон с конца IV до начала VI вв., мы, с одной стороны, не склонны очерчивать столь жестко верхние рамки, с другой – нам кажется, что помещать отдельные группы столь разрозненных материалов и памятников в прокрустово ложе узких промежуточных этапов, выверенных до года, сегодня весьма преждевременно.

Причиной того, как нам представляется, является крайняя малочисленность материалов, представленных единичными комплексами (либо случайными находками), разбросанными на огромной территории от Иртыша до Дуная. Применение статистического и сравнительно-корреляционного методов в этом случае весьма затруднено, в отличие от исследований на базе материалов из долговременных некрополей Приуралья, Кавказа, Крыма и др., оставленных оседлым или полуоседлым населением, где действительно датирование отдельных планиграфически и типологически обособленных групп комплексов возможно с точностью до полувека. В данном случае, как нам представляется, выделение отдельных стилистических групп, истоков возникновения отдельных традиций и категорий вещей, позволяет в целом, ограничившись рамками очерченного хронологического диапазона, определить две взаимопроникающие хронологические группы: ранняя – IV–V вв. – ХГЗ-1 и поздняя – V–VI вв. – ХГЗ-2.

Данную постановку вопроса мы принимаем как условно-рабочую схему, поскольку, как уже упоминалось в рамках данной работы и на сегодняшнем уровне накопления материала, мы не ставим целью уточнение отдельных узлов существующих хронологических схем, тем самым высказываться за или против какой то из них. К тому же в научной литературе продолжается процесс корректировок хронологических позиций тех или иных памятников. Так, в последних исследованиях А.В. Богачев несколько омолаживает поволжские древности «гуннского круга», определяя Федоровское погребение рамками V в., Шипово и Верхне-Погромное – третьей четвертью VI в. [Богачев, 1998. С. 17–24;

2000. С. 15–16]. Аналогичную точку зрения на материалы шиповского круга высказывает И.О. Гавритухин, определяя для стадий Г, Д Бирского могильника (где представлены пряжки, схожие с шиповскими) дату середина – вторая половина VI в. [Гавритухин, 1996. С. 120–121, 130. Рис. 21;

С. 133. Рис. 5, Д]. Как уже сказано, И.П. Засецкая ограничивает существование этих комплексов началом VI в.

Таким образом, процесс уточнения и корректировки хронологической схемы «гуннских древностей», как мы видим, действительно идет по пути омоложения верхних границ бытования отдельных вещей и существования памятников.

По всей видимости, вопрос определения точной хронологической позиции отдельных комплексов рассматриваемого круга будет оставаться открытым или дискутироваться еще достаточно долгое время.

Как нам представляется, причины этого, кроме названных (малочисленность, разрозненность), кроются и в самом методе датирования. Исследователи, обращаясь к данным материалам, совершенно правомерно на современном уровне используют два наиболее приемлемых метода. В первом случае опорой является своеобразная шкала технологических и стилистических приемов изготовления предметов полихромного стиля. Во втором, метод датирования по аналогии, привязка к большим массивам материала из долго существующих некрополей. И в первом, и во втором случае решающее значение имеют определения, которые получены на анализе одной или двух категорий предметов. В этом случае при разборе коллекции исследователи поступают как нумизматы при датировании клада, когда основное значение для датировки уделяется наиболее поздней монете. Весь комплекс датируется на основе инновационных стилистических особенностей полихрома или новых типов предметов (как правило, ременной гарнитуры). Однако, если в больших массивах возможно скоррелировать взаимовстречаемость отдельных типов внутри конкретных совокупностей и тем самым произвести калибровку отдельных групп материала, то здесь по известным причинам мы вынуждены апеллировать единичными событиями встречаемости. В этом случае очень трудно сделать поправку на период попадания отдельных категорий предметов в комплекс или на время бытования тех или иных стилей в оформлении предметов украшения полихромного стиля. Если хождение монет достигает срока 50–80 лет, а в некоторых случаях достигает и более 100 лет [Боталов, 1991], то аналогично этому предметы украшений (сбруя, оформление оружия, поясная гарнитура, серьги, браслеты, диадемы) также способны ходить длительный период (попадание путем торговли, обмена из производственных центров в кочевой мир, передачи по наследству). При этом запаздывать могут как одиночные предметы, так и целые комплексы (как-то набор накладок и пряжек, составляющий единую конскую узду или седло, поясной набор, набор накладок одного колчана и пр.). К сожалению, от этих фактов, в силу названных причин, современные исследователи вынуждены абстрагироваться, принимая как вводную, что, несмотря на то, что отдельные предметы имеют весьма большой срок бытования и хождения, конкретные наиболее поздние вещи попадают в комплексы в год своего возникновения.

Хочется подчеркнуть, что именно предметы украшений и богатой гарнитуры, как нам представляется, являются далеко не благодатным материалом для датирования археологических памятников. Сказанное никоим образом не умоляет заслуг и результатов, которые на сегодняшний день получены исследователями хронологии гуннских древностей. В некотором роде сказанное лишь оконтуривает уязвимые места современных методов датирования данного конкретного материала. Некоторые наблюдения сделаны автором, в связи с тем, что существует ряд парадоксов в современной интерпретации историко-культурных процессов, происходивших в Восточной Европе в гуннский период.

Ниже мы попытаемся разобрать некоторые из них. Здесь лишь укажем на один, который обусловлен формально-логическими методами датирования материала.

И.П. Засецкая и А.К. Амброз единодушно расчленяют материалы трех Новогригорьевских курганов по хронологическому принципу. В этой связи, как известно, погребения, с одной стороны VIII, IX, с другой – VII, этого могильника оказались сооруженными в разные хронологические периоды. Разница во времени достигается от 50 (по И.П. Засецкой) до 100 лет (по А.К. Амброзу). Однако Новогригорьевский могильник не представляет собой столь большой долго существующий некрополь, который мог бы существовать и достраиваться долгое время. Теоретически предположение, что какая-то группа кочевников спустя пятьдесят и даже 10–20 лет могла снова вернуться, и по совершенно аналогичному обряду дохоронить своего соплеменника именно на этом месте, кажется нам весьма натянутым.

Вероятнее всего, эти захоронения совершались единовременно, следовательно, либо два технологических стиля в изготовлении полихромных предметов украшения сосуществовали в какой-то период, либо более ранние предметы доживают (находятся в употреблении) вплоть до начала VI в. К этому же выводу пришел С.В. Комар в одной из последних работ, посвященной проблемам хронологии гуннских древностей, где все три комплекса он помещает в единый этап 454–489 гг. [Комар, 2000. С. 44]. По всей видимости, эти вопросы требуют решения в дальнейшем.

