авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 19 |

«Российская академия наук - Уральское отделение Институт истории и археологии Южно-Уральский государственный университет *** С.Г. ...»

-- [ Страница 6 ] --

Вещевой комплекс мужских погребений представлен оружием дальнего боя (сложносоставной лук гуннского типа, железные трехлопастные черенковые наконечники стрел различных типов), среди которых более ранними (I в. до н.э. – I в.н.э.) являются наконечники с коротким черенком и более удлиненными лопастями, срезанными под острым углом, а более поздними (II–IV вв.) – длинночерешковые наконечники с широкими лопастями, срезанными снизу под прямым или тупым углом, а также с уступом у черенка;

а также длинными мечами без перекрестия, круглорамчатыми пряжками с подвижным щитком или пряжками с прямоугольной пряжкой. В мужских погребениях также обнаружены деревянные сосуды и столики, курильницы с дырчатыми стенами, в женских погребениях частой находкой являются зеркала (китайские восьмиарочные, стососковые, бактрийский тип), керамические пряслица, бусы (характерным типом являются стеклянные и сердоликовые четырнадцатигранные), булавки, фибулы, круглорамчатые пряжки (рис. 24, 59, 7–27, 74, 75, 79–85, 98– 106, 30–38, 43–49, 62, 63, 66–72, 88, 113–118, 128–129, 138, 120–123, 133–137, 145–149, 157–161, 154, 164, 174–181, 183, 189–193, 201–204, 209, 215–220, 223, 226, 228–232, 237, 239, 245, 246, 250).

Наиболее распространенными и типичными формами сосудов для этой группы являются кувшины с округлым корпусом, плоским дном, нешироким горлом и отогнутым наружу венчиком, иногда с ручкой или с ручкой и носиком (в катакомбах Ташкенского района и Таласской долины кувшины составляют около 50% общего числа сосудов хозяйственного назначения, а в Фергане – более 70%);

фляги с плоским боком, кубки с зооморфными ручками и открытые миски с простым или усложненным профилем. Реже встречаются лохани, горшки, банки, миниатюрные сосудики, простые кружки, чашки, котелки, курильницы и др. [Сорокин, 1956. С. 104] (рис. 24, 6, 11–15, 28, 50–54, 42, 57–60, 64, 65, 76–78, 84, 89–96, 107–110, 124–126, 130–132, 149–153, 155, 156, 165–168, 194–196, 170–173, 198–203, 205–207, 210–214, 221, 224–226, 233, 235, 238, 240–243, 247–248, 251–254).

Большинство исследователей памятники данного типа относят к весьма широкому временному диапазону от I в. н.э. до V в. н.э. В последние годы Н.И. Берлизовым существенно скорректированы даты среднеазиатских, северокавказских и восточноевропейских комплексов поздней древности [Берлизов, Журавлев, 1989;

Берлизов, 1990;

1998;

Берлизов, Каминский, 1993].

В результате корреляции вещевых комплексов, отдельно из мужских и женских погребений сырдарьинско-ферганской группы Н.Е. Берлизовым, В.Н. Каминским выделено три основные хронологические фазы: А, В, С, включающих в себя пять периодов (А – I в. до н.э.;

В1 – первая половина I в. н.э.;

В2 – вторая половина I в. н.э.;

С1 – II–III вв. н.э.;

С2 – III–IV вв. н.э.). Впоследствии каждый из этих периодов, представленный определенным набором взаимовстречающихся типов вещевого инвентаря датируются по наиболее ярким предметам с привлечением широкого круга аналогий.

В целом авторам удалось создать довольно стройную шкалу относительной хронологии среднеазиатских комплексов рассматриваемого круга и, что очень важно, сравнить их с единокультурным северокавказским комплексом терекско-дагестанской группы. Однако существует определенная уязвимость данного метода. В каком-то смысле он отражает традиционную схему датирования материала, когда отдельные группы вещей датируются, например, по находкам монет. В этом случае неизбежно встает вопрос о времени попадания их в те или иные комплексы. Как правило, происходит запаздывание подобных находок. Между тем, нами уже обращалось внимание на то, что, равно как и монеты, отдельные категории вещей также могут значительное время находиться в обращении, прежде чем попадут в погребение [Боталов, 1991. С. 8;

1995. С. 5–9].

Особенно это касается предметов неместного происхождения. Появление их среди тех или иных коллекций зависит от сравнительно большого числа весьма важных факторов (удаленность от производственных центров, от торгово-коммуникационных артерий, от существующих социоэкономических традиций и др.). В этой связи, мы склонны весьма осторожно относиться к выделению авторами материалов, относящихся к фазе А, тем более, что по их мнению, погребений этой фазы «считанные единицы» [Берлизов, Каминский, 1993. С. 106]. Эти погребения датируются ханьскими зеркалами, восьмиарочного типа с надписью типа pai ji, так как существование этих типов могло происходить лишь в I веке до н.э. Что касается более ранних образцов обломков восьмиарочных и стососковых зеркал, то, по мнению основных исследователей этой категории вещевого материала А.Буллинга, Л.Вайдермейрса и Б.Келгрена, приводимому Б.А.Литвинским, в целом ранние образцы подобных зеркал относятся к этапу династии Старших Хань (т.е. к второй половине I в. до н.э. – I в.

н.э.). Хотя среди среднеазиатских зеркал существуют ранние образцы. Так, три экземпляра беззубцовых зеркал, два из которых слабо документированы (Ташкенский музей, могилы Жал-Арык), а одно представлено невыразительным фрагментом (Горку, курган 1), датируются временными рамками II–I вв.

до н.э. – рубеж эр.

Однако сам автор публикаций в заключение этого раздела делает существенное уточнение:

«…приведенные выше данные о датировке тех или иных типов китайских зеркал определяют время фабрикации типов в основных центрах их производства. Сами же зеркала могли существовать (и воспроизводиться) много позже». В подтверждении сказанному, Б.А.Литвинский приводит примеры данных находок в более поздних памятниках [Литвинский, 1978. С. 101].

