авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 19 |

«Российская академия наук - Уральское отделение Институт истории и археологии Южно-Уральский государственный университет *** С.Г. ...»

-- [ Страница 12 ] --

Кубарев, Киреев, Черемисин, 1990. С. 62–84;

Худяков, Скобелев, Мороз, 1990;

Суразаков, 1987. С. 232–233;

1986. С. 203;

1987. С. 284;

Соенов, Эбель, 1998;

Тишкин, Горбунов, 2005. С. 54–58. Рис. 18–21] (рис. 70).

Очень существенной чертой является наличие отдельных погребений лошадей или черепов лошади на некоторых буланкобинских могильниках (Булан-Коба IV;

Бике, Кызыл-Таш) [Мамандаков, 1985. С. 177, 179. Рис. 2, 3;

Кубарев, Киреев, Черемисин, 1990. С. 60–61. Рис. 22–24;

Соенов, Эбель, 1998. С. 164. Рис. 1]. На наш взгляд, к этому же кругу памятников могут быть отнесены и комплексы первых веков н.э. Могильник Пазырык (к-ны 23, 24) и Балактыюльского могильника, расположенные в верховьях Башкауса [Сорокин, 1977].

Особенность этих комплексов состоит в том, что в Балактыюльском могильнике покойники лежали в деревянных колодах. Наличие деревянных рам и, вероятно, гробов также отмечается в некоторых Буланкобинских комплексах [Кубарев, Киреев, Черемисин, 1990. С. 81–82. Рис. 45;

Худяков, Скобелев, Мороз, 1990. С. 89. Рис. 4;

С. 107–108. Рис. 18;

С. 114. Рис. 17] (рис. 71, III).

Особую группу составляют комплексы берельско-раннекатандинского круга, расположенные в Южной, Юго-восточной части Горного Алтая. Их составляют каменные курганы и погребения с конем на ступеньке. В Берельских комплексах (Берель к-ны 2, 3;

Янокур к-н 5;

Кокса к-н 1;

Усть-Эдиган к-ны 15, 22;

Усть-Бийке III, к-н 5;

Ороктой к-ны 1, 14) ориентировка головы покойника и морды лошади в восточный сектор. В раннекатандинских (Катанда к-ны 5-7;

Усть-Эдиган к-ны 1, п. 3, 23;

Ороктой к-ны 2, 3) ориентировка покойника и лошади на запад (рис. 71, V).

И, наконец, особую локальную группу образуют погребения кокпашского типа (Кок-Паш, Коо I), расположенные в Средней течении р. Башкауса (Северо-восточный Алтай) по ряду схожих признаков к этому типу также можно отнести несколько курганов долины р. Катуни (Усть-Эдиган, к. 1, п. 2;

Ороктой к. 16) [Елин, Васютин, 1984. С. 35–38;

Худяков, Скобелев, Мороз, 1990. С. 11. Рис. 15;

С. 122.

Рис. 27] (рис. 71, II). Основной отличительной чертой этого типа является необычная (для Алтая) южная ориентировка покойников. Другие черты погребального обряда этих курганов: каменно-земляная насыпь или кольцевые выкладки, погребения в каменных ящиках, в деревянных колодах, с деревянными рамами, обкладка стенок могильных ям булыжниками и др.;

удивительным образом сближают эти комплексы с Буланкобинскими. Общей традицией для всех памятников гунно-сарматского времени является отсутствие или крайне малое количество керамической посуды в погребениях. По всей видимости, отказ от использования керамической посуды был своеобразным погребальным явлением для кочевого населения Алтая II в. до н.э. – первых веков н.э.

При первом же взгляде, как нам кажется, очевидна культурная преемственность основных двух первых типов с каракобинскими памятниками предшествующего этапа VI–III вв. до н.э. Берельско раннекатандинские памятники, несмотря на свою относительную немногочисленность, своеобразно продолжают эстафету от комплексов пазырыкского круга к раннесредневековым памятникам катандинско-кудэргинского типа, о чем уже указывалось автором [Боталов, 1996. С. 199].

Промежуточное положение между пазырыкскими и буланкобинскими памятниками, как нам представляется, занимают памятники типа Шибе, Айрыдаш III, Пазырык, к-н 7, Бураты I, IV, Уландык II и др. [Степная полоса…, 1992. С. 169–171;

Тишкин, Горбунов, 2005. С. 160]. Таким образом, в данном случае мы не склонны полностью отрицать тот факт, что, бесспорно, просматривается определенная линия эволюционного развития постпазырыкских памятников в комплексах раннеюрского облика, хотя и то, что крайняя малочисленность комплексов последнего века и до первого века н.э.

указывает на то, что в Алтайском ареале в это время действительно происходили какие-то коренные преобразования, которые, скорее всего, были обусловлены притоком нового населения.

Более выразительным в этом смысле является преемственность другой группы материалов – кокпашско-буланкобинского типа с комплексами Кара-Кобинской культуры. Переходными комплексами является Чесноково 1, к-ны 1, 2, Кызыл-Таш, к-н 21. Как известно, данная культура формируется более позднее, чем Пазырыкская. Ее памятники датируются рамками V–II вв. до н.э., хотя основные из них (Кара-Коба II, Кызыл-Джар III, IV, V). В.А.Могильников склонен датировать рамками IV–III вв. до н.э.

[Могильников, 1983, 1983а] (рис. 72). На наш взгляд, эти памятники имеют особую от пазырыкских природу своего культурогенеза.

В этой связи, мы не разделяем точку зрения некоторых авторов, склонных рассматривать Пазырык и Кара-Кобу в единстве. Их схожесть заключается лишь в том, что и в первых, и во вторых покойники укладывались головой на восток. Читатель обратил внимание, что ориентации покойников мы отводим особое значение. Однако, как показывает материал, кара-кобинские памятники не только появляются спустя более чем столетие после раннепазырыкских, но и более локализованы территориально (бассейн Катуни). К этой культуре относятся курганы с каменными насыпями или кольцевыми оградами с каменными ящиками или деревянными рамами. Покойники лежат вытянуто на спине или боку, головой в восточный сектор (Кара-Коба II, Кызыл Джар, Бике к-ны 1, 2, 7, 14, 23;

Алферовский, Чемал, Кызыл Телань, Кырлык, Семисорт, Карасу II, Маяк 1, гр. 2, к-н 1, Чесноково 1, к-н 1, Чесноково 2, к-ны 1, 2).

Каракобинское население приносит новый характерный именно для этой культуры керамический комплекс: крынкообразные сосуды, сосуды с ушками, сосуды с имитацией швов [Могильников, 1983, 1983а;

Кубарев, Киреев, Черемисин, 1990;

Степанов, Кирюшин, 1989. С. 63;

Худяков, Скобелев, Мороз, 1990;

Степная полоса…, 1992. С. 157, 170–171;

Шульга, Гельмель, Шульга, 1999].

Попытаемся проанализировать механизм инокультурных воздействий в период формирования Кара-Кобы и Булан-Кобы. Как уже говорилось, каракобинские памятники, по всей видимости, появляются на рубеже V–IV вв. до н.э. Данный историко-культурный комплекс, с большей долей вероятности, принадлежит кочевому населению. То есть, данный инокультурный импульс, скорее всего можно связать с оттоком кочевого степного населения. На наш взгляд, исходными территориями этой миграции были степи Джунгарии. Об этом позволяют говорить довольно конкретные аналогии в керамическом комплексе и отдельные типы вещевого инвентаря Синцзянских памятников скифо сакского круга [Варенов, 1999;

Синьцзян Тулуфань…, 1982. С. 364–365;

Синьцзян Хэцзинсянь…, 1990.

С. 516. Рис. 4, 10, 19] (рис. 52, 2–5, 16–19, 24, 25). При этом следует заметить, что приток Сакского населения Восточного Туркестана на территорию Северных предгорий Алтая не заканчивается вплоть до второй половины III в. до н.э. О чем свидетельствуют антропологические данные могильника Майма 4 [Тур, 2004. С. 257]. Однако необходимо особо оговориться, что существуют устойчивые представления о том, что данная инокультурная сакская волна пришла с территории Центрального и Восточного Казахстана [Могильников, 1983. С. 64–66;

1999а. С. 136;

Троицкая, Бородовский, 1994. С. 76].

В принципе, такой путь миграции, на первый взгляд, вполне возможен, более того, часть каракобинских памятников (Кырлык, Семистарт II, Ель), действительно, располагаются в западных предгорьях Алтая. А в Восточном Казахстане в долине Нижнего Иртыша и Бухтармы известны раннекалажуринские памятники (Кула-Журга I, II, Славенка, Юпитер, Джартас) удивительным образом схожие, с одной стороны, с каракобинскими (небольшие каменные насыпи, каменные ящики, ориентировка покойников на Восток), с другой, имеются погребения с лошадью, что сближает их с постпазырыкскими курганами [Черников, 1951. С. 77;

Могильников, 1983. С. 64;

Самашев, 1987].

При этом отдельные кулажургинские сосуды (с петлевидной ручкой, со швами) и типы металлического инвентаря также сближают их с каракобинскими и позднепазырыкскими памятниками [Степная полоса…, 1992. Табл. 56, 41, 46, 51–55]. Однако, как отмечают исследователи, кулажургинские комплексы этого круга в целом датируются более позднее, чем каракобинские III–II вв. до н.э.

[Могильников, 1983. С. 64;

Черников, 1951. С. 77, 78]. Весьма схожие с каракобинскими и кулажургинским являются памятники так называемого карагантасского типа III–I вв. до н.э. Сарыарки (восток Центрального Казахстана). Это также небольшие курганы с каменными ящиками и нишами, совершенными в головах. В этих нишах устраивали жертвенники из голов и конечностей лошади, овцы, коровы, козы [Бейсенов, 1996. С. 90]. Данные памятники возникают в Центрально-казахстанских степях, также позднее, чем каракобинские.

Из этого экскурса очевидно, что движение каракобинского населения шло, вероятнее всего, с востока на запад.

