авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 19 |

«Российская академия наук - Уральское отделение Институт истории и археологии Южно-Уральский государственный университет *** С.Г. ...»

-- [ Страница 15 ] --

33, 15, 16, 34]. Среди предметов названного круга существуют также керамические и деревянные прототипы сосудов-кружек. Формы их варьируют от приземистых до вытянутых кувшинообразных, различны и способы фиксации пальца на ручке (зубец, специальный выступ или петелька). Тем не менее, очевидно, что такие сосуды являлись важнейшим аксессуаром именно тюркоязычных кочевников, и, вероятно, не будет ошибкой квалифицировать их как этномаркирующий материал. Следовательно, по наличию сосуда подобной формы среди вещей боровского погребения определяется нижняя временная граница его появления – не ранее VI века, что соответствует общеизвестным историческим данным.

Немногочисленные металлические предметы, найденные в памятниках позднеселенташского типа, могут датировать некоторые из этих комплексов, скорее всего концом VIII–IX вв. Набор предметов из кургана Елантау очень близок вещевым комплексам Хазарии [Магомедов, 1983. С. 71. Рис. 19, 18;

С. 74.

Рис. 21, 2;

24, 12;

30;

Плетнева, 1989. С. 85. Рис. 40]. Бисерцевидная накладка и подобный тип колчанных петель имеют аналогии среди уйгурских материалов VIII–IX веков могильника Чааты II [Кызласов, 1979. С. 189, 190. Рис. 145, 1;

Рис. 146, 5]. Железные пряжки с перехватом в средней части (Крутой Овраг, к-н 4) встречены в большом количестве в погребениях IX – начала XI веков могильника Саркел-Белая Вежа [Плетнева, 1990. С. 63. Рис. 16, 10;

19, 10;

22, 6;

24, 13;

25, 2], а также в ранних памятниках X–XI веков аскизской культуры [Кызласов, 1983. С. 101. Табл. XIII, 35–40].

Особой этномаркирующей категорией вещевого инвентаря является ритуальный серебряный сосудик (кружка) с зубчатой ручкой, обнаруженный у озера Боровое (рис. 91, 110). Этот тип ритуальной посуды распространен очень широко в погребальных, жертвенно-поминальных комплексах Саяно-Алтая и Монголии, а также изображен на каменных изваяниях и фресках в руках у древних тюрков [Киселев, 1951. Табл. LII, 4–7;

Кубарев, 1984. С. 57;

1987. С. 251;

1995. Рис. 5, 2;

Кубарев, Баер, 2002. Рис. 5, 10, 5–7;

13;

Савинов, 1994. Рис. 109;

Сунь Цзы, 1994;

Ци Дунфан, Чжан Цзин, 1994].

Особым этномаркирующим элементом в памятниках рассматриваемого круга является керамика.

Коллекция керамической посуды из курганов с «усами» и комплексов селенташского типа Казахстана и Южного Урала насчитывает 57 сосудов, их частей и отдельных фрагментов. Все они делятся на относительно условных типологических групп (ТГ). Характерной особенностью керамики из рассматриваемых комплексов является довольно грубый метод ее изготовления, неравномерный обжиг, тесто рыхлое, в качестве примеси используется крупный песок и дресва. Выделяется также неоднородная цветовая гамма этих горшков: светло-коричневая, красноватая, бурая, черная. Данные особенности не столь ярко распространяются на сосуды кувшинообразной формы, которые изготовлены из плотного теста с примесью мелкого песка и имеют более однородный цветовой облик.

Первую типологическую группу (ТГ 1) образуют большие хумообразные лепные горшки с сильно раздутым (Городищенское IX;

Кызыл-Жар, к-н 1, 3;

Шедерты) (рис. 93, 1–3, 10) или сравнительно плавнопрофилированным туловом (Сарбулат южный к-н;

Александровские, к-н 2) (рис. 93, 4, 5). Эти сосуды имеют слегка отогнутую невысокую шейку, сужающуюся к горловине, прямо или округло срезанный венчик. В двух случаях (Шедерты) венчик имеет косую нарезку или защипы (Кызыл-Жар, к-н 1). Данный тип сосудов появляется в урало-казахстанских степях в довольно ранний период. Большие хумообразные горшки появляются на Южном Урале, в Казахстане и среднеазиатских оазисах в конце III в. до н.э. в подбойно-катакомбных комплексах условно называемого лявандакского типа (III–I вв. до н.э.) [Боталов, 2003б. Рис. 2, 9, 76, 83, 85;

3, 10, 48, 66, 67, 104, 109, 114]. Появление этих комплексов в урало-казахстанских степях нами связывается с притоком новой юэчжийской волны из Центральной Азии [Боталов, 2003а. С. 33–34;

Таиров, 2005. С. 47–49;

Любчанский, 2000. С. 29].

Эта миграция, скорее всего, связана с возникновением империи модэ и вытеснением юэчжей из пределов Северного Китая и Восточного Туркестана. В этой связи неслучайными является тот факт, что очень схожие большие хумообразные сосуды были обнаружены в хуннских комплексах II–I вв. до н.э.

Северного Китая и Забайкалья [Боталов, 2003. Рис. 5, 12–14, 29–32, 49;

6, 15, 16, 54, 55, 79, 81].

В первых веках новой эры этот тип сосудов встречается в склепно-катакомбных комплексах Северного Китая и в гаочанских могильниках Синцзяна (эпоха Хань-Тан) [Лю Фути, 1958;

Шеньси Шаосян, 1987, p. 2, 8, 1, 2, 10, 12. Стр. 16;

Шень Си Лон сянь…, 1999. Стр. 9], а также в памятниках кенкольский, каунчинской, джунской и арысской культур II–VI вв.н.э. [Заднепровский, 1992;

1992а;

1992б;

1992в. Табл. 34, 54;

35, 18–20, 58;

39, 28, 29, 68;

Подушкин, 1970. Табл. I, 16, 17;

2000. С. 43, 88, 105, 145–148;

Сорокин, 1954. Рис. 6, 1, 14, 15;

4, 7, 8;

Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968.

Табл. XXIX, 6, 7;

XXX, 1, 2]. Похожие сосуды, но с более плавной профилировкой плеча и тулова, обнаружены также в погребениях кокельских некрополей, датируемых не ранее V в. н.э. [Das Grberfeld…, 1984. Abb. 22, L 1;

23, C. 1;

24, D, 2, E, 3;

28, J, 8;

29, F, 10;

30, A, 1].

В урало-казахстанских степях эта форма керамики также встречена среди сосудов, обнаруженных в гунно-сармтских курганах II–IV вв. [Боталов, Гуцалов, 2000. Рис. 11, 9, 13;

18, 45;

29, 24;

39, 16–19].

Примерно в этот же период подобные сосуды появляются в усуньских памятниках I–III вв.н.э. (Кызыл Кайнар к-н 16) [Максимова, 1972. Стр. 135–136. Рис. 4, 1, 2;

]. Несколько позже большие горшки с раздутым туловом и невысокой отогнутой шейкой, с косыми насечками по венчику появляются среди материалов Дежневского, Ново-Турбаслинского и Кушнаренковского могильников V–VII вв.

турбаслинской культуры башкирского Приуралья [Мажитов, 1977. Табл. V, 13-15;

VI, 7, 17;

VII, 11, 13, 16, 17, 19, 20;

Сунгатов, 1998. Рис. 2]. Из всего вышесказанного следует, что данная группа сосудов, несмотря на свое изначальное центральноазиатское происхождение, имела довольно широкое хождение среди населения урало-казахстанских степей и среднеазиатских оазисов в первой половине I тыс.н.э.

Вторая типологическая группа (ТГ 2) включает в себя 6 сосудов с особой конструктивной деталью в виде воротничка с внутренней (рис. 93, 6–9, 11, 12) (Новоактюбинский I, «37 воинов» к-н 4, Бугулы к-н 13;

Зевакинский к-н 3, Кара-Бис к-н 15, Ельшибек) и внешней стороны (рис. 93, 13) (Батакара к-н 55) нижней части венчика в месте перехода короткого венчика в шейку. Это горшки средних размеров с плавной слабо профилированным вытянутым по вертикали туловом, широким днищем и сравнительно широкой горловиной, короткой шейкой и низким прямоскошенным венчиком.

Исключением в этой группе является горшок из Зевакинского могильника (рис. 93, 9). Он имеет раздутое тулово, высокую отогнутую шейку, по венчику которой располагаются косые нарезки. Внешне он более соответствует сосудам ТГ 1, являясь прямой аналогией горшку из комплекса Шедерты, однако характерный внутренний воротничок в месте перехода от шейки к плечу позволяет его поместить на некий промежуточный уровень между этими группами. На сегодняшний день нам не удалось отыскать аналогии данному типу посуды с внутренним технологическим воротничком, с определенной осторожностью в качестве аналогии можно привести плавнопрофилированный горшок с наплывным воротничком между шейкой и плечом и с насечками-защипами на венчике из раннеболгарского погребения Наташино, к-н 17, погр. 1 VI–VII вв. [Рашно Рашев, 2004. С. 83, 105–106. Табл. 31, 4] (рис.

95). Наличие подобных оригинальных горшков во всех локально-географических группах:

центральноказахстанская (Кара Бие, Ельпиибек, «37 воинов», Бугулы), западноказахстанская (Зевакино) и южноуральская (Новоактюбинский I) позволяет говорить о культурно-хронологическом единстве керамического комплекса курганов с «усами». Что же касается горшка из кургана 55 комплекса Батакара, имеющего плавную профилировку и наплыв-валик с внешней стороны чуть ниже венчика, то вероятно аналогии подобным горшкам можно найти среди лепных плавнопрофилированных горшков раннеаварского периода, обнаруженных в памятниках VI–VII вв. на территории Венгрии (Сегед Макошердо, погр. 199;

Мор-Акстодом, погр. 2а;

Орозлани, погр. 10) [Tivadar Vida, 1999. Taf. 50, 4;

70, 2;

79,6] (рис. 96, I).