Из всего вышесказанного следует, что точная датировка отдельных групп материала по ханьским зеркалам весьма гипотетична. Особенно это касается обломков зеркал, которые вторично использовались как подвески–обереги. В музее шаманизма (г. Улан-Удэ) на костюмах шаманов XIX–XX вв. нам удалось наблюдать подобные обереги из зеркал не только суньского и танского, но и ханьского времени. Таким образом, запаздывание обломков зеркал может быть весьма значительным.

Фибулы типа «Алезии» в римской провинции Центральной и Восточной Европы действетельно имеют надежную узкую дату: появление их относится к 52 году до н.э., после чего они просуществовали до 15 года до н.э. По мнению М.В. Щукина, в Среднее Поднепровье они проникают «кружным путем»

через Кавказ и Крым уже в более позднее время, куда они могли быть занесены сарматами, победившими уже к середине I века н.э. племена зарубенецкой культуры и занявших часть их земель [Щукин, 1989. С. 65–69].

Отмечены также случаи появления подобных фибул или их имитаций среди материалов дагестанских могильников Камуте и Камбулте II–III вв. н.э. [Смирнов К.Ф., 1961. С. 171, 214].

Не совсем понятным остается тот факт, что в одном случае авторы дают предпочтение более раннему периоду существования ханьских зеркал (как в случае сосуществования восьмиарочного типа с надписями (фаза А), в другом, усредненную позицию (корейские аналоги восьмиарочных зеркал, распространение сложносоставных луков – период В-1), третьем – самый финальный этап бытования (попадание монет у-шу в ожерелье Средней Азии – период С1).

На наш взгляд, более узкую хронологическую схему в датировании среднеазиатских материалов поздней древности дает типология железных трехлопастных наконечников, которая приводится Н.Е.

Берлизовым и В.Н. Каминским в указанной выше работе [Берлизов, Каминский, 1993. Табл. IV]. Как вытекает из приведенной в исследовании таблицы, подавляющее количество наконечников составляют непрерывные типологические ряды в рамках I–III веков н.э. На наш взгляд, бльшее количество материалов этой группы действительно относится к этому хронологическому отрезку, хотя отдельные катакомбы могильников Джунский, Шамси, Шаушукумский, Кок-Бель и других дают материалы IV–VI веков и более поздних [Амброз, 1981. С. 21]. В целом, не оспаривая принадлежность единичных комплексов к раннему этапу (конец I в. до н.э. – рубеж эр), мы склонны рассматривать памятники в рамках основного культурно-генетического этапа в отрезке от I до IV вв. н.э.

В данном изложении мы склонны рассматривать все вышеописанные памятники в едином контексте. Это обуславливается не только археологической близостью подбойно-катакомбных комплексов первых веков н.э., но и, что весьма важно, историческим единством районов и единством их расположения. По наиболее распространенному среди большинства исследований районы, где картографируются катакомбные комплексы кенкольского типа соотносятся с территорией страны Кангюй. Границы ее очерчиваются в районе между реками Таласом и низовьями Чу – на востоке, Ташкенским оазисом – на юге и низовьями Сырдарьи – на севере и западе [Кляшторный, 1964. С. 171;

Бартольд, 1963. С. 175–176;

Markwart, 1938. P. 188, Mg.Govern, 1939. P. 134–135;

Бернштам, 1952. С.

211;

Литвинский, 1968. С. 14–71;

Вайнберг, 1999. С. 268].

Вопросы происхождения историко-культурного комплекса с катакомбным обрядом неоднократно поднимался в литературе. Существует две точки зрения об этнокультурном характере населения, оставившего могильники этого типа. Ряд авторов считают, что эти памятники принадлежат местному, в большей части, оседлому населению [Сорокин, 1956;

Кожомбердиев, 1960;

Литвинский, 1972;

Брыкина, 1982]. Другие считают катакомбные погребения приналежностью пришлых племен, ассимилировавших местное поселение [Бернштам, 1951;

1952;

Заднепровский, 1960;

Берлизов, Каминский, 1993. С. 107– 109]. Особую среднюю позицию в этом вопросе занимает Н.Г.Горбунова. С одной стороны, формирование культур кочевого населения, оставившего подбойно-катакомбные комплексы, она связывает с постоянным притоком новых племен;

с другой – их вторжение и прохождение через территорию исконных среднеазиатских скотоводов вовлекало последних в общее движение, тем более, что среднеазиатское скотоводческое население имело широкие традиционные связи с племенами, обитавшими в различных частях степного пояса [Горбунова, 1991. С. 28].

Таким образом, это мнение, с одной стороны, учитывает миграционный, с другой – автохтонный характер генезиса местных культур с подбойно-катакомбным комплексом (каучинско-джунская и кучайско-карабулакская). Несмотря на определенную громоздкость и сложность в понимании данного процесса, существует очень важное и рациональное звено в выводах Н.Г.Горбуновой, если поэтапно рассматривать отдельные фазы. Однако прежде чем рассматривать его составляющие, сделаем одно существенное отступление.

Как нам представляется, миграционная гипотеза возникновения катакомбного обряда в погребениях Средней Азии имеет бесспорные аргументы. В этой связи, с одной стороны, мы действительно согласны с Н.Е. Берлизовым и В.Н. Каминским, утверждающих, что этот обряд получает совершенно внезапное и широкое распространение среди могильников этого региона, где отсутствует его преемственность среди автохтонных культур VII–II вв. до н.э. [Берлизов, Каминский, 1993. С. 108].

Хотя, как нам представляется, время его широкого распространения в Средней Азии, равно как и в урало-казахстанских степях, скорей всего падает на вторую половину III века до н.э. При этом логика дальнейшего рассуждения требует, на наш взгляд, жесткой дифференциации отдельных определений.

Дело в том, что достаточно давно в исследовательской традиции культурный массив с катакомбными комплексами получил название – памятники с подбойно-катакомбными погребениями.