Как уже разбиралось в контексте анализа сако-усуньского ИКК, по всей видимости, каракобинские памятники как историческое влияние возникают в результате восточносакской миграции конца V–IV вв. до н.э. Причиной ее явилась критическая фаза аридизации, пик которой, по мнению исследователей, падает на IV в. до н.э. [Демкин, Рысков, 1996. С. 99;

Таиров, 1995. С. 93;

Иванов, 1994.

С. 85–87]. Приток восточносакского населения из районов Северного Китая и Туркестана ознаменовался появлением на юге Казахстана памятников типа Исык, Бесшатыр, Беркара, а на Алтае Кара-кобы, сакских элементов в пазырыкской культуре, а также ярких комплексов типа Симбирка и Кызыл-Таш, имеющих аналогии среди памятников «ордосских бронз» [Восточный Туркестан…, 1988. С. 186;

Полосьмак, 1990;

Соенов, Эбель, 1998].

Вероятно, миграция сакского населения – будущих каракобинцев шла в двух направлениях: на север – вдоль долины Катуни и на северо-запад – вдоль западных предгорий Алтая в Восточный и Центральный Казахстан (рис. 4, 15, 23, 25).

В V–IV вв. до н.э. на территории Алтая идет процесс активной диффузии двух разнокультурных (хотя, вероятно, единых по происхождению и близких по языку) ареалов, в результате чего в контактных зонах появляются смешанные памятники типа Кер-Кечу, Боротал III, Акташ, Уландрык и др. По всей видимости, в этот же период наблюдается общий отток алтайского населения на восток, юго-восток, что отразилось в появлении аналогичных смешанных (каменные ящики с захоронениями лошади) комплексов среди раннекулажургинских памятников (Славянка, Кула-Журга I, II, Юпитер) [Черников, 1951;

1975. С. 135–136].

Итогом этих перемещений и трансформаций явилось сложение в пределах Сибирского Алтая достаточно пестрой этнокарты в период предшествующий гунно-сарматской эпохе.

Культурноопределяющими этого этапа, на наш взгляд, явились памятники буланкобинского и берельского типов, несущие на себе элементы соответственно каракобинского и постпазырыкского облика. Более инокультурный облик несут памятники кокпашского и раннекатандинского типов.

Итак, вернемся к ранее поставленному вопросу: каков же все-таки характер этнокультурных преобразований в пределах Алтайского ареала: эволюционный или инновационный? Несмотря на наличие довольно четких линий культурной преемственности от пазырыкских к шибинским, берельским и катандинским памятникам, от каракобинских к буланкобинским и балатыюльским, по всей видимости, в период поздней древности этот ареал был подвержен существенному инокультурному воздействию извне. Произошла своеобразная эпохальная ломка, в результате которой была разрушена общность сако-скифских культур и сформирован особый (возможно, синкретический) предтюркский субстрат. Думается, что назвать его каким-то общим названием (как-то позднебуланкобинская, шибинская или кокпашская культуры) было бы не совсем верно, так как эти образования были достаточно разнохарактерными.

Причиной этой культурной пестроты, вероятно, было и геокультурное своеобразие различных районов Сибирского Алтая и характер инокультурных воздействий на них. Бесспорно, что эти трансформации, в конечном счете, были обусловлены возникновением и расширением (прежде всего на восток) империи хуннов. В этой связи, за многими из перечисленных могильников достаточно прочно утвердилось название как памятники гунно-сарматского времени. Хотя, на наш взгляд, оно не совсем точно отражает культурогенетический характер процессов, происходивших в этой части Сибири. Другое наименование, появившееся несколько позже: памятники предтюркского времени более характерно для данного круга памятников.

Как известно, собственно хуннских памятников на территории Алтая обнаружено не было. Хотя существует мнение, что «на территорию Алтая из Тувы и Восточного Казахстана осуществлялась непосредственная хуннская экспансия» [Илюшин, 1988. С. 67]. Однако, как уже было сказано, собственно хуннских комплексов или памятников, имеющих сходные черты с хуннским ИКК, на территории Алтая сегодня нам неизвестно.

Исключения составляют керамические печи для обжига хуннской гончарной посуды, а также отдельные находки фрагментов хуннской посуды [Савинов, 1978. Рис. 3;

Кубарев, 1980. С. 213;

Кубарев, Журавлева, 1986. С. 101–119;

Кирюшин, Мамандаков, 1996. С. 43;

Худяков, 1996. С. 41].

Хотя, на наш взгляд, этот факт сам по себе парадоксален и вызывает особые вопросы. Для какого населения данные ремесленные центры изготовляли подобную посуду? Стоит ли связывать деятельность таких производственных факторий с непосредственной деятельностью самих хуннов? Известно, что значительная доля керамической посуды хуннов (особенно хуннских городов) было китайского происхождения. Хотя ряд авторов склонны также усматривать непосредственное влияние хуннской культуры в появлении в погребальном инвентаре новых типов вещей, разнообразных ярусных наконечников стрел, кольцевых и петлевидных наверший палашей, костяных накладок хуннского лука, пряжек со шпеньком и пр. [Елин, Изосимов, 1988. С. 68–69;

Елин, Васютин, 1984. С. 37;

Васютин, 1999.

С. 106].

Думается, что все эти явления общеисторического характера. По справедливому мнению Ю.Ф.

Кирюшина и Ю.Т. Мамандакова, окончательный распад пазырыкской и каракобинской скифской общности культур и завершение формирования нового этноса (булан-кобинской культуры) происходит в результате прихода нового населения [Кирюшин, Мамандаков, 1996. С. 44]. Выяснить общекультурный характер нового этнического субстрата, а следовательно и этнокультурный облик мигрантов II–I вв. до н.э. возможно путем несложного логического построения. Как показывает археологический материал, спустя несколько веков на территории Алтая происходит общая культурная нивелировка и формирование раннетюркской культуры. Составляющей ее явились памятники кудэргинского и катандинского типов. Первый характеризуется наличием небольших каменных курганов, вымосток, оградок, индивидуальными захоронениями, с конем, с ориентировкой покойников в восточный сектор.

С одной стороны, преемственность этих типов с памятниками буланкобинского и берельского типов очевидна, с другой, интерпретация кудергинско-катандинских памятников с раннетюркским населением Алтая сегодня у большинства исследователей также не вызывает сомнения. К этому следует дополнительно добавить, что Д.Г. Савинов и Ю.И. Трифонов ранее высказали мнение, что алтайские погребения с конем тюркского времени, вероятнее всего, можно соотнести с кругом племен, входивших в тюркскую конфедерацию под общим названием «теле» [Савинов, 1973;

Трифонов, 1973].

Таким образом, вероятнее всего, с последних веков до н.э. Алтай становится тюркокультурным ареалом Южной Сибири. В интерпретации сведений Ханьшу, где приводятся данные о местоположении ставки Чжи-чжи в 49 г. до н.э., ранее мы уже пришли к выводу о том, что большая доля вероятности того, что к западу от ставки северного шаньюя, находившейся на Орхоне или Толе в 7000 ли и в 5000 ли к северу от Чеши располагалась страна гянгуней. Это соответствует району Горного Алтая. Таким образом, исторические данные в этом случае в определенной мере также подтверждают наши логические построения и интерпретации археологического материала (рис. 5, ж).

Подводя итог данному разделу, заметим нижеследующее: сложнейшие культурные трансформации, происходившие в среде пазырыкского и каракобинского скифо-сакского двуединства, закончились, вероятнее всего, к II–I вв. до н.э. формированием сложного этнокультурного гянгуньско телесского субстрата. На начальном этапе основу его составили памятники буланкобинского и берельского типов. Окончательная унификация облика культуры алтайских теле происходит в V–VI вв.

н.э. с формированием памятников кудергинско-катандинского облика.

§ 3. Минуса (Минусинск) в посттагарское время На рубеже III–II вв. до н.э. в Минусе также происходят довольно существенные культурные изменения в среде позднетагарского населения. Среди исследователей памятников этого времени нет единой точки зрения: относить их к особому этапу тагарской культуры: III-я стадия тагарской культуры (по С.В. Киселеву) [Киселев, 1951. С. 276–285];

тагарско-таштыкскому этапу (по Л.Р. Кызласову) [Кызласов, 1960. С. 24, 25];

тесинский этап (по М.П. Грязнову, М.Н. Пшеницыной) [Грязнов, 1968. С.

101–194;

1979. С. 4;

Пшеницына, 1975;

1992. С. 224–235] или считать эти комплексы как инокультурные: таштыкские (по Н.Л. Членовой) [Членова, 1964. С. 281, 287, 307], шестаковские (лесостепной вариант) (по А.И. Мартынову, Г.С.Кулемзину) [Мартынов, Мартынова, Кулемзин, 1979;

Мартынов, 1996. С. 35].

Особую точку зрения на тагарско-таштыкский культурогенез имеет Э.Б. Вадецкая. Благодаря привлечению радиоуглеводных дат, а также уточнение датировок отдельных категорий вещевого инвентаря (бусы, предметы импорта) Эльга Борисовна значительно омолаживает таштыкские курганы – склепы до V–VII вв. н.э. [Вадецкая, 1999. С. 129], соответственно, эпоха заключительного тесинского этапа тагарской культуры (III стадия), по ее данным, датируется III–IV вв. н.э. [Вадецкая, 1999. С. 147].

Э.Б. Вадецкой особо выделяются грунтовые таштыкские могильники со срубами, которые, по ее мнению, не сосуществуют с курганами-склепами, а были сооружены многим ранее, в период с I по начало IV вв. н.э. [Вадецкая, 1999. С. 75]. В период с II в. до н.э. по I в. н.э. традиционно называемый многими исследователями тесинский, по мнению Э.Б. Вадецкой, и на Средней Енисее появляются особые инокультурные грунтовые могильники с каменными ящиками и срубами. Ранее эти могильники Э.Б. Вадецкой было предложено выделить в особую каменскую группу [Вадецкая, 1986. С. 99–100].

Однако это название не закрепилось в литературе, в этой связи, автором данные памятники условно называются инокультурными.