Памятников V–VI вв., как уже говорилось, в Урало-Казахстанских степях крайне мало. При определении разнохарактерности некоторые из них (Канаттас;

Зевакино, к-н 1;

Каменный амбар, к-ны 5, 6;

погребение Аркаим;

Шипово, к-ны 2, 3;

Верхнепогромное, к-н 4, погр. 3) обнаруживают достаточно четкие гуннские традиции, которые усматриваются в северной ориентировке покойников, наличии гробовых конструкций, наборе вещевого инвентаря. Основная часть постгуннских памятников на севере степной зоны располагается в лесостепном Приуралье и Зауралье. Но на этом этапе наблюдается процесс смешивания гунно-сарматского и местного лесостепного населения. В результате смешения приуральского финно-угорского населения, носителей именьдяшевской культуры (могильник Охлебинино, Шиповский, Ново-Сасыкуль) и гунно-сарматских племен, оставшихся в пределах Приуралья [Овсянников, 1999] после ухода основной части гуннского союза далее на запад, в бассейне среднего течения р. Уфы. К V в. н.э. формируется турбаслинская культура, которая продолжает существовать вплоть до VIII в. н.э. Несмотря на то, что население ее, по всей видимости, ведет оседлый (или полуоседлый) образ жизни, основные элементы гуннского или гунно-сарматского ИКК: небольшие грунтовые курганы с индивидуальными захоронениями, узкими прямоугольными ямами с нишами и подбоями, с северной ориентировкой покойников, искусственной деформацией черепов, а также соответствующим набором вещевого инвентаря (рис. 67). Однако в этот период в отдельных турбаслинских памятниках наблюдается определенное воздействие со стороны тюркокультурного степного ареала. Это выразилось, на наш взгляд, в появлении среди турбаслинских комплексов погребений со шкурой коня на ступеньке (Коминтерновский II, погр. 46;

Кушнаренковский, погр. 2, 27), а также поясных наборов с элементами геральдического стиля [Генинг, 1977. С. 95–104;

Казаков, 1996. С.

55. Рис. 5, 1998;

Боталов, Полушкин, 1996. С. 184] (рис. 68, I, 1–92, 109–120, 122–125). Аналогично этому в Зауралье появляются гунно-сарматские памятники, в которых наблюдается присутствие местного угорского компонента. Это выразилось, прежде всего, в наличие в этих комплексах характерной кашинско-прыговской Зауральской лесостепной керамики [Шарапова, 2000. С. 23;

Боталов, Полушкин, 1996. Рис. 1, 1–5;

Рис. 3, 2].

В определенной мере неизменная культурно-историческая ситуация продолжала сохраняться в пределах оазисных зон Южного Казахстана и Средней Азии. Здесь продолжают свое развитие ранее существующие ИКК. До IV–V вв. в пределах Семиречья и Прииссыкулья существуют усуньские памятники, в пределах Таласской долины, Средней Сырдарьи, Ташкентского оазиса продолжают существование культуры аланско-кангюйского ИКК. По мнению А.К. Амброза, отдельные комплексы Шаукушумского могильника могут быть датированы даже VI–VII вв. н.э. [Амброз, 1981. С. 21. Рис. 10].

И, наконец, сохраняется вплоть до VIII в. довольно крупный очаг джетыасарских комплексов. Хотя, как уже говорилось, в целом оазисное население культурных ареалов, расположенных на южной периферии казахстанских степей в этот момент вступают в экологический кризис, связанный с общим усыханием Приаральского региона.

На наш взгляд, наиболее применим термин «постгуннские» памятники именно к джетыасарским комплексам V–VIII вв., которые содержатся в большинстве джетыасарских могильников (Алтынасар 4, 4а, 4в, 4ж, 4м, 4о, 4р, 4т;

Томикасар, Касасар). При этом эти комплексы не демонстрируют кардинального изменения гунно-сарматских погребальных традиций (сырцовые склепы и земляные курганы с индивидуальными грунтовыми погребениями с положением покойника на север). Вероятно, к инновациям в джетыасарских комплексах этого периода стоит отнести появление традиции захоронения лошадей или шкур лошади в могильных ямах (к-ны 62, 209, 212) [Левина, 1996. С. 120], а также появление предметов восточного (тюркокультурного) круга (жесткие седла, конская узда, включающая костяные подпружия, пряжки и чубуки, железные стремена и удила), а также пояса геральдического стиля [Левина, 1996. Рис. 94, 96, 127, 130–132, 134–138]. То есть, очевидно, что и здесь при сохранении единокультурности населения, оставившего позднегуннские джетыасарские памятники наблюдаются те же инновационные тенденции, что и в постгуннских памятниках Южного Урала. Вероятнее всего, этот факт не случаен. Как нам представляется, даже после исхода отдельных племен этой конфедерации на северной и южной периферии Урало-Аральской пастбищно-кочевой провинции, между зонами Приаралья и Южного Урала поддерживались определенные коммуникационные контакты. Происходили они посредством отдельных групп кочевого населения или эта связь сохранялась как система торгово обменных контактов между двумя разноландшафтными хозяйственными зонами, сказать трудно.

Думается, основа этого коммуникационного ареала лежала в этнокультурном единстве населения его северной и южной провинций, которое возникло с первых веков н.э. и продолжало свое развитие вплоть до VIII в. Это единство подтверждается не только в наличии отдельных типов керамики в турбаслинских и бахмутинских памятниках Южного Приуралья весьма сходным с типом джетыасарской посуды, а также, что весьма важно, находки и в тех и в других памятниках схожих оригинальных предметов культового назначения. Речь идет о зооморфной керамической пластике на ритуальных сосудах и антропоморфных изображениях в металле. Особенно поражает абсолютная схожесть металлических мужских фаллистических фигурок, обнаруженных в Алтынасарских, Бирском, Кушнаренковском могильниках [Левина, 1996. Рис. 169;

Генинг, 1977. С. 106. Рис. 11, 1].

Таким образом, на Евразийском пограничье, в низовьях Сырдарьи в переходный раннетюркский период продолжает свое существование джетыасарская культурная общность, которая, судя по всему, неразрывно связана с постгуннским населением Южного Приурала. В данном разделе, вероятно, нет смысла поднимать такие сложные вопросы как атрибутация историко-культурного комплекса населения (эфталиты, хиониты, кидариты), хотя историко-археологические реалии северо-запада Средней Азии в определенной мере позволяют построить логику историко-культурного процесса трансформации культуры южноказахстанских гуннов в период раннего средневековья. Племена хионитов и эфталитов, по устоявшемуся мнению, соотносятся с «белыми гуннами». По наблюдениям И. Маркварта, основанным на анализе «Суйшу» и «Бэйши», ряд династий «белых гуннов» вышли из племени ун, которое также носит название куни (хуна). Последние, в свою очередь, в качестве самостоятельного народа упоминаются в 470 г. (в бахитарийской надписи Скандогунны). Их происхождение связано с родом европейских гуннов Аттилы. Некто Ху/Тайсы (которого Хирт отождествлял с сыном Аттилы, имя которого читалось как Irnas, Irnach, Hernac) стал править страной Яньцай ши Судэ. Еще до смерти отца «Ирник был господином восточной части империи» [Аристов, 1904. С. 49]. Упоминается также, что основной военной силой эфталитов являлись гунны, которым они предоставили полную свободу. В 90-х гг. V в. переправились через Амударью и завоевали Тохаристан, Пенджай, Уструшему, Согд, часть Гургана, Карашара [Кондратенко, 1994. С. 34–38], а к 515 г. азиатский Атилла-Михиракула захватывает индийскую империю Гуптов. Таким образом, письменные источники довольно прозрачно говорят о господстве гуннов-эфталитов в стране Судэ-Яньцзяй со второй половины V в. н.э., что довольно точно соотносится с тем массивом кочевнических гунно-сарматских джетыасарских комплексов, основное количество которых действительно появляется с V в. н.э. Однако думается, что исторические судьбы последних среднеазиатских гуннов требуют отдельного тематического исследования.

