авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |

«Российская академия наук - Уральское отделение Институт истории и археологии Южно-Уральский государственный университет *** С.Г. ...»

-- [ Страница 17 ] --

К этому следует добавить факт наличия традиционной для Южного Зауралья тальковой примеси в тесте кашинско-прыговской посуды. Думается подобные параллели и совпадения вряд ли случайны. Как известно, вопросы поиска генетической основы кашинско-прыговской керамической традиции сегодня еще далеки от своего разрешения. Однако, учитывая вышеозначенные наблюдения с определенной осторожностью можно предположить, что где-то в регионе, ограниченном левобережьем Исети и правобережьем Тавды, включающем бассейны Ниццы и Туры на протяжении довольно длительного периода проживало значительное количество палеоугорского населения, культурогенез которого напрямую связан с автохтонными племенами Зауралья. В определенные периоды с ухудшением палеоландшафтных условий в полосе южно-таежной зоны и изменением родо-племенной этнокультурной конъюнктуры в лесостепной зоне определенная часть этого населения устремилась в южном направлении. Подобные миграции таежного угросамодийского населения в переходный период IX–VIII вв. до н.э., описанные выше, привели к переселению большой группы гамаюнских племен, которые, вероятнее всего переселились из северных районов выше очерченного региона. В случае же с кашинско-прыговскими миграциями мы можем лишь принципиально обозначить вектор проникновения населения – носителей керамики с гребенчатой, гребенчато-накольчатой и гребенчато-шнуровой традицией орнаментации. Это объясняется, прежде всего, крайне слабой изученностью Пышма Тавдинского микрорайона.

Вероятнее всего из этой же зоны и территории севернее происходит традиция накольчато фигурно-штамповой и шнуровой керамики синдетско-туманского типа. Появление керамики этого типа в конце раннего железа лишь маркируется в комплексах лесного Зауралья. Данные миграционные процессы в Южном Зауралье привели к серьезной транскультурной перегруппировке. Прекращают свое существование (в традиционно-археологическом смысле) иткульская и саргатско-гороховская культуры в горно-лесной и лесостепной зонах. Процесс микширования местного и пришлого населения, на наш взгляд, был постепенным и относительно мирным, т.к. в контакт вступало, вероятно, близкородственное местное угро-иранское население с пришельцами угро-самодийского облика. В этой связи переходный этап культурных трансформаций, скорее всего, растянулся на несколько столетий начала I тыс.н.э.

Возвращаясь назад к вопросу саргатских культурных трансформаций, заметим, что более мощный импульс лесного и таежного населения – носителей фигурно-штамповой и желобчато-накольчатой керамики наблюдается в III–II вв.до н.э. вдоль бассейна Иртыша и Оби. Вероятнее всего ухудшение палеоэкологических условий приводит к миграции угро-самодийского сперановского населения подчевашской культуры Поиртышья и Барабы и кулайских лесных племен Приобья (рис. 4, 15).

Определенный период (до рубежа эр) это население проживает черезполосно с саргатскими и новочекинскими племенами Барабы [Елагин, Молодин, 1991. С. 99] и саргатским и большереченским населением Приобья, постепенно ассимилируя и вытесняя его.

Как известно, фиксируются контакты саргатского и кулайского населения и в пределах омского Прииртышья, а также в бассейнах Оми и Тары в IV–III вв.до н.э., что хорошо фиксируется в материалах керамических могильников Карташово I Богдановского городища [Могильников, 1986. С. 26. Рис. 1, 2].

Этот факт указывает на то, что миграция таежного угро-самодийского населения на саргатскую общность была весьма масштабной. В результате ее саргатская общность сокращается до пределов территорий Тоболо-Иртышья, то есть до пределов своего праядра. При этом вероятнее всего фактором культурной консолидации на этом и последующем этапе для саргатского населения Тобол-Иртышья явился союз с вновь пришедшим сюда в конце III–II в.до н.э. юэчжийско-сарматским населением, переселившегося в степные и лесостепные районы Урала, Западной Сибири и Казахстана и вытесненного из Хесийского (Гансюйского) коридора и Восточного Туркестана хуннами в III–I вв.до н.э. (рис. 4, 18–20). В оазисных районах севера Средней Азии и юга Казахстана это переселение своеобразно маркируется появлением подбойно-катакомбных комплексов так называемого лявандакского типа с сарматско-юэчжийским историко-культурным комплексом (рис. 4, 18, 19, 32) [Боталов, 2003. С. 89–99]. В Поиртышье эта миграция опредмечивается появлением известных вождеских комплексов среднесарматского времени (Исаковский I, Сидоровка, Тютрино) (рис. 4, 26) [Корякова, 1997. С. 146–151], а также массовым появлением лакового покрытия и предметов китайского и центрально-азиатского происхождения [Погодин, 1998;

Довганюк, 1997]. Именно с этого периода саргатская культура претерпевает серьезные изменения погребальной обрядности, которые выразились в появлении больших царских курганов с пышными элитарными воинскими погребениями [Берсенева, 2005. С. 20–23] сарматского облика [Погодин, 2000]. С приходом этой сармато-юэчжийской волны, по всей видимости, значительно изменяется социальная стратификация саргатского общества. Вероятнее всего пришельцы составили новый вождеский клан. Резко возрастает роль этой новой кочевой элиты.

Несколько позже во II в.н.э. его сменил новый раннегуннский компонент в саргатской культуре, вследствие чего в большом количестве появляются погребения гунно-сарматского облика (одиночные погребения в узких подпрямоугольных ямах с северной ориентировкой и раннегуннским набором вещевого инвентаря) [Культура зауральских скотоводов…, 1997. С. 15–19, 28, 30–41, 44–46, 64. Табл. 3;

Матвеева, 1994. С. 24, 38, 39, 73, 75, 76, 78, 79, 82–84, 88, 89, 91, 92, 94, 95] (рис. 103).

Все вышеперечисленные импульсы со стороны урало-казахстанских степей и из пределов южнотаежной кромки лесов и тайги Зауралья и Западной Сибири неизбежно приводят к длительному кризису в недрах саргатской общности, что выразилось в постепенном затухании и упадке саргатских городищ с рубежа эр и, особенно, в первых веках новой эры! Саргатское общество, помимо сохраняющегося до этого периода в его недрах общего кризиса, претерпевает кардинальные изменения на его восточном и юго-восточном флангах. Дело в том, что приход в горные районы Саяна и Алтая гяньгуйского населения, вытесненного хуннами из Северо-Западной Монголии и Восточного Туркестана во II в.до н.э., который археологически отобразился тесинскими и булан-кобинскими трансформациями, в Минусе формируется Таштыкская общность, а в горной Туве и на Алтае возникают многочисленные переходные типы (кокэльский, кокпашский, балактыюльский, раннекатаидинский, берельский и др.) зарождающегося могучего тюрко-телесского сообщества [Боталов, 2003] (рис. 4, 42). Это население уже к III–IV вв. занимает лесостепную широту Алтая и Приобья, оттеснив, а затем ассимилировав кулайские угро-самодийские племена. С возникновением Верхнеобской (Новосибирское Приобье), Одинцовской (Бийско-Барнаульское Приобье) (рис. 104) культур в IV–V вв.н.э. мы, вероятно, можем констатировать то, что крайняя восточная часть ранее существовавшей урало-сибирской общности становится новым тюрко-угорским анклавом будущего зарождающегося нового этнокультурного единства. По мнению А.А.Казакова с данного периода начинается тюркизация Верхнего Приобья [Казаков, 1996. С. 176–177].

Хотя в этой связи следует заметить, что этот процесс автор видит как следствие непосредственного влияния хунно-сянбийских племен на районы Алтая и Приобья, с чем можно согласиться лишь отчасти.

Во-первых, на сегодняшний день фактически неизвестны алтайские памятники, которые бесспорно можно было бы связать с центрально-азиатскими хуннами [Худяков, 1996] (исключение составляют печи для обжига хуннской керамики) в период существования Хуннской империи. Во-вторых, одинцовский и верхнеобский культурогенез, как уже сказано, непосредственно связан с воздействием горно-степных вышеозначенных культур и типов предтюркского облика, в которых появляются такие важные маркеры как погребения с восточной ориентировкой и конем (катандинский тип), погребения с конем (кудэргинский тип), кремация (Обские Плесы) и характерный для тюрко-телесского комплекса вещевой набор (конская узда с эсовидными или костяными двудырчатыми псалиями, чумбуры, стремена, однолезвийные палаши с кольчатым навершием, т-образные петлевидные колчанные крючки и др.).

В этот период, среди указанных памятников лесостепной полосы юго-западной Сибири появляются немногочисленные, но весьма яркие воинские комплексы, маркирующие сложение нового проаварского и проболгарского пласта тюрко-угорских народов. Речь идет о знаменитых одиночных погребениях Тугозвоново, Сопка, погр. 688, Татарские могильники, Ераска, Троицкий Елбан I, Обские Плесы II и др. (рис. 105). Последующее стремительное проникновение этого тюркизированного полукочевого населения, как в прочем и смещение всего массива угро-иранского и угро-самодийского лесостепного населения Зауралья и Западной Сибири в первой половине I тыс.н.э. сегодня не требует особых исторических и археологических подтверждений. В этой связи особо хочется заострить внимание на важное наблюдение, которое было сделано А.П.Бородовским по материалам раскопок могильника Юрт-Балык-8 (кург. 23) и Умны-4, относящихся к раннему этапу Верхнеобской культуры VI–VII вв. Украшение головы, костюма и пояса, найденные в 1 и 2 погребении кургана 23 Юрт Балык 8, позволили автору прийти к выводу о типичной тюркской культурной традиции в рассматриваемых элементах внешнего облика погребенных, сформировавшихся в лесостепном Приобье в период, предшествующий широкому проникновению сюда тюркских групп (с точки зрения автора) [Бородовский, 1988. С. 45–46]. Однако с нашей точки зрения в конкретном случае данные факты, вероятнее всего указывают на то, что проникновение собственно тюрков и телесцев и тюркизация угро самодийского лесостепного населения Приобья, это процессы разного порядка. Возникновение в IV–V вв. в пределах Алтая такого мощного этнополитического центра, коим явился союз теле, неизбежно привело к созданию некоего нового культурно-генетического очага, который с этого периода стал активно влиять на соседствующие с ним восточные районы ирано-угорской (самодийской) общинности.