Третья типологическая группа (ТГ 3) включает 7 сосудов. Это высокие вертикально вытянутые плавнопрофилированные горшки с округлым профилем тулова и невысокой отогнутой шейкой и прямым венчиком (Кайнсай к-н 14, Оленина Отнога, Кызылтас к-н 1;

Кызылтас II;

Зевакинский к-н 2;

Александровский к-н 1;

Измайловка погр. 1) (рис. 93, 14–20). По форме тулова они имеют значительную схожесть с предшествующей ТГ 2. В трех случаях (Кызылтас к-н 1, Кызылтас II, Измайловский погр. 1) плечо сосуда украшено горизонтальной линией (в месте перехода от шейки к плечу), от которой вниз спускается прочерченный зигзаг (рис. 93, 14, 15, 18). Кроме того, сосуд из Измайловской оградки украшен сосцевидными налепами, а верхняя часть плеча Зевакинского сосуда украшена валиком, на поверхности которого нанесены косые насечки. Несколько особняком стоит горшок небольших размеров из комплекса Оленина Отнога, имеющий аналогичное плавнопрофилированное тулово, прямую отогнутую шейку, скошенный венчик, по верху которого нанесены косые насечки. Он занимает промежуточное положение с горшками последующей ТГ 4, т.к. имеет слабо выраженный плечевой переход.

Весьма близкой по форме является керамика типологической группы 4 (ТГ 4), включающая восемь горшков, имеющих вертикально вытянутые пропорции, наклонные прямые или близкие к телу стенки тулова, оконтуренный плечевой переход (слабое ребро), невысокую плавно отогнутую шейку (Султантимировский;

Александровский, к-н 1, Тасмола, к-н 19;

Сангуыр II, к-н 3;

Ижевский 2;

Селенташ, к-н 5;

Крутой Овраг, к-н 3) и один сосуд, местонахождение которого не определено (рис. 93, 21–28). Особняком стоит сосуд больших размеров из кургана 5 Селенташ. Он имеет хорошо выраженное ребро в месте перехода от шейки к плечу, где расположен резной орнамент в виде горизонтали, под которой прочерчен зигзаг (рис. 93, 25).

Плавно профилированная керамика вытянутых пропорций возникла, вероятно, в районах Центральной Азии, где подобные формы появляются уже в сюннских памятниках [Кызласов, 1979.

С. 102. Рис. 78, 1, 2;

Das Grberfeld…, 1984. Abb. 20, 91;

21, E1, 2;

22 d5;

25, c2;

28, j8;

42, H. №1], Забайкалья [Давыдова, 1996. Табл. 18, 12;

34, 11;

42, 12, 16;

44, 9] и Монголии [Цэвэндорж, 1985. С. 65.

Рис.14, 8, 9;

С. 69. Рис.20, 2;

С.74. Рис.26, 6]. В последующее раннетюркское время такая посуда характеризуется большей прямостенностью и грубым изготовлением сосудов. Эти признаки хорошо прослеживаются на образцах из алтайских комплексов кудэргинского круга [Гаврилова, 1966.

Табл. XXIV, 13, 14;

Кубарев, 1979. С. 145. Рис. 11] и на сосудах чаатасской эпохи [Грязнов и др., 1979.

С. 147. Табл. XXI, 1, 2, 56;

Кызласов, 1977. С. 136–137. Рис. 28, 23–25, 6, 7, 18, 19] (рис. 98).

Прямостенные формы продолжают господствовать в Южной Сибири и в уйгурскую эпоху, и в период Кыргызского каганата, их находят в памятниках тюхтятской культуры IX–X вв. [Грязнов и др., 1979.

С. 147, Табл. XI, 10–13;

Кызласов, 1977. С. 144–145. Рис. 33, 11, 12, 17, 19;

1979. С. 165. Рис. 121, 1.

С. 169. Рис. 124, 1–4, 6;

С. 176, Рис. 132, 3, 4, 6, 8, 9;

] и в памятниках культуры Курыкан [Асеев, 1980.

С. 38. Табл. VII, 1–3, 8;

Дашибалов, 1996;

Кызласов, 1977. С. 147. Рис. 35, 33–36].

Характерной деталью сосудов VII–IX веков является наличие валика с косыми или фигурными вдавлениями [Кызласов, 1979. С. 152. Рис. 108, 1;

124, 8;

132, 5].

Большая серия горшков вытянутых пропорций и плавной профилировкой, имеющих на венчике нарезки-защипы, обнаружена в раннеболгарских памятниках юга Украины (Аккермен, Христофоровка к-н 8, погр. 1, Наташино, Богачевка к-н 8, погр. 12;

к-н 9, погр. 5), датируемых VII–VIII вв. [Рашно Рашев, 2004. Табл. 57, 5, 12, 16, 17, 18]. Большая схожесть сосудов 3-ей и 4-ой ТГ наблюдается с плавнопрофилированными горшками с округлой или прямой стенкой, имеющие косые насечки или защипы по венчику раннеболгарского поволжского комплекса Брусяны II, который датируется в пределах VIII в. [Багаутдинов, Богачев, Зубов, 1998. Табл. LIII, 2, 9, LIV, 2;

LV, 1–4, 14;

LVI, 8, 10, 12], аналогичные сосуды обнаружены и в других раннеболгарских комплексах Самарской Луки (Новинковский I, Шелехметский II, Рождественский III), датирующихся в пределах VII–VIII вв.

[Матвеева, 1995. Рис. 5, 1, 2;

Бражник, Кирсанов, Лифанов, 2000. Рис. 5, 11, 12]. Однако следует особо заметить, что сравниваемые сосуды из Самарской Луки имеют более меньшие размеры, толстостенность и сравнительно грубо выполнены, в отличие от южноукраинских и урало-казахстанских. Характерной особенностью раннеболгарской керамики также является большая раструбообразность шейки и венчика этих горшков. Большую схожесть имеют образцы из курганов и склепов джетыасарской культуры.

Подобные плавнопрофилированные горшки с вытянутыми пропорциями с насечками и защипами по венчику и сосцевидными налепами образуют 1-ю группу сосудов ручной лепки (по Л.М.Левиной) [Левина, 1996. Рис. 63, 64, 66, 67;

1994. Рис. 86–91], которые встречаются в комплексах с сопровождающим инвентарем: поясные наборы предгеральдического (с массивными сегментовидными округлыми пряжками, подвижными прямоугольными или фигурными щитками, четырехлепестковыми накладками) и геральдического типов;

калачиковидные серьги с утолщенной нижней частью, колты в полихромном стиле (к-ны 11, 37, 60, 72, 117, 303, 313, 394, 421, 441, 452;

склепы 21, 107, 180, 276, 316), которые датируются в пределах V–VII вв. [Гавритухин, 1996. Рис. 4, 5;

Богачев, 1996. Рис. 8;

Засецкая, 1994. Рис. 25, 27].

Также целую типологическую группу рассматриваемых форм керамики образуют плавнопрофилированные лепные горшки с округлой стенкой и выраженным плечом, обнаруженные в раннеаварских комплексах VI–VII вв. [Tivadar Vida, 1999. Табл. 44–56].

Типологические группы 5, 6 включают сосуды горшечно-баночной формы средних (ТГ 5: Бугулы к-н 13, Сарбулат, северный к-н) и шесть сосудов с неопределенным местонахождением и маленьких размеров (ТГ 6: Сангуыр II к-ны 1, 2;

Ак-Кайракты;

Ижевский 2 к-н 2, Ленинка, Ак-Кайракты;

Елизаветпольское, Крутой Овраг к-н 2) (рис. 93, 29–45).

Горшки этих типологических групп очень близки сосудам ТГ 3 и ТГ 4. Их особенность заключается в том, что они более приземисты. Стенки этих сосудов также имеют округлую или ребристую (в месте перехода от шейки к плечу) профилировку. Близость этих групп в определенной мере подтверждается едиными параллелями обнаружения подобных сосудов в уже приводимых комплексах джетыасарской культуры, раннеболгарских и раннеаварских памятниках, а также в курганах средневековых комплексов Саяна и Алтая V–VIII вв. [Левина, 1994. Рис. 86, 14, 15, 20;

87, 1, 1, 5;

90, 2, 13, 14;

Багаутдинов, Богачев, Зубов, 1998. Табл. LIV, 3, 4;

LV, 1–4, 10, 11;

LVI, 1–3, 9, 10;

LVII, 8–15;

Рашно Рашев, 2004. Табл. 57, 9, 11, 15;

Tivadar Vida, 1999. Taf. 82–87, Овчинникова, 1990. Рис. 31, 12, 13, 14, 16;

Frh-und hochmittelalterliche…, 1982. Abb. 3, 2;

11, 7, 8;

26, 11–13;

Das Grberfeld…, 1984.

Abb. 20, B 2, 3;

d, 3;

E, 2, g. 1;

2;

C, 1, E, 1;

22, d, 5;

K, 1, N, M, 1;

23, B, 2, g, 1, 3;

25, C, 2;

28, a, 1;

H, 3;

29, H, 9;

30, g, 3;

32, B, 2;

C, 1, E, 8;

33, d, 1;

38, C, 1, E;

44, K, 2, E;

47, C, 4, E, 2, J, 3;

51, J] (рис. 95–97).

Типологическую группу 7 составляют пять кувшинов или кувшинообразных сосудов (Солончанка IX, Солончанка I, Беркутты, Селенташ к-н 4;

Новокондуровский I). Все кувшины примерно одного размера имеют слегка раздутое тулово, ручку в месте перехода от плеча к верхней части шейки, прямой или скошенный венчик. В одном случае (Солончанка IX) сосуд имеет орнамент в виде горизонтальных параллельных линий-желобков, заполняющих пространство от плеча до венчика, в другом (Солончанка I) – прочерченную горизонтальную, в месте перехода от шейки к плечу, под которой прочерчен неправильный зигзаг оконтуренный штриховыми короткими вдавлениями (рис. 93, 47–51).

Особую позицию занимает кувшинообразный сосуд из Новокондуровского I кургана.

Кувшинообразную форму придает ему узкая горловина и раструбообразная верхняя часть шейки и венчик. Эта особенность, как уже указывалось выше, является характерной деталью для некоторых типов керамического комплекса из раннеболгарских комплексов юго-восточной Европы, Самарской Луки VI–VII вв. [Багаутдинов, Богачев, Зубов, 1998. Табл. LII, 2, 3;

LV, 9б 12;

LVI, 13;

Рашно Рашев, 2004. Табл. 57, 14, 16] и раннеаварских комплексов Альфельда [Tivadar Vida, 1999. Taf. 52;

53, 3, 4;

54, 2;

55–58] (рис. 95–97). Кувшин из Солончанского IX комплекса является довольно распространенной формой в Урало-Казахстанских степях с гунно-самарского периода. Аналогичные кувшины, но меньших размеров, были найден в Большекараганском могильнике, к-н 19, Восточно-Курайлинском I, к н 33, Малковском, к-н 1, Целинном I, к-н 80, относящимися ко II–IV вв. [Боталов, Гуцалов, 2000. Рис. 7, 3;

15, 1;

37, 3;

31, 6].