При этом чаще всего в их составе, вместе с подбойными, рассматривались и разные типы катакомбных могил (торцовые и дромосные катакомбы). Однако, как нам представляется, термин подбойно катакомбные погребения может быть применен исключительно лишь к более ранним памятникам, которые составляют восточно-сарматский ИКК. Его действительно представляют подбойные, простые ямы с южной ориентировкой и с аналогичной ориентировкой торцовые катакомбы с индивидуальными погребениями. Приток этого населения падает на конец III–II веков до н.э. Однако катакомбы дромосного типа с групповыми или индивидуальными погребениями, с устойчивой или неустойчивой ориентировкой в своем абсолютном большинстве появляются многим позже – с I века н.э. Таким образом, между ними пролегает от 200 до 400 лет. Однако, как мы видим из описания месторасположения основных групп этих памятников, они, как правило, занимают единые микрорайоны в пределах границ южноказахстанских и среднеазиатских оазисов. Наиболее наглядно эта картина представляется в пределах келесских степей Чардары. Остается только сожалеть о том, что при их публикации не совсем четко прослежены различия сармато-аланских групп. Почти все комплексы из могильников Актобе, Шаушукумский, Жаман-Тогай и других объединены в общий хронологический интервал II–V вв. н.э. [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. С. 174–260].

Рассмотрим эту ситуацию подробнее. В могильнике Жаман-Тогай исследовано девять курганов, в трех, достаточно удаленных планиграфически выделяемых группах: I – курганы 1–3, 5, 9, 12, 14;

II – курганы 16, 18;

III – курган 21. Авторы публикации датируют эти комплексы тремя хронологическими периодами: эпохой бронзы (X–VIII вв.);

сакским временем (VII–VI вв. до н.э.) и рубежом эр – III–V вв.

н.э. [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968]. Если принадлежность отдельных комплексов и предметов из этого могильника к первым двум периодам не вызывает сомнения, то третий период, к которому отнесены погребения курганов 1, 9, 12, 14, 21 требует своей детализации.

К наиболее раннему из этой группы относится погребение из кургана 21, имеющего крайне северное расположение в могильнике. На наш взгляд, оно представляет собой характерный памятник восточно-сарматского ИКК: прямоугольная яма, южная ориентировка. Вещевой инвентарь – железные трехлопастные наконечники с широкими лопастями, срезанными под острым углом и длинные с сужающимся книзу черенком, железный меч с прямым перекрестием и короткий меч без перекрестия, костяная накладка для сложносоставного лука, нож и каменные прямоугольные пряжки и накладки с зооморфными изображениями на внешней стороне. Накладки, а также керамическая прямоугольная курильница и характерные с отогнутым венчиком плавнопрофилированные плоскодонные горшочки [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. Табл. II, 1–3;

III, 1–12, 15–20, 22;

IV, 1,2. Рис. 5] позволяют датировать указанный курган II–I вв. до н.э. Этой дате не противоречит тип железных наконечников, меч с прямым перекрестием, керамический комплекс и керамическая курильница, характерные для памятников III–I вв. до н.э. волго-уральских и казахстанских степей, а также памятников восточно-сарматского ИКК (могильники Лявлядский, Кугот Мазар, Тызгыр, Орлат и др.) [Синицын, 1960. Рис. 16, 8;

1947. Табл. IV, 3;

Скрипкин, 1990. Рис. 20, 6, 7, 24, 35, 39;

Обельченко, 1961. Рис. 10, 14, 17–21;

1978. С. 117–119. Рис. 1, 3, 2;

Лоховиц, 1979;

Лоховиц, Хазанов, 1979].

Характерны для этих комплексов прямоугольные пряжки-накладки с отверстиями и зооморфными изображениями на внешней стороне. На наш взгляд, по форме и размерам, они имитируют прямоугольные ажурные металлические пряжки «ордосского типа», которые появляются в волго уральских и казахстанских степях с волной юэчжийско-сарматского населения в конце III–II веках до н.э.

Три других погребения (курганы 9, 12, 14), имеющих датирующий материал, составляют более позднюю группу. Интересно, что они совершены по катакомбному обряду, однако каждый из них имеет определенное своеобразие в конструкции. В кургане 9 погребение было совершено в торцовой катакомбе (тип 2) и ориентировано С–Ю. А в кургане 12 прямоугольная катакомба дромосного типа (тип 1) была совершена перпендикулярно дромосу. Катакомба из кургана 14 представляет собой некую переходную форму – здесь дромос проходит по дну входной прямоугольной ямы и входит в юго-восточный угол прямоугольной камеры, расположенной к дромосу наклонно под тупым углом [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. Рис. 2, 3, 5–8]. Немногочисленный, но характерный материал: бронзовый котел с подножкой и ушками в виде домика и кувшин с каменным фигурным валиком, характерны для котлов и кувшинов хуннского круга Южной Сибири и Центральной Азии рубежа эр [Руденко, 1962. С. 36. Рис.

29б;

Давыдова, 1956. С. 287. Рис. 18, 6;

Левашова, Рыгдылон, 1952. С. 134. Рис. 45, 3;

Доржурэн, 1962.

С. 39. Рис. 8, 4;

Боковенко, 1977. С. 231, 233. Рис. 3, II;

Гаврилова, 1957. С. 264. Рис. 8] (рис. 18, 41).

Этому не противоречит датировка меча без перекрестия из кургана 14, судя по круглодонному горшку из кургана 14 с прямой отогнутой шейкой и округлым туловом, по плечу и шейке которого нанесен резкой орнамент в виде елочки, горизонтальных линий и наколок, явно не среднеазиатского происхождения, так как подобная форма и орнаментация керамики характерна для посуды саргатских памятников Юго-Западной Сибири [Полосьмак, 1987. С. 32–33. Рис. 26, 6, 7, 13;

27, 4, 28, 7] и березовского этапа (I в. до н.э.– I в. н.э.) большереченской культуры приалтайской степи [Грязнов, 1992.

Табл. 70, 49, 50].

По всей видимости, данные комплексы целесообразнее всего датировать в пределах I в. до н.э.– I в. н.э.

Аналогичная ситуация происходит и с комплексами Шаушукумского могильника, хотя этнокультурная палитра здесь несколько сложнее. В могильнике раскопано в общей сложности курганов. По нашему представлению, наиболее раннюю группу составляют погребения с торцовыми катакомбами (второго типа) (курганы: 10, 13, 16, 47, 48, 51, 52, 55, 70, 91, 95, 96) и погребения в простых ямах (2, 10/2, 13/2, 27, 28, 30, 45). Их насчитывается всего 27 комплексов.