Результат – неизбежная культурная трансформация восточно-угорского населения и замена этнокультурных и, думается, лингвистических ориентиров. С нашей точки зрения указание инновации в могилах Юрт Балыкском 8 и Умны 3 не эпизодические и неожиданные явления, а своеобразный показатель окончательного сложения этапа тюркизации приобского населения. Однако начало его падает на более ранний период, который соотносится с первыми веками новой эры.

Сегодня очень трудно говорить о характере этнокультурных трансформаций лесостепного Приобья и Барабы в этот период. Разрозненные материалы, имеющиеся на сегодняшний день, не позволяют четко представить обширный сперановский этап (II–I вв.до н.э. – V–VI) подчевашской культуры Барабы, в памятниках которых наблюдается слабое присутствия саргатских черт [Елагин, Молодин, 1991. С. 98–103], а также финал фоминского этапа кулайской культуры с аморфным так называемым переходным этапом III (или второй половины IV) – V вв. [Казаков, 1996. С. 166–171]. Тем не менее, этнокультурные процессы, которые имели место в Верхнем Приобье и Поиртышье в течение первой половины I тыс.н.э. позволяют наметить новый этап в существовании большого угро самодийского Урало-Сибирского единства. Процессы, которые произошли здесь в первые века н.э., кардинальным образом изменили этнокультурную карту региона.

По вопросам культурогенеза Новосибирского Приобья и лесостепных районов Алтая сегодня существует довольно внушительный список литературы, посвященный памятникам фоминского этапа кулайской культуры, переходному этапу, одинцовскому или сошинскому этапу соответственно Верхнеобской или Одинцовской культуры [Грязнов, 1956. С. 113;

Троицкая, 1981. С. 111–119;

1987. С.

86;

Троицкая, Новиков, 1998. С. 78;

Казаков, Неверов, 1991. С. 168;

Казаков, 1996. С. 166–177;

Горбунов, 1993. С. 80;

Горбунов, 2004. С. 92–95] (рис. 104).

Бесспорно осознавая важность вопросов уточнения хронологических позиций отдельных этапов и групп памятников, попробуем остановиться на более широких аспектах этнокультурных трансформаций, происходивших в Верхнеобском бассейне в данный период.

В этой связи заметим следующее: на наш взгляд, весьма важное наблюдение о характере культурных инноваций, которые привели к формированию Верхнеобской культуры, сделал пятьдесят лет назад М.П.Грязнов на материалах исследований погребальных комплексов Ближне Елбанских могильников.

Рассматривая керамический комплекс одинцовского этапа, автор приходит к выводу, что одинцовская посуда принадлежит к совершенно новому для Верхней Оби типу керамики, чуждому предшествующему населения, чуждому и для других племен Южной Сибири.

Она представляет собой один из вариантов того типа посуды, который был создан племенами северного Приуралья и северо западной Сибири. Прямые аналогии керамики этого этапа автор усматривает среди сосудов раннеананьинского ломоватовского, родановского и болгарского времени, а также для памятников тундровой полосы северо-западной Сибири [Грязнов, 1956. С. 112–113]. Несмотря на то, что отдельные вопросы общей схемы хроно-культурного развития в позднекулайское и ранневерхнеобское время, предложенные М.П.Грязновым, впоследствии претерпели определенную корректировку (Т.Н.Троицкой предложено удревнить фоминские памятники и отнести в позднему этапу кулайской культуры (I–III вв.н.э.), переходный этап конца III–IV вв.н.э., а одинцовские V–VI вв.) [Троицкая, 1979. С. 47, 50–52;

1981. С. 102–103, 116, 119], приведенные наблюдения автора не утеряли своей актуальности. Более того, последующие исследования в Приуралье позволили уточнить и расширить спектр аналогий приобских и прикамских памятников рубежа эр. Так, среди керамических комплексов позднеананьинского (касьяновско-михайловского), чегандинского и кара-абызско-убаларского круга, а также в комплексах мазунинской и бахмутинской культур последних веков до н.э. и первых веков нашей эры встречены фактически идентичные одинцовским сосуды со сферическим туловом, выпуклым дном и отогнутым венчиком и характерной орнаментацией в виде жемчужин, наколок в верхней части тулова, горизонтальных полос и рядами оттиска гребенчатого штампа [Генинг, 1972. Рис. 4, 7, 9;

6;

1988. Рис. 5, 11, 20;

Мажитов, 1968;

Останина, 1997]. Однако весьма показательным в этой связи является тот факт, что кроме керамических параллелей существует целый ряд отдельных категорий культурномаркирующих предметов, которые в более раннее время встречаются в Приуральских комплексах. Речь идет о серьгах в виде знака вопроса, завитых в нижней части в виде конуса или цилиндра, гривнах и браслетах с крючкообразным основанием, эполетообразные фибулы ранних типов, колоколовидные накосные подвески с наборными пронизками для подвешивания, бронзовые нашивные бляхи, которые характерны для чегандинских, караобызских, убаларских, азелинских и мазушинских вещевых комплексов I–V вв. [Генинг, 1963. С. 40, 41;

1988. Рис. 4, 50, 60, 61, 85–87, 112, 115;

9, 3, 4, 27;

17, 1, 2;

Останина, 1997. Рис. 4, 5, 7] (рис. 106). Мы склонны полагать, что этот широкий круг аналогии складывается отнюдь не случайно. Однако полностью понять механизм этих заимствований сегодня, безусловно, не просто. Была ли эта разовая миграция или длительная инфильтрация приуральского населения в Приобье сказать трудно. Мы склонны полагать, что имели место и какого-то рода культурно-региональные коммуникации уже с рубежа эр, в период сложения пьяноборской и кулайской общностей в пределах лесостепной полосы Урала и Западной Сибири, а также единоразовые переселения, которые привели к существенной культурной трансформации переходного этапа IV–V вв.

[Казаков, 1996. С. 170].

Скорее всего, приток новой волны приуральского угорского населения на этом этапе приводит к некой нивелировке и общекультурной настройке в пределах урало-сибирской этнокультурной области, своеобразно нивелируя ее крайне западную и крайне восточные регионы (рис. 4, 44). Их этнокультурное единство выявилось не только в появлении вышеназванных параллелей в вещевом комплексе, а также в планиграфии и архитектуре городищ и селищ (береговые укрепленные городища с подквадратными или прямоугольными полуземлянками и наземными жилищами с очагами по центру или в углах и зольниками по краям), и в погребальном комплексе (грунтовые могильники или небольшие земляные курганы, преобладание или значительной процент восточной и северной ориентировок) [Генинг, 1988.

С. 36, 37, 49, 52, 72, 73;

Останина, 1997. С. 94-98. Табл. 5;

Грязнов, 1956. Табл. XLVII, XXXI, XXXV, XXXIX, XLIX;

Троицкая, Новиков, 1998. С. 15, 22–24]. Кроме того, на переходном этапе появляются две весьма важные черты погребального обряда: кольцевая деформация черепов и погребения с конем [Грязнов, 1956. Табл. XXXVIII, XLIII]. На эти черты особо обратил внимание А.А.Казаков, а к особому проявлению этих инноваций он относит факт появления знаменитых погребений в лесостепном Алтае и Новосибирском Приобье: Тугозвоново, Ераська и Сопка 2 (погр. 688). Автор справедливо усматривает в этих инновация «постхуннское влияние на племена Верхнего Приобья» [Казаков, 1996. С. 170–175].

Однако собственно механизм воздействия в его изложении остается не совсем понятным.

На наш взгляд процесс культурной интеграции в больших пределах рассматриваемого региона в раннегуннский период (II–IV вв.) был весьма сложным и многополярным. Первоначально основной узел его был сосредоточен в пределах камско-бельского Приуралья. Появление и последующее обитание в пределах степей Южного Урала и Западного Казахстана раннегуннского (гунно-сарматского) союза приводит к длительному (II–IV вв.) взаимодействию местного лесостепного населения с пришельцами.

Результатом этого является распад или трансформация культур пьяноборской общности во II–III вв.н.э.

и появление нового блока раннесредневековых культур: азелинская, мазунинская, имендяшевская, бахмутинская [Генинг, 1972. С. 222–247;

Овсянников, 1999. С. 178–180]. С началом движения ранних гуннов на запад в III–IV вв. и последующее возвращение гуннов из западных походов, часть гунно сарматского населения начинает активно оседать в пределах бассейна р. Белой, смешиваясь с местным имендяшевским населением (Салиходский могильник) [Васюткин, 1986], где возникает Турбаслинская культура (рис. 10). Взаимодействие гунно-сарматского и именьковского населения в районе слияния Камы и Волги приводит к сложению культуры типа Коминтерновский II (рис. 67, 68). При этом очаги этого культурогенеза происходят в стратегически важных районах Волго-Камья под общим главенством уральских гуннов и появившихся чуть позже в союзе с ними (после возвращения гуннов из Европы) присырдарьинских гуннов-эфталитов (Джетыасарский тип, гунно-кангюйский ИКК). Безусловно, столь бурные процессы привели не только к культурной трансформации, но и к вероятному оттоку приуральских угров в восточном направлении. Вероятность этого вектора связана с тем, что с запада этот регион ограничивается не столько естественным препятствием – Волгой, сколь обитанием здесь обширного славяно-финского мира, который к тому же активизируется к середине I тыс. Одновременно с этим в северное Среднее и Верхнее Прикамье с III в.н.э. начинается проникновение зауральского гунно-сарматского и лесостепного (кашинско-прыговского) населения, что приводит к формированию харинского этапа ломоватовской и ранненеволинской культур [Генинг, 1959. С. 184–187;

Викторова, Морозов, 1993. С. 174–181]. Проникновение на территорию Притоболья гунно-сарматского населения с первых веков новой эры привело к установлению новых культурных норм в среде позднесаргатских племен, что отразилось на погребальном обряде и вещевом материале – преобладание индивидуальных захоронений в узких прямоугольных ямах, наличие гробовых конструкций, северная ориентировка, появление деформации черепов, гунно-сарматский набор вещевого инвентаря (рис. 103) [Матвеева, 1994. С. 24. Рис. 11;

С. 38, 39. Рис. 20, 21;

С. 73. Рис. 44–46;

С. 78. Рис. 47;

С. 83. Рис. 51;

С. 84. Рис. 52;

С. 88, 89. Рис. 54, 55;

С. 91, 92. Рис. 56, 57;

Корякова. Булдашов, Потро, 1997. Рис. 3, 6;

12, 1;

13;

16, 2;

18;

19;

20;

21;

22;

27, 2–4;

Хабдулина, 1994. Табл. 46, 48, 49].