В более поздний период кувшины с желобчатой орнаментацией по горлу обнаружены в джетыасарских комплексах V–VIII вв. [Левина, 1994. Рис. 99, 13;

1996. Рис. 73]. Схожий кувшин с желобками в нижней части шейки, но с защипами по венчику и оформленным сливом, обнаружен в кургане 5 могильника Каменный Амбра 5, датируемый по полной аналогии погребального обряда с соседствующим курганом 6, в котором обнаружены две пряжки, датировка которых укладывается в V– VI вв. [Костюков, 1995.Рис. 2, 2, 3].

Небольшую группу образуют четыре крынкообразных и грушевидных сосудика (Восточно Курайлинский к-н 2, Тасмола к-ны 6, 19, Султантимировский) (рис. 94, 1–3). Сосудик из кургана Султантимировского имеет два заостренных валика, расположенных в верхней части плеча. Данная форма так же довольно часто встречается среди маленьких сосудов гунно-сарматского и джетыасарского круга [Боталов, Гуцалов, 2000. Рис. 14, 8;

23, 8, 15;

Левина, 1994. Рис. 119, 9, 12, 13;

1996. Рис 7].

Особую группу составляют фрагменты от двух кушнаренковских сосудов из селенташского кургана Селенташ к-н 4 и кургана с «усами» Кайнсай к-н 14 (рис. 94, 45). Судя по фрагменту из селенташского кургана, он относится к позднекушнаренковской посуде, подобно той, которая была обнаружена в танкеевском могильнике, и датируется VIII–X вв. [Казаков, 1981. С. 129. Рис. 8, 3, 4], сосуд из кургана Кайнсай относится к более ранним образцам, и по аналогии с керамикой из Старохалиловских и Лагеревских курганов может датироваться в рамках VII–VIII вв. [Мажитов, 1977. С. 225. Табл. XIX;

Степи Евразии…, 1981. С. 27. Рис. 56, 55–57].

Среди образцов керамики из курганов с «усами» особое место занимают обломки от двух керамических котлов из кургана 1 Кызылтас и кургана 2 Зевакинского могильника. Котлы кубковидной формы, имеют довольно высокую воронкообразную подножку, яйцевидное тулово, в одном случае сохранился обломок ручки арочной формы с небольшим шпеньковидным отростком по центру верхнего края (рис. 94, 6, 7).

Керамические котлы схожей формы найдены в курганах 92 и 131 могильника Алтынасар 4в и в могильнике Косасар 2 [Левина, 1996. Рис. 65, 1, 2, 7]. Большая группа керамических котлов этой формы происходит из коллекции кокольского могильника, который, как уже указывалось, сегодня большинством авторов датируется не ранее V в. [Das Grberfeld…, 1984. Abb. 21, D, B 7;

23, B1;

25, A16;

27, A, 1;

29, B1;

40, F 4;

41, C 1;

44, C, 3;

45, g 3;

46, D 1;

49, E;

50, K7, X, 3, 45, Z 2;

51, H 6 ;

52, D 3;

Вадецкая, 1999. С. 127]. Кроме того, керамические котелки кубковидной формы обнаружены в поздних склепах таштыкской культуры, где датируются VI–VIII вв. [Кызласов, 1960. Рис. 10].

Анализ керамического комплекса позволяет сделать следующие предварительные выводы:

1. Несмотря на обширную географию находок керамических сосудов из курганов с «усами» и селенташских комплексов из Центрального, Восточного и Северного Казахстана и Южного Урала, они почти в равных долях составляют фактически все выделенные типологические группы. Исключение составляют лишь образцы кушнаренковской посуды, распространение которой не выходит за пределы Южного Урала, и керамические котлы из Прииртышья.

2. По своему происхождению, вероятнее всего, типологические группы распределяются следующим образом. Возникновение и дальнейшее формирование ТГ 1, больших хумообразных сосудов, в предшествующий (гунно-сарматский) период происходит на территории Урало Казахстанских степей и среднеазиатских оазисов. Не исключен вариант непосредственного получения этих образцов из среднеазиатского региона.

ТГ 2, ТГ 3, ТГ 4, ТГ 5 – плавнопрофилированных горшков с округлыми или прямыми стенками, а также керамических котлов связано вероятнее всего с районами Центральной Азии (Саяно-Алтай). В этой связи вполне закономерен тот факт, что наряду с попаданием в Урало-Казахстанские комплексы, эти образцы в массовом количестве присутствуют в раннеболгарских памятниках Поволжья и Юго Восточной Европы, а также в раннеаварских комплексах Альфельда. Как известно, сложение ранних болгар (огуры, сарегуры, кутигуров) также связано с саяно-алтайский регионом [Кляшторный, Савинов, 1994. С. 63;

2005. С. 63;

Исхаков, Измайлов, 2000. С. 14].

3. Несмотря на наличие восьми основных относительно многочисленных типов, керамический комплекс курганов с «усами» и селенташских памятников демонстрирует удивительную цельность.

Многие группы (ТГ 2 – ТГ 6) при определенных допусках (более вытянутые, более приземистые, округлая или прямая профилировка) являются фактически производными друг друга. В разных территориальных и типологических группах повторяются одни и те же элементы (внутри воротничок, нарезки-защипы по венчику, орнамент в виде горизонтали и прочерченного под ней зигзага).

4. Хронологически весь керамический комплекс условно можно поместить в интервале V–IX вв.

При этом более поздняя позиция VIII–IX вв. вероятно будут занимать более крупные образцы из селенташских комплексов, а также Кызыл-Жар, к-н 1, 3;

Александровский, к-н 2;

Селенташ, к-ны 4, 5.

Таким образом, проделанный анализ вещевого материала позволяет говорить, что рассматриваемые комплексы в целом можно поместить в довольно широкий интервал раннего средневековья в рамки V–VIII вв. Самую раннюю позицию занимают наиболее представительные комплексы, имеющие относительно надежно (на сегодняшний день) датируемый вещевой материал из курганов с «усами»: Солончанка I;

Канаттас, к-н 19;

Зевакинский, к-н 1;

Коктал. Эти памятники довольно часто приводились в литературе в кругу комплексов полихромного стиля или времени Великого Переселения народов и помещались в интервал конца IV–V вв. [Засецкая, 1994. С. 112–136] или VI–VII вв. [Амброз, 1981. С. 10–23. Рис. 59]. В этот же интервал входят комплексы вещей из Брюхановского Выселка, Муслюмово, Борового, погребения Верхне Погромное, Кара Агач, Аркаим, Каменный Амбар к-ны 5, 6, Кызыл-Адыр, Актобе, Шипово к-ны 2, 3, Федоровка, Владимирское, Покровск к-н 17, Восход, Ленинск. Большинство оставшихся памятников, содержащих вещевой материал, могут быть датированы по принципу его типологического единства. Однако эти комплексы корректно будет поместить в более широкие временные рамки. Казахстанские комплексы: Ельшибек, Шедерты, Сангуыр к-ны 1-3, Кара-Бис, к-н 1, 15;

Зевакинский 2, 3, Кызылтас II, Кызылтас к-н 1, Лелинка, Беркуты, Батакара к-ны 55, 58;

Тасмола к-н 19;

«37 воинов»;

Карамурун 1, к-н 46;

Сангуыр II к-н 1;

Шедерты. Южноуральские комплексы: Городищенский IX, Елизаветпольский, Новоактюбинский I, Новокондуровский I, Солончанский IX, Султантимировский I, Нижне-Давлетовский, Сарбулат I, Оленина Отнога. На основании типологического сходства предметов конской узды (трапециевидная подпружная пряжка, кольчатые удила с прямоугольным сечением и подквадратным кольцами для повода), предметов вооружения (трехлопастные ромбические наконечники, ланцетовидные копья), а также единства керамического комплекса (ТГ 1 – ТГ 7) с вещевым комплексом, прежде всего памятников раннеболгарского населения Самарской Луки и юго-восточной Европы, вышеперечисленные памятники можно поместить в широкие рамки V–VIII вв.

Несколько особую хронологическую позицию, вероятно, занимают курганы с «усами»: Кайнсай, к н 14;

Кызыл-Жар, к-ны 2-4;

Ижевский 2, к-ны 1-3. Они в целом занимают более поздний период относительно большинства комплексов и датируются в рамках VII–VIII вв. На это указывают обломки кушнаренковского сосуда из кургана 14 Кайнсай, характерный для позднеболгарских образцов массивный трехлопастной наконечник и образец подпрямоугольной и сегментовидной подпружными пряжками с подвижной внутренней рамкой из кургана 3 Кызыл-Жар и к-на 3 Ижевский 2 могильника.

Этому не противоречит факт наличия больших вазообразных горшков в Кайнсайском и Кызыл-Жарском кургане с «усами», имеющими типологическое сходство с селенташскими образцами и сосудами позднечаатаского и тюхтятского облика из Хакассии. Однако здесь стоит сделать существенную оговорку. Курган 3 из комплекса Ижевский 2 имеет особую позицию (в 10 м к западу) от кургана 1-2, составляющих центральную часть комплекса с грядами. И, несмотря на то, что в кургане 2 был обнаружен обломок аналогичного железного трехлопастного ромбического наконечника стрелы, как и в кургане 3, теоретически этот курган мог быть более позже пристроен к данному комплексу, как соответственно последний в ряде случаев был сооружен в непосредственной близости от сако тасмолинских или сарматских курганов, о чем подробно разбиралось выше. К этому периоду, вероятно, относятся Нуринское погребение к-ны Атпа II, Егиз-Койтас, Чиликты, Жарлы, Кызыл-Кайнар-Тобе, Бережновка II, Энгельс к-н 36 погр. 2, Зиновьевка, Черноозерье.

И, наконец, наиболее позднюю позицию в рассматриваемых памятниках занимали комплексы селенташского типа (Селенташ, к-ны 4, 5;

Крутой овраг, к-ны 1-4;

Восточно-Курайлинский, к-н 2;

Измайловка, огр. 9). Вероятнее всего они представляют собой комплексы, которые, образно говоря, доживают, сохраняя основные ключевые традиции центральных сооружений курганов с «усами».

Возведение «усов» или гряд на этом этапе исчезает как обязательная строительная норма. Неслучаен тот факт, что в более позднем кургане с «усами» Кызыл-Жар к-ны 2-4, сооруженные гряды фактически не заметны. По характерному керамическому комплексу, который в селенташских памятниках представлен более массивными вазообразными сосудами или прямостенными горшками вытянутых пропорций (ТГ 1, ТГ 4) (позднеболгарского и тюхтятского облика), а также позднекушнаренковским фрагментом керамики, которые могут быть датированы в рамках VIII–IX веков. Этому не противоречит комплекс ременной гарнитуры из кургана 4 Елантау и подпружная железная пряжка из кургана 4 Крутой Овраг.