В данном контексте нас в большей мере интересуют те инновации, которые появляются в среде постгуннского населения, тем более что эти традиции позволяют говорить о начале тюркизации Среднеазиатского региона на юге и лесостепного ареала на севере. В этот же период вначале на восточной окраине, а затем и в глубине Казахстанской степи появляются новые комплексы, такие как Жарлы, Чиликты, Егиз-Койтас, Бобровский, к-н 6, Кара-Агач, которые характеризуют погребения с восточной ориентировкой и наличие в них коня или его шкуры [Кадырбаев, 1952;

Савинов, 1984. С. 33;

Арсланова, 1980. С. 84–89;

Козырев, 1905]. Эти памятники указывают на начало расширения на запад, в урало-казахстанские степи саяно-алтайского (телесского) ареала. Более подробно об этом будет сказано ниже.

Этот раздел был бы не полным, если не коснуться общеизвестных комплексов типа Тураево. Так как довольно большое число авторов [Gening, 1995;

Мажитов, Султанова, 1994;

Богачев, 1998] связывают появление этих памятников с населением гуннского круга. Кроме этого общеизвестны и другие точки зрения на этническое происхождение тураевцев: сарматы или сармато-именьковцы [Голдина, 1993. С. 24;

1996. С. 77], тюркоязычные группы [Старостин, 1971а. С. 52], славянское пшеворско-именьковское население [Матвеева, 1986. С.

165] и, наконец, готское [Пастушенко, 1998. С. 187–188]. В контексте нашего исследования заметим, что вопрос о соотнесении Тураево с гуннским ИКК остается открытым. На первый взгляд, действительно некоторые элементы погребального обряда: (подкурганные захоронения, прямоугольные с заплечиками ямы, гробы), наличие двулезвийных мечей с халцедоновым круглым навершием, позволяют видеть в данных памятниках гунно-сарматское влияние.

Однако, преобладающая западная (З–ЮЗ) ориентировка, отсутствие черепной деформации, отсутствие традиции установления в могилу керамики (то есть черты, которые сохраняются даже в постгуннских комплексах) не позволяют «тураевцев» однозначно связывать с гуннами.

На наш взгляд нет веских оснований искать составляющие тураевского ИКК и в среде гото славянского населения. Дело в том, что в этой связи основным аргументом инокультурного влияния является, как правило, факт наличия в могилах предметов вооружения и защитного доспеха (длинные мечи, топоры-«франциски», «косы-горбуши», шлемы, пластинчатые доспехи, кольчуги) неместного происхождения, а также обнаружение фрагментов от одного именьковского сосуда. Если же взглянуть на основные составляющие тураевского погребального обряда, то обнаруживается следующее. Во-первых, наблюдаются черты совершенно идентичного комплекса (сочетание курганных и грунтовых погребений, вытянуто прямоугольные могильные ямы, западная (юго-западная) ориентировка, отсутствие керамики в могильных ямах, сочетание категорий вещевого инвентаря) тураевских погребений и предшествующих позднекараабызских, позднепьяноборских памятников лесостепной Башкирии (Шиповский, Уфимский, Биктимировский могильники) [Пшеничнюк, 1976]. Во вторых, аналогичные параллели существуют и с единовременными близлежащими памятниками мазунинской культуры, где западная (ЮЗ) ориентировка является господствующей среди могильников, относящихся к IV–V вв. (Нивы, Покровский, Старокабановский, Быргындинский) [Останина, 1997. С. 211. Табл. 5] где присутствуют захоронения в гробах и колодах, и существует устойчивая традиция не устанавливать керамическую посуду в могилу [Останина, 1997. С. 23]. В более поздних комплексах, относящихся к концу IV–V вв., наблюдается тенденция увеличения глубины могильных ям (Покровский – до 1,5 м, Тарасовский – до 2,6 м) [Останина, 1997. С. 23. Табл. 3]. Что же касается курганного обряда части комплексов Тураевского могильника, в котором ряд авторов видит степные элементы кочевого населения [Голдина, 1996. С. 77], то следует отметить, что с одной стороны аналогичное устройство наземных грунтовых сооружений (насыпи с кольцевыми ровиками), количественное распределение (1–3) под насыпями могильных ям существуют на синхронных стадиях ранненеволинских и раннеломоватовских некрополей в прилегающих районах лесного Прикамья [Голдина, Водолаго, 1990. Табл. II–IV], с другой, по мнению Т.И. Останиной, подобные курганные комплексы (мужчин-воинов), которые кроме Тураево обнаружены в могильниках Старая Мушта, Кудаш, занимали особое место на площадке могильников среди погребений местного (мазунинского) населения [Останина, 1997.

С. 177]. То есть представляют собой не только инокультурные, но и социально более значимые захоронения. Все вышесказанное позволяет прийти к выводу, что тураевские комплексы следует рассматривать в большей мере не как результат крупномасштабных этнических перегруппировок и миграций, а как некрополи, отражающие процесс родо-племенной дифференциации внутри массива финно-угорского оседлого населения лесного и лесостепного Приуралья. Если и стоит говорить о разнокультурных перемещениях в процессе формирования подобных военизированных дружин, то лишь как о внутренних миграциях в пределах региона бассейна Камы. Трудно сказать, была ли втянута данная часть военизированного населения в походы гуннской орды или ей вменялось защищать юго-западные рубежи своего этноплеменного объединения от гуннов, славян-именьковцев, готов и др. в период бесчисленных военных кампаний эпохи Великого переселения народов, однако необходимость в подобных формированиях была очевидна. Схожие социально-политические процессы в данное и последующее время происходили в среде многих народностей Восточной и Западной Европы. В этой связи предметы вооружения и защитного доспеха не могут выступать как этномаркирующие элементы, так как они в большей мере могут отражать, лишь торгово коммуникационные возможности данного населения. Достаточно вспомнить оснащение русских дружинников, где наряду со степными-кочевническими типами вооружения (сабля, колчанный набор, типы копий, булав, кистеней), присутствовали каролингские и романские мечи, особые виды западноевропейского доспеха и др.

Подведем краткий итог этого раздела.

Исход гуннской орды из урало-казахстанских степей в последней четверти IV в. (380 г.) на какой-то период делает этот регион слабо обживаемым. Степные гунно-сарматские некрополи повсеместно прекращают свое существование в III–IV вв. В целом, сегодня можно назвать чуть более десятка погребений с территории урало-казахстанских и восточно-европейских степей, которые можно однозначно связать с памятниками гуннского историко-культурного комплекса: Владимировка, Переполовенка, Верхне Погромное, Шипово, к-ны 2, 3, Большой Токмак, к-н 1, погр. 1, Ленинск. к-н 3, погр. 12, Энгельск к-н, Ташкирменский погр. 1, Кызыладыр погр, Караагач, Аркаим погр., Канаттас, Каменный Амбар к-ны 4, 5 (рис. 68, II). В пределах современных датирующих возможностей они могут быть перемещены в рамки собственно гуннского и постгуннского этапа V–VI вв. Факт малочисленности гуннских археологических памятников в пределах Срединной Евразии является объективным подтверждением общеизвестных исторических сведений о вторжении гуннов в Аланию и Крым в это время. Однако исход гуннов в западном направлении не являлся единственным вектором гуннского переселения. В V веке в пределах Урала и Казахстана возникают два очага гуннских и постгуннских памятников. Наиболее мощный из них находится в низовье Сырдарьи, где с V в. начинают функционировать подавляющее большинство некрополей джетыасарской культуры. На севере в месте слияния рек Уфы и Белой в этот же период появляются первые некрополи турбаслинской культуры. К этому же кругу относятся погребальные комплексы Коминтерновского II могильника, расположенного в месте впадения Камы в Волгу. Каковы основания, позволяющие нам столь уверенно связывать приведенный выше круг памятников с гуннским историко-культурным комплексом?