Таким образом, вероятнее всего с первых веков новой эры (II–III вв.) и в лесостепном Приуралье и в Зауралье установилась некая гуннская доминанта, которая и лежала в основе культурных трансформаций и межплеменных взаимодействий. По всей видимости, первоначально эти перемещения населения были обусловлены общей этно-культурной близостью племен Приуралья, Зауралья и Западной Сибири (II–III вв.), а на заключительном этапе, оно было связано с активностью позднегуннского населения, вернувшегося в Урало-Аральский регион после центральноевропейских походов. Втянутое в эту компанию позднепьяноборское, имендяшевское, раннебахмутинское, устремившееся на восток, возглавлялось вероятнее всего позднегуннской верхушкой из числа населения, оставившего памятники тубаслинского и коминтерновского круга (рис. 4, 44). Не случайно в этой связи в Зауралье (Каменный Амбар к-ны 4, 5, Аркаимское) и в Западной Сибири в памятниках переходного этапа, а также Сопка 2 (погр. 688), Ераска, Тугозвоново, появляются погребения с черепной деформацией, конем или частями лошади. Как известно черепная деформация была широко распространена как раннегуннский период среди позднесарматского и гунно-сарматского населения Казахстана и Урало-Поволжья, так и среди населения турбаслинской и джетыасарской культуры [Сунгатов, 1998. С. 108;

Акимова, 1968. С. 71–72;

Левина, 1996. Илл. 31, 32]. При этом в позднетурбаслинских памятниках и погребениях Коминтерновский II могильника получает распространение помещение в могилу шкуры коня (рис. 68). Не углубляясь на вопросе исторических корней и территории появления традиции конских сопровождений, заметим главное, все эти параллели, в конечном счете, указывают на то, что в гуннский и позднегуннский период на территории камско обского региона продолжает сохраняться и функционировать этно-культурное, хотя и весьма синкретическое, но единство. При этом гуннское политическое господство, которое осуществлялось, скорее всего, на позднем этапе IV–V вв. ни в коей мере не изменило общеугорскую культурную доминанту, более того по точному определению А.А.Казакова гуннское влияние на племена Верхней Оби подготовило благоприятную почву для последующей тюркизации этого региона [Казаков, 1996. С.

176].

Однако при этом не стоит считать, что процесс тюркизации этого макрорегиона протекал в однонаправленном векторе (например, с востока на запад) и имел поступательный историко-культурный характер. Те раннетюркские инновации, имевшие место на одинцовском этапе верхнеобской культуры, о которой упоминалось выше, на наш взгляд не были решающими культурными преобразованиями в раннетюрский период VI–VIII вв.

В это время основные подвижки и этногенетические процессы происходят в средней части урало сибирской археолого-этнографической области. Продвижение угро-самодийского северного лесного населения в Поиртышье и Притоболье (рис. 5, 41), которое наметилось на рубеже эр на сперановском этапе подчевашской культуры, наибольшую мощность приобретает с середины I тыс. н.э. Вероятнее всего это обусловливается благоприятными условиями, которые складываются на Среднем Иртыше и Притоболье с окончательным распадом саргатской общности и перераспределением основных этнополитических очагов внутри Камско-Обского региона, о чем говорилось выше. Попробуем проследить основные этапы культурогенеза, происходившего в Тобол-Иртышье в VI–VIII вв. Основная суть его, в конечном счете, сводится к выявлению истоков формирования памятников кушнаренковско караякуповских типов, которые, по мнению большинства исследователей, соотносятся с культурой средневековых угров и башкир Урала.

Как известно кушнаренковские памятники появляются в центральных и западных районах Башкортостана и Татарстана в VI в. и встречаются здесь вплоть до VIII в. [Казаков, 1981] (рис. 5;

107, 3, 4, 6–53). В их составе в абсолютно подавляющем количестве в поселенческих комплексах присутствуют образцы керамики, которые соотносятся с раннекараякуповским типом керамики. Этот тип керамики характеризуют сосуды с прочерченным (зигзаг, елочка) многорядным орнаментом, «жемчужинами», наколами. Погребальные комплексы с караякуповской керамикой районируются в наиболее восточных районах Башкирии и Южного Зауралья, вплоть до Притоболья [Овчинникова, 1988. Рис. 1] (рис. 107, 31). Здесь они встречаются фактически в преобладающем (над позднекушнаренковскими) количестве и датируются не ранее конца VIII в., существуя до X в. Кушнаренковские образцы в классическом представлении об этом типе (плоскодонные крынкообразные сосуды, орнаментированные многорядными поясками горизонтальных линий, косых насечек, и с обязательным присутствием различных образцов фигурного штампа) [Мажитов, 1977;

Генинг, 1972. С. 271] в Зауралье встречаются крайне редко. Известен один случай находок нескольких фрагментов керамики с характерным штампом в виде «гусеничек» из верхних слоев стоянки Веселовка I на реке Ай [Боталов, 2000. Рис. 42]. Возможно, сказывается недостаточная изученность территорий лесостепного Зауралья. Однако мы склонны предположить, что данная ситуация обусловлена особой природой и динамикой этнокультурных процессов, происходивших в этом регионе в конце раннего железного века и раннем средневековье. По вопросу происхождения караякуповских памятников большинство исследователей сходятся во мнении, что для территории Приуралья население этой культуры пришлое. Исходным районом расселения караякуповцев является территория Южной Сибири (Обь-Иртышья) и Южного Зауралья [Генинг, 1972.

С. 272;

Матвеева, 1975. С. 21;

Мажитов, 1977. С. 74;

Могильников, 1983б. С. 89].

Попытаемся обосновать зауральские истоки возникновения караякуповского культурного комплекса. Безусловно, определяющее значение в этом случае играет керамический материал. С этой целью нами приводится сравнительная таблица керамической посуды, встречающейся в лесостепных памятниках Зауралья и Западной Сибири с первой половины I тыс. до н. э. до караякуповского периода включительно. Из таблицы хорошо видно, что основные формы караякуповских сосудов складываются в предшествующий период. Так, керамика кашинского типа (первая половина I-го тыс.) представлена приземистыми круглодонными горшками со слабо отогнутым невысоким венчиком (рис. 108, 75–77, 89– 92, 101–103, 117, 118, 130, 131, 141, 142, 152). Вторая группа прыговского типа (конец I тыс. до н. э. – начало I тыс. н. э.) представлена круглодонными сосудами с шаровидным туловом и высокой отогнутой шейкой (рис. 108, 7–15, 26, 27, 29, 39, 41, 42, 54, 57). Данные формы керамики фактически клишируются в караякуповских образцах. Повторяются и орнаментальные традиции. Зональность (верх плеча, венчик сбоку и сверху) и элементы орнаментации (гребенчатый штамп, зигзаги, вертикальная и горизонтальная елочка) на кашинских сосудах, а также на прыговских (резные линии, многорядные зигзаги, горизонтальная и вертикальная елочка) сосудах продолжают развиваться в караякуповское время. Различием в формах керамики и орнаментальных мотивах кашинско-прыговского и караякуповского комплексов является бльшая изящность и тонкостенность караякуповских сосудов. В орнаментации присутствует более отчетливая зональность. Она достигается своеобразной отбивкой орнаментальных зон прочерченными многорядными линиями (рис. 108, 43–46, 78, 80, 107, 108–110, 121, 122, 146) или оставлением незаполненных поясков (рис. 108, 30, 59, 60, 93, 157). Появляются также новые элементы: ярко выраженная строгая зональность в орнаментах, наколки, «жемчужины», а также своеобразные ромбические или квадратные шахматные узоры, выполненные гребенчатым штампом, имитирующие фигурно-штамповую орнаментацию (рис. 108, 63, 78, 80, 94, 106, 120, 134). Эти инновации привнесены в караякуповский комплекс, вероятно, вместе с притоком лесного угро самодийского населения – носителей культуры с фигурно-штамповой орнаментацией керамической посуды. Ареал этих племен, сложившихся ранее на основе кулайской общности, включает обширные территории Обь-Иртышья [Расторопов, 1993. С. 145]. Образцы с фигурно-штамповой орнаментацией появляются в Южном Зауралье – молчановские (городище Туман I, Уфа IV, Мурино, Янычково, Больше Бакальское, Коловское) и на юге Западной Сибири – потчевашские (городища Логиновское, Инкуль, могильники Лихачевский, Сабурово) в IV–VI вв. н.э. [Викторова, Морозов, 1993. С. 176. Рис. 2;

Матвеева, 2006] (рис. 108, 104, 119, 132, 133, 143, 144, 153–156).

Однако, здесь следует сделать одно очень существенное дополнение. В данной таблице рассматривается караякуповская керамика из комплексов не ранее конца VIII в. (Байрамгулово, Граултры, Наровчатский, Кайнсай, Старолыбаево, Хусаиново, Бекешево и др.), поэтому перечисленные инокультурные элементы в этих сосудах присутствуют в единичных случаях. Преобладающая часть сосудов имеет характерную для зауральских горшков предшествующего периода зональность в орнаментации и абсолютное преобладание различных композиций гребенчатого штампа. В отличие от этого классические образцы раннекараякуповской керамики, появившиеся в поселенческих комплексах центрального Башкортостана, несут на себе в большей степени основные черты, которые стали определяющими для ранних комплексов караякуповского типа: многорядные резные зигзаги, «елочки», «жемчужины», наколы. Как явствует из таблицы, эти элементы более характерны для позднесаргатских и прыговских памятников лесостепного Притоболья и Западной Сибири (рис. 108, I, II, 7–15, 26–29, 54).