В целом эта группа планиграфически не отличается от общей массы курганов могильника, хотя из всех раскопанных курганов с грунтовыми ямами – семь входили в компактную южную группу. Что касается датировки погребений названных курганов, то, на наш взгляд, основная часть датирующих материалов достаточно четко определяет эту группу периодом II (возможно конца III) – I вв. до н.э. Это, прежде всего, крупные зеркала с широким валиком по краю и короткой рукоятью [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. Табл. XXVII, 1;

XXXI, 14], которые встречаются в сарматских комплексах IV–II вв. до н.э. [Хазанов, 1963. С. 60–62. Рис. 1;

Скрипкин, 1990. Рис. 35, 2, 3, 11–13].

В кургане 24 обнаружен меч более ранней формы с антенновидным навершием и прямым перекрестием [Максимов, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. Табл. XXXIV, 3]. Но наличие в этом же погребении двух длинных мечей без перекрестия и трехлопастных наконечников стрел с широкими лопастями и коротким черенком, аналогичных найденным в раннем погребении могильника Жаман Тогай (подобные наконечники и костяные накладки были найдены в катакомбах второго типа и в подбойных погребениях [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. Табл. XXVI 8–14;

XXXI 1–5;

XXXIII 4–8]), позволяет датировать эти погребения II–I вв. до н.э. Не противоречат этой датировке бронзовая подвеска с ушком, золотая серьга с бусиной и бусинками из альмандина, прямоугольная двусоставная накладка с прорезью, уже известные нам по комплексам сако-усуньского ИКК III–I вв. до н.э. (см. выше).

Керамические курильницы, железные щипчики, а также плавнопрофилированные горшки, высокие кувшины с узким горлом и кружочки с ручками также имеют большой круг аналогий среди памятников сарматского облика III–I вв. до н.э. [Скрипкин, 1990. Рис. 46, 48;

Пшеничнюк, 1983. Табл.

II, 1, 12;

III, 2, 10;

VII, 24;

XI, 6, 9;

XXXVI, 7;

Лоховиц, Хазанов, 1979. Табл. VII;

VIII;

Лоховиц, 1979.

Табл. V, VI, VII].

Таким образом, эта группа памятников может быть достаточно четко датирована в пределах II (возможно, конца III) – I (возможно, рубежа) вв. до н.э. Интересен тот факт, что по характеру устройства погребальных камер – ориентировки камер и погребенных курганы несут на себе признаки, по меньшей мере, трех ИКК. Так, торцовые катакомбы с южной ориентировкой камер (и, вероятно, погребенных) и вещевой материал, обнаруженный в них, вполне логично соотнести с комплексами восточносарматского ИКК.

Подбойные погребения, ориентированные С–Ю и имеющие, характерные для тулхарского типа погребений, закладки входов из сырцового кирпича, вероятнее всего, характерны для юэчжийского ИКК. Широтные погребения в грунтовых ямах и особенно характерные предметы, найденные в одном из них (курган 24): бронзовая подвеска, двусоставная накладка и серьга с бусинами сближают эти комплексы с кругом сако-усуньских памятников. На этом фоне погребения с дромосными катакомбами Шаушукумского могильника, как и близкие им катакомбы могильников Актобе и Жаман-Тогай составляют особую группу памятников более поздней волны. Дата, предложенная авторами данного исследования и многих других, где они приводятся, не вызывает сомнения. В целом вещевой комплекс позволяет датировать эту группу памятников I–V вв. н.э. Если верхнюю дату подтверждает находка монеты 488–497 года из кургана 106, то ранний рубеж достаточно определенно датирует весь комплекс вещевого инвентаря, представленный длинными мечами без перекрестия, трехлопастными наконечниками, удлиненных пропорций с узкими лопастями, срезанными внизу под острым углом (типы Д, Е – по Берлизову-Каминскому) [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. Табл. XVIII, 1– 23]. Бронзовые плоские зеркала с штыреобразной ручкой или ушком для подвешивания и орнаментом с обратной стороны, многочисленные кольцевые подвески и подвески-зажимы, круглорамчатые пряжки с подвесным щитком, колокольчики, а также конусовидное керамическое пряслице [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. Табл. XVII, 8, 11, 22;

XIX, 1–3, 6, 7;

XXI, 8, 30, 3] (рис. 24, III, 30–37, 48, 49, 66, 69, 68, 63, 113–117, 128, 129, 154, 140, 142).

Подобные материалы в большом количестве встречены в хорошо датированных памятниках позднесарматской культуры Урало-Поволжья и в кавказских древностях первых веков нашей эры [Хазанов, 1963. С. 63–65. Рис. 1;

Скрипкин, 1984. Рис. 15, 1–16;

13, 1, 2, 5, 7;

Абрамова, 1983. С. 66.

Рис. 2, 12–15, 42, 41;

1987. С. 130–152. Рис. 59, 60]. Определенное своеобразие наблюдается также и в керамическом комплексе дромосных катакомб. Значительный процент занимают большие хумообразные сосуды вытянутых пропорций, а также узкогорлые горшки с носиком или фигурной ручкой [Максимова, Мерщиев, Вайнберг, Левина, 1968. Табл. IX, 4, 6;

XIV, 1, 2, 4, 6–8;

XII, 3, 6, 7;

XIII, 5, 8;

XV, 13], имеющие разнообразный богатый орнамент (горизонтальные линии, зигзаги, волнистые линии, точечные вдавления и др.).

На наш взгляд, наблюдаемые различия носят, прежде всего, хронологический характер. На материалах могильников Чардары достаточно хорошо прослеживается тот факт, что на протяжении трех-четырех веков (с III–II вв. до н.э. по I–II вв. н.э.) в Средней Азии устанавливается традиция катакомбного захоронения покойников. Она формируется под воздействием двух миграционных волн: – восточно-сарматская (III–II – I вв. до н.э.), которая привела к появлению торцовых катакомб (II тип) с индивидуальным захоронением в них умерших, ориентированных головой строго на Ю;

2 – кангюйско аланская (I в. н.э.), которая, вероятно, связана с новой миграционной сармато-аланской волной из Восточного Туркестана, что привело к повсеместному появлению дромосных катакомб (I тип), распространению, наряду с индивидуальными, групповых захоронений.