В действительности, эти могильники отличаются не только по погребальному обряду, но и по антропологическому облику покойников [Алексеев, Гохман, Тумэн, 1987. С. 234]. Таким образом, на завершающей стадии тагарской культуры в Минусе появляется новое инокультурное население, которое сосуществует с тагарцами со II в. до н.э. по I в. н.э.

По всей видимости, в этот период происходит активное смешение пришельцев с автохронным населением. Вероятнее всего, эта этнокультурная диффузия была одним из слагающих факторов таштыкского культурогенеза.

Не углубляясь далее в суть разночтений, которые возникают в связи с введением Э.Б. Вадецкой новой схемы тагарского и таштыкского культурогенеза, особо заметим нижеследующее. На наш взгляд, автор весьма тонко сумела объединить разные точки зрения на характер культурно-исторических преобразований, происходивших в Минусе на тесинском этапе. С одной стороны, в этот период продолжается эволюционное развитие тагарской культуры вплоть до самого позднего времени (III–IV вв. – тесинский – курганы и склепы). С другой, во II в. до н.э. появляются и сосуществуют новые инокультурные памятники, которые оставило население иного культурного и антропологического облика (более монголоидное). Эта ситуация сохраняется до первого века новой эры, когда появляются раннеташтыкские грунтовые могильники.

Как следует из этой логики раннеташтыкское население, оставившее их, продолжает сосуществовать с позднетагарским (теснинским) населением. Таким образом, в схеме Э.Б. Вадецкой сосуществуют и миграционная и эволюционная составляющие таштыкского культурогенеза. В нашем дальнейшем рассуждении мы обратимся прежде всего к памятникам, которые были связаны с миграционным аспектом. Это те «инокультурные» (по Э.Б. Вадецкой) грунтовые могильники, которые явились наиболее ранними памятниками периода, получившего традиционное название тесинский.

В этой связи, упоминая о них выше и далее, мы условно называем эти памятники тесинскими.

Действительно, особой чертой этого культурно-исторического этапа является наличие двух основных типов погребальных сооружений: большие курганы-склепы с коллективными захоронениями (хотя, собственно, тесинские склепы существуют, как установлено Э.Б. Вадецкой, многим позже в III–IV вв.) и грунтовые могильники с индивидуальными захоронениями в каменных ящиках, грунтовых ямах и ямах со срубами (Карасук V, IX, Барсучиха IV, Черем лог II). Преобладающей ориентировкой во втором случае является восточная. М.Н. Пшеницына выделяет и третий тип, к которому относятся впускные захоронения в подобиях каменных ящиков и грунтовых ямах, иногда в срубах, установленных либо под стенами оград больших курганов того времени (Баручиха I, Тенсей VI), либо рядом с одновременными грунтовыми могильниками (Красный Яр, Мохово, Разлив, Тепсей, Маяк) [Пшеницына, 1975. С. 150– 162;

1992. С. 227].

На наш взгляд, третий тип погребений является своеобразным вариантом второго, и эти памятники возможно рассматривать как весьма близкие. Как уже приводилось выше, тесинские памятники мы склонны рассматривать как результат инновационного культурного воздействия на ареал тагарской культуры. На наш взгляд, в пользу этого указывают определенные данные.

Во-первых, не может не броситься в глаза тот факт, что тесинские инновации на Енисее, которые определяются, прежде всего, погребениями второго типа, синхронны и весьма близки по своим элементам с обликом буланкобинских памятников Горного Алтая (каменный ящик, срубы, индивидуальные погребения, восточная ориентировка умерших). В отличие от буланкобинских в тесинских погребениях второго типа встречается керамическая посуда, хотя и здесь можно отметить, что керамика в этих комплексах не является обязательным элементом и зачастую отсутствует [Грязнов и др., 1979. Рис. 49, 51]. Большая часть керамической посуды, как известно, происходит из курганов-склепов.

Маркирующие черты приобретают и другие предметы вещевого комплекса. В оружии железный инвентарь становится преобладающим. Появляются короткие мечи с клиновидным лезвием и кольцевым навершием, железные двулопастные черешковые наконечники, костяные пряжки [Грязнов и др., 1979.

Рис. 50, 52]. Ременная гарнитура испытывает на себе яркое влияние культуры «ордосских бронз» Севера Китая и Внутренней Монголии (зооморфные ажурные прямоугольные и округлые пряжки и накладки, зооморфные и солярные накладки, костяные и железные подпружные) [Пшеницына, 1992. Табл. 94, 21– 27;

70, 56–64, 70–79;

Тянь Гуанцзинь, Го Сусинь, 1986. С. 75–79;

82;

83;

84;

3, 5, 6].

Впечатляет (по плотности насыщенности) карта находок «ордосского типа» в пределах Минусинской котловины и Среднего Енисея [Дэвлет, 1980. Рис. 8]. Пожалуй, более трудно назвать регион за пределами территорий Ордосских бронз, в пределах которого было найдено такое количество предметов подобного типа.

Все выше сказанное убеждает нас в том, что появление погребальных памятников второго типа на теснинском этапе связано с инокультурными миграциями на территории Минусы.

В контексте данного рассуждения мы вновь вынуждены вернуться к исследовательским выводам Э.Б. Вадецкой, так как отдельные положения ее фундаментальной работы, посвященной Таштыкской эпохе Южной Сибири, поднимают вопросы, рассматриваемые нами. В этой связи особо заметим, что если аспекты тагарско-таштыкского культурогенеза в основных положениях нам кажутся достаточно убедительными и понятными, то интерпретация материалов завершающей стадии и судьбы таштыкской культуры, а также этнокультурные интерпретации вызывают множество вопросов. Прежде всего, это динлино-гангюйская проблема, которой автор посвящает отдельный исследовательский сюжет.

Создается впечатление, что Э.Б. Вадецкая весьма ревностно отстаивает этническое своеобразие енисейских памятников в рамках рассматриваемого исторического раздела. С одной стороны, говоря о разнокультурных памятниках и присутствии инокультурного населения на заре таштыкской эпохи Э.Б.

Вадецкая тем не менее фактически исключает ранний тюркский гянгуйский компонент среди населения Минусы, как впрочем и кыргызский. Создается впечатление, что автор, приводя убедительные (на первый взгляд) аргументы, преследует одну мысль о том, что указанные легендарные народы могут проживать в конце I тыс. до н.э. и до второй половины I тыс. н.э., где угодно, но не в пределах Абакана и Среднего Енисея. Для аргументации письменных картографических данных (лингвистический аспект) Эльга Борисовна использовала, на наш взгляд, весьма неудачные интерпретации Л.А. Боровковой, посвященные картографии сведений «Хань шу» о местонахождении гянгуней (цзянькуней) относительно Чеши и ставки северного шаньюя [Боровкова, 1989. С. 61–62], которые нами уже приводились выше.

Еще раз подробно разберем этот вопрос в изложении Л.А. Боровковой.

Прежде всего, укажем, что Людмиле Акимовне, как впрочем и другим исследователям [Савинов, 1984. С. 8], указанные данные о том, что (в 7000 ли на востоке от Цзянькунь находилась ставка шаньюев, а 5000 ли на юг – Чеши), представляются «противоречивым и не согласуются друг с другом».

Эта противоречивость впоследствии довольно ярко отразилась и на итоговой карте схеме по локализации стран и народов в I в. до н.э. – 25 в. н.э. [Боровкова, 1989. Карта 3 АБ]. Во-первых, страна Цзянькуней (гянгуней) в результате оказалась в Северных предгорьях хребта Борохоро к югу от оз.

Алакуль, в 700 км (вместо 2000 км – 5000 ли!) к ЗСЗ (вместо направления на С). Там же на южных берегах оз. Алакуль оказались и динлины. Л.А. Боровкова это местоположение цзянкуней объясняет тем, что к ним следовало идти не прямо на север, а на северо-запад, в связи с тем, что, по мнению автора, в страну Гянгунь, если бы она была расположена на север, «достигнуть караванным путем, видимо, невозможно», следовательно, надо идти по самому удобному караванному пути, который проходит через Урумчи на Манас. В этой связи, остается совершенно непонятным тот факт, почему информаторы, сообщая о направлении от Чеши (кстати, разница не принципиальна какое именно Чеши) до Цзянькунь (гяньгунь), приуроченным именно к караванному пути почти на 90 градусов ошибаются в направлении и в три раза ошибаются в протяженности самого пути, проходящего, кстати, по относительно равнинной местности. Данное местоположение Цзянкуней Людмила Акимовна подтверждает тем фактом, что в рассматриваемый момент (49 г. до н.э.) гянгуни находились в непосредственной близости от усуней, к северу от них, а усуни должны были занимать территорию где-то в Среднем течении р. Или. Однако как следует из данных, приведенных выше (см. Сако-усуньский ИКК), первоначально усуни занимали территорию близ оз. Баркуль. В 71 году до н.э. на востоке земли усунь граничили непосредственно с сюннами на юго-востоке от Тяньшаня. Более того, эти факты позволили отдельным исследователям, даже прийти к выводу о том, что усуни вообще вплоть до II в. н.э. не переселялись в районы Семиречия [Досымбаева, 1998. С. 57]. На наш взгляд, территории кочевий усуней были обширны. Точно локализовать их в какой-то конкретный момент весьма сложно, так как усуни в целом занимали северные предгорья Тяньшаня, постепенно расширяя границы своих кочевий с востока на запад. К I в.

до н.э., вероятнее всего, они владели не только частью восточно-туркестанских территорий северного Приняньшанья, но и долиной Или, Семиречьем и далее к северо-востоку освоили районы вплоть до верховий Иртыша (о чем указывает наличие здесь позднекулажургинских памятников III–I в. до н.э., часть курганов Кула-Журга, Баты, Тускаин, Пчела [Черников, 1975. С. 136]. Таким образом, кочевья находились в непосредственной близости от предгорий русского и севера Монгольского Алтая, которые, собственно, и расположены к северу от Турфана (Чеши).

Второе направление (в 7000 ли к западу от ставки шаньюя) Л.А.Боровкова приводит фактически по той же оси, что и первое, начиная его от Приняньшанья – традиционной территории ставки хуннских шаньюев. Остается совершенно непонятным, почему автор исходную точку связывает с Приняньшаньскими ставками хуннов. Из контекста самой фразы это не следует. В переводе В.С.