Относительно наличия множества схожих черт хуннского, гунно-сарматского и джетыасарского ИКК, автором неоднократно указывалось в различных работах [Боталов, 2000. С. 281–286;

Боталов, Гуцалов, 2000. С. 177–180]. Наиболее ярко черты гунно-сарматского комплекса демонстрируют наиболее знатные погребения турбаслинской культуры, которые располагались на территории г. Уфы (территория медицинского института, Академического театра по улицам Пушкина, Тукаева, Социалистической). В турбаслинских, как и в гунно-сарматских комплексах, наряду с простыми земляными насыпями, существуют склепы, могильные ямы: простые, подбойные, с заплечиками и низами, присутствуют деревянные гробы, преобладает северная ориентировка, фиксируются случаи черепной деформации.

Единым является состав категорий вещевого инвентаря для мужских и женских погребений, а также схожи отдельные типы вещевого инвентаря: керамики, ременной гарнитуры, конской упряжи, украшений (серьги-лунницы, браслеты, подвески) [Сунгатов, 1998. С. 46. Рис. 3;

С. 54. Рис. 5, 1–3;

С. 64. Рис. 9, 1–5;

С. 68. Рис. 19;

С. 93, 108]. Безусловно, типологически турбаслинский вещевой комплекс представлен особыми, несхожими с гунно-сарматскими (позднесарматским) категориями вещевого инвентаря, так как данные памятники, хотя и единокультурны, но относятся к разным временным периодам (II–IV вв., V– VIII вв.). В этой связи весьма показательно сходство турбаслинских, Комитерновского II и джетыасарских погребальных комплексов, где существуют сходные не только отдельные типы вооружения (двулезвийные широкие мечи, кинжалы), ременной гарнитуры, фибул, зеркал, украшений, а также отдельных типов, особенно гончарной керамики (рис. 67, 68) [Сунгатов, 1998. Рис. 2;

Рис. 3;

5, 1– 10;

8–11;

Казаков, 1996. Рис. 3, 13, 14, 17;

4, 16;

5, 1–24, 27;

1998. Рис. 6, 15, 16;

12, 1, 2;

13, 16;

14, 13, 14;

16, 1, 2, 11;

19, 1;

23, 5–8;

25, 12, 20, 23, 24;

30, 1–5;

32, 1, 29;

33, 19;

34, 1–12;

36, 1–25;

Левина, 1996.

Рис. 70, 77, 83;

85;

86;

92;

97;

119;

123, 124;

125;

126;

129–141;

144].

Думается, эти параллели объясняются в большей мере едиными истоками формирования культуры населения, оставившим данные памятники. Подтверждением того является наличие в данных группах комплексов специфических культовых предметов металлопластики. Речь идет о коньковых подвесках и антропоморфных металлических мужских фигурках, а также халцедоновых печатках [Сунгатов, 1998.

Рис. 5;

15–17, 19, 20, 14, 13;

Казаков, 1996. Рис. 3, 11, 12;

1998. Рис. 9, 12;

14, 11, 12;

Левина, 1996. Рис.

161, 162, 169].

Существование столь мощных очагов гуннской культуры в период легендарных походов Руги и Атиллы и в постгуннское время наводит на мысль, что переселение гунносарматского населения из Урало-Казахстанских и Волго-Донских степей в тот период в оазисную зону Сырдарьи, Кувандарьи и Жандыдарьи, а также лесостепные районы Поволжья, Приуралья и Зауралья, где появляются наиболее поздние гунносарматские памятники типа Байрамгулово и Малково, а также западный исход гуннской орды вначале в Причерноморье, а затем в Паннонию, был вызван не только благоприятными внешнеполитическими условиями. Вероятнее всего, аридизация и опустынивание прикаспийских и урало-казахстанских степей в IV в. (по данным И.В. Иванова) [Хабдуллина, Зданович, 1984;

Таиров, 2003. С. 36] вынудило гуннов искать более удобные для жизнедеятельности экологические ниши.

Остается не совсем понятным один вопрос: произошло ли гуннское переселение непосредственно из степных районов Урала, Казахстана и Поволжья или новые зоны обитания населялись ими после возвращения из западных походов? Наличие в турбаслинских и джетыасарских комплексах многих предметов западного происхождения (поясная гарнитура, пластинчатые пятипалые и беспалые фибулы, сульгамы, бусы, подвески) в отличие от гунно-сарматских, где еще бытуют предметы китайского происхождения, в определенной мере вынуждает нас склониться ко второму предположению. В этой связи, следует отчасти признать правоту Ф.А. Сунгатова о юго-западных (волгодонских) истоках турбаслов [Сунгатов, 1995. С. 19–22;

1998. С. 110]. Однако при этом не стоит забывать, что западные контакты гуннов начинаются на самом раннем этапе во II – начале IV вв. Это получило подтверждение на страницах письменных источников (Периегет, Птолемей, Атафангел, Фавстот Бузанд), где гунны упоминаются в Предкавказье, Причерноморье и участвуют в аланских походах в Закавказье в период до эпохи Атиллы [Известия древних писателей… С. 185, 18;

Гмыря, 1995. С. 47;

Яценко, 1993. С. 85]. Это отразилось не только в наличие в гунно-сарматских материалах позднеантичного и готского происхождения [Боталов, Гуцалов, 2000. С. 173], но и, вероятно, кардинальном изменении внешнего облика гунно-сарматского населения. Повсеместное внедрение фибул, как причерноморского, так и местного происхождения (с пластинчатым приемником и завитком на конце) [Амброз, 1966], позволяют предположить, что, столкнувшись в Европе с аланским и позднеантичным населением, гунны активно переняли основные каноны «европейской моды». Культурологически это объясняется тем что, попав в новые условия и окружение, любой социум или этнос для ускорения адаптации, вынужден мобильно перенимать новые культурные традиции. В этой связи заметим еще один интересный факт. Наиболее восточный предел распространение европейских фибул, а, следовательно, и традиций верхней одежды, является все тот же район, занятый населением джетыасарской культуры.

По нашему убеждению, джетыасарское население наиболее вероятно можно связывать с союзом племен «белых гуннов» или эфталитов.

В целом, процесс гуннских и постгуннских геокультурных трансформаций нам представляется следующим образом: если предположить, что гуннские и постгуннские памятники появляются после возвращения основной части орды из Европейского похода, то причины освоения ими новых зон обитания лежат не только в плоскости экологических изменений, произошедших в степной полосе.