Вероятнее всего, приток этого нового населения имел важное значение в сложении караякуповской культуры, однако, как уже было упомянуто выше, основные формы керамики и орнаментальные традиции в караякуповском комплексе своими корнями уходят к кашинско-прыговским образцам, а те, в свою очередь, складываются под воздействием саргатских и иткульских традиций. Это также довольно хорошо иллюстрируется левой стороной таблицы (рис. 108, I, IV, V).

Данная ситуация довольно ярко наблюдается на материалах керамического комплекса Большого Бакальского городища [Потемкина, Матвеева, 1997], где на материалах единого, с нашей точки зрения*, горизонта одновременно наблюдаются наличия по меньшей мере четырех типологических групп и, вероятно, культурных компонентов. 1-я, собственно, бакальская с резным гребенчатым и накольчатым орнаментом [Потемкина, Матвеева, 1997. Рис. 6–8], совершенно справедливо помещаемая К.В.Сальниковым к IV–VII вв. [Сальников, 1956. С. 214] (рис. 109, I, 3). 2-я – керамика, где хорошо просматриваются лесные традиции фигурно-штамповой керамики Приобья (карымский, зеленогорский этапы), а также характерные для подчевашской культуры логиновско-лихачевские черты западно сибирской лесостепи (средневековая по Потемкиной и Матвеевой) [Потемкина, Матвеева, 1997. Рис. 5, 1, 4, 5, 6, 7] (рис. 109, I, 1), датируемая VI–VII вв. [Генинг, Евдокимов, 1969. С. 125]. 3-я – прыговско кашинская, возможно батырская и неволинская с ложношнуровой и гребенчатой орнаментацией (юдинская по Потемкиной и Матвеевой) [Потемкина, Матвеева, 1997. Рис. 10] (рис. 109, I, 2), датируемая серединой – началом второй половины I тыс.н.э. [Викторова, Морозов, 1993. С. 174–183]. И, наконец, 4-я группа – кушнаренковско-караякуповская керамика (средневековая, юдинская по Потемкиной и Матвеевой) [Потемкина, Матвеева, 1997. Рис. 5, 1, 2;

6, 6] (рис. 109, I, 4), которая тоже не выходит за рамки VI–VIII вв. Аналогично этому данный раннебакальский горизонт, в котором четко просматривается генезис кушнаренковско-караякуповских традиций, представлен на других городищах и могильниках Притоболья (Коловское, Усть-Утякское, Красногорское, Козловский, Усть-Тара VII), исследованных в последние годы [Матвеева, 2007. С. 63-75;

Скандаков, Данченко, 1999] (рис. 109, II).

Стратиграфические наблюдения, калиброванные даты, полученные по углю и дереву позволили тюменским исследователям прийти к окончательному выводу о раннем датировании данного горизонта в рамках VI–VIII вв. [Матвеева, Рафикова, Берлина, 2007. С. 98].

Таким образом, материалы Больше Бакальского городища демонстрируют процесс сложной культурной трансформации, происходившей в Южном Зауралье в V–VII вв.н.э., в результате чего, вероятнее всего, на территории в начале Тобольского, а позже и Камского бассейна, происходили не просто формирования кушнаренковско-караякуповского горизонта, но и локальное восстановление и интеграция культур угро-самодийского единства. Весьма трудно представить синкретический облик раннесредневекового населения этой общности. В определенной мере некоторое представление о бакальском антропотипе дает бронзовая литая подвеска-личина, найденная в слое Больше Бакальского городища. В характерном для раннесредневековой техники угорской пластики она объемно и достаточно реалистично изображает мужскую голову с весьма выразительными чертами лица (вытянутое лицо, крупный нос, уши, срезанный подбородок и лоб). По предварительному заключению Л.Т.Яблонского изображение весьма ярко характеризует облик древнего уральского финно-угорского населения.

Как в целом выглядел процесс культурных трансформаций? Существенные изменения, произошедшие в среде населения Южного Зауралья в начале второй половины I тыс. н.э., имели кардинальное значение для смены состава населения или значительного изменения материальной культуры. Вероятнее всего, западно-сибирское угро-самодийское население (носители фигурно штамповой керамики – памятники батырского типа и потчевашской (логиновско-лихачевской) культуры) (рис. 110) в этот период активно взаимодействует с зауральскими лесостепными угорскими племенами (позднесаргатские памятники и комплексы бакальского, кашинско-прыговского и неволинского типов). Последние, в свою очередь, в это же время находятся под мощным влиянием со стороны кочевого гунно-сарматского населения (комплексы типа Байрамгулово, к-н 2, Малково, к-н 1) [Боталов, 2000. С. 286–287]. Вероятнее всего, западно-сибирское молчановско-потчевашское и зауральское позднесаргатское кашинско-прыговское население были весьма близки в этнокультурном плане. На это указывает единство погребальных традиций. Для этих памятников характерны курганные погребения семейными группами, в неглубоких могильных ямах, с наличием деревянных перекрытий, рам, обкладки стен, особое использование бересты для покрытия или обертывания покойников, господство северной или западной ориентировок, частые случаи ритуального разрушения погребений [Могильников, 1987. С. 165–168;

Генинг, Зданович, 1987;

Корякова, Булдашов, 1997. С. 130–137;

Матвеева, 1994. С. 113–118;

Корякова, 1988. С. 44–59]. Микширование данных групп населения, произошедшее в середине I тыс. н.э., окончательно сгладило культурные особенности потчевашско батырского и позднесаргатского кашинско-прыговского типов. По всей видимости, Южное Зауралье являлось своеобразным транзитным районом для западно-сибирских угро-самодийских племен. Их * Эти выводы автору позволяют сделать предварительные результаты полевых исследований Больше-Бакальского городища в 2006 году.

миграция началась во второй половине I тыс. н.э. Вначале они проникают в Среднее Притоболье, далее, перейдя через Зауралье вдоль Исети и Миасса, по долине Ая, пересекают Уральский хребет (стоянка Веселовка I). Выйдя в Мясогутовскую степь (ранние Лагеревские курганы), они расселяются в бассейнах рек Белой и Камы (рис. 12, 20). После чего здесь появляются памятники с кушнаренковской и раннекараякуповской керамикой VI–VIII вв. Такая реконструкция позволяет объяснить сохранение в кушнаренковской посуде более выраженных элементов и традиций орнаментации фигурно штампованного облика.

На следующем этапе зауральское караякуповское население, окончательно сформировавшееся к концу VIII века в результате диффузии местного угорского населения (кашинско-прыговского и неволинского типов) и переселенцев из юго-западной Сибири (молчановско-потчевашского типа), освоило обширные территории Южного Зауралья и Приуральских предгорий. К IX в. на юге они достигли среднего течения реки Урал и бассейна Сакмары (Наровчатский, Тавлыкаевский), где вступили в контакт с тюркским населением селенташского типа (Кайнсай, к-н 14, Селенташ, к-н 4) [Боталов, 2000. С. 289–317]. Крайне западным районом проникновения караякуповцев (второго этапа) являются низовья реки Камы, где появляются общеизвестные памятники: Больше-Тигановский, Больше Тарханский, Чишмийский, Танкеевский и другие погребальные комплексы.

Столь значительный отрыв западной группы памятников (почти на 1000 км) от автохтонных территорий наводит на мысль о том, что на этом этапе единоразовая миграция (либо постепенное освоение) караякуповцев протекает маршрутом, по которому почти три века ранее расселилось кушнаренковское и раннекараякуповское население: Мясогутовская степь (Лагеревские, Каралаевские, Старо-Халимовские курганы), далее, минуя бассейн Уфы и Белой, в Нижнее Прикамье (Больше Тиганский, Танкеевский, Чишминский и др. могильники). Однако, в отличие от первого этапа, надежно датируемые караякуповские памятники IX–X вв. в приуральском Башкортостане фактически отсутствуют. Исключение составляют Стерлитамакские и Ишимбаевский курганы, расположенные в предгорной части Южного Приуралья. Складывается впечатление, что позднее Караякупово районируется в это время в двух ареалах. Большой – «вокруг Урала», по образному выражению В.А.

Иванова [Иванов, 2000. С. 35–37], и малый – в Низовьях Камы (рис. 107). Таким образом, кушнаренковский (VI в.) и караякуповский (IX в.) миграционные этапы, на наш взгляд, были существенно различными по своему характеру и содержанию культурными явлениями. Предположить, что весь лесостепной пояс от Тобола до низовий Камы (включая весь Башкортостан и Восточный Татарстан) был единым ареалом расселения, длительного сложения и существования единого населения караякуповской культуры, следуя логике нашей реконструкции, довольно сложно. Хотя, теоретически этот факт исключать нельзя. По известному мнению ряда авторов, караякуповские памятники IX–X вв.

лесостепного Урала, как и аналогичные им нижнекамские комплексы, связаны с угро-мадьярским населением [Халикова, 1976. С. 145–150;

1975. С. 35–42;

1976;

Иванов, 1999. С. 80–81;

2002;

Халиков, 1984. С. 45–47]. Учитывая тот факт, что комплексы типа Больше-Тиганского могильника появляются в Прикамье в своем законченном облике в IX в., хотя, в отличие от зауральских, здесь они не имеют своих культурных истоков, следует предположить, что караякуповские (мадьярские) комплексы появляются в этих районах Татарстана в период движения на запад. Этот этап, как известно, падает на последнюю четверть IX в. Интересен тот факт, что динамика движения древневенгерского населения фиксируется, в определенной степени, в пределах Татарстана. В рамках этого региона крайнее восточное положение занимают наиболее ранние комплексы Больше-Тиганского могильника (IX–X вв.), крайнее западное – наиболее поздние раннеболгарские комплексы Больше-Тарханского, Танкеевского и др. могильников X– XI вв., в материалах которых прослеживаются яркие черты древневенгерского культурного облика [Халикова, 1976;

Казаков, 1972].