§ 5. Этноисторическая реконструкция Вопросы этно-культурной интерпретации памятников рассматриваемого круга весьма сложны. С одной стороны это объясняется тем, что, как уже указывалось выше, погребальные памятники весьма малочисленны, разнохарактерны и дисперсно распространены на гигантской территории степей Срединной Евразии, подавляющее большинство курганов с «усами» и селенташских комплексов имеют крайне скудный вещевой материал, что затрудняет не только культурную, но и хронологическую их интерпретацию. С другой стороны время V–VI вв., как уже было сказано выше, является своеобразным «смутным» этапом в истории Евразийских степей [Боталов, 1996]. Этот период падает на некий эпохальный разлом, когда начинает постепенно завершаться гуннская эпоха (постгуннский период) и складываться блок раннетюркских культур. Весьма общее археологическое представление о культурах кочевых народов, обитавших в восточноевропейских и урало-казахстанских степях, являвшихся в свою очередь и современникам этой порубежной эпохи (эфталиты, хиониты, кидариты, кутигуры, оногуры, сарагуры, баланджеры, авары, тюрки-теле, юрки-ашины и др.), не позволяют сегодня прийти к однозначному решению относительно культурной интерпретации вышеописанного пласта археологического материала.

Очевидно одно, появление этого бесконечного ряда новых названий кочевых объединений и калейдоскопа событий, вызванного их взаимодействием и перемещением, которые собственно и получили наименование Великого Переселения народов, ознаменовали собой новый цивилизационный рубеж, в который вступило кочевое Евразийского сообщества после хунно-гуннского трансконтинентального историко-культурного рейда. С нашей точки зрения именно с этого момента мы вправе говорить о возникновении некой единой кочевой цивилизации, которая в последствии продолжила свое существование и развитие в рамках вмещающего ландшафта степей и примыкающих к ним лесостепей и степных оазисов Евразии. Вероятнее всего именно поэтому все последующие события, происходившие в рамках этой ойкумены были тесно связаны, а зачастую сорганизованы и тесно переплетены между собой. Хунно-гуннская доминанта явилась неким камертоном, который произвел общую настойку этой сложной социально-политической системы, а последующее установление строгой административно-политической организации тюркских каганатов завершило процесс цивилизационной интеграции. Думается, что именно эти условия явились объективным обстоятельством появления именно на этом этапе Великой Евразийской коммуникации, коей явился Великий Шелковый путь.

Однако вернемся к археологическому предмету нашего исследования. Как уже говорилось, комплексы курганов с «усами» известны в пределах гигантского региона Евразии. Так, курган 18 из уже упоминаемого Новогригорьевского могильника в Поднепровье являлся курганом-вымосткой на окончании южной каменной гряды, идущей в восточном направлении. По реконструкции И.И. Семенова с севера в этом же направлении располагался другой «ус», который мог быть сложен из грунта и впоследствии распахан [Семенов, 1988. С. 98. Рис. 1]. Таким образом, Новогригорьевский курган входил в типичный селенташский комплекс курганов с «усами». Можно предположить, что этот объект относился к средневековому могильнику VI–VII веков, в котором были исследованы известные курганы VII–IX веков, инвентарь которых типичен для памятников селенташского круга.

Еще один курган с «усами» был обнаружен П.С. Рыковым в урочище «Три брата» в Калмыкии. Он состоял из центрального каменного кургана, от которого в северо-восточном направлении отходили дугообразные однорядные дуги – 150 и 100 м. [Рыков, 1936. С. 115–116]. Кроме того, в Нижнем Поволжье известны так называемые курганы-кострища (Краснополье Е 14;

Усть-Караман Е 13;

Остроголовка Д 18, Д 19;

Покровск, к-ны 2, 3, 11, 17, 18, 42, 47;

Высокое Е 7). Основные черты обряда (следы огня и продуктов горения под насыпью на уровне древней поверхности, деревянные обожженные конструкции в виде рам, кости лошади и барана, установка сосудов в СВ секторе, разрозненные предметы со следами пребывания в огне) позволяют с уверенностью говорить о сходстве этих памятников с курганами с «усами» и селенташскими [Засецкая, 1994. С. 180–186. Рис. 1]. Набор вещевого инвентаря, обнаруженного в этих комплексах (плавнопрофилированная керамика, трехлопастные ромбические наконечники, накладки от лука, обломки полихромных накладок), позволяет рассматривать данные памятники в едином хронологическом и культурном контексте с вышеописанными комплексами.

Однако, истоки традиций, которые отличают селенташские комплексы: мегаплановые сооружения, развернутые на восток;

возведение вокруг или вблизи центрального кургана-храма (оградки, вымостки), в котором располагалось кострище или продукты огня;

предметы вооружения;

узда;

украшения, а также кости лошади, шкура, макет или ее маленькая модель, вероятнее всего, необходимо искать на востоке в ареале тюркоязычных кочевников Центральной Азии.

Прямой наиболее восточной аналогией курганов с «усами» является Южно-синьцзянский комплекс (могила «Хусюй»), в котором широкие дуги усов отходят на восток от центральной подквадратной вымостки [Фуканши Нанцюань… 1997. С. 415] (рис. 99, 1, 11, 12), а также своеобразный, но весьма показательный комплекс Табатэ (Кучьгайте), который был обследован автором в 2005 году в северо-восточном Синцзяне. Памятник располагается в межгорной долине Монгольского Алтая в 5 км к ССВ от уездного центра Цинхэ. Он представляет собой нечто среднее между монгольскими пантеонами и урало-казахстанскими курганами с грядами. Его центральная насыпь представляла собой каменную вымостку подпрямоугольной формы (5 х 24 м), вытянутую по линии С Ю. Под каменным панцирем в ЮЗ части вымостки просматривались остатки от двух квадратных оград, отстоящих по линии С-Ю и имеющих примерные размеры 1,2 х 1,2 м.

Северная часть вымостки плавно переходила в гряду, ширина которой колебалась от 1,5 до 2 м. В 10–15 м к СВ она загибалась плавным тупым углом в направлении З-В и четко прослеживалась на расстоянии 84 м, где загибалась под прямым углом на юг и заканчивалась под квадратной оградой со сторонами 9 х 10 м, у восточной стенки которой, лицом на восток, было установлено каменное изваяние раннетюркского облика (хорошо читаются глаза, нос, усы, губы на левой половине лица, сцепленные руки у живота поддерживают кубок) (рис. 100) [Ван Бо, Ци Сяо Шань, 1995. С. 57, 167 – Еа-12;

С. 165].

Гряда в месте загиба к югу и соединения с оградкой 3 имеет более мощное заполнение, хотя характер камней и размеры, составляющие ее, не изменяются. Южная гряда имеет слабое заполнение, это, вероятно, объясняется тем, что часть ее распахивалась. Ее очертания наиболее заметны в восточной концевой части, где она плавно завивается и заканчивается небольшой округлой каменной выкладкой (розеткой) диаметром до 2 м. В целом контур южной гряды более дугообразный и напоминает обычный контур «уса». Кроме перечисленных элементов в срединной части комплекса, внутри огороженной площадки, располагаются две каменные округлые насыпи диаметром 10 и 11 м. От северной отходят восемь лучеобразных гряд размерами от 10 до 18 м. По внешнему облику данные курганы, вероятно, относятся к более раннему скифскому периоду. Кроме того ЮЗ угол концевой ограды разрушен большим овальным углублением (10 х 7 м), которое вероятно являлось поздним грабительским вкопом.

Таким образом, комплекс Табатэ универсально сочетает в себе три архитектурные традиции, существующие в пределах большого тюркского ареала: Саяно-Алтайские квадратные жертвенно поминальные оградки с установленными у восточного края (лицом на восток) каменным изваяниями;

монгольские восточно-тюркские храмы-пантеоны, с квадратными центральными оградками и подпрямоугольными стенами, загибающимися в концевой части, образуя проход с востока и, наконец, урало-казахстанскими курганами с «усами», идущими дугообразно на восток от центральной насыпи и заканчивающимися небольшими округлыми вымостками-розетками. Попробуем особо рассмотреть насколько все эти детали имеют общую конструктивную подоснову.

Если мы проанализируем основные элементы древнетюркских поминальных комплексов Саяно Алтая и Монголии, то убедимся, что по своим функциональным особенностям отдельные их элементы весьма сходны с элементами, составляющими комплекс курганов с «усами».

Центральный курган-храм в южносибирских и монгольских комплексах представлял собой, как правило, квадратную оградку или вымостку, оконтуренную камнями [Варенов, 1999. Рис. 1, 2;

Войтов, 1996. Рис. 7, 14, 18, 19, 22, 24, 37;

Грач, 1961. Рис. 6, 9, 13, 22, 28, 31, 47], хотя известны случаи и округлых центральных храмов (Знаменка, Идэрский, Могойн-Шине-ус, Эрдэнэмандал) [Войтов, 1996.

Рис. 2, 8, 12, 26] (рис. 101). Как известно, многие центральные насыпи и комплексы также имели прямоугольные курганы-храмы (Городищенский;

Елизаветпольский;

Оленина Отнога;

Елантау;

Селенташ, к-н 5;

Еремей-Тау;

Кайнсай, к-н 14), хотя, как нам представляется, их количество гораздо больше, но степень разрушенности и методика исследования отдельных комплексов не позволили в ряде случаев установить форму центральных храмов. Вокруг или перед центральным храмом грунтовыми валами и рвами или каменными грядами оконтуривается пространство большого наземного храма. Оно организуется длинными сторонами на восток, где располагается вход в большой храм. В Монголии большие храмы, как правило, имеют правильную прямоугольную форму [Войтов, 1996. Рис. 5, 8, 9, 11, 13, 14, 17–23] (рис. 101). Хотя, в ряде случаев, и в Монголии, и особенно часто в Саяно-Алае, пространство перед центральной оградой-храмом оформлялось дугообразными грядами из каменных балбалов, идущими с востока на запад. При этом, как справедливо было отмечено рядом авторов, обязательное расположение загиба на концах гряд факт не случайный, он играет особую культовую функцию [Войтов, 1996. С. 90;

Грач, 1961. Рис. 20, 22, 26, 52, 57, 66, 71;

Кубарев, Цэвэндорж, 2002.

С. 89. Рис. 21, 22;

Сорокин, 1981. С. 23–39] (рис. 101, 2, 4, 8).