Несмотря на то, что данное население было, скорее всего, в этническом плане очень близко своим предшественникам, что и стало основной причиной сосуществования данных комплексов либо в пределах отдельного могильника, либо на прилегающих территориях. Однако, по отношению к предшествующему населению восточносарматского, юэчжийско-кушанского и сако-усуньского ИКК вновь прибывшие племена были пришельцами.

Из сказанного следует, что катакомбы не следует рассматривать как погребения с катакомбным обрядом;

более того, как подбойно-катакомбные погребения в целом, с другой, безусловно, наблюдается преемственность в развитии катакомбного обряда в комплексах Средней Азии. Переходные формы погребений, как мы уже упоминали, наблюдаются в кургане 14 могильника Жаман-Тогай, когда катакомба сооружена в торце прямоугольной входной ямы под углом к ней (тип III, по К.Ф.Смирнову) [Смирнов К.Ф., 1972. С. 35. Рис. 1]. Особенно яркими являются погребения, упомянутого нами, Мештерхазинского могильника. На наш взгляд, здесь мы имеем дело со своеобразной трансформацией торцовых катакомб в дромосные. В торце прямоугольной ямы сделана овальная камера, в которой совершаются групповые захоронения, ориентированные строго на Ю. Короткий дромос заложен камнем, вещевой инвентарь (мечи с прямым перекрестием или без перекрестия, трехлопастные наконечники стрел с неширокими лопастями и коротким черенком, керамическая фляга) позволяют датировать этот могильник рубежом эр (рис. 18, II) [Мандельштам, 1971. С. 71].

Таким образом, и характер погребальной конструкции, и комплекс артефактов позволяет хронологически этот памятник расположить между комплексами юэчжийско-сарматского ИКК и комплексами рассматриваемого типа.

В связи со всем вышесказанным, мы не можем не коснуться вопроса генезиса сарматского катакомбного обряда, которому были посвящены специальные работы ряда авторов-сарматоведов [Нечаева, 1961;

Смирнов К.Ф., 1972;

Железчиков, Кригер, 1978;

Мошкова, 1983;

Таиров, Гаврилюк, 1988].

Как известно, количество катакомб среди сарматских погребений V–I веков до н.э. по отношению к общему количеству крайне мало. По данным М.Г. Мошковой, они составляют 0,7% – 35 погребений [Мошкова, 1983. С. 24]. Сегодня общее количество катакомб, вероятно, несколько возрастет с появлением большого массива исследованных погребений из Покровских могильников.

Общепринятым для названных исследований является типологическое деление катакомб на три типа: I тип – катакомбы, у которых камера по своей ширине равна ширине входной ямы или меньше ее и погребенные лежат перпендикулярно дромосу;

II тип – камера расположена на продольной оси с входной ямой (торцовые катакомбы), а погребенные уложены ногами ко входу;

III тип – камера расположена под углом к дромосу. Последний тип, по мнению К.Ф.Смирнова, является производным от типа II [Смирнов К.Ф., 1972. С. 74]. Таким образом, принципиальное типологическое различие наблюдается в I и II типах. Весьма странным, на наш взгляд, является тот факт, что предпринимаемые попытки поиска истоков III типа погребальных сооружений, исследователи не уделяли должного внимания принципиальным историко-культурным различиям между погребениями, составляющими первый и второй типы. А оснований для этого вполне достаточно.

Во-первых, I тип составляют ранние погребения – (конец VI – рубеж IV–III вв. до н.э.). В общем числе памятников этого периода они составляют крайне малое количество по сравнению с катакомбами последующего периода (по данным К.Ф.Смирнова, их насчитывается шесть из 35) [Смирнов К.Ф., 1972.

С. 79–80];

(по данным М.Г.Мошковой – девять из 35 [Мошкова, 1983. С. 24];

(по данным Б.Ф.Железчикова, В.А.Кригера – семь из 30 [Железчиков, Кригер, 1978. С. 223].

Во-вторых, территориально абсолютное большинство катакомб этого типа сосредоточено в Урало Илекском Междуречье [Железчиков, Кригер, 1978. С. 225]. Здесь наблюдается удивительная вариабельность в устройстве дромоса и камеры катакомбы (подквадратный дромос, округлая погребальная камера, ступенчатый дромос и др.).

В-третьих, для катакомб I типа характерно большее количество коллективных захоронений, между тем, как катакомбы II типа содержат строго индивидуальные захоронения.

В-четвертых, временной рубеж принципиальной смены типов катакомб падает на IV–III века до н.э. Хотя, как нам кажется, он падает скорее всего на конец III века до н.э. и связан с новой волной юэчжийско-сарматского населения. Широкая датировка отдельных катакомб (IV–III вв. до н.э. или IV–II вв. до н.э.) связана, по всей видимости, в большей части с различными точками зрения на датировку отдельных типов вещевого материала, о чем указывалось М.Г.Мошковой [Мошкова, 1983. С. 23–25].

Хотя стоит признать, что единичные катакомбы II–III типов действительно появляются уже в IV веке до н.э. (см. Берлик, курган 5) [Хабдулина, 1994. С. 70. Табл. 24, 5, 2, 9], (Новопавловка, курган 5, погребение 1 [Железчиков, Кригер, 1978. С. 218–219] и др.).

В-пятых, в катакомбах I типа наблюдается некая вариабельность в ориентировке погребенных, с определенным преимуществом в западный сектор. Для торцовых катакомб характерно устойчивое преимущество ориентировки погребенных в южный сектор.

Таким образом, приведенные различия наводят на мысль о том, что в существовании сарматского катакомбного обряда присутствуют два не только типологических, но и культурно-хронологических отличных этапа.

На первом этапе, с конца VI по IV века до н.э. преобладают катакомбы I типа, которые, как нам кажется, функционально произошли от глубоких подбойных погребений. С конца IV века до н.э.