Предложив свою реконструкцию караякуповского культурогенеза, мы не вправе не упомянуть еще одну весьма важную точку зрения, которую отстаивает глубоко уважаемый нами Н.А. Мажитов относительно этнокультурной интерпретации данных памятников. В его изложении караякуповская культура принадлежит средневековым башкирам [Мажитов, 1977. С. 39–43;

Мажитов, Султанова, 1994.

С. 122–180]. Как нам представляется, до сегодняшнего дня эти две точки зрения – угро-мадьярская и тюрко-башкирская существуют автономно, хотя и та и другая содержат в своей сути рациональную основу. Наша точка зрения по данному вопросу, уже намеченная ранее [Боталов, Бабенков, 1998;

Боталов, 2000. С. 360–365], не примиряет, но своеобразно интегрирует все приведенные представления.

Итак, миграционный импульс угро-самодийского населения из степных и лесостепных районов Западной Сибири привел к появлению в VI в. в бассейне рек Белой, Ика и Камы памятников кушнаренковско-караякуповского облика в нерасчлененном виде. В последующий период (VI–VIII вв.) здесь идет активное взаимодействие пришельцев с местным бахмутинским и турбаслинским населением [Мажитов, 1977. С. 31]. В Зауралье данный импульс приводит к перегруппировке лесостепного угорского населения юго-западной Сибири и Южного Зауралья (кашинско-прыговские, бакальские и позднесаргатские комплексы) и смешения его с угро-самодийскими племенами лесных районов Южного Зауралья и Западной Сибири (батырско-потчевашские (логиновско-лихачевские) памятники), что приводит к формированию к VIII в. караякуповской культуры второго этапа. Основным районом этих памятников являются ландшафтно схожие зоны мясогутовской и причелябинской лесостепи, расположенные по обеим сторонам Уральского хребта.

Расширение этого ареала происходит в VIII–IX вв. в меридиональном направлении вдоль предгорной полосы Приуралья (Стерлитамакские, Ишимбаевские курганы) и Зауралья (Хусаиновские, Бекешевские I и II, Наровчатские, Граултры, Муракаевские курганы) (рис. 111). Вероятно, эта динамика очерчивает ареал сезонных кочевых циклов данного населения. Кроме того, в период VI–VIII вв. в степных районах Южного Урала начинается активное взаимодействие кушнаренковско-караякуповского населения с тюркскими кочевниками, оставившими здесь памятники селенташского типа (Султантимировский, Нижнедавлетовский, Баишевские, Кайнсай, Селенташ, Елантау и др.).

На следующем этапе (VIII–IX вв.) начинается продвижение кимако-кыпчакского стросткинского населения из районов Прииртышья (рис. 6, 18). По своему этнокультурному облику это племена, относящиеся к кругу тюркизированного угорского населения юго-западной Сибири [Савинов, 1979;

1984;

Неверов, 1988;

Молодин, Савинов и др., 1988. С. 164–167].

Образно говоря, продвинувшееся с востока из Приобья и Барабы население является конечным результатом культурных трансформаций угорского населения этих районов, длительное время находившихся в непосредственном взаимодействии с тюрками Алтая и Саян (юрт-акбалыкский этап Верхнеобской культуры). Как следует из общей логики, вновь пришедшее население в определенной мере ранее было родственное, по крайней мере, единокультурным в рамках большого Урало-Сибирского единства.

Возможно это обстоятельство, с одной стороны, усилило и ускорило процесс тюркизации южно уральского лесостепного населения, с другой – привело к движению остающиеся более угрокультурными караякуповских племен на запад и переселению части его в нижнее Прикамье (Больше-Тигановский могильник) (рис. 6, 21).

Данные перемещения в конечном своем результате приводят к резкому оттоку угорского (караякуповского) южно-уральского населения и сложению здесь к X в. памятников синеглазовского типа (Синеглазовские, поздние курганы Каранаевского, Лагеревского, Муракаевского и др.

могильников) [Боталов, 1987;

1988;

Мажитов, 1981] (рис. 111), характеризуемых комплексами, в которых исчезает традиция установки в могилу керамической посуды, и появляются характерные предметы «сросткинского облика» (удила с перекрученными восьмерковидными окончаниями, с костяными псалиями в виде «сапожка» или «ласточкиного хвоста», трехлопастные бронебойные наконечники и др.).

Проникновение кимако-кыпчакского населения на Южный Урал и уход мадьяр, вероятно, звенья единого этнополитического процесса. В письменных источниках это событие отразилось в сведениях Абул-Гази. В легенде об Огуз-хане указывается на то, что для усмирения взбунтовавшихся народов – урусов, олаков, маджари и башкурт – Огуз-хан посылает младшего сына Кыпчака [Кононов, 1958. С.

43]. Это событие, по сведениям Масуди, относится к началу X в. Обращает внимание то, что мадьяры (маджары) упоминаются в связке с башкирами (башкурт). Этот факт отнюдь не случаен. Ал Масуди, упоминая о племенах мадьяр и башкорт в Причерноморье, говорит о них также в едином контексте [Кузеев, 1971. С. 21;

Бейлис, 1963. С. 12]. Константин Багрянородный также, приводя список венгерских племен Паннонии X в., в одном ряду помещает мадьяр (медьяр) и башкирские племена – дьярмат, генах, кеси (юрмат, еней, кеси) [Багрянородный, 1989. С. 163;

Мажитов, Султанова, 1994. С.

134].

Приводимые данные позволяют предполагать, что башкорт и мадьяр были весьма близкими в этнокультурном плане племенными объединениями, что позволяет говорить о схожести их материальных культур. Следовательно, караякуповская культура на каком-то этапе могла с равным успехом принадлежать и первым и вторым. Однако, с мадьярским исходом, на смену собственно караякуповским комплексам приходят уже упоминавшиеся памятники X–XI вв. На Урале это комплексы Синеглазово, Каранаевского, Лагеревского могильников, а также Житимакские, Муракаевские, Тавлыкаевские, Идельбаевские, Колычевские курганы. В Западном Казахстане к этому кругу относятся курганы Атпа II (к-н 2), Болгарка I, Эмба, Турбаза (к-н 1), Уркач I [Гуцалов, 1993]. В возникновении их А.А. Бисембаев справедливо склонен усматривать влияние со стороны угорского и башкирского ареалов [Бисембаев, 2001. С. 154–155]. Вероятнее всего, в этот период возобновляется функционирование Урало-Аральской пастбищно-кочевой системы, в рамках которой и складывается ареал этнического объединения башкорт [Кузеев, 1971].

Таким образом, мадьярский исход кардинально изменил этническую карту южно-уральского региона. Угорская культурная доминанта к X в. постепенно уступает место тюркскому господствующему влиянию на лесостепное и степное население Южного Урала. Не случайно, что с этого времени в письменных источниках, касающихся народов Восточной Европы, постепенно исчезает этноним мадьяр и ему на смену приходит описание народа или страны башкорт, баскарт, башкир (Ал Масуди, Ал-Балхи, Ибн Фадлан, Ал Идриси).

Однако угорская компонента полностью не исчезает как этническая составляющая населения Южного Урала. Вероятно в конце IX–X вв. часть угро-самодийского населения Зауралья переселяется на север в Сургутское Приобье, где с этого периода появляются известные сайгатинские, а также погребальные и святилищные памятники Барсовой Горы с ярким кочевническим комплексом в вещевом инвентаре и культово-погребальных традициях (рис. 6, 50). Вероятнее всего этот импульс явился решающим моментом в этногенезе народов хантов и манси. Отток угорско-мадьярского населения из уральской лесостепи приводит к новому этапу переселения в эти районы лесного зауральского угорского населения петрогромско-макушинского и позднебакальского (лыбаевского) типов, которое к X–XI вв.

занимает более северные лесные и лесостепные районы Среднего и Южного Зауралья (Серный Ключ, Иткуль, Смолино, святилище Ужовый Остров III, Малышево), где встречена характерная керамика с крупногребенчатым и ложношнуровым штампом. Западная миграция этого населения приводит к появлению вначале в Мясогутовской лесостепи и бассейне реки Уфы комплексов мряслимовского типа (Мряслимовские, поздне Каранаевские, Идельбаевские, Муракаевские курганы) и затем памятников чияликского типа в низовьях рек Камы и Белой [Казаков, 1978. С. 67–75;

Гарустович, Иванов, 1992. С.

25], которые существуют здесь до XIV в. (рис. 6, 22).

Таким образом, вероятнее всего с X века в пределах Южного Урала сосуществовали и активно взаимодействовали два этнических ареала: южный (лесостепь, степь) – тюркокультурный (башкирский, кимако-кыпчакский) и северный (лес, лесостепь) – угорский (протомансийский, пермский, чудской).

Урало-Сибирское этнокультурное единство вступило в новый этап своей интеграции, которая претерпела впоследствии монгольское, калмыцкое, джунгарское нашествие и русскую колонизацию сохранилось, и по сей день как тюрко-угорское единство народов Урало-алтайской историко-этнической области.

Заключение История азиатских хуннов и европейских гуннов насчитывает тысячелетие. Начинается она в Ордосе на рубеже III и II веков до н.э., когда возникает необъятная кочевая империя сюннов-хуннов, а заканчивается в VIII веке у Каспийских ворот, и где-то в глубинах Азии с последним упоминанием византийских, армянских, арабских, персидских, индийских и других авторов о стране гуннов – наследников тех, кто вместе с Ругой и Атиллой завоевывал Восточную и Центральную Европу. Хунны и гунны всколыхнули весь необъятный океан Евразийских народов, своеобразно оповестив и приблизив два мировых цивилизационных центра (Европейский – Римский и Азиатский – Ханьский) к окончанию эпохи древности и началу новой средневековой истории. Пожалуй, именно хуннам-гуннам впервые удалось установить коммуникационную связь между основными цивилизационными центрами Евразии.

Ареалом этой коммуникации стал широкий пояс Евразийских степей. Глобальные ландшафтно климатические изменения, которые в основе своей завершились к середине I тысячелетия до н.э., поставили перед племенами степняков своеобразную дилемму: либо покинуть зону пустынь, полупустынь и сухих степей как регионы экстремальной жизнедеятельности, либо приспособиться к новым природно-климатическим условиям ценой кардинального изменения хозяйственно-социального уклада. Прежде всего, общая аридизация степной зоны неизбежно приводила к экстенсивному расширению выпасных территорий, к усложнению пастбищных циклов, то есть к созданию пастбищно кочевой системы, которая функционировала в рамках гигантских пастбищно-кочевых провинций.