По сути дела, «усы» или гряды в урало-казахстанских комплексах играют роль символических стен, оконтуривающих пространство большого храма. Интересен тот факт, что средняя площадь большого храма и в монгольских и в урало-казахстанских памятниках примерно одинаковая. Она колеблется в пределе 1000–2000 кв. м.

Яркой отличительной особенностью восточнотюркских погребально-поминальных традиций является установление каменных изваяний вблизи жертвенно-поминальных оград. Не вдаваясь в сложнейшие вопросы зарождения и формирования традиций каменной скульптурной пластики в Евразийских степях, здесь особо следует заметить следующее: в конкретный исторический период, вероятнее всего традиция установления каменных скульптур восточнотюркской знатью заимствуется из Танского Китая. В период этой династии сооружения грандиозных каменных статуй в честь императоров и знати достигает своего наивысшего рассвета. Первичный анализ скульптур императоров и вассалов в комплексе мавзолеев Квианлинг (близ Сиани) убеждает в том, что именно здесь демонстрируются фактически все основные иконографические принципы каменной скульптуры раннего средневековья. Учитывая то, что в строительстве погребальных сооружений и эпитафий восточнотюркских каганов принимали непосредственное участие китайские строители и скульпторы (памятник Кюль Тегина), факт заимствования скульптурных китайских традиций представляется вполне вероятным. Это обстоятельство в определенной мере объясняет тот факт, что традиция установки каменных изваяний на территории урало-казахстанских степей возникает не сразу, с момента формирования первого Тюркского каганата, а позже, в конце VII–VIII вв., после переселения племен, ранее входивших в состав восточнотюркского объединения: ранние кыпчаки (сеяньто), карлуки.

Однако как уже сказано выше, в целом основные этапы и принципы тюркского жертвенно поминального ритуала, безусловно, схожи и, в конечном счете, реализуют единую модель.

В определенной мере это подтверждается нарративными источниками. Основные детали погребального обряда, приводимые в известных хрониках династии Тан Чжоу, а также в малой и большой надписи на памятнике Кюль Тегину выглядят следующим образом. Вначале покойника укладывали в юрту (центральный храм-святилище) на возвышенном месте. Для Кюль Тегина в центре обвалованной и вымощенной сырцом площадки (67,25 х 28,85 м) был сооружен храм из кирпича (10,25 х 10, 25 м), со святилищем в центре (4,4 х 4,4 м). Перед покойником клали жертвенных животных – лошадь и овцу. В назначенный шаманом день покойника вместе с его конем сжигали (на стороне – С.Б.), а пепел с вещами (побывавшими в огне – С.Б.), предавали земле. После этого сверху набрасывали камни. От этой могилы, либо от входа храма на восток выстраивали аллеи балбалов, олицетворяющих убитых врагов [Грумм-Гржимайло, 1926. С. 214–215;

История Сибири, 1968. С. 284;

Кляшторный, 1964. С. 57, 58].

Таким образом, приведенные данные позволяют говорить о том, что письменные источники, как и археологические, демонстрируют абсолютно сходный набор обязательных черт погребального ритуала, распространенного в среде наиболее знатных тюркских родов (тюрков-ашинов). Этому кочевому населению, по всей видимости, принадлежат культово-поминальные курганы с «усами» и комплексы селенташского типа.

Несколько наблюдений семантического порядка. Если предположить, что курганы с «усами»

призваны были реализовать некую модель организованного пространства, то в этом случае все составляющие элементы данных комплексов довольно точно определяют облик тюркского жилища или юрты. Как известно, основная ориентационная ось тюркской юрты З-В, когда с востока располагается вход-выход, а на западе – центральный угол – ТОР (место хозяина) [Львова, Октябрьская, Сагалаев, Усманова, 1988. С. 63–67]. Эта же модель реализуется и в курганах с грядами, которые образуют с востока широкий проход, оформленный концевыми вымостками. Крайнюю западную позицию занимает центральный курган, вымостка ограда, на площадке которого производилась основная часть ритуала. В непосредственной близости от тора расположен очаг, что подтверждают следы прокалов или продукты горения, располагающиеся на центральной площадке. Неотъемлемой символической частью поминального жилища является священное дерево + жертвенные сосуды [Кубарев, Цэвэндорж, 2002. С.

84]. Керамические сосуды, врытые в землю или в обломках встреченные в заполнении насыпи, как правило в СВ секторе центрального кургана, – обязательный составной элемент центрального кургана – «жилища хозяина», «тора».

Что касается дерева, то здесь можно отметит лишь один случай обнаружения глубокой столбовой ямы с остатками деревянной трухи и углей в центре квадратной вымостки кургана с «усами» у с.

Елизаветпольское (рис. 84, 6).

Данные параллели можно продолжить, реконструируя назначение северной и южной гряд.

Тюркское жилище делится на две половины: южная (справа от тора) – мужская, северная (слева от тора) – женская, и, наконец, с востока за запад возрастает иерархия знатности.

Возможно, эта существующая традиция объясняет наличие дополнительных оградок или вымосток северной, реже южной, грядах отдельных комплексов (Кайнсай, Новоактюбинск, Дылыктас, Солончанка I, Былкалдык I, Сангуыр II). Они могут быть интерпретированы как дополнительно пристроенные погребально-поминальные сооружения в честь сородичей по женской или мужской линии. Оригинальную трактовку сооружения гряд при поминальных порядках предлагают В.Д. Кубарев и Д.Цэвэндорж, когда балбалы, входящие в гряды, служат в качестве коновязи [Кубарев, Цэвэндорж, 2002]. В этой связи заметим, что в ряде случаев гряды также нередко сложены с использованием крупных камней и вертикально установленных стел. Возможно, и в этом случае мы дело имеем не только с собственно коновязью, но и особо определенным и строго регламентированным местом того или иного члена рода, присутствующего на погребальной или поминальной тризне.

Таким образом, курганы с «усами» (комплексы селенташского типа) и культово-поминальные памятники Монголии и Саяно-Алтая отражают единокультурные представления западных и восточных тюрков. Они разнятся в архитектурном оформлении отдельных элементов, однако, основные структурообразующие детали (наличие центрального храма с совершенным в нем погребальным или поминальным ритуалом в виде костровища и большого храма, развернутого входом на восток) этих памятников сходны. Наличие курганов с «усами» в Северном Синьцзяне и своеобразное оформление стен культового комплекса Кэрмуци в виде каменных гряд, загибающихся на восточных концах [Варенов, 1999. Рис. 1, 2] (рис. 99, 10) (промежуточный вариант между прямоугольным храмом и «усами») позволяет говорить, что район Восточного Туркестана является центральным (или пограничным) в распространении этих двух культовых традиций. На запад – курганы с «усами», на восток – культово-поминальные комплексы монгольского типа. На наш взгляд различие пантеонов урало-казахстанских и монгольских степей, вероятно, отражает своеобразие культур западного и восточного тюркских каганатов. При этом, скорее всего, речь идет о культово-погребальных представлениях родового ядра тюрков-ашинов (тюгю) джунгарских, монгольских и урало-казахстанских степей. Эти традиции значительным образом отличаются от культурных норм тюркоязычного населения Саяно-Алтая, так называемого объединения теле, где издавна сформировалась традиция курганных захоронений и погребений с конем с восточной или западной ориентировкой.

Попытаемся проследить истоки возникновения погребений с конскими жертвоприношения.

Появление этой традиции на гуннском и постгуннском этапе сложно объяснить однозначно. На первый взгляд, традиция положения черепов и шкур крупного рогатого скота, лошади и мелкого рогатого скота в специальных нишах внутри могильных ям является важнейшей чертой хуннского ИКК Монголии, Северного Китая и Забайкалья [Боталов, 2003. С. 107. Рис. 5, 6]. Однако весьма трудно предположить, что эта черта вдруг неожиданно реминисцирует спустя пятьсот (и более!) лет. Тем более что в позднехуннских, шурмакских и кокэльских памятниках Тувы, как и в гунно-самратских в урало казахстанских степях, данная черта погребального обряда отсутствует [Кызласов, 1979. С. 88–93, 95, 115–117;

Das Grberfeld …, 1984. P. 123, 25, 109–112, 114, 117, 118, 122, 127, 138–142;

Данченко, Нестеров, 1989. С. 95–98]. К этому следует добавить, что в данный период изменяется характер обустройства подобных жертвенников. В отличие от хуннских, преобладающим становятся шкуры, скелеты и черепа лошади, которые располагаются не в головных нишах, а в ногах или сбоку от ног покойника. Учитывая, что появление и закрепление данной черты погребального обряда совпадает с особой тенденцией изменения ориентационного сектора покойников в направлении СВ, В, которая становится господствующей в последующий период (VII–VIII вв.) для кочевнических памятников с обрядом ингумации со скелетом или шкурой лошади: в раннеболгарских памятниках Среднего Поволжья: Новинки, Рождественский III, Брусяны, Шелехметский II и др. [Матвеева, 1995;

Седова, 1995;

Сташенков, 1995], (Осиповка, Кривая Лука) [Богачев, Мышкин, 1995;

Федоров-Давыдов, 1984], а также в кочевнических комплексах южнорусских степей: Крупское, Чапаевск, Червоноармейское, Портовое, Дымовка, Белозерск, Якинево, Картаризовое, Сивашовка [Засецкая, 1994. С. 166, 170, 192;

Айбабин, 1985;

Археология Украинской ССР, 1986. С. 226–227]. К этому следует добавить, что погребения с восточной и северной ориентировкой, конями или его шкурой не редки среди раннеаварских и раннеболгарских памятников Панноний [Балинт, 1995. С. 43, 44;

Эрдели, 1986. С. 317– 328]. И еще об одном важном изменение, на фоне общеизменяющегося состава категорий и типов вещевого инвентаря, связанного с хронологическими особенностями, не может не обратить на себя внимание следующая особенность. Примерно с V века в степных памятниках начинает превалировать вещевой комплекс, основные типы которого имеют саяно-алтайское и восточно-туркестанское происхождение (типы конской узды, седла, наконечники стрел, колчанные «Т»-образные крючки, котлы). Важнейшей чертой является исчезновение керамической посуды в абсолютном большинстве погребений. Думается, что поиски истоков обозначенных традиций следует искать в районах, расположенных восточнее урало-казахских степей. В этой связи интересные материалы по гунно сарматской эпохе (последние века до н.э. – первые века н.э.) происходят из погребальных комплексов Южносибирского Алтая и Восточного Туркестана. Наличие ряда разнокультурных групп среди памятников этих регионов в определенной мере указывают на схожий деструктивный характер гунно сарматского этапа культур Алтая и Синцзяна, аналогично тому периоду, который падает на гуннское и постгуннское время в урало-казахстанских и восточноевропейских степях.