Таскина, шаньюй звучит в единственном числе, что делает ее более осмысленной «(земли) цзянгуней находились на расстоянии 7 тыс. ли западнее ставки шаньюя и на расстоянии 5 тыс. ли севернее владения Чеши. В них Чжи-Чжи остался жить» [Материалы по истории сюнну, 1973. С. 37]. Думается, информация, на тот момент сообщаемая в «Хань шу», не столько констатировала местоположение дальних народов ганьгунь, сколько фиксировала передвижение мятежного самозванца – шаньюя Чжи Чжи. Китайские информаторы, находившиеся в данный момент в Чеши, так как в это время западный край и все основные караванные пути были под властью ханьского Китая,* зорко отслеживали пути перемещения враждебных северных сюннов. По всей видимости, правы те исследователи, которые связывали указание ставки шаньюя с предшествующей ставкой Северного шаньюя Чжи-чжи, находившейся в Северо-западной Монголии (бассейн рек Тола и Орхон) [Бартольд, 1963. С. 476–477;

Киселев, 1951. С. 315;

Савинов, 1994. С. 7, 8], где он обосновывался подальше от ухуанье и ханьцев.

Согласно этому широтная ось, протянувшаяся от ставки шаньюя, пройдет также по предгорьям и нагорьям Алтая и юго-запада Саян. Таким образом, если данные «Хань шу» просмотреть под этим углом зрения, то ни противоречий, ни разногласий не наблюдается. Направляющие смыкаются в предгорьях Алтая и юго-западных Саянах.

В этой интерпретации, на первый взгляд, не совсем соответствуют протяженности маршрутов.

Однако если учесть, что северный маршрут проходит, скорее всего, в обход пустыни Гурбан-тюргют далее по пересеченной местности вдоль западных предгорий Алтая. А, во втором случае, по южным предгорьям и нагорьям Саян и Алтая, то здесь вполне уместно увеличение протяженности маршрутов, проходящих в горной местности. Таким образом, карта-схема в нашем случае выглядит следующим образом. К северу от Чеши, в предгорьях и нагорьях Алтая и Саян (юго-запад) располагались гянгуни и ставка Чжи-чжи – шаньюя к северу от них Минуса, северная Ачинская лесостепь. К югу, юго-западу от них в северо-восточном Казахстане достигает границы кочевых усуней.

Таким образом, отвергать гянгуньскую гипотезу тагарско-таштыкского культурогенеза сегодня, вероятно, однозначно не стоит.

Если принять за основу идею гянгуньских миграций на Алтай и в Минусу, то реконструкции самой Э.Б. Вадецкой обретают более конкретный характер. Инокультурное население, по мнению Э.Б.

Вадецкой «спустилось во II–I вв. до н.э. с предгорий Восточных и Западных Саян на правобережье * Этот факт подтверждает и сама Э.Б.Вадецкая, которая в одном из разделов своей работы приходит к выводу, что с середины I в. до н.э. по 20–30 годы над Восточным Туркестаном был установлен китайский протекторат [Вадецкая, 1999. С. 193].

Енисея и в долину Абакана и принесло на Енисей индивидуальный погребальный обряд в каменных ящиках и деревянных срубах, восточные ориентировки покойников, а также сосуды сферической формы, которые ранее были распространены в Горном Алтае и Туве, и множество других предметов хуннского типа» [Вадецкая, 1999. С. 181].

Временное единство возникновения, схожесть черт обряда и отдельных категорий вещей как новых весьма схожих культурных инноваций, которые происходят в Горном Алтае и Предгориях Саян вполне очевидна. Однако Э.Б. Вадецкая отрицает этот факт единства. Взамен этому автор делает весьма пространные параллели между схожестью «ящиковых» конструкций и антропологическим обликом инокультурного населения со столь бесконечно далекой во времени окуневской культурой [Вадецкая, 1999. С. 181]. Вообще остается непонятным тот факт, что автор, с одной стороны, столь долго и настойчиво отстаивавший факт присутствия инокультурного компонента среди раннеташтыкского массива племен, фактически отрицает его роль в сложении собственно таштыкской культуры.

Появившееся именно в это время кремирование покойников, как-то очень не убедительно доказывается как местная погребальная традиция [Вадецкая, 1999. С. 184–185]. В результате таштыкская культура представляется как некий субстрат сложившийся, в основе своей на местной этнокультурной почве, хотя отмечается некоторое влияние со стороны инокультурного, хуннского и ханьского населения. Весь исторический процесс сложения и существования этого массива разорван на отдельные стадии, в рамках которых существуют и сосуществуют разнокультурные и разнохарактерные памятники. Инокультурный характер в таштыкском культурогенезе, в контексте Э.Б. Вадецкой, непонятен.

В итоге исторические судьбы таштыкцев как-то незримо растворяются в среде угро-самадийских и тюркских культур на гигантской территории от Оби до Лены. Хотя автор не договаривает было ли это результатом всеобщего исхода или культурной инфильтрации.

Следующий аспект, который также остается не ясным. Если существование таштыкской культуры Э.Б. Вадецкой происходит вплоть до V–VII вв. н.э. (второй этап таштыкской культуры) [Вадецкая, 1999.

С. 119–129], остается не совсем понятным: каков характер конечной трансформации таштыкской культуры. По мнению автора, таштыкские памятники на Енисее сменяют могильники культуры Чаатас.

Хотя, не объясняется, когда это происходит и каков характер взаимодействия чаатасской (тюрской) культуры и таштыкской в период их сосуществования. С одной стороны, Э.Б. Вадецкая говорит об определенных тюркских (конструкция и расположение в ряд каменных оград) и чаатасских (устройство надмогильных сооружений, деревянные фигурки) заимствованиях в таштыкской культуре. С другой, весьма скептически относится к генетической преемственности между ними [Вадецкая, 1999. С. 197– 200].

Последовательность автора в отрицании тюркского культурогенеза на Енисее достаточно четко просматривается в попытке опровергнуть наличие здесь кыргызов или кыргызских памятников VIII–IX вв. [Вадецкая, 1999. С. 183–184]. Хотя «участие тюрок в сложении таштыкской культуры второго периода, автору «представляется вероятным». Однако остается непонятно, были ли это собственно носители культуры чаатас, памятники которой сосуществуют (особняком) с таштыкскими склепами второго этапа, либо это влияние было оказано со стороны прототюркского населения. Исторические судьбы чаатасцев, как собственно самих таштыкцев, остаются смутными и неясными.

Как представляется нам, основные фазы культурогенетических процессов, происходивших в пределах Енисея и Абакана, падают на II–I вв. до н.э., I–II вв. н.э. и V–VI вв. Первая соотносится с приходом нового (тесинского) по традиционной схеме или инокультурного (по Э.Б. Вадецкой) населения. С ним появляются грунтовые индивидуальные погребения в каменных ящиках или срубах, трупосожжение или ингумация с восточной ориентировкой, керамические сосуды сферической формы (хотя не во всех погребениях). Эти инновации были весьма схожи с теми, которые чуть раньше происходят в среде культур Горного Алтая несколько раньше в III–II вв. до н.э. Схожесть буланкобинских и тесинских погребений неслучайна. Возможно, речь идет о едином миграционном потоке из пределов Синцзяна и Гансюйского коридора. Однако существуют определенные отличия в этнокультурных процессах Алтая и Минусы. В Алтайском ареале вначале каракобинское, а после буланкобинское население, по всей видимости, вытесняют пазырыкцев в предгорья и плоскогорья Алтая, активно перемешиваясь с ними, что приводит к окончательной трансформации пазырыкской культуры к концу гунно-сарматского периода. Буланкобинская экспансия была, вероятно, более мощным этнокультурным импульсом, охватившим не только пределы русского Алтая, но и Восточного (раннекулажургинские памятники) и Центрального (памятники коргантасского типа) Казахстана. В Минусе пришлое тесинское население, вероятнее всего, оказалось малочисленнее тагарцев, и в короткий срок было ассимилировано или попало под их культурное влияние. Тем не менее, тесинские мигранты начали процесс тагарской культурной трансформации, который закончился в первых веках н.э.

сложением таштыкской культуры. Схожий характер инокультурных воздействий рубежа III–II вв. до н.э.

– II–I вв. до н.э. в Алтае и Минусе и конечное сложение в пределах этих ареалов тюрко-культурных общностей теле и цичу-кыргы позволил нам выше предположительно связать данные миграции с притоком в пределы Южной Сибири тюркокультурного населения (гянгуней), что привело к окончательной этнокультурной трансформации местного населения. В Минусе это прежде всего выразилось в тотальном переходе к обряду кремации, который ранее применялся выборочно для социально (а возможно, и этнически) значимого населения мужчины-воины по Вадецкой [Вадецкая, 1999. С. 185]. По нашему мнению, прекращение традиций сооружения грандиозных многоразовых склепов и переход к более простым конструкциям индивидуальных курганов – чаатасов представляет собой процесс этнокультурных и социальных преобразований в среде населения Енисея и Абакана, который начался еще во II–I вв. до н.э. Население, принимавшее участие в этих сложнейших процессах, в основе своей явилось дальними потомками тагарцев, однако длительный инокультурный приток новых племен (более монголоидных по своему антропологическому облику) [Алексеев, 1973. С. 223;

Алексеев, Гохман, Тумэн, 1987. С. 234], в конечном счете, привел к окончательной тюркизации населения.