Основными векторами перемещений внутри них являлись либо Север – Юг, либо предгорья – долины.

Бесспорно, выпас и охрана большого количества скота в рамках столь значительных регионов требовали особой организации и консолидации всего кочевого сообщества. На наш взгляд, империя кочевых хуннов являлась первым наиболее совершенным прообразом социально-экономической организации кочевнических коллективов. Вероятно, это позволило хуннам в короткие сроки расширить границы своей империи до огромных пределов, которыми ранее не владели ни один из известных степных социумов. Непрестанное расширение этой кочевой империи, вызванное постоянным демографическим притоком избыточного населения (наследников, претендующих на свою часть стада и своих пастбищных наделов) приводило к бесконечной экспансии хуннов на сопредельные территории. Это неизбежно приводило к изъятию чужих пастбищ и изгнанию с них других кочевых этносов. Принцип «домино» приводил в движение весь степной океан Евразии, что и ознаменовали впоследствии великие переселения юэчжийского, усуньского, аланского и других союзов племен. В данном исследовании мы попытались показать, что в поздней древности первопричиной исходов этих кочевых народов были центральноазиатские хунны. Открыв эпоху кочевых империй, они тем самым почти на три столетия своим образом жизни вносили изменения в этническую карту огромного региона Центральной и Западной Азии, а после, покинув пределы своей Fater Land, ушли вслед за кочевыми народами, изгнанными ими ранее. Отдельные этапы и стадии этих сложных этнокультурных процессов мы попытались показать, основываясь на археологических и известных нам исторических данных.

Насколько явствует из всей логики предложенного исследования, автор его при рассмотрении конкретных историко-культурных трансформаций, большое значение придает миграционным импульсам, которые фиксируются в тех или иных культурных инновациях. Идентифицировать последние позволяет понимание того, что все кочевые этносы в своей материальной и духовной культуре, в конечном счете, несут определенный, характерный именно для них, историко-культурный комплекс (ИКК), который словно своеобразный код составляют наиболее значимые черты и традиции культуры этноса. Безусловно, в процессе переселения и изменения своего геокультурного ландшафта этот ИКК в определенной степени претерпевает видоизменения. Это связано с тем, что собственно миграции не происходят в географическом и этнокультурном вакууме. Как правило, они протекают либо в общем потоке, либо сквозь другие этносы, что вынуждает непрестанно контактировать и перемешиваться с ними. Однако доминирующее этно-социальное сообщество продолжает сохранять магистральные черты своего ИКК, которые на последующих стадиях выступают своеобразными маркерами. В этой связи, основная логика предложенного исследования сводится к построению доказательного ряда, когда возможно было бы интерпретировать памятники гунно-сарматов урало казахстанских степей как комплексы переходного этапа от азиатских хуннов к европейским гуннам.

На наш взгляд, этот факт достаточно ярко иллюстрируется на примере хунно-гуннского ИКК. Он формируется в среде скотоводческого палеоиранского населения, так называемых северных варваров (жуны, ди) на территории Северного Китая. Эти культуры получили собирательное название «Культуры Ордосских бронз». В самый ранний период (танско-иньская эпоха) здесь закладывались основные черты сюнно-хуннского комплекса: индивидуальные погребения, прямолежание, преобладающая северная ориентировка, гробовые деревянные конструкции, положение в могилу голов и конечностей животных.

Особо выделяется высокая культура бронзолитейного производства. Кардинальные ландшафтно климатические изменения, произошедшие в зоне азиатских степей в период с конца II века по середину I века н.э., привели к серьезной перегруппировке этого варварского населения: множественные миграции, сплошной переход к кочеванию, китайская ассимиляция племен бассейна Хуанхэ. Историческим следствием явилось создание централизованных северокитайских государств Цинь и Хань и сложение единой кочевой империи Хунну к III–II векам до н.э. Хуннский ИКК окончательно сформировался и распространился на огромные пределы Большой Монголии, Забайкалья и Тувы, несмотря на определенные локально-территориальные различия. В целом, этот комплекс довольно хорошо идентифицируется в пределах сюнно-хуннской ойкумены. Однако в рамках данного исследования нас в большей мере интересовало западное направление его расширения и последующего перемещения после развала хуннской империи.

В этой связи анализ материала из кочевнических и полукочевнических комплексов Средней Азии и Южного Казахстана по принципу исключения или наибольшего тождества оконтуривает памятники, несущие наиболее близкие общехуннскому ИКК черты. Наиболее отчетливо среди среднеазиатских комплексов эти черты выявились в памятниках тулхарской группы так называемого юэчжийско кушанского ИКК и кочевнических курганных комплексов, составляющих значительную часть погребений Джетыассарской группы, названной нами гунно-кангюйским ИКК. Однако, в первом случае схожесть юэчжийско-кушанских памятников II–I веков до н.э., как нам представляется, объясняется вероятнее всего едиными истоками и территориями культурогенеза. В целом появление этих комплексов во II–I веках до н.э. и дальнейшее развитие погребальных традиций в последующий период в кушанскую эпоху происходит в конкретной геокультурной области Северной Бактрии и не противоречит общей исторической ситуации. Джетыассарские курганные комплексы появляются с первых веков новой эры, однако, наиболее массовое их существование приходится на V–VIII века, и тогда они сосуществуют вместе со склепными захоронениями, которые, как нам представляется, несут на себе в основном, сарматские (прохоровские) погребальные традиции.

Таким образом, джетыассарская культура имеет двусоставный облик. Курганные комплексы содержат яркий набор черт хунно-гуннского ИКК, как в погребальном обряде (индивидуальные курганные захоронения, узкие прямоугольные ямы, северная ориентировка погребенных, деформация черепов, устройство погребальных ниш, положение в могилу голов крупного рогатого скота), так и в вещевом инвентаре (сосуды напольного обжига, горшки вытянутых пропорций с сосцевидным и луновидным орнаментом, керамические котлы, комплекс вооружения, предметы полихромного стиля и китайский импорт). В более ранний период черты сходства с хуннским ИКК ярко проявляются в гунно сарматских памятниках, которые неожиданно появляются в середине II века н.э. в урало-казахстанских степях. Их характеризуют простые курганы, склепообразные и фигурные наземные конструкции, гробы, северная ориентировка покойников, среди вещевого инвентаря – особый тип конской узды с металлическими накладками и подвесками, большой процент котлов, китайских зеркал, а также наборных поясов (ремней с прямоугольными, восьмерковидными, сферическими накладками, листовидными и кольцевидными привесками). Впечатляет необычайно большое количество гунно сарматских комплексов, очаг которых располагался, по всей видимости, в Орь-Илекском междуречье и на левых притоках Среднего Урала. При этом особо подчеркнем, что эти территории, как впрочем, и огромные районы Южного Зауралья и Поишимья в предыдущие двести лет, были фактически незаселенными, на что указывают единичные памятники I века до н.э. – I века н.э.

Таким образом, во II–IV веках н.э. в урало-казахстанских степях, с одной стороны, происходит накопление огромного массива кочевнического населения, с другой – идут сложные этногенетические процессы, в результате которых происходит сложение нового этнополитического образования.

Далее наблюдаются разнохарактерные миграции гунно-сарматов на запад в Восточную Европу (постепенная инфильтрация и разовые рейды). Постепенно на разных территориях черты общесарматского облика деформируются, исчезая и приобретая облик новой гунно-сарматской общности.

В этой связи особым вопросом в археологической проблематике поздней древности восточноевропейских степей является вопрос этноисторической интерпретации позднесарматской культуры. По нашему мнению позднесарматская культура является особым эпохальным событием установления совершенно иных историко-культурных ориентиров. Основным источником этих этнокультурных инноваций явилось гунно-сарматское кочевое население, покинувшее в середине II века н.э. пределы Восточного Туркестана. На различных территориях сарматского ареала позднесарматские трансформации имеют весьма различный облик. Собственно сама позднесарматская культура имеет, по меньшей мере, шесть локально-территориальных вариантов: Заволжье, Волго-Донье, Нижний Дон, Причерноморье, Буджакская степь, Подунавье. В первом случае отчетливо прослеживается продвижение урало-казахстанского населения («всадников») на запад. При этом динамика этого движения была различной: глубокие широтные рейды-набеги в пределах степного (и, возможно, лесостепного) коридора военизированных всаднических дружин, или постепенная инфильтрация-освоение среднесословного кочевого населения на сопредельных территориях. Во втором случае шел процесс бурной этнокультурной диффузии (особенно, в районах Волго-Донья) пришлого готского и, вероятно, славянского населения, который имел особый облик в различных районах юга Восточной Европы.

Процесс гуннизации археологически выявляется как резкое или постепенное установление позднесарматской культурной доминанты и появления ее составляющих черт – северная ориентировка, деформация черепов, вещевой комплекс.

Исходя из всего вышесказанного, нам представляется, что определение «позднесарматская культура», введенное много лет назад, носит сегодня в большей мере традиционно-терминологический характер. Целесообразность его применения сегодня обуславливается его использованием как привычного (рабочего) термина (например, для памятников Нижнего Поволжья). С точки зрения реальной историко-археологической обстановки, по нашему убеждению, наиболее целесообразно использование таких терминов, как «позднесарматский этап», «позднесарматский период».


К IV веку культурные инновации достигают степной и лесостепной зоны Подунавья. Готское нашествие лишь на столетие отсрочило окончательную консолидацию гуннской орды. Создание единого гуннского союза произошло на базе кочевого гунно-сарматского населения Восточной Европы, в период окончательной культурной нивелировки и путем этнополитической консолидации, под предводительством восточных кланов, обитавших до второй половины IV века в урало-казахстанских степях.