Отрыв от своих основных пастбищно-кочевых провинций в период походов, вероятнее всего, существенно повлиял на изменение кочевого уклада гуннского общества. Об этом уже указывалось отдельными авторами [Плетнева, 1982. С. 44–47;

Засецкая, 1994. С. 154]. Привыкшие жить за счет военных трофеев, торговых поборов и мздоимства, новое поколение гуннской орды родовым землям, расположенным в зоне полупустынной степи, предпочитает ключевые территории, позволяющие контролировать не только население прилегающих регионов, но и торговые пути. В этой связи появление гуннов–турбаслинцев и кочевников, оставивших Комитерновский II могильник глубоко в лесостепи, но в стратегически важных местах слияния самых больших водных артерий региона: Белой, Уфы, Камы и Волги, – вполне закономерно. Это же обстоятельство обуславливает возникновение мощного кочевого союза в оазисной дельте Сырдарьи. Консолидированная закаленная в европейских походах орда «белых гуннов» оседает в этом ключевом районе в непосредственной близости от столь могучего соседа, коим в то время было государство Кангюй. Это обуславливается давними союзническими отношениями гуннов – хуннов и Кангюй со времен первых походов Чжи-Чжи в Среднюю Азию (49 г. до н.э.) [Материалы по истории сюнну, 1973. С. 39, 120–124] до исхода северных хунну из Восточного Туркестана (151 г. н.э.) [Мандельштам, 1978. С. 24]. Да и вероятно, последующее проживание ранних гуннов (II–IV вв.) на территории степной зоны страны Янзяй или Судэ Яньцзяй, граничащей на юго–востоке с Кангюем и Канном, не могло быть без союзнического протектората со стороны могущественного аланского соседа.

Собственно и все последующие походы гуннов–эфталитов в Пенджаб, Уструшану, Согд и Гурган совершались от имени и при поддержке могучего покровительства правителей Кангюя [Кондратенко, 1994. С. 34–38], остро нуждающихся в столь мобильном и грозном союзнике, коими являлись гунны– эфталиты.

Вероятно, была еще одна причина, по которой гунны не могли беспрепятственно вернуться в волго-донские и урало-казахстанские степи. По данным письменных источников (Приск Панийский) в 463 году в Причерноморье вторгаются огуры (уроги), сарагуры и оногуры, которые, по мнению С.Г.

Кляшторного и Д.Г. Савинова, составляли союз раннеболгарских, тюрко-телесских племен, обитавших до того момента в лесостепной зоне Восточного Казахстана и Западной Сибири [Кляшторный, Савинов, 1994. С. 63;

Исхаков, Измайлов, 2000. С. 14]. К концу V в. огурский союз становиться главенствующей силой в Причерноморье и северокавказских степях [Гадло, 1979. С. 58–59].

Глава 5. Ранние тюрки (вопросы культурогенеза) Для того чтобы рассмотреть возможные направления в сложении традиций, составляющих тюркский историко-культурный комплекс, вероятно, необходимо обратиться к истокам культурогенеза общепринятых ареалов тюркоязычных кочевников. И здесь необходимо заметить, что на исходных рубежах своей предыстории древние тюрки весьма тесным образом были связаны с судьбами сюннов хуннов. Хотя это совсем не означает прямую генетическую преемственность, так как очаги их культурогенеза были удалены на тысячи километров. Эти два этноса выходят на историческую арену в конце III – нач. II в. до н.э. Среди покоренных шаньюем Модэ на западе народов упоминаются гянгуни [Материалы по истории сюнну, 1968. С. 41]. По мнению С.Е. Яхонтова, этноним гянгунь есть фонетический вариант названия цигу, гэгу, хэгусы, хагасы, кыргыз [Яхонтов, 1970]. Как следует из логики исторического развития племя кыргыз является одним из древнейших тюркских племен Центральной Азии. Как уже говорилось выше, сложение пракыргызской – таштыкской культуры многими авторами связывается с миграцией части гянгуньского населения в Минусу из верховий Енисея в 49 г. до н.э., что отразилось в письменных источниках, где указывалось: «Хагас есть древнее государство гянгунь. Жители (которого) перемешались с динлинами» [Бичурин, 1950. С. 350;

Киселев, 1951. С. 581;

Кызласов, 1960. С. 164–165].

Кто же такие гянгуни? Где их первоначальная территория расселения?

§ 1. Гянгуни и ашины Отвечая на поставленные вопросы, мы фактически берем на себя смелость, выявления территорий и палеокультурных особенностей пратюркского ядра. Выше мы уже касались этого вопроса в интерпретации последствий тех или иных этнокультурных процессов, проходивших в регионах Центральной Азии. В этой связи мы несколько гипотетично apriory помещали гяньгуней в пределы Восточного Туркестана. Попытаемся развернуть свою аргументацию.

До недавнего времени существовали различные точки зрения, основанные на данных письменных источников о местоположении тюркской прародины в Саяно-Алтае, Восточном Туркестане и Северо Западной Монголии [Могильников, 1981. С. 29–34;

Кызласов, 1979. С. 140;

Гумилев, 1992. С. 26–37;

Кюнер, 1961;

Боровкова, 1992. С. 90–93].

Последняя зона локализации пратюркского ядра, на наш взгляд, кажется менее вероятной, несмотря на то, что наряду с памятниками скифского и хуннского времени [Новгородова, 1989;

Коновалов, 1985. С. 43–44;

Цэвэндорж, 1985], здесь обнаружен огромный массив культово поминальных памятников тюрков-тюгю [Войтов, 1996]. Однако, как и все памятники этого рода, эти комплексы трудно поддаются точному датированию. Как отмечает основной их исследователь, большая часть этих комплексов появляется здесь в самом конце VI в. [Войтов, 1996. С. 23]. А знаменитые погребальные памятники с образцами древнетюркской письменности (Кюл-Тегину, Могиляну, Кули Чуру и др.), расположенные в бассейне р. Орхон, относились, как известно, к самому финальному этапу существования II-го тюркского каганата конец VII–VIII вв. [Малов, 1959]. Нельзя в этом смысле согласиться с авторами, представляющими тюркский этногенез как прямую линию развития от сюннов к тюркам [Викторова, 1980. С. 123;

Джафаров, 1986. С. 28]. Учитывая существенное различие в облике материальной культуры первых и вторых, вероятно, следует говорить лишь об определенных заимствованиях, которые, безусловно, существовали в языковом и общекультурном плане, как это бывает в контактирующих этносах.

Таким образом, говоря о реальных зонах локализации пратюркского очага, действительно, уместнее ограничиться районами Восточного Туркестана, а также предгорий и плоскогорий Алтая, южными предгорьями Саян. С одной стороны, это обуславливается сложными естественно климатическими условиями в степях Центральной Азии, о чем указывалось выше. С другой, следует принять как реальность тот факт, что в подавляющем своем количестве тюркскую археологию составляют материалы, собранные из комплексов Алтая, Тувы и Хакасско-Минусинской котловины.

Однако как нам сегодня представляется, эти территории все-таки были вторичными по отношению к Джунгарским степям, Тяньшаньским и Алтайским предгорьям Восточного Туркестана.

Прежде чем приступить к характеристике южносибирских тюркокультурных ареалов, попытаемся по тем малочисленным материалам, имеющимся сегодня в нашем распоряжении, обосновать приоритетность восточно-туркестанского региона в тюркском культурогенезе.

Исходным аргументом нашего рассуждения является тот факт, что, вероятнее всего, самые первые моменты легендарной истории основного родового ядра тюрков-ашинов фиксируют их в пределах непосредственной близости от границ государства Гаочан, которое располагалось к этому времени в пределах юго-восточного Туркестана.