Коротко подытожим данные об основных этапах, происходивших в период поздней древности в пределах Минусы и лесостепных районов Кузнецкого Алтау. Распад тагарской общности в Саяно Минусинском регионе ко II в. до н.э. приводит к формированию новой тесинской культуры. Основные ее черты на первом этапе (индивидуальные захоронения в срубах-гробах, каменных ящиках, простых ямах или ямах с подбоем, ориентировка покойников в восточный сектор). Вещевой инвентарь приобретает облик хунно-сарматской эпохи, где наряду с кинжалами с клиновидным лезвием и круглым навершием, круглыми безъязычковыми железными пряжками, сложносоставными луками и трехлопастными наконечниками, появляются зооморфные пряжки и округлые пряжки и накладки «ордосского стиля» [Комплекс археологических памятников…, 1979. С. 79;

Худяков, 1986. С. 63;

Мартынов, 1996. С. 32]. Данные инновационные изменения появляются как в тесинских памятниках Минусинской степи, так и в синхронных комплексах шестаковской культуры – канско-ачинской лесостепи [Мартынов, 1996. С. 35–36]. Тесинско-шестаковская миграционная волна представляет собой особый этап культурогенеза, который ознаменовался становлением таштыкской культурной общности.

Миграционный характер ее возникновения сегодня не оспаривается большинством авторов. В основе этого импульса, как следует из письменных источников, было население гянгуней, проникшее на Средний Енисей в середине I в. до н.э. [Бичурин, 1950. С. 350;

Кызласов, 1979. С. 164–165;

Киселев, 1951. С. 581]. Таштыкский культурогенез привел к окончательному формированию хакасско минусинского гянгуне-кыргызского тюркского ареала. Гянгуньские миграции в середине I в. до н.э. не явились первым этапом тюркизации Минусы. Вероятно, само начало тесинских трансформаций на рубеже III–II в. до н.э. также было связано с воздействием тюрко-культурных мигрантов. В определенной мере, на это указывает тот факт, что кардинальные изменения в Саяно-Минусинском ареале и аналогичные изменения на Алтае в среде постпазырыкского населения весьма схожи и приходятся на один и тот же период.

Тесинский этап явился важнейшим периодом трансформации тагарской этнокультурной общности. С одной стороны, в рамках его продолжают развиваться традиционные культурносоставляющие черты тагарского облика, что своеобразно продолжает эстафету от тесинского этапа к памятникам таштыкской культуры. Это, прежде всего, выразилось в сохранении традиций склепных захоронений, их архитектурных особенностей и формировании погребальной обрядности внутри их. Данный тип погребальных сооружений относится, по всей видимости, к более знатным семьям и родам. На что в определенной мере указывает монументальность исследованных склепов тесинского времени (Барсучиха, Тепсей XVI, Большой Тесинский, Уйбатский, Кызыл-Кульв).

Однако наряду со склепами тагарского облика в среде материальной культуры населения Минусы продолжает существовать, так называемый второй тип индивидуальных погребений в каменных ящиках, деревянных срубах (рамах) и грунтовых ямах [Пшеницына, 1992. С. 227–229]. Погребенные в них лежат вытянуто на спине или на боку головой на восток. Не может не броситься в глаза то, что шибинские комплексы этого типа имеют большее сходство с синхронно возникающими буланкобинскими памятниками. Создается впечатление, что в самом начале хуннской эпохи огромный южносибирский ареал от Енисея до Иртыша попадает под влияние единой культурной общности, население которой предпочитало хоронить своих покойников индивидуально в ящиках, деревянных рамах и срубах, головой на восток. Некоторое различие буланкобинских и тесинских памятников наблюдается в вещевом комплексе, хотя и здесь мигранты привносят схожие типы (мечи и кинжалы с кольцевым навершием, поясные пряжки, железные и костяные пряжки с неподвижным язычком, железные восьмерковидные и с перехватом, отдельные типы зеркал). В теснинских памятниках присутствует керамика, однако стоит заметить, что, в основном, это сосуды, несущие на себе общетагарский облик, а установка керамической посуды в погребениях не носит обязательный характер [Комплекс археологических памятников…, 1979]. Из вновь привнесенных черт появляются традиции изготовления глиняных лицевых масок, которая в совершенстве была развита в таштыкское время. А также появление в теснинских и соседствующих с ними в лесостепной зоне шестаковских памятниках, пряжек и зооморфных накладок ордосского стиля [Дэвлет, 1980. С. 80;

Мартынов, 1996. С. 35–36]. В Минусе подобных находок значительно больше, чем в синхронных алтайских комплексах, что, в определенной мере, указывает на большую контактную близость мигрантов Минусы с хуннской Монголией. К сказанному добавим, что вновь прибывшее население Минусы, как и Алтая, имеет ощутимую примесь монголоидности [Алексеев, Гохман, Тумэн, 1987. С. 234].

Окончательное сложение таштыкского ИКК привело к формированию основных черт погребального обряда:

– большие прямоугольные ограды;

– многоразовые склепы, сооруженные из дерева;

– появление и последующее преобладание трупосожжения;

– трупоположение головой на З–СЗ.

Кроме того, значительно изменился (в сторону большей монголоидности) антропологический облик населения.

Впоследствии (с VI в.) наблюдается генетическая преемственность таштыкской и раннетюрской чаатасской культур. Отдельные изменения связаны с некоторой унификацией насыпи (многоугольность, округлость, появление стел), полным преобладанием трупосожжения, изменения форм керамики. В целом же культура чаатас, расширив территорию своей культурно-исторической области, продолжила линию генетического развития.

Таким образом, в Южной Сибири формируются два тюркокультурных ареала: Восточный Минусинский (кыргызский) и Западно-Алтайский (телесский). Третьей культурной зоной является Тува, которая, вероятно, с последнего века до н.э. становится отдаленной северо-западной провинцией хуннской империи. Сложившиеся здесь шурмакская и кокельская культуры (II в. до н.э. – VI в. н.э.) несут основные яркие черты облика хуннской материальной культуры:

– округлые каменные насыпи;

– вытянуто-прямоугольные ямы;

– северная ориентировка;

– гробовины, деревянные перекрытия;

– хуннские типы вещевого инвентаря.

Думаю, не стоит углубляться в излишнюю детализацию описания этих культур. Яркий хуннокультурный облик их не вызывает сомнения у большинства авторов [Кызласов, 1979. С. 79–83;

Daz Graberfeld…, 1984. P. 9–17].

Весьма интересен тот факт, что после окончания хуннской эпохи территория Тувы становится контактной зоной, на которой происходит смешение двух вышеуказанных тюркокультурных ареалов. В этой связи, весьма интересны курганы могильника Улух-Хорум, где наряду с погребением с конем располагаются и курганы с кремацией [Грач, 1982]. А.Д. Грачом также был исследован интереснейший комплекс Хочу-Хову в Западной Туве. Здесь рядом с оградками с трупосожжением были обнаружены стелы с руническими текстами и изображением животных. Способ письма и характер изображений позволил автору датировать комплекс VI–VII вв., то есть временем I тюркского каганата [Грач, 1968. С.

207–213]. В VII–VIII вв., очевидно, наблюдается продвижение телесского населения, составляющего западный алтайский ареал на восток в пределы Северной Тувы и юго-западной Хакассии. Здесь исследовано сравнительно большое число инокультурных комплексов (захоронения с конем) (Таштык, Усть-Тесь I, Кагалы II, Тепсей III, Уйбай II и др.) [Нестеров, 1982. С. 101].

Хотя, говорить о Туве, как о контактной зоне между западным и восточным тюркскими южносибирскими ареалами можно лишь условно. Не исключен тот факт, что территория Присаянья могла подвергаться непосредственной тюркокультурной экспансии с юга из Восточного Синцзяна и Западной Монголии в эпоху тюркских каганатов.

§ 4. Расширение раннетюркского ареала на запад Итак, отследив формирование двух основных возможных южносибирских тюркокультурных ареала: западный-телесский и восточный-хакасский, мы, с одной стороны, выяснили тот факт, что, по всей видимости, этнокультурную общность гянгуней составляли две культурные слагающие. В археологическом плане это выяснилось в различии двух традиций: а) погребения с конем, округлая каменная насыпь с ориентацией покойников в восточный сектор и необязательная установка керамики;

б) мегоплановые сооружения, прямоугольные или многоугольные ограды (храмы), трупосожжение, захоронения лошади, ее частей, установка керамической посуды. В историческом плане, эти традиции хорошо соотносятся с этноплеменным двуединством: теле и тюгю Тюркского каганата.

Означенные данные позволяют нам попытаться маркировать процесс проникновения этих культурных традиций в западном направлении. Наиболее четко эти импульсы можно отследить по распространению традиции трупосожжения в кочевнических комплексах последних веков I тыс. до н.э.

– первых веков н.э.

В качестве оговорки отметим, что эти материалы крайне ограничены и вряд ли позволяют всерьез говорить о полномасштабном гянгуньско-тюркокультурном переселении на запад, подобно сакам, юэчжам, усуням, гуннам и др. По всей видимости, эти частичные миграции происходили в составе этноплеменных конфедераций, так как находились с ними в непосредственной близости. Те немногочисленные памятники предтюркского периода лишь позволяют говорить о самом факте их участия в западных миграциях.

В 1976–1977 гг. китайскими археологами в Ташкурган-Таджикском уезде СУАР был исследован Ташкурганский могильник, расположенный в Припамирье Юго-западного Синцзяна. В нем зафиксировано два значительно различающихся погребальных комплекса. В одном случае (под каменными насыпями и оградами под деревянными перекрытиями, в овально вытянутых ямах, в скорченном положении, головой на север) была зафиксирована ингумация, в другом (в схожих курганах и могильных ямах) – кремация. Исследователь могильника Чэнь Гэ вполне справедливо отнес первую группу комплексов к кругу припамирских саков. Данная точка зрения не оспаривалась и отечественными археологами [Восточный Туркестан…, 1988. С. 176–181].

В целом Ташкурганский могильник был датирован Чэнь Гэ весьма широкими рамками VIII–III вв.

до н.э. Думается, что эту датировку следует сузить в ее нижней части, так как большая часть вещевого материала (черенковые, двулопастные наконечники стрел, прорезные ажурные накладки, грушевидные круглодонные горшки) позволяют говорить о нем по аналогии с Синцзянскими материалами в диапазоне V–III вв. до н.э. Вопрос об этнокультурной интерпретации второй группы материалов остался открытым. Не случаен факт, что после раскопок в 1972 году Иссыкских курганов, их исследователи вновь обратились к параллелям из Ташкурганского могильника. Дело в том, что в одном из иссыкских курганов (№ 4) также в вытянуто-овальной яме было зафиксировано трупосожжение. Материал, хотя и немногочисленный (кружка с петлевидной ручкой и железный нож), позволил авторам исследований довольно уверенно соотнести его с курганом усуньских памятников последних веков I тыс. до н.э.