На сегодняшний момент большинством авторов выделяются несколько культурных типов последних веков до н.э. – первых веков н.э., определяющих этнокарту всего Сибирского Алтая.

Наиболее крупную группу составляют упомянутые уже памятники типа Булан-Коба, которые располагаются, в основном, в бассейне р. Катуни. Его составляют каменные курганы с индивидуальными захоронениями в могильных ямах с каменной выкладкой или каменными ящиками.

Ориентировка покойников в восточный сектор (Булан-Коба IV;

Белый Бон II;

Бике, к-ны 10–13, 15–18, 20–23, 26, 27;

Усть-Эдиган, к-ны 18, 25, 27;

Айрыдаш;

Иня;

Кызыл-Таш, к-н 21) [Мамандаков, 1985. С.


173–189;

Глоба, 1983. С. 116–126;

Кубарев, Киреев, Черемисин, 1990. С. 62–84;

Худяков, Скобелев, Мороз, 1990;

Суразаков, 1986. С. 203;

1987. С. 232–233;

Соенов, Эбель, 1998;

1998а].

Очень существенной чертой является наличие отдельных погребений лошадей или черепов лошади на некоторых буланкобинских могильниках (Булан-Коба IV;

Бике, Кызыл-Таш) [Мамандаков, 1985. С. 177, 179. Рис. 2, 3;

Кубарев, Киреев, Черемисин, 1990. С. 60–61. Рис. 22–24;

Соенов, Эбель, 1998. С. 164. Рис. 1;

1998а]. На наш взгляд, к этому же кругу памятников могут быть отнесены и комплексы первых веков н.э. могильник Пазырык (к-ны 23, 24) и Балактыюльский могильник, расположенные в верховьях Башкауса [Сорокин, 1977].

Особенность этих комплексов состоит в том, что в Балактыюльском могильнике покойники лежали в деревянных колодах. Наличие деревянных рам и, вероятно, гробов также отмечается в некоторых Буланкобинских комплексах [Кубарев, Киреев, Черемисин, 1990. С. 81–82. Рис. 45;

Худяков, Скобелев, Мороз, 1990. С. 89. Рис. 4;

С. 107–108. Рис. 18;

С. 114. Рис. 17].

Особую группу составляют комплексы берельско-раннекатандинского круга, расположенные в южной, юго-восточной части Горного Алтая. Их составляют каменные курганы и погребения с конем на ступеньке. В Берельских комплексах (Берель, к-ны 2, 3;

Янокур, к-н 5;

Кокса, к-н 1;

Усть-Эдиган, к-ны 15, 22;

Ороктой, к-ны 1, 14) голова покойника и морда лошади ориентированы в восточный сектор. В раннекатандинских (Катанда, к-ны 5–7;

Усть-Эдиган, к-н 1, погр. 3, 23;

Ороктой, к-ны 2, 3) ориентировка покойника и лошади на запад.

И, наконец, особую локальную группу образуют погребения кокпашского типа (Кок-Паш, Коо I), расположенные в среднем течении р. Башкауса (Северо-Восточный Алтай), по ряду схожих признаков к этому же типу также можно отнести несколько курганов долины р. Катуни (Усть-Эдиган, к-н 1, погр. 2;

Ороктой, к-н 16) [Елин, Васютин, 1984. С. 35–38;

Худяков, Скобелев, Мороз, 1990. С. 11. Рис. 15;

С.

122. Рис. 27]. Основной отличительной чертой этого типа является необычная (для Алтая) южная ориентировка покойников. Другие черты погребального обряда этих курганов: каменно-земляная насыпь или кольцевые выкладки, погребения в каменных ящиках, в деревянных колодах, с деревянными рамами, обкладка стенок могильных ям булыжниками и др.;

удивительным образом сближают эти комплексы с буланкобинскими. Общей традицией для всех памятников гунно-сарматского времени является отсутствие или крайне малое количество керамической посуды в погребениях. По всей видимости, отказ от использования керамической посуды был своеобразным погребальным явлением для кочевого населения Алтая II в. до н.э. – первых веков н.э.

При первом же взгляде, как нам кажется, очевидна культурная преемственность основных двух первых типов с каракобинскими памятниками предшествующего этапа VI–III вв. до н.э. Берельско раннекатандинские памятники, несмотря на свою относительную немногочисленность, своеобразно продолжают эстафету от комплексов пазырыкского круга к раннесредневековым памятникам катандинско-кудэргинского типа, о чем уже указывалось автором [Боталов, 1996. С. 199].

Промежуточное положение между пазырыкскими и берельскими памятниками, как нам представляется, занимают памятники типа Шибе и Айрыдаш III (III–II вв. до н.э.) [Степная полоса…, 1992. С. 169–171].

Таким образом, в данном случае мы не склонны полностью отрицать тот факт, что, бесспорно, просматривается определенная линия эволюционного развития постпазырыкских памятников в комплексах раннетюркского облика, хотя и то, что крайняя малочисленность комплексов последнего века и до первого века н.э. указывает на то, что в Алтайском ареале в это время действительно происходили какие-то коренные преобразования, которые, скорее всего, были обусловлены притоком нового населения.

Таким образом, в регионе Сибирского Алтая традиция погребений с конем или с костями, восточные ориентировки покойников сложились в древнейшее время и продолжали свое развитие в основных культурных типах гунно-сарматского периода. Обращает на себя внимание, что в это же время из погребений исчезает или резко сокращается керамическая посуда. Вероятнее всего, в данный период в Алтайском ареала закладываются основные черты тюрко-телесского ИКК. Аналогичные процессы демонстрируют отдельные погребальные комплексы Синцзяна. Наряду с большим массивом исследованных в долине р. Или и Восточном Притяньшанье памятников сако-усуньского историко культурного комплекса (V–II вв. до н.э.) (каменные курганы, кольцевые ограды, каменные и деревянные облицовки стен и перекрытия могильных ям, западная ориентировка покойника) (Наньвань, Темулткэ, Хэйшаньтоу, Мучан, Халатубай, Цюньбакэ, Айдин, Субаши, а также могильники Содунь Булак, Чавахагоукоу, Шанхусян и др. [Опалев, 2000. С. 201–202;

Синьцзян Куэрайши…, 1999. С. 32–37;

Синьцзян Шаньшань…, 1984. С. 41–44;

Синьцзян Синьюань…, 1988. С. 59–64;

Синьцзян Луньтайсянь…, 1991. С. 684–693;

Синьцзян Хэцзинсянь…, 1990. С. 511–517;

Синьцзян Шихэцзы…, 1999. С. 38–46;

Синьцзян Синь Юань…, 1985. С. 21–25;

Синьцзян Чабучаэрсянь…, 1999. С. 17–28;

Лю Баошань…, 1998. С. 3–11;

Шанньшань Субэйша муцюннь ихао муди…, 1997. С. 138–149;

Шанньшань Субэйша муцюннь саньхао муди, 1997. С. 150–170;

Чабуэрсянь Содуньбулаке…, 1997. С. 371–385], в гунно-сарматское время здесь появляются комплексы (Чаухугоукоу 3;

Ярхото), которые характеризуют каменные курганы, вымостки, ограды или бескурганные захоронения в прямоугольных могильных ямах с деревянными гробовыми конструкциями или каменными облицовками или перекрытиями. Погребение с конем или костями черепа скелета расположены сбоку, на ступеньке или в ногах покойника. Наиболее устойчивую восточную ориентировку демонстрируют погребения из могильника Чаухугоукоу [Хэцзинсянь Чаухугоукоу…, 1997. С. 233–260]. Погребение могильника Ярхото имеет неустойчивый сектор ориентации с преобладанием в ЮЗ сектор [Молодин, Кан Ин Ук, 2000]. Кроме того, в Турфанском оазисе в последние годы продолжаются исследования саксонского курганного могильника Янхай 2. Погребение 249, относящееся к III в. до н.э., по сообщению профессора Лю Энь Го, представляло собой курганный комплекс с захоронением коня на подкурганной площадке и подбойное захоронение (подбой заложен деревянными бревнами) головой на запад. Что касается вещевого комплекса данных памятников, то здесь аналогично, как и на Алтае, резко сокращается количество керамической посуды.

Приведенные наблюдения позволяют предполагать, что схожие черты погребального обряда, проявляющиеся в отдельных группах памятников Алтая и Восточного Туркестана на гунно-сарматском этапе, легли в основу формирования здесь тюрко-телесского комплекса, распространившегося в V–VI вв.

Носителями этих традиций первоначально, вероятно, стали тюркокультурные племена ранних болгаров (оногуры, кутригуры, савиры) и аварского союза племен, активно смешивающихся с остатками гуннского населения в пределах степей и лесостепей Центральной Евразии.

Насколько позволяют судить современные археологические данные, развитие этой традиции на последующем этапе происходит в рамках Саяно-Алтайского ареала. Несмотря на то, что в раннетюркский период среди телесского населения Саяно-Алтая господствующей является восточная, в меньшей мере южная, ориентировка покойников в погребениях с лошадью [Овчинникова, 1990. С. 11;

Nesterov, 1995. Fig. 1–8;

Frh-und hochmittelalterliche…, 1982. Abb. 13–15, 17–22;

Frhmittelalterliche…, 1982. Abb. 9, 11, 14, 16, 17, 19, 20, 28, 30, 33, 34, 31, 41, 43), определенная доля исседованных погребений VI–VIII имеет ориентировку покойников головой в западный сектор [Nesterov, 1995. Fig. 9;

Frh-und hochmittelalterliche…, 1982. Abb. 23). Не редкой является западная ориентировка в погребениях с конем раннесросткинского (инского) этапа в памятниках VII–VIII вв. Верхнего Приобъя [Неверов, 1988. С. 17;

Могильников, 1981. Рис. 27]. По мнению С.П. Неверова, данные памятники (Иня, Ст.