появляются катакомбы II и III типов, получившие распространение в конце III–II веках до н.э. Вероятнее всего, они имеют принципиальные функциональные отличия от предшествующих катакомб.

Забегая вперед, отметим, что дальнейшее развитие торцовые катакомбы получили в дромосных катакомбах населения позднесарматского времени Северного Кавказа и Урало-Поволжья.

Нам кажется, что названные различия связаны, прежде всего, с разными генетическими корнями возникновения катакомб I типа, с одной стороны и II, III типов с другой.

Несмотря на то, что в своей работе Б.Ф. Железчиков и В.А. Кригер довольно категорично исключили скифское влияние в формировании сарматских катакомб [Железчиков, Кригер, 1978. С. 227], исследования последних лет убеждают нас в обратном. Исследователи раннепрохоровских комплексов Урало-Илекского региона и комплексов Южного Зауралья пришли к выводу о том, что влияние со стороны скифского мира на формирование сарматских памятников было весьма велико [Таиров, Гаврилюк, 1988. С. 15;

Гуцалов, 1998. С. 130–131;

1998а. С. 141;

Гуцалов, Боталов, 1999. С. 111–115], о чем говорилось выше. Повторимся лишь в том, что наиболее последовательную позицию в данном вопросе занимает С.Ю. Гуцалов, который считает, что территории юга Урала и Зауралья были подвержены непосредственному влиянию скифов. Оно выразилось не только в появлении здесь катакомбного обряда, но и в отдельных типах вещевого инвентаря и появлении каменных изваяний скифского типа [Гуцалов, 1998. С. 129–131;

Таиров, Гуцалов, 1999. С. 141]. Действительно, ранние катакомбы I типа даже в своих вариациях весьма сходны со скифскими катакомбами Северного Причерноморья (типы I, III, IV, по В.С.Ольховскому) [Ольховский, 1977. С. 112. Рис. 2].

Торцовые же катакомбы II типа и производные от них III типа в скифский мир урало-поволжских кочевников приходят много позже и далеко с востока, на что указывает восточное происхождение характерного комплекса предметов – мечи с прямым перекрестием и кольцевым навершием;

ажурные зооморфные пряжки ордосского типа;

сосуды с носиком-сливом;

котловидные подвески;

костяные гребни и др. Они отражают формирование совершенно новой культурно-исторической эпохи [Скрипкин, 1990. С. 205;

1997. С. 12, 79]. Таким образом, несмотря на то, что многие авторы, рассматривая сарматские катакомбные погребения, объединяли их в единый массив своеобразных сооружений, мы склонны считать, что в ранних катакомбах I типа и более поздних – II–III не существует генетической преемственности. Истоки их происхождения в культурно-хронологическом смысле различны.

По другому обстоит дело с соотношением торцовых катакомб (II–III типов) III–I веков до н.э. и дромосных катакомб первых веков н.э. в Средней Азии. Сообразно ранее созданной типологии последние получили также название катакомбы I типа.

На территориях Урало-Поволжья, Северного Кавказа и Подонья они появляются со значительным временным разрывом в 200–300 лет, так как для периода I в. до н.э. – I в. н.э. катакомбные погребения здесь неизвестны. Как мы видим, на памятниках Южного Казахстана и Средней Азии прослеживается преемственность катакомбных типов. Складывается впечатление, что на эти территории более последовательно оказывалось влияние единокультурного населения, что ярко отразилось на постепенной трансформации данной катакомбной традиции.

Попробуем предположить, какие территории были исходными для данного этнокультурного массива, а, следовательно, и катакомбных традиций Средней Азии.

Обратимся к параллелям, на которых мы уже останавливались. Еще в 40-х годах А.Н. Бернштам высказывался о тесных связях Туркестана и Средней Азии [Бернштам, 1947]. Подтверждение этих предположений было получено позже. Раскопки могильников Караходжо и Астана в Турфанском оазисе дали богатейший материал для изучения культуры жителей государства Чеши и Гаочан. В целом, исследованные погребения относятся к довольно длительному периоду с III по VIII века. С одной стороны, ряд черт погребальной культуры могильника Астана указывает на явное влияние со стороны Китая (роспись стен погребальных камер, письменные плиты, таблички, лицевые шелковые покрывала, изображение китайских божеств, лаковая посуда и др.), с другой, мы наблюдаем почти прямые аналогии с погребальными комплексами каунчинско-джунской и кугайско-карабулакской культурных групп Средней Азии.

Прежде всего, это выразилось в погребальном обряде. Астанинские погребения совершались либо в подбойных ямах с ориентировкой умерших на Ю, либо в катакомбах подквадратной формы с длинным (в том числе ступенчатым) дромосом и с индивидуальными или групповыми захоронениями и неустойчивой ориентировкой. Умершие укладывались на деревянное ложе или в деревянный гроб.

Наблюдались традиции класть шелковые и металлические (золотые) маски и наглазники. Аналогии прослеживаются и в других артефактах: деревянные столики, форма сосудов (сероглинянные сосуды с ангобом и геометрическим орнаментом, зооморфные фигурки) [Лубо-Лесниченко, 1984. С. 109–112].

При этом многие из названных традиций сохраняются в течение длительного периода этнокультурного единства населения этой части Турфанского оазиса.

Учитывая этот факт, остается лишь сожалеть о том, что сегодня известно незначительное число исследованных погребальных комплексов катакомб и дромосных гробниц Синьцзяна, Нинся, Хэнси, Шенси и других районов Северного Китая более раннего времени, которые позволяют проследить истоки астанинских погребальных традиций (рис. 42) [Синьцзян Каогу Саньши нянь, 1983. С. 72–111;

Хэнань Яньши…1996. С. 1–36;

Шень Си Лон сянь…, 1999;

Шеньси Шаосян, 1987;

Синьцзян Тулуфань…, 1982;

Се Дуань Цзюй, 1987. С. 1097–1102;

Нинся Пэнпу…, 1995. С. 79–107;

Нинся Гуюань…, 1993. С. 13–52;

Гуньиши, Бэйяовань…, 1996. С. 361–397].