[Загородний, Григорьев, 1998. С. 119–121. Рис. 1].

Наличие в числе памятников сако-усуньского ИКК на западной периферии Восточного Туркестана курганов с трупосожжением нам кажется не случайным.


Как мы уже говорили выше, этот комплекс, в определенной мере, фиксирует единство восточно сакского и усуньского населения, обусловленное их совместным проживанием в пределах юга Синцзяна.

С другой стороны, здесь же в непосредственной близости от усуней, вероятнее всего располагались и гянгуни, о чем упоминалось в начале главы. Если принять как вероятность предположение о том, что кремация являлась своеобразным этнокультурным маркером именно гянгуньского населения (памятники Таштыкского и Чаатасского круга) то, по всей видимости, вполне логично то, что именно с западными импульсами восточно-сакского и усуньского населения оказалась часть гянгуней.

Еще раз повторимся, что речь идет, собственно, не о палеотюркских западных миграциях, а о некотором присутствии их среди переселенцев на раннем этапе. Подтверждаются ли эти наблюдения в дальнейшем? В начале 50-х годов в Юго-Восточном Приаралье было исследовано несколько погребений на хорезмийских городищах Куня-Уаз и Канга-кала [Неразик, 1958. С. 381–382;

Толстов, 1958. С. 217– 218]. По мнению исследователей, они отличались однотипным ритуалом и нигде более в Средней Азии не были зафиксированы [Неразик, 1958. С. 198].

Это были коллективные захоронения, совершенные в больших помещениях. На полу в травяных гнездах лежали скопления костей, рядом черепа. А захоронения на Канга-Кале найдены: алебастровая погребальная маска и остатки объемной скульптуры, также сделанные из алебастры. Фрагменты глиняных и алебастровых человеческих скульптур также были найдены в Куня-Уазе. Кроме глиняных и алебастровых статуй и их обломков найден различный вещевой инвентарь, позволяющий датировать эти комплексы III–IV вв. н.э. Причем обе эти комнаты имеют следы последующего ритуального сожжения или пожара. Черты данного погребального ритуала позволили Е.Е. Неразик искать черты аналогий среди минусинских комплексов таштыкской культуры. Интересно, что антропологический анализ показал, что погребенные, захороненные в склепах, имеют антропологическую схожесть с южносибирским населением [Неразик, 1968. С. 199–200].

На основании полученных параллелей Е.Е. Неразик, вслед за А.Н. Бернштамом, приходит к мысли, что эти памятники оставлены гангюйскими (протоуйгурскими) кочевниками, проникшими в Среднюю Азию на волнах северо-гуннского переселения в середине I в. до н.э., в конце I в. н.э. и в начале II в. н.э. [Бернштам, 1951. С. 231;

Неразик, 1958. С. 200]. Таким образом, погребальные комплексы Канга-Кале и Куне-Уаз столь ярким способом убеждают нас в том, что тюркокультурное население гянгуней на самом раннем этапе своего существования осуществляло инфильтрацию в западном направлении в составе племен переселенцев из Восточного Туркестана в Среднюю Азию и Казахстан. Некоторым образом археологические данные о присутствии гянгуней в Средней Азии подтверждаются информацией письменных источников. Среди территорий и народов, которые были завоеваны гуннским войском эфталитов в 90-х годах V в. и начале VI в.н.э., упоминаются: Пенджаб, Тохарстан, Уструшану, Согд, Арка-Агни (Карашар), часть иранского Гургана. В этом же контексте упоминается о покорении ганюев и их князя Мидоту в 494–496 гг. н.э. [Кондратенко, 1994. С. 38–39].

Особая значимость хорезмских комплексов заключается в том, что они, хотя и косвенным образом, указывают на то, что исходной территорией гянгуней являлся Синцзян. Так как в противном случае совершенно трудно вообразить, что какая-то часть (причем весьма небольшая) таштыкского населения из Минусы в Приаралье кочевала на многие тысячи километров, преодолев две крупнейшие азиатские горные системы Саяны и Алтай.

В случае же с переселением по маршруту Гаочан – Хорезм путь довольно четко пролегал через одно из направлений (Прикуньлуньскому или Притяньшаньскому) Шелковому Пути.

Вот, пожалуй, те немногие данные, которые позволяют говорить о гянгуньском присутствии в западных пределах палеотюркского (восточно-туркестанского) ареала.

Существуют ли другие векторы прототюркских миграций? По мнению отдельных авторов, информация генеалогических легенд позволяет говорить о северо-западном направлении переселения тюрков-ашинов в предгорья Алтая [Бичурин, 1950. С. 220–221;

Киселев, 1951. С. 494;

Аристов, 1896. С.

279;

Кляшторный, 1964. С. 110]. Эта точка зрения основывается на том, что до определенного времени считалось отождествление названий гор Циньшань с Монгольским или даже Русским Алтаем, приведенная выше точка зрения Л.А. Боровковой отрицает столь далекое переселение тюрков-ашинов.

На этом этапе она помещает их после переселения в непосредственной близости от Гаочана (к северо востоку от Турфана) [Боровкова, 1992. С. 90–108].

В другом случае С.Г. Кляшторный делает гипотетическое предположение о юго-восточном переселении ашинов после 265 года за Великую стену. А после разгрома государства Цзюйцзев (гуннов западного Хэси (Гансю)) ашины вновь возвращаются в Гаочан. Это предположение, по всей видимости, сыграло определенную роль в том, что С.Г. Кляшторный называет первый ранний период племен ашина гансюйско-гаочанским и датирует его III в. н.э. – 460 годом [Кляшторный, 1964. С. 110–111].

Отсутствие археологических данных с этих территорий не позволяет принять или отвергнуть данные реконструкции. Хотя, учитывая масштаб переселений или оттока части пратюркского гянгуйского населения на Север и на Запад, вполне возможно допустить, что после распада в начале Ханьской ( г. н.э.), а после Цзиньской (316 г. н.э.) империй в период междоусобиц, «шестнадцати варварских государств пяти северных племен», бесспорно, существовали историко-политические условия для частичного переселения гянгуней-ашина в Северное Гань-су и Шэнси.

Коротко подведем итог наших историко-культурных реконструкций. На наш взгляд, сегодня возможно четко определить лишь два вероятных этапа тюркского культурогенеза:

Первый этап дотюркский (гянгуйско-гаочанский)* III в. до н.э. – середина VI в. н.э. Данный этап, как и дохуннский, представлен весьма разрозненными данными. Письменные источники, в которых * Хотя, как известно, существуют весьма смутные воспоминания в письменных источниках о неком Хесинском или Пиньлянском периоде первоначального расселения тюрков – ашинов и усуней (вероятно, будучи в едином составе) [Кляшторный, 1992. С. 121–125;

Зуев, 1967. С. 12–13].

приводятся отрывочные сведения о полулегендарной стране Гяньгунь, которая связывается большинством исследователей с пратюркским ядром, не позволяют точно картографировать ее территорию в самое раннее время. Сегодня можно лишь констатировать, что наиболее раннее упоминание приводится в связи с завоеванием ганьгуней в 201 г. до н.э. Модэ. К западу от территории хунну понятие «Страна Гангунь (Цзянгунь), на наш взгляд, фиксирует существование наиболее древнего палеотюркского единства племен, населяющих первоначально территории степей Западной Монголии и Джунгарии (по обеим сторонам Монгольского Алтая, от котловины Больших Озер до Турфана).

Основой этой общности, вероятно, являлся древний пласт сако-хотанского этнолингвистического единства. С возникновением хуннской империи начинается длительный этап гянгуньских миграций в Минусу, Верхнее Приобье, Алтай, Казахстан, Приаралье, который приводит в V–VI вв. н.э. к возникновению территориально и культурно обособленных тюркских объединений. Сам этноним гянгуни (гэгунь, цзянгунь, хырхыс, кыргыз) унаследовали енисейские кыргызы [Кызласов, 2001. С. 73], хотя какая-то часть гянгуней доживает далеко на западе (Приаралье) вплоть до эпохи эфталитов.

Приалтайское объединение получает наименование «теле», а за центральным этнородовым ядром (тюгю) закрепляется родовое имя ашины. Вероятнее всего, ашины выступают в общей связи с усунями на сопредельных территориях юга Туркестана и происходят от единых общесакских этнокультурных корней. Ашины явились этнородовой основой западно-тюркского каганата. Территориально эта тюркокультурная ветвь локализовалась в пределах азиатских степей от Восточного Туркестана до Причерноморья. Более определенные сведения содержатся в китайских хрониках, относящихся к III–IV вв. н.э. в контексте взаимоотношений государства Гаочан, жужаней и телесцев. Интерпретация их позволила Л.А. Боровковой, на наш взгляд, достаточно точно определить местонахождение пратюркского ядра в пределах Восточного Туркестана к северо-востоку от Турфанского оазиса [Боровкова 1992. С. 90–93]. К сожалению, отсутствие археологических данных из этих территорий, позволяет лишь косвенным образом реконструировать культурный комплекс дотюркского населения.

Обратившись к данным сопредельных территорий Саяно-Алтая мы обнаруживаем, что здесь к первым векам нашей эры складывается два культурных ареала: восточный хакасско-минусинский и западный саяно-алтайский. Первый складывался на основе миграционного импульса тюркоязычного населения г. до н.э., то есть в определенной мере является прообразом культурной модели гяньгуней (тюрков тугю). Эти процессы приводят, как известно, к формированию таштыкской культуры. Ее составляющими являются каменные ограды (наземные склепы) округлой, прямоугольной форм, установленные на площадке, окруженной стелами или камнями. Обряд трупосожжения с установкой в яме или в насыпи керамической посуды, костей овцы и коня. Впоследствии эти черты, несколько унифицируясь, составили раннетюркскую культуру чаатас. Вещевой комплекс этого ареала составляют следующие категории вещей: колчаны с трехлопастными (асимметрично-ромбическими, удлиненно шестиугольными, боеголовковыми и др.) наконечниками стрел, кинжалы, предметы конской узды (стремена – кольчатые или восьмерковидные).