Финальный, наиболее яркий и самый короткий этап падает на собственно гуннский период конца IV века – середины V века н.э. На этом этапе четко просматриваются памятники, несущие основные черты гунно-сарматского облика. К этим памятникам относятся следующие известные комплексы:

Заммеринг, Печюсет – Венгрия;

Белтени, Конциешты, Герсень – Румыния;

Миролюбовка, Беляус – Крым;

Кубей, Новоивановка, Черноморское – Причерноморье и Северный Кавказ;

Ленинск, к-н 3, погр.

12;

Шипово, к-ны 2, 3;

Верхне-Погромное, Новоселки, Покровск, к-н 36, погр. 2;

Переполовенка, Кирово, Владимировка – Поволжье. Однако некоторые из них уже имеют следы негуннских культурных инноваций, выразившихся в изменении ориентировок – северный сектор постепенно заменяется северо восточным и восточным. Явно инокультурными компонентами обряда становится помещение в могилу или рядом на ступеньку шкуры или целого скелета лошади.

Раннетюркская эпоха начинается со второй половины V века с проникновением в казахстанские и южнорусские степи части тюрко-телеских племен, составивших основу протоболгарского населения (савиры, утригуры, кутригуры) [Гадло, 1979. С. 58–59;

Исхаков, Измайлов, 2000. С. 14–15;

Кляшторный, Савинов, 1994. С. 63]. К ним, вероятнее всего, относятся комплексы: Беляус, Энгельс (к-н 36, погр. 2), Зеленокумское, Бережновка (к-н III, погр. 1), Кубей – погребения с восточной ориентировкой, с конем или шкурой лошади, а также курганы-кострища Новогригорьевка (к-ны VII–IX), Остроголовка (Д 18, 19), Ровное (к-ны 42, 47);

Высокое (Е7), Покровск (к-ны 2, 3, 11), Бородаевка (к-н 5) и др.

Традиция сооружения курганов-кострищ получила особенно яркое развитие в комплексах так называемого «селенташского» типа в урало-казахстанских степях. Они представлены курганами с «усами» или с грядами и каменными вымостками и оградами с остатками продуктов огня, в ряде случаев трупосожжением, захоронениями лошадей, их шкур или макетов, а также вещевым материалом, который помещался на древней поверхности внутри вымосток и оград. Этот тип памятников, которых насчитывается до 300 комплексов, а также немногочисленные погребения с восточной ориентировкой, шкурой или скелетом лошади (Егиз-Койтас, Чиликты, Семиозерное) составляют комплексы раннетюркского этапа конца V–VIII веков в урало-казахстанских степях. На наш взгляд, хронология гуннского и раннетюркского периодов в пределах восточноевропейских и урало-казахстанских степей включает следующие этапы:

1. Гунно-сарматский II–IV века;

2. Гуннский конец IV в. – середина V в.;

3. Раннетюркский (постгуннский) конец V – VIII века.

Второе наименование последнего этапа как постгуннский обусловлено тем, что после ухода части гуннского населения в Центральную Европу и прихода тюрков, часть гунно-сарматского населения остается вблизи территорий прежнего обитания, где они, смешиваясь с местным населением, оставляют специфические памятники, продолжающие нести черты гуннского историко-культурного комплекса. В Южном Зауралье это памятники типа Малково, Байрамгулово;

в Южном Приуралье – курганы турбаслинской культуры;

в Прикамье – могильники типа Коминтерновского;

в Приаралье – памятники джетыассарской культуры и, наконец, в Дагестане – памятники, которые связываются с населением Прикаспийской Гуннии [Гмыря, 1995].

Характер гунно-тюркской культурной трансформации просматривается не только в кардинальном изменении погребальной обрядности, но и в смене вещевого инвентаря. Раннетюркская эпоха ознаменовалась появлением новых видов вещевого инвентаря, происхождение которых в отличие от гуннских связано с иными территориями.

Несмотря на то, что тюркских урало-казахстанских памятников сегодня исследовано гораздо меньше, чем гунно-сарматских, мы сочли совершенно необходимым рассматривать два этих глобальных историко-культурных этапа в едином контексте. Во-первых, потому что начальная гяньгунно-гаочанская предыстория тюрков-ашинов неразрывно связана и, в определенной мере, вытекает из тех этнокультурных диффузий и трансформаций, которые происходят в северо-китайском и восточно туркестанском регионах в период возникновения и гибели империи азиатских хуннов. Во-вторых, в современной историографии, на наш взгляд, не существует четкого разграничения между двумя культурно-историческими эпохами – хунно-гуннской и тюркской. В результате, среди исследователей нет определенного представления о характере культуры и направлении культурогенеза населения северных хуннов, покинувшего в 151 году н.э. Синьцзян, переселившегося и обитавшего в урало казахстанских степях более чем два столетия. С другой – нечеткость этих представлений позволила ряду авторов в круг гуннских включить самые разнохарактерные памятники, которые в основе своей либо несли традиции совершенно иных синхронных историко-культурных комплексов, либо, в лучшем случае, являлись поздне- или постгуннскими, а в худшем – памятниками последующей – тюркской эпохи.

В результате анализа материала из погребальных памятников эпохи раннего железа и поздней древности с территории юга Сибири сегодня удается выявить два основных тюркских ИКК – Саяно Алтайский (теле) (каменные курганы, ограды, захоронения с конем, восточная ориентировка, отсутствие керамики) и Хакасско-Минусинский (тюгю, кыргыз) (каменные курганы, ограды, трупосожжение, установка керамической посуды, жертвоприношения лошади, помещение в могилу конской узды).

В период существования тюркских каганатов наблюдается расширение этих ареалов на запад. При этом, как нам представляется, расширение телеского ареала идет вдоль северной кромки степи и по лесостепной зоне, в результате чего и в Западной Сибири, и в северной части Восточного и Центрального Казахстана появляются раннетюрко-телеские памятники – погребения с конем (Чиликты, Бобровский, Егиз-Койтас, Кара-Агач, Черноозерье III), а в Южном Зауралье и Приуралье в памятниках постгуннского времени, где наряду с сохранением северной ориентировки, также появляется традиция помещения в могилу шкуры лошади (погребение Аркаим;

Кушнаренковский, погр. 2, 27;

Коминтерновский II;

Ташкирменский, погр. 1;

Верхне-Погромное). Несколько позже расширение этого ареала охватывает районы среднего Поволжья (памятники новинкинского типа): Шелехметский I;

Покровка, к-н 36;

Кривая Лука;

Осинский;

Новинки;

Рождественский III;

Брусяны II;

а также Урень II;

Бережновка II;

Энгельс, к-н 36, погр. 2), и далее южнорусские и северокавказские степи (Червонноармейское;

Чапаевск;

Крупское;

Зеленокумское;

Бородаевка, к-н 9, погр. 5 и др.).

Расширение другого ареала, который характеризуют тюркокультурные памятники с обрядом кремации, на наш взгляд, в европейских степях маркируют так называемые курганы-кострища (Новогригорьевка, Остроголовка, Покровск, Высокое, Усть-Караман и др.). Но наибольшее распространение памятники этого ареала получают в урало-казахстанских степях, где они представлены своеобразными комплексами – курганами с «усами» или с каменными вымостками, отходящими от центрального кургана, как правило, в восточном направлении на значительное расстояние.

Центральный курган представлен вымосткой или оградой (в большинстве случаев подпрямоугольной формы). Внутри нее на дневной поверхности располагались кострища и отдельные предметы.

Данные комплексы, как и курганы, и ограды с аналогичным обрядом, но не имеющие каменных гряд-вымосток, ранее нами были отнесены к селенташскому типу памятников. Вероятнее всего, этот массив памятников датируется от конца V в. до VIII–IX вв., и составляет основные археологические материалы эпохи Западного Тюркского и Тюргешских каганатов в пределах широкого пояса казахстанских и южноуральских степей. Думается, дальнейшее изучение памятников данного типа позволит детализировать не только вопросы хронологии, но и проследить эволюцию развития погребальных и культово-поминальных традиций древнего тюркского населения этого региона от их зарождения до момента принятия ислама.

Таким образом, гуннская и тюркская эпохи евразийских степей во всей своей диалектической взаимосвязи имеют каждая свой особый облик материальной и духовной культуры. Это обусловлено, как уже сказано, разными истоками культурогенеза основных этносов, игравших ведущую историческую роль в эти эпохи.

Выявление исходных территорий и культурных ареалов возникновения этих великих народностей Азии позволяет нам сегодня сделать следующие осторожные предположения. Вероятнее всего, культура гуннов более тяготела к ирано-тохарскому миру, что совершенно не исключает определенного влияния со стороны монголоидного и китайского культурных ареалов. Культура же древних тюрок более связана с туранским, сако-скифо-сибирским ареалом, при этом, безусловно, мощнейшему влиянию она была подвержена со стороны монголоидного мира, несколько позже – угорского населения.

Эти особенности, скорее всего, и стали причинами кардинальных различий в материальной и духовной культуре, в облике и, вероятнее всего, в языке этих народов.

В этой связи, эпохальный рубеж V–VI веков, когда гуннская культура сменяется тюркской, археологически представляется нам более ярким и кардинальным, нежели период, падающий на II в.

н.э., когда заканчивается сарматская культурная доминанта, и наступает гуннская эпоха.

ЛИТЕРАТУРА Абаев В.И., 1949. Осетинский язык и фольклор. М. Т. 1.

Абаев В.И., 1965. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и Запада. М.

Абдулганеев М.Т., Владимиров В.Н. Типология поселений Алтая 6–2 вв. до н.э. – Барнаул: Изд-во Алт.ун-та, 1997. – 148 с.

Абетеков А.К., 1967. Археологические памятники кочевых племен в западной части Чуйской долины // Древняя и ранняя средневековая культура Киргизстана. Фрунзе.

Абрамзон С.М., 1990. Киргизы и их этнографические и историко-культурные связи. Фрунзе.

Абрамова М.П., 1971. Зеркала горных районов Северного Кавказа в первые века нашей эры // История и культура Восточной Европы по археологическим данным. М.

Абрамова М.П., 1983. Предварительные исследования Подкумского могильника близ г.

Кисловодска // История и культура сарматов. Саратов.

Абрамова М.П., 1987. Подкумский могильник. М.