Благодаря довольно убедительным исследованиям Л.А. Боровковой, места расселения тюркских родов на раннем этапе и даже в начальный период существования 1-го каганата, вероятнее всего, следует искать в этом же районе Восточного Туркестана, к северо-востоку от Турфанского оазиса (предгорья Карлыктага) [Боровкова, 1992. С. 90–108]. Ею было обращено внимание на явное несоответствие китайского названия горы Цзиньшань (Золотая гора), у южного подножия которого в середине V века расселились роды Ашина, с монгольским названием Алтай, появившимся гораздо поздней. Дело в том, что с легкой руки первых переводчиков и исследователей китайских источников, упоминающих о тюрках, изначально было допущено ошибочное трактование горы Цзиньшань как монгольского и даже русского Алтая. Эта традиция закрепилась во всех последующих работах.

Боровкова Л.А., на наш взгляд, совершенно правильно указала на тот факт, что, принимая данную интерпретацию, становится непонятным то обстоятельство, как тюрки, находясь на расстоянии тысяч километров (Монгольский Алтай), могли так мобильно участвовать во внешнеполитических событиях в стране жужаней, гаочана, телесцев и вэйского Китая [Боровкова, 1992. С. 94–95]. Становится очевидным, что, скорее всего, ставка тюркских каганов вплоть до разделения каганата на западный и восточный оставалась в непосредственной близости к северо-востоку от Турфана. На Восточно Туркестанскую прародину косвенным образом указывают данные усуньских и тюркских генеалогических преданий. Ю.А. Зуев, анализируя тексты легенд о происхождении усуней, пришел к выводу о том, что они содержат практически сходные элементы и персонажи в своих повествованиях, как и генеалогическая легенда об ашинах.

Ашины – этноним, с которым неразрывно связан самый ранний период древнетюркского этногенеза. Вокруг этой родовой династии, собственно, и была объединена и сцементирована империя тюрков. Вопросы определения этнолингвистических корней этого этнонима весьма подробно были проанализированы в работах Ю.А.Зуева. По его мнению, первое известие китайцев о племени а-ши-на были получены ими через монголоязычных жуань-жуаней-аваров в V в. н.э. Попытки исследователей найти аналоги этого тюркского термина в тюркской лексике ни к чему не привели. Ю.А. Зуеву представляется более правильным искать их в той же монголоязычной среде, через которую в глубокой древности и прошел термин а-ши-на. Таким эквивалентом должен быть термин аошина – один из монголизированных вариантов этнонима уйсун. Так назывался один из усуньских родов Ордосских монголов в Мэнгу юаньлю цяньчжен [Зуев, 1960. С. 121].


Ассоциация с усунями неизбежно возникает и при разборе этого слова и сопоставлении его с хотако-сакским asana «синий», «небесный», представляющий несомненный вариант этнонима асман, скрывающегося под транскрипцией усунь. Правомощность данного сопоставления надежно поддерживается текстами древнетюркских рунических надписей, в которых династийные тюрки каганата обозначены термином kok «синий», «небесный», являющимся калькой разнообразных асман и амана (ашина) [Зуев, 1967. С. 9–10].

С.Г. Кляшторный также склонен видеть в качестве вероятного прототипа этого имени сакское asana «достойный», «благородный», отраженное в агнийском и кучанском asam [Кляшторный, 1964. С.

111–112]. По всей видимости, окончательное решение этого вопроса впереди. Однако, на наш взгляд, весьма вероятно является то обстоятельство, что и усунь и ашин – производные от единого сакского асана, что еще раз указывает на их историческое единство, обусловленное длительным проживанием в непосредственной близости друг от друга.

В дополнение к сказанному напомним еще два факта. По китайским источникам, место наиболее древнего первоначального жительства усуней – у-ши (до их переселения на Цилянь-шань) были современные уезды Пинлян и Гуюань в Ордосе. Достоверность этого известия подтверждается древнейшей ашинской легендой, по которой предки а-ши-на произошли от смешанных гуннских родов, прежде кочевавших в Пинляне. Этот район является южной границей ушанского знамени во Внутренней Монголии [Зуев, 1960. С. 123–124].

Основания для сопоставления усуней и ашинов также содержатся в информации генеалогических легенд о происхождении усуней и ашинов. Ю.А. Зуевым уже давно обращалось внимание на общность черт этих сказаний. Приводим полный текст сравнений.

Усуни Ашины 1. Летопись определяет древнее местонахождение 1а. А-ши-на находилась на западе от Сихай-Шара усуней «между Цилянем и Дуньхуаном». нора, т.е. в этом же районе.

2. Усуни представляли собой «малое княжество 2а. Во всех вариантах легенды а-ши-на являются западной границы сюнну». обособившейся ветвью сюнну.

3. Усуни были разбиты соседними племенами юэ- 3а. А-ши-на были разбиты тоже своими соседями, джи, и на их землях остался лишь новорожденный после чего в живых остался один мальчик.

княжич.

4. На помощь младенцу пришли родовые тотемы 4а. Здесь мальчика спасает волчица. В самом усуней – волчица и ворон, которые спасли его от предании ворон отсутствует, но этот пробел смерти. восполняется списком тамг, где приведена ашинская тамга – ворон.

5. Мальчик был унесен на восток, в ставку 5а. Мальчик и волчица, которую переносит дух, гуннского шаньюя, и воспитывается там. В оказывается на востоке от Шара-нора, во Внутренней усуньском предании духом является сам мальчик. Монголии.

6. По прошествии нескольких лет между усунями и 6а. Узнав, что мальчик жив, враждебный князь снова юе-ди снова вспыхивает борьба, окончившаяся посылает войско уничтожить его и вместе с ним поражением последних. тотем-племя. Однако его замысел не удается.

7. Усуни перекочевывают на северо-запад от прежнего местожительства, в Семиречье. 7а. Этот же путь проделывает а-ши-на. Ставка А-ши на – хэлу находилась на Таласе.

8. Здесь племя усуней обрело могущество и 8а. Это произошло с племенем а-ши-на. Но здесь расширило свои территории. У первого усуньского версия о десяти сыновьях искусственно привязана к князя было десять сыновей. факту существования десяти племен (он ок) западнотюркского каганата.

Из этого сравнения очевидно, что и в тюркских генеалогических легендах присутствует волчица, которая спасает мальчика (прародителя). В усуньской легенде «небесный дух» или само «небо»

присутствует также в лице птицы.

Известно, что среди тотемов ашина есть название – ворон. Общеизвестно, что Ворон – распространенный тотем среди тюркских народов [Кляшторный, Лившиц, 1978. С. 57;

Абрамзон, 1990;

Мажитов, 1977. С. 130–131]. Таким образом, пересказанное Чжан Цянем и переданное в «Исторических записках», «Истории старшей династии Хань» предания «являются тюркской реализацией усуньского эпикогенеалогического материала, сохранившегося почти в нетронутом виде до VI в., следовательно, представляет ценность как литературный памятник усуньской эпохи. Вместе с тем оно столь же ясно, как и предыдущие, убеждает в мысли о том, что решение проблемы происхождения тюрков-ашинов немыслимо без привлечения фактов из истории усуней» [Зуев, 1960. С. 123;

1967. С. 5;

Досымбаева, 1999. С. 21–22]. На общность происхождения тюрком-ашинов и усуней, хотя и не бесспорно, указывает И.Д. Синор [Sinor, 1982. P. 252].