Второй ареал являет собой логическое продолжение алтайско-пазырыкских (шибинских) и западных – сако-усуньских традиций. Основные его черты: округлые каменные насыпи или ограды, срубы, каменные ямы, погребения с конем, СВ–В – ориентировка, отсутствие керамической посуды, на наш взгляд сформировались к III–II вв. до н.э. с проникновением сюда части населения гянгуней, вытесненных из Восточного Туркестана хуннами.


На основе его формируются комплексы кудэргинско-катандинского круга. Ряд исследователей соотносит этот комплекс с тюрками-теле. Характерной деталью телеского комплекса является конские жертвенные захоронения и появление мегоплановых конструкций в виде пристроенных рядов жертвенно-поминальных оград, сооружение каменных гряд по линии З–В (на расстояние до 150 м) с установлением на концах стел или каменных изваяний. Вещевой комплекс составляют, как известно, колчаны с крупными трехлопастными и боеголовковыми наконечниками стрел, сложные луки, однолезвийные палаши, предметы конской узды, удила (с костяными или железными псалиями), подпружные пряжки (костяные, железные) крючки, чумбурные бляхи, стремена. Маркирующим является геральдический поясной набор и серьги с каплевидной привеской, со шпенькой и подвеской раструбом и выемкой в нижней части [Овчинникова, 1990. С. 221. Рис. 53].

Расширение тюрко-телеского ареала происходит на следующем этапе. Раннетюркский (тюрко телеский) этап (конец V–VIII вв.), в рамках которого происходит расширение тюркокультурных ареалов.

О чем более подробно будет освещено в следующей главе.

Глава 6. Урало-Казахстанские степи в раннетюркский период (V–VIII века) Все допустимые сегодня реконструкции по хунно-гуннскому культурогенезу в пределах Азии тесным образом связаны с ранней историей тюрок. Разрыв между азиатской историей гуннов и тюрков составляет около двухсот лет. За это время в недрах Евразийских степей произошли эпохальные изменения. V–VI века – очень сложный этап истории Евразийских степей. Пожалуй, трудно найти в кочевнической истории сопоставимый период, который был бы столь скудно представлен археологически и разнопланово, хотя и далеко неоднозначно освещен в письменных источниках. В широком понимании причины этого лежат в тех деструктивных процессах, которые ознаменовали собой смену двух культурно-исторических эпох – сюнно-гуннской и тюркской. На наш взгляд, сегодня круг специалистов гунно-тюрковедов не пришел к единому мнению о том, где очерчивается рубеж, за которым гуннская археология сменяется раннетюркской. Казалось бы, письменные источники с точностью до года хронометрируют, с одной стороны, последние деяния гуннов в Центральной Европе и восточных сюнну в Китае, с другой – первые походы Бумынга в Центральную и Восточную Монголию и походы Истеми-хана в Среднюю Азию и Восточную Европу. Несмотря на то, что между ними лежит столетний рубеж, однозначно выделить на археологическом материале две эти фазы культурогенеза в степях Евразии, особенно в ее срединной части, сегодня невозможно. В большей степени это связано, с одной стороны, с тем фактом, что существует известный разнобой в полтора и даже два столетия в хронологии средневековых древностей Евразийских степей, с другой стороны, с тем, что при общем построении всеобъемлющих хронологических шкал и систем, большинство исследователей как бы абстрагируются от тех условий, которые задаются общими причинами культурно-генетических процессов, а также тех процессов культурной локализации, отобразившихся на хронологическом несоответствии (как правило, значительное запаздывание) отдельных типов вещевого материала, установить которое если и возможно путем сложных корреляционных построений, то только внутри замкнутых массивов.

Таким образом, построение сквозных хронологических шкал для материала, собранного со значительных и тем более разно-ландшафтных территорий, представляется сегодня сложным и не всегда корректным. Однако это ни в коей мере не приостанавливает процесса построения историко-культурных реконструкций, которые, на наш взгляд, возможны с установлением идентификации тех или иных историко-культурных комплексов в конкретных пространственно-временных рамках.

Установив эти исходные рамки, всегда можно проследить последующее расширение их границ либо качественные изменения.

На наш взгляд, основополагающей причиной эпохальной ломки в истории Евразийской степи в конце первой – начале второй половины I-го тысячелетия стали ландшафтно-климатические изменения, произошедшие в азиатских и восточноевропейских степях. Учитывая тот факт, что кочевничество является экстремальной формой жизнедеятельности в условиях весьма изменчивых аридных экосистем, можно с уверенностью предположить, что кочевнические сообщества чутко реагировали на любые изменения условий среды обитания.

Так, вероятно, окончательное формирование к IV–V векам схожей с современной карты степных ландшафтов в Центральной Азии привело к установлению широкого пояса пустынных и полупустынных зон (Гоби, Такло-Макан), что значительно ограничило – до кромки лесостепей и Саяно Алтайских предгорий – ареал обитания степного населения [Грумм-Гржимайло, 1933. С. 452]. Сложные экологические и этнополитические условия в пределах Большой Монголии приводят к тому, что новое этнополитическое формирование складывается не в Центрально-Монгольских степях, а на Алтайско Саянских предгорьях и нагорьях и в Восточном Туркестане. Аналогичные условия сложились в среднеазиатских, центрально-казахстанских и волго-уральских степях.

К V веку значительно дестабилизируется либо вовсе прекращает функционирование Урало Аральская пастбищно-кочевая система, что, безусловно, влечет за собой переориентацию миграционных маршрутов Великого Переселения народов. Причины этого лежат в природно-климатических изменениях, которые, вероятнее всего, были вызваны регрессией Арала, обмелением и засолением Сырдарьи и Амударьи и общим осушением аридной зоны [Шнитников, 1957. С. 268–270;

Кесь, 1979. С.

20]. С широты Нижнего Поволжья (по почвоведческим данным И.В. Иванова) с IV века на четыре столетия устанавливается зона пустынь. Данный природно-климатический катаклизм достаточно отчетливо фиксируется в археологических материалах Присырдарьинского бассейна. Фактически все памятники отраро-каратаутской, джетыасарской и каунчинской культур правобережной Сырдарьи, отмеченные с первых веков н.э., прекратили существование к рубежу VII–VIII веков [Байпаков, Подушкин, 1989. С. 26;

Бурханов, 1992. С. 12;

Григорьев, 1940;

Левина, 1966;

Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968]. Причем это произошло в два этапа: мелкие поселки и селища перестали функционировать к V веку, а городища – к рубежу VII–VIII веков [Толстов, 1949. С. 27], что объясняется существованием различных систем орошения – самоточной и активно-принудительной. Данный факт достаточно четко отражен и в письменных источниках. На карте «Синь-Таншу» среди стран запада исчезают два крупнейших этнополитических объединения Сутэ-Яньцай и Цжеше-Канузюй, которые достаточно четко локализовались в предшествующем по времени повествовании «Вэй-шу» [Боровкова, 1989. С. 115, 116, 120, 121. Карта 4 Б;

С. 162, 163. Карта 5 Б].

Безусловно, означенные процессы не могли не сказаться на плотности археологических памятников. На огромной территории урало-казахстанских степей можно насчитать не более десятка памятников, укладывающихся в рамки V–VI веков. Как правило, большинство из них являются общеизвестными и неоднократно рассматривались на страницах печати (Шипово, Муслюмово, Боровое, Кара-Агач, Канаттас и т.д.). Традиционно их соотносят с финальным этапом гуннской эпохи и дискуссии вокруг них в основном разгорались в области вопросов хронологии [Амброз, 1971;

1971а;

1973;

1980;

1985;

1986;

1986а;

1989;

Засецкая, 1978;

1982;

1994;

Засецкая, Маршак, Щукин, 1979].

Создание каких-либо культурно-исторических построений на их основе весьма затруднено, так как большинство этих комплексов представлены либо отдельными находками предметов, либо данные по фиксации элементов погребального обряда не полны и не точны.

Таким образом, период V–VI веков стал своеобразным «смутным» (неведомым, непонятным) временем для урало-казахстанских степей. Однако, понимая его важность в культурогенезе восточноевропейских (авары, савиры, болгары и др.) и западно-азиатских (огузы, печенеги, башкиры, мадьяры, кимаки, кипчаки) этноплеменных образований последующего времени, мы попытаемся остановиться на отдельных вопросах уже известных материалов и анализе вновь исследованных комплексов, позволяющих проследить культурно-исторические тенденции развития очерченного региона в тюркское время.

§ 1. Курганы с «усами» и памятники селенташского типа До определенного времени считалось, что в урало-казахстанских степях отсутствуют памятники, которые можно идентифицировать как раннетюркские комплексы VI–VIII веков. В 1984 году у поселка Варна был исследован курган 4 могильника Елантау VIII–IX веков, где был зафиксирован обряд трупосожжения в центре подпрямоугольной площадки на погребенной поверхности. Впоследствии такие курганы получили название «памятники селенташского типа» [Боталов, 1996. С. 118–128]. После исследований кургана 14 могильника Кайнсай и курганов Оленина Отнога и Кызыл-Жар, была отмечена близость погребального обряда этого типа памятников с погребальным обрядом курганов с «усами» или с грядами.

Памятники этого типа встречаются на огромной территории Евразийской степи от Восточного Туркестана до Поднепровья. Однако наибольшее количество курганов с «усами» сосредоточено в четырех компактных группах: 1-я – сары-аркинская, включающая большую часть Центрального Казахстана и Поиртышья;

2-я – улутаутская;

3-я – мугоджарская и примыкающая к ней 4-я – зауральская. Последние две группы курганов с «усами» и памятников селенташского типа на сегодняшний день имеют большой процент исследования и картографированы в пределах урало казахстанского региона (рис. 73).

Вероятно, первое краткое описание и схематический набросок плана кургана с «усами» в Центральном Казахстане сделал краевед Л. Ф. Семенов, приславший в 1927 году в Государственную Академию истории материальной культуры письмо с просьбой о научной консультации по некоторым памятникам Акмолинского округа [Семенов, 1930;

Кадырбаев, 1966. С. 305].