Установленные параллели, как нам представляется, позволяют говорить не только о прямом влиянии Восточного Туркестана, но и о непосредственном участии переселенцев из Синьзяна (и, возможно, в северокитайских областях) в формировании культур и памятников кенкольского типа.

Наши доводы основываются на том, что памятники этого типа появляются в массовом количестве, как своеобразный миграционный взрыв в I веке н.э. и знаменуют собой новую и последнюю волну позднесарматского и аланского населения (рис. 5, 3, 26–29). Однако переселенцы в основном заселяли районы Таласа, Ферганы, Ташкента и Средней Сырдарьи, ранее занимаемые близкородственным, единокультурным юэчжийско-сарматским населением. В связи с этим мы вынуждены признать диалектическое слияние автохтонной и миграционной теории.

С одной стороны, основоположником автохтонной точки зрения С.С. Сорокиным еще в 50-х годах XX века совершенно справедливо было указано на культурное единство всех подбойно-катакомбных погребений Средней Азии не только в территориальном (долины Таласа, Ферганы, Ташкента и Предгорья), но и в культурно-временном плане (общесарматский этап – последние века до н.э. – первые века н.э.). С другой стороны, нельзя не согласиться, что новая сармато-аланская волна принесла целую серию культурных инноваций. Прежде всего, это новый тип катакомбных сооружений, новый набор вещевого инвентаря, в котором наряду с более поздними типами предметов вооружения, украшений и бытового инвентаря наблюдается большой процент китайского импорта, что, в конечном счете, может быть объяснено новыми историческими реалиями.

Однако появляются, на наш взгляд, весьма важные черты, характеризующие серьезные изменения в общем облике ираноязычного кочевого и полукочевого населения. К ним относится появление традиции кольцевой деформации черепов, хотя в небольшом количестве она присутствует и среди погребений восточно-сарматского ИКК и предыдущее время (Лявандакский, Куюмазарский могильники) [Трофимова, 1968. С. 184–189;

Гинзбург, Трофимова, 1972. С. 331–338]. Характерной чертой в антропологическом облике становится большая монголоидность [Гинзбург, Трофимова, 1972.

С. 152, 189].

Каковы причины этого миграционного всплеска?

В литературе, посвященной проблемам хунно-гуннского населения, существует историографическая традиция, в соответствии с которой Кенкольский могильник и близкие ему катакомбные памятники связываются с центральноазиатскими гуннами. Основоположником ее стал А.Н. Бернштам, который еще в 1939 году высказал мысль о связи Кенкольского могильника с событиями хуннской истории [Бернштам, 1939]. Впоследствии это получило свое признание и в археологической, и особенно в антропологической литературе. Кенкольский могильник постепенно стал рассматриваться как эталонный памятник хуннской культуры в Средней Азии [Жиров, 1940. С. 81–88;

Гинзбург, Жиров, 1949;

Werner, 1956].

Сходство кенкольских материалов с подбойными и катакомбными погребениями Тянь-Шаня позволили позже А.Н. Бернштаму отнести материалы и этих могильников к хуннским. К хуннской культуре также были отнесены и комплексы Ташкента и Исфары [Бернштам, 1949. С. 125, 128].

Итоговой обобщающей работой стали «Очерки истории гуннов», где А.Н. Бернштам отнес все памятники с подбойно-катакомбными погребениями к единой кенкольской культуре и соотнес ее со среднеазиатскими гуннами [Бернштам, 1951. С. 102, 103]. В 1956 году С.С. Сорокин подверг серьезной критике эту позицию. С одной стороны, подтверждая основной позитивный вывод А.Н. Бернштама о культурном единстве подбойно-катакомбных погребений типа «кенкол», С.С. Сорокин убедительно показывает общесарматские корни памятников этого круга [Сорокин, 1956. С. 112–113]. С другой стороны, им было указано на серьезные ошибки в интерпретации китайских источников, допущенных А.Н. Бернштамом. Действительно, детальное изучение этих сюжетов не позволяет говорить о «массовом хуннском переселении» в Среднюю Азию, по крайней мере, до середины II века н.э. [Сорокин, 1956. С.

112]. Большинством сарматологов критика С.С. Сорокина в основном признана аргументированной и правомерной [Скрипкин, 1984. С. 88–95;

Шилов, 1959. С. 492–494;

Литвинский, 1972. С. 72;

Железчиков, Кригер, 1978. С. 226].

Тем не менее, давно сложилась и существует по сей день негласная традиция поддержки основных положений, выдвинутых А.Н. Бернштамом в том или ином виде [Кожомбердиев, 1960;

1963;

Засецкая, 1982. С. 74;

Смагулов, Павленко, 1996;

Хабдулина, 1999].

На наш взгляд, в своем большинстве эти положения выдвинуты не с учетом конкретных археологических и исторических реалий, а на интуитивном понимании того, что существует неоспоримая генетическая преемственность азиатских хуннов и европейских гуннов [Артамонов, 1962.

С. 42–52;

Кюнер, 1961. С. 176–179;

Гумилев, 1960. С. 220–225;

Бернштам, 1951. С. 80–112;

Толстов, 1937. С. 100;

Мандельштам, 1978. С. 24], а ко времени исхода из Монголии и до прихода в Восточную Европу (200–300 гг.) хунны-гунны должны были находиться где-то в пределах Южного Казахстана и Средней Азии [Смагулов, Павленко, 1996. С. 142–143].

Как же обстоит дело в действительности? Если кратко ответить на вопрос – связана ли эта новая миграционная волна с хуннами, то напрашивается ответ: «Бесспорно, да».

Однако, было ли новое сармато-аланское население Кангюя и Давани, собственно хуннами или гуннами? Конечно нет. Наше убеждение основано на достаточно однозначных исторических сведениях, которые представляют китайские хроники «хань шу» и «хоу ханьшу». Вся фабула событий, описываемых в хрониках, убеждает нас в том, что с первой половины I века н.э. (48 г.) до второй половины II века н.э. (151 г. н.э.) проходят два важнейших этапа истории северных хуннов.