Шарап, Чудская гора, Усть-Тартасский, Гоньбае) появляются в результате проникновения в лесостепное Приобье кочевого тюрского населения Горного Алтая на самом раннем этапе в VI–VII вв. [Неверов, 1988. С. 16–17], из чего следует, что формирование раннетюркского населения Приобья происходит в результате диффузий тюркских кочевников Алтая-Телесского ареала и местного лесостепного угро самодийского населения Южной Сибири. Эта реконструкция довольно четко подтверждается тем фактом, что на значительной территории лесостепного Зауралья и Юго-Западной Сибири, обживаемой населением культур угорского и самодийского круга (саргайская, кашинская, большереченская, одинцовская, релкинская и др.), в погребальных комплексах западная и северо-западная ориентировка являются, если не абсолютно господствующей, то наряду с северной занимает главенствующее положение [Елагин, Молодин, 1991. С. 48, 50–53;

Матвеева, 1994. С. 114;

Полосьмак, 1987. С. 22, 23, 51, 61;

Корякова, 1988. С. 187. Табл. 1;

Культура зауральских скотоводов…, 1997. С. 134. Диаграмма 2;

Беликова, Плетнева, 1983]. Результатом довольно длительного взаимопроникновения тюркского и угро самодийского населения является формирование собственно сросткинской культуры к IX в. [Неверов, 1988. С. 16], которая Д.Г. Савиновым не без основания соотносится с культурой населения кимако кыпчакского каганата [Савинов, 1976;

1979;

1984]. С этого времени, вероятнее всего, начинается расширение кимако-кыпчакского ареала на запад в Урало-Казахстанскую лесостепь и впоследствии в степь, что точно отразилось на страницах арабо-персидских и европейских источниках (Худуд Ал-алем, Ал-Балхи, Махмуд Кашгарский, Ал-Истахри, Ибн-Хаукаль, Ал Масуди, Константин Багрянородный, Матвей Эдесский и др. [Худуд Ал-алем, 1930. С. 24. Л. 185;


Кумеков, 1972. С. 55–59;

Багрянородный Константин, 1934. С. 15;

Агаджанов, 1969. С. 158]. Возникновение и сложение сросткинской культуры знаменует собой формирование вначале кимакского, а в последствии кыпчакского единого этнополитического ядра.

В этнокультурном плане этот процесс ознаменовался, вероятно, активной тюркизацией угорского населения Южного Урала и Западной Сибири.

Попытаемся реконструировать историческую ситуацию, которая сложилась в урало казахстанских и восточно-европейских степях в раннетюркский период.

После ухода основной части гуннского союза далее на запад, в бассейне среднего течения р. Уфы к V в. н.э. формируется Турбаслинская культура, которая продолжает существовать вплоть до VIII в.

н.э. Население ее, по всей видимости, ведет оседлый (или полуоседлый) образ жизни, однако основные ее слагающие элементы: небольшие грунтовые курганы с индивидуальными захоронениями, узкими прямоугольными ямами с нишами и подбоями, с северной ориентировкой покойников, искусственной деформацией черепов, а также соответствующий набор вещевого инвентаря имеют кочевнический гунно-сарматский облик. В этот период в отдельных турбаслинских и позднеименьковских памятниках наблюдается определенное воздействие со стороны тюркокультурного степного ареала. Это выразилось, на наш взгляд, в появлении среди турбаслинских комплексов погребений со шкурой коня на ступеньке (Коминтерновский II, погр. 46;

Кушнаренковский, погр. 2, 27), а также поясных наборов с элементами геральдического стиля [Генинг, 1977. С. 95–104;

Казаков, 1996. С. 55. Рис. 5;

1998;

Боталов, Полушкин, 1996. С. 184]. Аналогично этому в Зауралье появляются гунно-сарматские памятники, в которых наблюдается присутствие местного угорского компонента. Это выразилось, прежде всего, в наличие в этих комплексах характерной кашинско-прыговской зуральской лесостепной керамики [Шарапова, 2000. С. 23;

Боталов, Полушкин, 1996. Рис. 1, 1–5;

Рис. 3, 2].

В определенной мере неизменная культурно-историческая ситуация продолжала сохраняться в пределах оазисных зон Южного Казахстана и Средней Азии. Здесь продолжают свое развитие ранее существующие историко-культурные комплексы. До IV–V вв. в пределах Семиречья и Прииссыкулья существуют усуньские памятники, а в пределах Таласской долины, Средней Сырдарьи, Ташкентского оазиса продолжают существование культуры аланско-кангюйского ИКК. По мнению А.К. Амброза, отдельные комплексы Шаукушумского могильника могут быть датированы даже VI – VII вв. н.э.

[Амброз, 1981. С. 21. Рис. 10]. И, наконец, сохраняется вплоть до VIII в. довольно крупный очаг джетыасарских комплексов. Хотя в целом оазисное население культурных ареалов, расположенных на южной периферии казахстанских степей, испытывает экологический криизис, связанный с общим усыханием Приаральского региона.

На наш взгляд, наиболее применим термин «постгуннские» памятники именно к джетыасарским комплексам V–VIII вв. (могильники Алтынасар 4, 4а, 4в, 4ж, 4м, 4о, 4р, 4т;

Томикасар;

Касасар). При этом эти комплексы не демонстрируют кардинального изменения гунно-сарматских погребальных традиций (сырцовые склепы и земляные курганы с индивидуальными грунтовыми погребениями с положением покойника на север). Вероятно, к инновациям в джетыасарских комплексах этого периода стоит отнести появление традиции захоронения лошадей или шкур лошади в могильных ямах (курганы 62, 209, 212) [Левина, 1996. С. 120], а также появление предметов восточного (тюркокультурного) круга (жесткие седла, конская узда, включающая костяные подпружия, пряжки и чубуки, железные стремена и удила), а также пояса геральдического стиля [Левина, 1996. Рис. 94, 96, 127, 130–132, 134–138]. То есть, очевидно, что и здесь при сохранении единокультурности населения, оставившего позднегуннские джетыасарские памятники наблюдаются те же инновационные тенденции, что и в постгуннских памятниках Южного Урала. Вероятнее всего, этот факт не случаен. Как нам представляется, даже после исхода отдельных племен этой конфедерации на северной и южной периферии Урало-Аральской пастбищно-кочевой провинции, между зонами Приаралья и Южного Урала поддерживались определенные коммуникационные контакты. Происходили они посредством отдельных групп кочевого населения или эта связь сохранялась как система торгово-обменных контактов между двумя разноландшафтными хозяйственными зонами, сказать трудно. Думается, основа этого коммуникационного ареала лежала в этнокультурном единстве населения его северной и южной провинций, которое возникло с первых веков н.э. и продолжало свое развитие вплоть до VIII в. Это единство подтверждается не только в наличии отдельных типов керамики в турбаслинских и бахмутинских памятниках Южного Приуралья весьма сходных с типом джетыасарской посуды, а также, что весьма важно, находки и в тех, и в других памятниках схожих оригинальных предметов культового назначения. Речь идет о зооморфной керамической пластике на ритуальных сосудах и антропоморфных изображениях в металле. Особенно поражает абсолютная схожесть металлических мужских фаллистических фигурок, обнаруженных в Алтынасарских, Бирском, Кушнаренковском могильниках [Левина, 1996. Рис. 169;

Генинг, 1977. С. 106. Рис. 11, 1].

Таким образом, в низовьях Сырдарьи в переходный постгуннский и раннетюркский периоды продолжает свое существование джетыасарская культурная общность, которая, судя по всему, неразрывно связана с постгуннским населением Южного Урала. С определенной осторожностью сегодня можно лишь наметить сложные вопросы атрибутации историко-культурного комплекса данного населения (эфталиты, хиониты, кидариты), так как историко-археологические реалии северо-запада Средней Азии в определенной мере позволяют построить логику историко-культурного процесса трансформации культуры южноказахстанских гуннов в период раннего средневековья. Племена хионитов и эфталитов, по устоявшемуся мнению, соотносятся с «белыми гуннами». По наблюдениям И.

Маркварта, основанным на анализе «Суйшу» и «Бэйши», ряд династий «белых гуннов» вышли из племени ун, которое также носит название куни (хуна). Последние, в свою очередь, в качестве самостоятельного народа упоминаются в 470 г. в бахитарийской надписи Скандогунны. Их происхождение связано с родом европейских гуннов Аттилы. Некто Ху/Тайсы (которого Хирт отождествлял с сыном Аттилы, имя которого читалось как Irnas, Irnach, Hernac) стал править страной Яньцай ши Судэ. Еще до смерти отца «Ирник был господином восточной части империи» [Аристов, 1904. С. 49]. Упоминается также, что основной военной силой эфталитов являлись гунны, которым они предоставили полную свободу. В 90-х гг. V в. переправились через Амударью и завоевали Тохаристан, Пенджай, Уструшану, Согд, часть Гургана, Арашар [Кондратенко, 1994. С. 34–38]. Таким образом, письменные источники довольно прозрачно говорят о господстве гуннов-эфталитов в стране Судэ Яньцзяй со второй половины V в. н.э., что довольно точно соотносится с тем массивом кочевнических гунно-сарматских джетыасарских комплексов, основное количество которых действительно появляется со второй половины V в. н.э. Однако думается, что исторические судьбы последних среднеазиатских гуннов требуют отдельного тематического исследования. В данном контексте нас в большей мере интересуют те инновации, которые появляются в среде постгуннского населения, тем более что эти традиции позволяют говорить о начале тюркизации Среднеазиатского региона на юге и лесостепного ареала на севере. Этот период ознаменовался появлением вначале на восточной окраине, а затем и в глубине Казахстанской степи таких комплексов как Чиликты, Егиз-Койтас, Бобровский, к-н 6, Кара Агач, которые характеризуют погребения с восточной ориентировкой и наличие в них коня или его шкуры [Кадырбаев, 1952;

Савинов, 1984. С. 33;

Арсланова, 1980. С. 84–89;

Козырев, 1905]. Эти памятники указывают на начало расширения на запад, в урало-казахстанские степи, саяно-алтайского (телесского) ареала.

Однако на этом этнокультурном импульсе следует остановиться многим ниже, так как он знаменует начало историко-культурного этапа, связанного со сложением нового огузо-печенежского и кыпчако-кимакского ареалов в урало-казахстанских и северосреднеазиатских степях и оазисах, начало которого в большей мере падает на VIII в. Нас же в большей степени интересует каков этнокультурный облик населения, оставившего археологические комплексы, рассматриваемые в данном исследовании.

Насколько свидетельствуют исторические реалии, большая часть временного этапа V–VIII вв., который как мы выяснили, покрывают в массе своей курганы с «усами», падает на период существования Западно-Тюркского каганата. Вопросам культурной исторической атрибутации населения Южного Казахстана в период Западно-Тюркского каганата посвящено последнее фундаментальное исследование Айман Досымбаевой [Досымбаева, 2006].

Следует отметить, что эта работа в целом описывает и интерпретирует уникальные культово мемориальные и погребальные комплексы Жайсан (Чуйская долина) и Мерке (северо-запад Киргизского Алатау), существование которых охватывает самый поздний этап Западно-Тюркского каганата (после VIII в.) и связано с приходом в эти территории восточно-тюркского населения из Монголии после распада второго каганата, на что указывает сам автор [Досымбаева, 2006. С. 49–51, 115, 156].