В 1930 году один такой курган раскопал Б. Н. Жданов на берегу озера Большое Чебачье [Грязнов, 1956. С. 9;

Кадырбаев, 1959б. С. 94;

1966. С. 306]. В 1933 году экспедиция Государственной Академии истории материальной культуры под руководством П. С. Рыкова исследовала курган с «усами» в урочище Дандыбай [Рыков, 1935. С. 43]. Серия таких комплексов «от Чингизского хребта до верховьев р. Тобола» была открыта и исследована Центрально-Казахстанской археологической экспедицией под руководством А.X. Маргулана [Маргулан, 1948;

1948а;

1949. С. 9;

1951]. С середины 50-х годов XX века изучение курганов с «усами» продолжил М. К. Кадырбаев, открывший и исследовавший значительное количество комплексов в Центральном и Южном Казахстане. Им была предложена датировка курганов с «усами» и разработана их типология [Кадырбаев, 1958;

1959;

1959а;

1961;

1962;

1966].

Исследованием курганов с «усами» в Казахстане в 1960–1970 годах занимались и другие археологи. Так, С. М. Ахинжанов раскопал в предгорьях Каратау (Южный Казахстан) комплекс Беркутты [Ахинжанов, 1977. С. 75–80], а А.М. Оразбаев – курган 1 могильника Джанайдар в Центральном Казахстане [Оразбаев, 1969. С. 177–178]. Несколько курганов с «усами» в Восточном Казахстане исследовала Ф. X. Арсланова [Арсланова, 1975. С. 116–129]. В 1980 году Э. Р. Усмановой в Центральном Казахстане (Улытау) исследуется курган с «усами» на могильнике Батыр-Булак [Усманова, 1987. С. 99–102]. С середины 90-х годов прошлого века изучением курганов с «усами» в Казахстане активно занимается А.З. Бейсенов, рассмотревший ареал их распространения, вопросы архитектурно-планировочных особенностей, датировку и назначение. Им же была предложена и новая типология этих памятников [Бейсенов, 1996;

1996а;

1997;

1999;

2002;

2004;

Бейсенов, Волошин, 2002].

Исследования комплексов курганов с «усами» в Центральном Казахстане продолжаются [см. например:

Пересветов, 2001;

Свиридов, 2004].

Впервые мысль о датировке курганов с «усами» эпохой раннего железа была высказана, вероятно, П. С. Рыковым, который, правда весьма осторожно, включил их в группу памятников, условно относимых к «скифо-сарматским» [Рыков, 1935. С. 43]. В дальнейшем эту мысль поддержал М. П. Грязнов, отмечавший, что «если не все, то какая-то часть этих курганов относится к раннескифскому времени». Основой для такого вывода послужили, очевидно, материалы кургана на берегу озера Большое Чебачье, раскопанного в 1930 году Б. Н. Ждановым [Грязнов, 1956. С, 9, 10].

Однако уже в самом начале исследований курганов с «усами» существовала и иная точка зрения на их хронологическую и культурную принадлежность. Так, еще в 1949 году А.X. Маргулан высказал предположение о возможности датирования курганов с «усами» или, как он их называл, курганов с «лучами», второй половиной I тыс. н. э. Основания для этого ему дала группа памятников с «лучами» и стелами в долине реки Джинишке у восточного склона гор Бегазы. Группа состояла из большого кургана и двух углублений прямоугольной формы, окруженных каменными вымостками в виде дорожек или «лучей». Большой курган занимал западную часть площадки памятника, углубления – восточную. На восточных краях углублений стояли высокие, хорошо обтесанные стелы, «на верхней части которых, имеющих форму головы, заметны грубые черты лица. На стелах имеются также непонятные знаки, напоминающие орхонское письмо. Внешний вид сооружения, окруженного каменными грядами и стелами, дает некоторые основания датировать его эпохой разложения родового общества… Может быть, это был период сложения тюркского каганата. В самом деле, наличие вокруг кургана целого комплекса объектов: стел и «лучей» из массивных каменных гряд, иногда тянущихся на расстояние до 250 м, позволяет более точно определить время сооружения памятников с «лучами» и датировать их эпохой, предшествующей появлению в Центральном Казахстане крупного племенного союза кыпчаков… Высокие, гладко обтесанные стелы, как прототип позднейших балбалов, особенно характерных для периода кыпчаков, создавались не позднее VI в. н. э.» [Маргулан, 1949. С. 12].

Впрочем, по вопросу культурной и хронологической принадлежности курганов с «усами» в археологической науке возобладала точка зрения П. С. Рыкова и М. П. Грязнова. Предложенная ими датировка курганов с «усами» была в дальнейшем поддержана и уточнена М. К. Кадырбаевым в его кандидатской диссертации и ряде опубликованных работ [Кадырбаев, 1958;

1959;

1959а;

19596;

1961;

1962]. Он, в частности, включил курганы с «усами» в выделенную им тасмолинскую культуру и раздвинул хронологические рамки существования таких комплексов, отметив, что если одни из них датируются VII–VI вв. до н. э., «то другие курганы относятся, очевидно, к более позднему времени (V– IV вв. до н. э.), хотя весь круг этих памятников представляет единую культуру» [Кадырбаев, 1958. С.

104]. В дальнейшем он еще более расширяет рамки их существования, поднимая верхнюю границу до середины I тыс. н. э. «Курганы с каменными грядами бытуют на территории Центрального Казахстана целое тысячелетие – с середины I тыс. до н. э. до середины I тыс. н. э. Наиболее ранний памятник этого типа представлен Боровским погребением. К V–III вв. до н. э. относятся большинство курганов Коунрадского, Шетского и других районов. И, наконец, последние курганы с каменными грядами доживают до середины I тыс. н. э.» [Кадырбаев, 1959б. С. 97;

см. также: Кадырбаев, 1959. С. 14].

Поднимая верхнюю границу существования курганов с «усами», М. К. Кадырбаев опирался на исследованные им и хорошо датируемые памятники, такие как Канаттас, курган 19 и Коктал. После выхода же в свет в 1966 году коллективной монографии «Древняя культура Центрального Казахстана»

датировка комплексов курганов с «усами» и их культурная принадлежность, предложенная М. К.

Кадырбаевым, стали на долгое время общепризнанными. Раскопанный С. М. Ахинжановым в предгорьях Каратау (Южный Казахстан) курган с «усами» Беркутты [Ахинжанов, 1977. С. 75–80] заставил исследователей вновь поднять верхнюю границу существования таких комплексов уже до VII– VIII вв. н. э. Однако в 1997 году А. З. Бейсенов, постулируя положение о том, что «ряд памятников ( объектов) в свое время был датирован исследователями I тысячелетием н. э. на основании найденных в них впускных захоронений или же предметов, имеющих характер «кладов» (отмечено А. З.

Бейсеновым), пришел к следующему заключению: «Скорее всего, верхняя граница памятников не выходит за пределы тасмолинского периода (4 или 4–3 вв. до н. э.)» [Бейсенов, 1997. С. 19].

Первые раскопки кургана с «усами» на Южном Урале были проведены Н. А. Мажитовым в году на могильнике у села Нижне-Давлетово (Зауральская Башкирия), где помимо фрагментов от горшка был найден железный втульчатый наконечник копья ланцетовидной формы. Исследователь отнес данный памятник к середине I тыс. н. э. В 1980-е годы отрядами Урало-Казахстанской археологической экспедиции были начаты исследования комплексов селенташского типа (Селенташ, к ны 4 и 5;

Елантау, к-н 4;

Крутой овраг;

Кайнсай, к-н 14) и курганов с «усами» (Крутая Гора).

В эти же годы Э. Р. Усмановой на могильнике Кызыл-Жар близ города Лисаковска исследуются курган селенташского типа (курган 1) и комплекс, который планиграфически может быть отнесен к курганам с «усами» (к-ны 2, 3, 4, сооружение 8) [Боталов, 1996. С. 152–154. Рис. 6]. Тогда же впервые было обращено внимание на определенное сходство курганов с «усами» с курганами селенташского типа. Однако невыразительность материалов, получаемых при раскопках этих памятников, не позволяла точно установить их культурно-хронологическую позицию. Данная ситуация сохранялась до 1993 года, когда отрядом Урало-Казахстанской археологической экспедиции под руководством А. Д.

Таирова в Восточном Оренбуржье был исследован комплекс кургана с «усами» Солончанка I, материалы которого позволили получить относительно точную датировку памятника и отнести его к эпохе «Великого переселения народов». Этот комплекс сразу привлек внимание не только ученых археологов, но и почвоведов, палеозоологов, геологов, геофизиков [Курган с «усами»..., 1999] и стимулировал интерес к планомерному изучению памятников этого типа. Раскопки курганов с грядами стали проводиться практически всеми экспедициями археологических центров Южного Урала – Уфы, Челябинска, Орска. Накопленные материалы из комплексов курганов с «усами» Южного Зауралья позволили поставить под сомнение ранее устоявшиеся точки зрения на их культурную и хронологическую принадлежность и высказать предположение о возможности кардинального пересмотра хронологии всех курганов с «усами», в том числе и Центрального Казахстана [Боталов, 1996. С. 202, 203;

Таиров, 2003. С. 158;

Любчанский, 2004. С. 310–312].

В 1996 году автором на секции раннего железного века XIV Уральского археологического совещания в Уфе было озвучено мнение о необходимости кардинального пересмотра хронологии курганов с «усами». В своем выступлении, а позже и на страницах печатных работ автор предложил все курганы с «усами» датировать в рамках средневековой эпохи [Боталов, 1996;

1998;

1999]. Впрочем, необходимо отметить, что данная идея пятнадцатью годами ранее была высказана А. К. Амброзом на страницах тома «Степи Евразии в эпоху средневековья», где комплекс кургана с «усами» Канаттас помещен в таблицу «Погребальные сооружения V – первой половины VIII в.» [Степи Евразии…, 1981.

Рис. 9, 5–7].



Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.