Весьма интересную интерпретацию генеалогических преданий дает А.П. Кондратенко. Он своеобразно интегрировал данные «Вэйшу», «Таншу» и «Синьтаншу» и спроектировал довольно стройную модель тюркского культурогенеза. По его мнению, основной облик этого процесса выглядит следующим образом: «Правитель Сэ (земли которого находились западнее Алтая) имел потомка по имени Ичжини-нишиду (это шаньюй Юйгудзянь, при котором произошел окончательный раскол северных хунну и уход их в Джунгарию (87–91 гг.). Древнее произношение иероглифов читается сходно с нишиду – ngia-deio-diano, родившегося от волчицы (хуннская княжна? Сравни позднейшее монгольское имя тюркского происхождения Бортэ, Боортэ, то есть «волчица»), у которого, в свою очередь, было две жены, дочь духа неба и дочь духа земли (?), от первой жены у него родились сыновья, один из них превратился в лебедя и улетел, другой, по имени Цигу, основал государство между реками Сору и Гянь, третий положил царство на берегу р. Чуси, и четвертый, по имени Надулуше, жил в горах Бысычусима». По мнению автора, легенда говорит о реальных событиях: в первом случае речь идет о хуннском шаньюе Хуянь, иероглиф которого на древнетюркском читается как «hugan» – лебедь, поселился в Семиречье, во втором говорится о переселении части хуннов в Минусу, где возникает государство Гяньгунь, в третьем – появление «гусских тюрков» – государства Юэбань, и, наконец, в четвертом – миграции северных хунну на Алтай [Кондратенко, 1994. С. 28–29].

Таким образом, автор простраивает абсолютно прямую линию этногенеза от северных хуннов до ранних тюрков фактически во всех пределах тюркской ойкумены. Как следует из логики нашего предшествующего и последующего анализа, подобная прямолинейность, хотя и необычайная повествовательная стройность (которая весьма характерна для аллегорической фабулы многих легенд), не находит подтверждения в культурологическом анализе археологических данных и не всегда стыкуется с собственно письменными источниками.

Приведенные выше параллели наводят на мысль о единых истоках, а, следовательно, и территориях формирования древнетюркского и древнеусуньского этносов. Как было уже упомянуто выше (см. раздел Сако-усуньский ИКК), большинство авторов сегодня склонны соотносить усуней до их переселения в Семиречье, в Юго-Восточном Туркестане (район оз. Баркуль), т.е. опять же в непосредственной близости от восточного Турфана, где застает нас ранняя история рода ашин. К сказанному следует добавить тот факт, что история усуней и тюрков-ашинов неразрывно связана с этнонимом «гянгунь», который сосуществует в одной исторической параллели с ранними усунями и предшествует появлению рода Ашинов в пределах южноджунгарских степей. Следовательно, реконструкция гангюйского культурогенеза настойчиво требует вновь обратиться к процессам этнокультурных перемещений и трансформации в рамках Восточно-Туркестанского (Синцзянского) региона. В различных разделах своей работы мы, так или иначе, прослеживали отдельные восточнотуркестанские импульсы, которые реконструировались как следствие тех или иных процессов, происходивших в Джунгарских степях и Тяньшаньских предгорьях Восточного Туркестана.

Коротко охарактеризуем основные этапы культурогенеза, происходившие в Синцзянском регионе.

Наиболее древние перемещения в восточно-туркестанском регионе в рамках обозреваемого периода ознаменовались продвижением карасукского населения, участвовавшего впоследствии в формировании на западе памятников бегазы-дандыбаевского и тагискенского круга в X–VIII вв. до н.э.

Восточный Туркестан стал транзитной территорией движения этого населения. На что указывают находки ярких образцов карасукской посуды в памятниках Куси и Куйжэк-байдэколае, а также бронзового инвентаря данного облика, относящегося к концу II – началу I тыс. до н.э.

Западный вектор миграций из районов Южной Монголии и Северного Китая на начальном этапе раннего железного века также довольно хорошо просматривается на памятниках Синцзяна. Так, С.А.

Комиссаров склонен считать, что возникновение переходной культуры от эпохи бронзы к раннему железу Яньблан (XIII–VI вв. до н.э., Восточный Синьцзян) связано с общим перемещением населения с востока на запад, на что указывает массовое проникновение монголоидов в Западный край в данный период [Худяков, Комиссаров, 2002. С. 53]. На наш взгляд, дальнейшие судьбы племен носителей данной культуры тесным образом связаны с районами Сибирского Алтая, где с конца VI в. до н.э.

появляются памятники Кара-Кобинской культуры, удивительно схожие с яньбланскими (погребения в больших ямах с уступами, внутренней обкладкой или перекрытием, полускорченное положение умерших, наличие схожих форм бронзовых ножей, а также форм сосудов: кувшины с высоким горлом, горшки с петлями и ручками, расписанные вертикальными волнистыми и эллипсовидными линиями).

Вероятно, с восточным импульсом протосакского населения также связано возникновение раннекочевнической культуры чауху (чаухугоукоу, X–V вв. до н.э. – Притяньшанье), хотя она, как известно, многокомпонентна по своему составу. Памятники ее составляющие (Чаухугоукоу 1, 2, 4, Цюньбакэ но 1), наряду с другими раннесакскими комплексами VII–IV вв. до н.э. (Субаши, Шанхусян, Темуликэ, Алагоу и др.) демонстрируют то культурное многообразие саков Синьцзяна, о котором ранее уже указывалось К. Дебен-Франкфором [1989]. О сакской принадлежности вышеперечисленных комплексов указывают те многочисленные параллели в погребальном обряде (каменные выкладки ограды, большие ямы с дромосом и уступом, западная, северо-западная ориентировка, грунтовые (дромосные) погребения и наземные погребения, а также погребения с каменными выкладками и деревянным перекрытием);

в вещевом инвентаре (ножи с кольцевым навершием, черешковые трехлопастные, трехгранные бронзовые наконечники стрел, чеканы, бронзовые зеркала – медальоны с ушком для подвешивания и зеркала с валиком и длинной рукоятью, конская узда (стремечковидные удила и пронизки для перекрестных ремней сферической и зооморфной формы), а также отдельные типы керамического материала: сосуды грушевидной формы, небольшие кувшины с петлевидной ручкой, сосуды с носиком слива, кувшины бипризматической формы, миски), которые прослеживаются наиболее ярко среди материалов приаральских саков [Вишневская, 1973. С. 15, 5, 7, 9, 13–17, 24–26, 31– 33. Табл. III, V–VIII, X–XIII, XXIII;

Яблонский, 1996. Рис. 4, 8, 10, 12–15, 18, 22–27, 31–34].

Таким образом, в раннем железе Синцзян становится своеобразным узловым регионом, через который пролегли все маршруты сакских миграций. На запад – движение тасмолинского древнесакского населения в Центральный Казахстан и Зауралье, а также саков Приаралья и Северного Тагискена чуть позднее в Южный Казахстан, когда появляются комплексы (Исык, Берккара), материалы которых имеют аналоги с Алагоу и другими сакскими комплексами Синцзяна. На север, северо-запад – появление комплексов типа Чесноково I, Солонечный Белок, Машевка I (Алтай), позднее типа Локоть IV, Симбирка, а также миграции, которые приводят к формированию каракобинской культуры и особой (сакской) группы керамического материала в Большереченской культуре [Ситников, Шульга, 1995. С.