Однако в своем итоговом разделе автор подробнейшим образом реконструирует этнокультурную ситуацию на территории казахстанской степи в период существования каганата. Считаю необходимым привести основные положения реконструкции, которая в основе своей опирается на последние исследования письменных источников в работах Ю.А.Зуева. Так, по мнению исследователей первоначально землями западнотюркского каганата являлись территории между реками Ими, Чуи и Таласа. Хотя в годы правления Истеми-хана (552–576 г.) и его сына Тарду, в его состав входили земли от Восточного Тюркестана, где подвластные им племена се-яньто («семь мужей-предводителей» – jeti ezen) контролировали узловой участок Великого Шелкового пути с оазисными государствами Иу, Гаочан, Яньци и до Каспийского и Черного морей, где представители правящих родов Ашины и Дулу встали во главе Хазарского и первого Болгарского каганатов [Плетнева, 1982].

Граница между Западным и Восточным тюркскими каганатами проходила по восточной стороне Алтайских гор. Основные территории западнотюркских каганатов первоначально (т.е. до прихода тюрков Истеми-хана – С.Б.) были заселены народом Он Ок Будун или «десяти стрел», то есть десяти племен. Пять из них имели наименование Дулу и расселялись на землях между Или и Чу, а пять племен Нушеби – на землях между реками Чу и Талас [Зуев, 2004;

Досымбаева, 2006. С. 153]. Несколько ниже А.Досымбаева простраивает следующию линию развития он ок будун – продолжатели усунь / ашинской и аштак / ашидэ традиций, впоследствии их приемниками стало одно из племен онок-тюрчеши. Здесь же автор расширяет границы расселения народа «десяти стрел» до пределов Семиречья и Центрального Казахстана [Досымбаева, 2006. С. 156]. Справедливость подобных построений, на наш взгляд, вполне справедлива. Во-первых, общий анализ письменных источников по истории усуней и ашинов, в особенности анализ единства текстов генеалогических легенд этих народов [Зуев, 1967] неизбежно наводит на мысль о единых истоках, а, следовательно, и территориях формирования древнетюркского и древнеусуньского этносов до момента их переселения в Семиречье – в Юго-Восточном Туркестане (оз.

Баркуль).

Ассоциации тождества ашинов с усунями неизбежно возникают и при разборе самого слова и сопоставлении его с хотако-сакским asana («синий», «небесный»), представляющим несомненный вариант этнонима асман, скрывающегося под транскрипцией «усунь». Правомочность данного сопоставления надежно поддерживается текстами древнетюркских рунических надписей, в которых династийные тюрки каганата обозначены термином kok («синий», «небесный»), являющимся калькой разнообразных асман и амана (ашина).

На эти параллели нами уже указывалось ранее [Боталов, 2003а. С. 39–40]. Что же касается правомерности расширения территории расселения народа он ок будун, то очевидно, что согласно существующей письменной традиции, информация об этих племенах, как впрочем и ставках западнотюркского каганата Суят, Баласагун, Мерке, Аспара, была важно лишь постольку, поскольку они располагались вдоль оси маршрута Великого Шелкового пути Турфан – Тараз – Чаи – Согд, пролегающий вдоль долин Или, Чу и Таласа. Естественно, что средневековых информантов, прежде всего, интересовали племена, народы, которые расселялись вблизи того или иного участка пути, а также их ставки и города как промежуточные точки маршрута. Важен тот факт, что эти племена приводится как единый народ, целиком вошедший в состав западнотюркского каганата. В отличие от этого населения, особое внимание в письменных источниках второй половины VI века уделяется эфталито ашинским взаимоотношениям.

Противостояние тюрков и белых гуннов (эфталитов) закончилось поражением последних от войск Истеми Хана и Сасанидского Ирана в 557 г. После этого Западнотюркскому каганату отошли земли восточнее Джейхуна (Аму-Далья), включая Маверанарх, часть Ферганы, Катгар, Хотан и города Западного Туркестана, контролируемые ранее белыми гуннами [Досымбаева, 2006. С. 153]. Хотя вероятно это событие интерпретируется Л.Н. Гумилевым как победа над аварским союзом племен, в который входили хуни (хи ониты), вар, огоры в 658 г., на северных берегах Аральского моря, а поражение эфталитам было нанесено у Карши (Несеф) гораздо позже, в 565 году [Гумилев, 1993. С. 35– 40]. Не вдаваясь в суть этих противоречий, заметим, что в целом на начальном этапе сложения западнотюркского каганата складывается следующая этнополитическая диспозиция. С первых шагов деятельности Истеми-хана в центре Южного Казахстана складываются первые ставки с центрами в Суябе, Балассагуне, Мерке, Аспаре, на прилегающих территориях проживания народа он ок будун и «десяти стрел», составивших основу каганата. На востоке и северо-востоке, по мнению С.М.Ахинжанова, с западнотюркским каганатом объединились телесские племена се-яньто (семь мужей предводителей). Отмечается также об уходе части этого населения (70000 человек) в степи Центрального и Восточного Казахстана [Ахинжанов, 1989. С. 95–97]. Как уже упоминалось, вероятно, от имени Великого Хана они осуществляли контроль над государствами и городами Восточного Туркестана, стоящими по маршруту Шелкового Пути. В этой диспозиции очевидно, что экспансионные векторы западнотюркской кочевой державы были устремлены на юго-запад (619 г., 623 г. – разгром Сасанидской державы Хосрова Первиза) и северо-запад (558 г. – выход к Волге, 577 г. – вторжение в Крым, начало XII в. – завоевание сыном Истеми-Хана – Тард, Северного Кавказа, присоединение Букана и Керчи) [Досымбаева, 2006. С. 153–154;

Гумилев, 1993. С. 35]. Из этой же логики следует, что вся гигантская степная территория к северу от Таласо-Илийского Междуречья, включающая в себя стратегические районы Центрального Казахстана (Иргиз, Тургай, Улутау, Сары Арка) и примыкающие к нему Южное Зауралье и левобережье Восточного Казахстана, словно выпадает из геополитической канвы. Это может свидетельствовать лишь о том, что эти важные для кочевой империи регионы изначально входили в ее состав. Вероятнее всего вместе с долинами части Сырдарьи, Таласа, Чу и Или они составляли единую пастбищно-кочевую провинцию, в пределах которой и осуществлялась сезонное кочевание объединения племен, получившие название он ок будун или «десяти стрел».

Трудно сказать точно, когда население этого союза заселило данные территории. Определенный ответ содержится в информации об этнониме Дулу, который принадлежал пяти из десяти племен данного союза. Как известно, представитель этого рода хан Куврат в 631 году основывает Великую Болгарию [Плетнева, 1982. С. 48]. Отношение столь представительной части племен народа «десяти стрел» к болгарскому союзу племен позволяет рассматривать объединение он ок будун как могущественную на тот момент кочевую конфедерацию в юго-восточной Евразии и Западной Азии.

Дело в том, что, по мнению Димитра Димитрова, основанного на данных истории Моисея Хоренского и Анонима Хронографа, первые праболгарские племена проникают в Восточную Европу уже в раннегунский период (возможно в составе хуннской орды – С.Б.) в 354 году.

Присутствие их в прикавказских и прикаспийских степях, а также на берегах Азовского моря в данный и последующие периоды довольно точно зафиксировано в различных источниках под разными именами: в греческих – под названием уногунтор, в армянских – вх’ ндуры / огондор / олхонтор, в староеврейских – в-н-т-нт-р, в арабских – венендер / нендер/ [Димитров, 1987. С. 47–48]. К 480 году огурско-болгарский союз стал главенствовать в Северном Причерноморье [Гадло, 1979. С. 58–59]. Как уже упоминалось, по мнению С.Г. Кляшторного и Д.Г. Савинова, первоначально болгарские племена, бывшие частью народа теле и входившие в союз огурских племен, обитали в степной и лесостепной зонах Казахстана и Западной Сибири [Кляшторный, Савинов, 1994. С. 63]. Таким образом, данных письменных источников стыкуются, а ареал праболгарского союза, по крайней мере в V веке, действительно включает территории Причерноморья, прикаспийских (уногундуры, огуры, угроги, сарагуры, оногуры) и урало-казахстанских степей (пять племен Дулу (Дуло) народа «десяти стрел».

Что касается археологического аспекта, то своеобразной иллюстрацией существующих исторических реалий, вероятнее всего может являться обширный материал, собранный Рашно Рашевым, включающий комплексы V–VII вв. степного региона Восточной Европы на страницах издания «Праболгары V–VII вв.» [Рашно Рашев, 2004]. Многочисленные аналогии предметов вооружения (трехлопастные ромбические черешковые наконечники стрел, якорьковидные крючки для колчанов, ланцетовидные втульчатые наконечники копий), конской узды (прямоугольные, трапециевидно подпрямоугольные железные и костяные пряжки, чубуки, лечики для жесткого седла), предметы полихромного стиля и особенно керамического комплекса (горшки вытянутых пропорций или с оконтуренным ребром, отогнутым венчиком с защипами или насечками, кувшины), которые уже неоднократно приводились выше. Ряд этих аналогий своеобразно дополняется схожими категориями сопровождающего вещевого инвентаря, обнаруженного в раннеболгарских комплексах Самарской Луки [Матвеева, 1997;

Багаутдинов, Богачев, Зубов, 1998], приводимых выше.

Таким образом, приведенные исторические и культурные параллели позволяют утверждать о неком единстве раннетюркского населения Восточной Европы (ранние болгары оногурского союза) и населения урало-казахстанских степей (он ок будун, объединение Дулу и Нушеби). При этом особо следует заметить, что существующее конструктивное своеобразие в архитектуре погребальных и культовых комплексов Восточной Европы (погребение с северо-восточной и западной ориентировкой конем или шкурой лошади, мегаплановые подпрямоугольные сооружения из камня и кремацией на стороне, курганы-кострища), с одной стороны, и курганы с «усами» и селенташские комплексы в урало казахстанских степях не позволяют в полную меру ставить между ними знак тождества. Вероятно, и те и другие составляли пеструю многокультурную тюрко-телесскую основу Западного Тюркского каганата, безусловно особую.

Для того чтобы более ярко оконтурить исторические судьбы урало-казахстанского тюркокультурного населения в данный период, считаю необходимым несколько страниц уделить последующему этапу историко-культурного развития.



Pages:     | 1 |   ...   | 13 | 14 || 16 | 17 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.