Абрамова М.П., 1993. Центральное Предкавказье в сарматское время (III в. до н.э. – IV в. н.э.). М.

Авилов Л.И., Черных Е.П., 1989. Малая Азия в системе металлургических провинций // Естественные методы в археологии. М.

Агаджанов С.Г., 1969. Очерки истории гузов и туркмен Средней Азии IX–XIII вв. Ашхабад.

Агеева Е.И., 1960. Некоторые новые данные по археологии Семиречья // КСИИМК. Вып.80.

Агеева Е.И., 1961. К вопросу о типах древних погребений Алма-Атинской области // Тр. Ин-та истории, археологии и этнографии АН КазССР. Т. 12.

Айбабин А.И., 1985. Погребение хазарского воина // СА. № 3.

Айбабин А.И., 1987. Этническая принадлежность могильников Крыма IV – первая половина VII в.н.э. // Материалы к этнической истории Крыма. Киев.

Акбулатов Ч.М., 1998. Ново-Калкашский II курганный могильник на р. Стеря // Уфимский археологический вестник. № 1. Уфа.

Акимова М.С., 1968. Антропологии древнего населения Приуралья. М.

Акишев К.А., 1959. Памятники старины Северного Казахстана // Труды ИИАЭ АН КазССР. Т.

VII.

Акишев К.А., 1973. Саки азиатские и скифы европейские общее и особенное в культуре // Археологические исследования в Казахстане. Алма-Ата.

Акишев К.А., 1978. Курган Иссык. М.

Акишев К.А., 1986. Экономика и общественный строй Южного Казахстана и Северной Киргизии в эпоху саков и усуней (V в. до н.э. – V в. н.э.): научный доклад, представленный в качестве дис. на соиск. степ. докт. ист. наук.

Акишев К.А., Кушаев Г.А., 1963. Саки и усуни долины реки Или. – Алма-Ата: Изд-во АН КазССР.

– 304 с.

Алексеев В.П., 1961. Антропологические типы Южной Сибири (Алтае-саянское нагорье) в эпоху неолита и бронзы // Вопросы истории Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск.

Алексеев В.П., 1973. К происхождению таштыкского населения Южной Сибири // Проблемы археологии Урала и Сибири. М.

Алексеев В.П., 1975. Антропогеоценозы: сущность, типология, динамика // Природа. № 7.

Алексеев В.П., Гохман И.И., Тумэн Д., 1987. Краткий очерк антропологии Центральной Азии (каменный век – эпоха железа) // Археология, этнография и антропология Монголии. Новосибирск.

Алексеева Е.М., 1975. Античные бусы Северного Причерноморья // САИ. Вып. Г1-12.

Амброз А.К., 1966. Фибулы юга Европейской части СССР // САИ. Вып. ДI-30.

Амброз А.К., 1971. Проблемы раннесредневековой археологии Восточной Европы // СА, № 2.

Амброз А.К., 1971а. Проблемы раннесредневековой археологии Восточной Европы // СА, № 3.

Амброз А.К., 1973. Стремена и седла раннего средневековья VI–VIII вв. н.э. // СА, № 4.

Амброз А.К., 1980. Бирский могильник и проблемы хронологии Приуралья в II–III вв. // Средневековые древности евразийских степей. М.

Амброз А.К., 1981. Восточноевропейская и среднеазиатская степи V – пер. пол. VIII вв. // Степи Евразии в эпоху средневековья. Археология СССР. М.

Амброз А.К., 1985. К итогам дискуссии по археологии гуннской эпохи в степях Восточной Европы (1971–1984 гг.) // СА, № 3.

Амброз А.К., 1986. Кинжалы V в. с двумя выступами на ножнах // СА, № 3.

Амброз А.К., 1986а. Кинжалы VI–VIII вв. с двумя выступами на ножнах // СА, № 4.

Амброз А.К., 1989. Хронология древностей Северного Кавказа. М.

Аммиан Марцелин, 1906. История. Вып. 1. Киев.

Античные государства Северного Причерноморья, 1984 // Археология СССР. М.

Аристов Н.А., 1896. Заметки об этническом составе тюркских племен и народностей и сведения об их численности // Живая старина, год VII, вып. III–IV.

Аристов Н.А., 1904. Этнические соотношения на Памире и в прилегающих странах по древним, преимущественно китайским, историческим источникам // Русский Антропологический журнал, № 1, 2.

Арсеньева Т.М., 1977. Некрополь Танаиса. М.

Арсеньева Т.М.. Безуглов С.И., Толочко И.В., 2001. Некрополь Танаиса. Раскопки 1981–1995 гг. М.

Палеограф.

Арсланова Ф.Х., 1963. Бобровский могильник // ИАН КазССР. Серия общественные науки. Вып 4.

Арсланова Ф.Х., 1968. Памятники Павлодарского Прииртышья с VII–XII вв. // Новое в археологии Казахстана. Алма-Ата.

Арсланова Ф.Х., 1969. Погребение тюркского времени в Восточном Казахстане // Культура древних скотоводов и земледельцев. Алма-Ата.

Арсланова Ф.Х., 1974. Погребальный комплекс VIII–VII веков до н.э. из Восточного Казахстана // В глубь веков. Алма-Ата.

Арсланова Ф.Х., 1975. Курганы с «усами» Восточного Казахстана // Древности Казахстана. Алма Ата.

Арсланова Ф.Х., 1980. Керамика раннесредневековых курганов Казахстана, Прииртышья // Средневековые древности евразийских степей. М.

Артамонов М.И., 1962. История хазар. Л.

Археология Венгрии, 1986. М.

Археология СССР, 1989. М.

Археология Украинской ССР. 1986.

Археологические памятники в зоне затопления Шульбинской ГЭС, 1987. Алма-Ата.

Археологические работы Академии наук СССР на новостройках 1932–1933 гг., 1935. // ИГАИМК.

Вып. 110.

Асеев И.В, 1980. Прибайкалье в средние века. Новосибирск.

Атавин А.Г., 1996. Погребения VII – начала VIII вв. из Восточного Приазовья // Культуры Евразийских степей второй половины I тысячелетия н.э. Самара.

Ахинжанов С.М., 1977. Курган с «усами» на юго-западных склонах Каратау // Археологические исследования на Отраре. Алма-Ата.

Ахинжанов С.М., 1989. Кыпчаки в истории средневекового Казахстана. Алма-Ата.

Ахинжанов С.М., 1995. Кыпчаки в истории средневекового Казахстана. Алматы.

Бабаев А.Д., 1973. Раскопки курганов на территории Западного Памира. Ученые записки Таджикского государственного университета. Вып. 1. Душанбе.

Бабанская Г.Г., 1956. Берккаринский могильник: к некоторым итогам изучения памятника // ТИИАЭ АН КазССР. Т. 1.

Багаутдинов Р.С., Богачев А.В., Зубов С.Э., 1998. Праболгары на Средней Волге (у истоков истории татар Волго-Камья). Самара.

Багриков Г.И., Сенигова Т.Н., 1968. Открытие гробниц в Западном Казахстане // Известия АН КазССР. Сер. общ. науки., № 2. Алма-Ата.

Багрянородный Константин, 1934. Об управлении государством // ИГАИМК. Вып. 91.

Багрянородный Константин, 1989. Об управлении империей. М.

Бажан И.А., Каргапольцев С.Ю., 1989. В-образные рифленые пряжки как хронологический индикатор синхронизации // КСИА. Вып. 198.

Байпаков К.М., Исмагил Р.Б., 1996. Басагашский клад бронзовой посуды из Семиречья // Известия Министерства Науки – Академии наук республики Казахстан. Серия общественных наук. Вып 2.

Байпаков К.М., Подушкин А.Н., 1989. Памятники земледельческо-скотоводческой культуры Южного Казахстана (I тысячелетие н.э.). – Алма-Ата: Наука КазССР. – 160 с.

Балабанова М.А., 1998. Некоторые краниологические особенности поздних сарматов с искусственной деформацией головы // Вопросы краеведения: Материалы VI и VII краеведческой конференции. Вып. 4–5. Волгоград.

Балабанова М.А., 2000. Антропология древнего населения Южного Приуралья и Нижнего Поволжья. Ранний железный век. М.

Балинт И., 1995. Введение в археологию Авар // Типология и датировка археологических материалов Восточной Европы. Ижевск.

Бартольд В.В., 1963. Кара-Китай и Хорезм-шахи // ПСС. Т. 1. М.

Бартольд В.В., 1965. ПСС. Т. III. М.

Бартольд В.В., 1968. История турецко-монгольских народов. // Сочинения. Т. 5. М.

Барцева Т.Б., Вознесенский Г.А., Черных Е.М., 1972. Металл черняховской культуры // МИА. № 187.

Баскаков Н.А., 1960. Тюркские языки. М.

Безуглов С.И., 1988. Позднесарматское погребение знатного воина в степном Подонье // СА. № 4.

– С. 103–115.

Безуглов С.И., 1990. Аланы танаиты: экскурс Амиана Марцелина и археологические реалии // Историко-археологические исследования в г. Азове и на Нижнем Дону в 1989 г. Азов. Вып. 9.

Безуглов С.И., 1997. Воинское позднесарматское погребение знатного воина // Историко археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 1994 году. – Азов: Изд-во Азов. краевед.

музея. – С. 133–142.

Безуглов С., Захаров А., 1988. Могильник Журавка и финал позднесарматской эпохи в Правобережном Подонье // Известия Ростовского областного музея краеведения. Ростов-на-Дону. Вып.

5.

Безуглов С.И., Копылов В.П., 1989. Катакомбные погребения III–IV вв. на Нижнем Дону // СА. № 3.

Бейлис В.М., 1963. Сочинения Ал-Масуди как исторический источник по истории Восточной Европы X в.: Автореф. дис. … канд.ист.наук. М.

Бейсенов А.З., 1996. Коргантасские погребения конца I тыс. до н.э. Центрального Казахстана и проблема изучения головных внутримогильных жертвенников // 100 лет гуннской археологии.

Номадизм. Прошлое, настоящее в глобальном контексте и исторической перспективе. (Тезисы докладов), ч. 1. Улан-Удэ.



Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.