59–62;

Троицкая, Бородовский, 1994. С. 74–76].

С началом гунно-сарматского периода, по всей видимости, завершается сложение союза усуней и гянгуней, которое происходит по нашему мнению также на территории Синцзяна. На единой просакской основе. В этой связи представляется, что удивительная схожесть таких комплексов как Тимуликэ Субаши, Гунайсы и отдельных курганов культуры Чауху, относящихся к более раннему сакскому периоду (каменные округлые или кольцевые насыпи, простые и подбойные, часто облицованные и перекрытые камнем могилы, западная ориентировка, схожие типы керамики и металлического инвентаря) (рис. 23) с более поздними усуньскими памятниками бассейна р. Или отнюдь не случайна.

Гунно-сарматский период (II в. до н.э. – II в. н.э.) в Синцьяне в большей степени представлен наиболее поздними курганными комплексами типа Иауху-3, а также погребениями из могильников Ярхато и Гуйнасы [Молодин, Кан Ин Ук, 2000. С. 89–100;

Хэцзинсянь Чаухугоукоу…, 1997. С. 233–259]. Из наиболее важных черт, появляющихся в синцзянских комплексах в данный период, выделяются преобладающая восточная (реже западная) ориентировка и появление жертвенников из черепов и конечностей лошади, уложенных, как правило, в ногах погребенного, а также появления на этом этапе погребений с конем (рис. 69).

Этнокультурные процессы, происходившие в ключевом районе Восточного Туркестана своеобразно проецировались на сопредельные районы Южной Сибири и Казахстана, большая исследованность которых позволяет более точно реконструировать основные этапы культурогенеза в хуннский период.

Рассмотрим, какие последствия вызвали эти изменения в среде сопредельных культур Саяно Алтая. Коротко охарактеризуем основные южносибирские ареалы накануне эпохи поздней древности, которая, вероятно, наступает с возникновением хуннской кочевой империи на рубеже III–II в. до н.э. В предшествующее скифское время в Южной Сибири существуют три культурно-генетические области (ареала): Алтай, Тува, Хакасско-Минусинская котловина. В культурно-историческом плане эти области сформировались сравнительно давно. Позволим себе кратко охарактеризовать период, непосредственно предшествовавший тюркскому культурогенезу на территории выше названных регионов.

Северо-Западный Алтай. Памятники пазырыкской культуры (VI–III вв. до н.э.) обнаруживают следующие достаточно устойчивые традиции:

– округлые небольшие насыпи, сложенные из камня;

– одиночные, в основном, погребения с конем в ямах, обложенных деревом (срубы);

– СВ-В ориентировка умерших;

– отсутствие керамической посуды.

Данный историко-культурный комплекс устойчив как в территориальных (единые черты крайне восточных памятников уландрыкского типа), так и во временных рамках, о чем будет сказано ниже.

Тува. Памятники уюкской культуры VII–III вв. до н.э. на каких-то этапах обнаруживают определенное сходство с алтайскими. Не случайно в этой связи изначально они, хотя и ошибочно, объединялись А.Д. Грачом в единый этнокультурный ареал [Грач, 1967]:

– округлые, подпрямоугольные небольшие насыпи, ограды, сложенные из камня;

– одиночные погребения в ямах, обложенных деревом (срубы).

– СЗ ориентировка;

– отсутствует либо редко встречается керамическая посуда.

Минусинск. Тагарская культура VI–II вв. до н.э. представлена следующим комплексом:

– прямоугольные ограды значительных размеров;

– одно или несколько погребальных многоразовых склепов;

– обложенные деревом стенки (срубы);

– западная – северо-западная ориентировка умерших;

– наличие керамической посуды.

Данное соотношение черт названных историко-культурных ареалов, вероятнее всего, сохраняется до III века до н.э. С этого времени хуннская эпоха кардинально изменила этнокультурную карту саяно алтайского региона. Рассмотрим подробнее результаты трансформаций в отдельных областях Южной Сибири.

§ 2. Алтай в предтюркское время Этнокультурные процессы, которые происходили в пределах южносибирского Алтая, весьма сложны. На сегодняшний момент накопленные материалы не всегда поддаются детализации. На наш взгляд, Алтай, как и большинство горных систем, длительное время аккумулировал различные инокультурные влияния. Его предгорья и нагорья многие сотни лет являли собой особую кочевую замкнутую провинцию, которая могла обеспечить жизненную самодостаточность больших кочевых коллективов [Шульга, 1999. С. 250].

В этой связи, его долины своеобразно консервировали развитие многих кочевых коллективов, переселяющихся в пределы Алтая. Эта ситуация очень характерна для кочевого мира горных пастбищно-кочевых провинций. Ранее нами рассматривалась аналогичная ситуация, характерная для северо-кавказских предгорий [Боталов, Гуцалов, 2000. С. 10]. Сложность в понимании сути этнокультурных процессов Алтая, происходивших на различных этапах, заключается на наш взгляд, в том, что в его пределах, с одной стороны, происходит постоянное эволюционное развитие материальной культуры населения, сформировавшего основу кочевых коллективов Алтая на самом раннем (раннескифском) этапе развития, с другой, на протяжении всего раннего железного века культуры претерпевают постоянные трансформации, которые связаны с притоком новых кочевников извне. В большинстве случаев пришельцы являются представителями мира родственного восточноиранского населения, однако привнесенные ими культурные инновации существенно корректируют материальную и духовную культуру алтайцев. Безошибочно интерпретировать природу происхождения тех или иных появившихся инокультурных различий дело почти бесперспективное. Это обуславливается слабой изученностью больших сопредельных с Алтаем степных провинций: Восточного Казахстана и Джунгарии, откуда, собственно, и происходило инокультурное влияние на данный регион. Однако геокультурное своеобразие Алтая позволяет проследить определенные тенденции и закономерности в развитии отдельных историко-культурных комплексов в течение длительного времени.

В своем размышлении мы попытаемся пройти обратным путем, оттолкнувшись от этнокультурной ситуации, которая сложилась на Алтае к периоду поздней древности, который С.А. Руденко определен как гунно-сарматский.

На сегодняшний момент большинством авторов выделяются несколько культурных типов последних веков до н.э. – первых веков н.э., определяющих этнокарту всего Сибирского Алтая.

Несколько абстрагируясь от некоторых имеющихся на сегодняшний день культурно-хронологических схем для региона Горного Алтая, попытаемся охарактеризовать отдельные группы материала по основным признакам ИКК для того, чтобы впоследствии проследить истоки их формирования.

Наиболее крупную группу составляют памятники основного типа Булан-Коба, которые располагаются, в основном, в бассейне р. Катуни. Его составляют каменные курганы с индивидуальными захоронениями в могильных ямах с каменной выкладкой или каменными ящиками.

Ориентировка покойников в восточный сектор (Булан-Коба IV, Белый Бом II, Бике, к-ны 10–13, 15–18, 20–23, 26, 27;

Усть-Эдиган, к-ны 18, 25, 27;

Айрыдаш, Иня, Кызыл-Таш к-н 21, Усть-Бийке III к-н 4) [Мамандаков, 1985. С. 173–189;

Глоба, 1983. С. 116–126;



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.