Первый из них начинается в 48 году н.э. очередным расколом хуннской империи на северных и южных хуннов и заканчивается в 87–91 года, вначале тяжелейшим поражением от сянбийцев (смерть шаньюя Юлю) и сражениями у горы Ци-ло-шань и у горы Гинь-вэй-шань против объединенных войск южных хунну (шаньюй Туньтухэ) и ханьского императорского войска (военачальник Гэн Бин) [Грумм Гржимайло, 1926. С. 131–133;

Бичурин, 1950. С. 128;

Материалы по истории сюнну, 1973. С. 82–84;

153].

На этом этапе кочевья северных хуннов, вероятнее всего, находятся в северо-зададной Монголии и в Южной Туве (предгорья Монгольского Алтая, долина Верхнего Енисея) [Сорокин, 1956. С. 114]. Этот район довольно надежно соотносится с распространением шурманской и кокэльской позднехуннских культур первых веков н.э. [Кызласов, 1979. С. 79–120;

Das Grberfeld…, 1984].

Второй этап начинается в конце I века н.э. (после 91 г. н.э.) и заканчивается второй половиной II века н.э. (151–181 гг.). В это время хунны окончательно покидают Монголию и переселяются в джунгарские степи Восточного Туркестана. Ставка Северного Шаньюя располагается между озерами Пху-лэй-хай (Баркуль) и Цинь-Хай (Торкуль) [Бичурин, 1950а. Т. II. С. 281;

Боровкова, 1989. С. 177], где они активно участвуют в военнополитических событиях против хань (восстания пулейских князей Чеши (107 г.), разгром китайского гарнизона в Иву (112 г.), а также противоборство с сянбийцами.

Несмотря на то, что в 48 году держава хунну раскололась на две части, определенная часть северохуннских кочевий остается в пределах Южной Тувы, шуманско-кокельские памятники, как известно, доживают вплоть до IV в. н.э. [Николаев, 1996. С. 51], в Восточный Туркестан во второй половине I века н.э. прибывает огромное количество кочевого населения. Бесспорно, это вторжение по принципу «домино» должно было столкнуть местные восточнотуркестанские племена. На это достаточно четко указывают китайские источники, сообщающие о том, что когда хунну овладели Западным краем, Шаньюй выселил пулейских жителей в местность Хаву к северу от Чеши, вероятно, в долину Черного Иртыша. Кроме того, после поражения южных хуннов от сянбийцев в 117 году к северным хунну бегут части южных хунну [Грумм-Гржимайло, 1926. С. 133–134]. Демографический переизбыток I века н.э., скорее всего, и явился тем решающим событием, которое привело к притоку в Среднюю Азию сармато-аланского населения джунгарских степей, предгорий Восточного Тянь-Шаня и Тарбогатая (рис. 5, 3). Сами же хунны остаются в пределах Восточного Туркестана вплоть до второй половины II века н.э. С 151 года после окончательного укрепления китайцев в Западном крае, они исчезают со страниц китайских хроник. В 60–70-х годах II века сянбийцы во главе с Таншихаем полностью занимают джунгарские степи, выходят в Тарбогатаю и покоряют усуней [Грумм-Гржимайло, 1926. С. 160;

Бартольд, 1963. С. 30] (рис. 5, 2).

Таким образом, появление населения, оставившего в Средней Азии и Южном Казахстане памятники кенкольского типа связано с вторжением хуннов в Восточный Туркестан и вытеснением оттуда кочевого и полукочевого восточносарматского и аланского населения. Вероятно, ассы аланы в этом импульсе играли главенствующую роль. Это обстоятельство стало решающим и привело не только к переименованию в I веке н.э. сарматской страны Яньцзяй в Аланью [Кюнер, 1961. С. 180], но и к вторжению аланов-маскутотов (массагетов) в северное Предкавказье в начале II века н.э. [Яценко, 1998.

С. 86] (рис. 5, 30) и появлению здесь абсолютно схожих катакомбных памятников терско-дагестанской группы [Берлизов, Каминский, 1993. С. 108]. Этот алано-массагетский миграционный выплеск был настолько велик, что, вероятно, создал переизбыток населения в пределах оазисных зон Кангюя Кана и Давани, а часть населения, по всей видимости, не задерживаясь в Средней Азии, мигрировала в предгорные степи Дагестана и далее в низовья Танаиса, где возникает Донская Алания [Яценко, 1993. С.

83–85] (рис. 5, 31, 32). Хотя в этой связи следует упомянуть, что по вопросу о появление этнонима «алан» существует весьма интересная точка зрения Т.А. Габуева. По его мнению следствием возникновения единого этнонима явилась возросшая политическая активность и военная мощь Кангюя к I веку н.э. Консолидация политического единства Кангюя к I веку н.э. позволила сложиться в его недрах идеи этнополитического единства. За единый этноним было выбрано древнейшее имя «aryana», то есть арий, бывший в древности единым для всех ираноязычных племен, воспринятый в новой фонетике как «alana», что не противоречит законам лингвистики [Абаев, 1965. С. 35–41]. В дальнейшем этот этноним после его появления был наиболее распространен как в самом Кангюе, так и в Восточной Европе аланорсы, аланьми, алань и др. [Габуев, 2000. С. 61].

К сказанному следует добавить еще одно очень важное соображение. Думается, что хуннское проникновение в Восточный Туркестан, равно как и предыдущая миграция аланского населения, было неодноразовым. По всей видимости, этот процесс был растянут почти на столетие с первых десятилетий I века по начало II века н.э.

Именно в этот период Великое степное единство Туркестан – Причерноморье, о котором мы говорили выше, чутко среагировало на вторжение извне и движение, начавшееся в районе Лобнора и Баркуля, прокатилось по всему степному поясу вплоть до Дуная. Окончанием этого переселения стала последняя миграционная волна ираноязычных кочевников в пределах Великой Азиатской Сарматии.

Несмотря на то, что последующее хунно-гуннское вторжение несло в своем составе значительную часть сармато-аланских племен, но эту волну определяла уже совершенно новая культурная доминанта.

Своеобразный завершающий аккорд сарматских миграций прозвучал на рубеже I–II веков н.э. В этой связи катакомбные памятники кенкольской группы наиболее целесообразно отнести к аланско кангюйскому ИКК.

4.5. Джетыасарская группа (гунно-кангюйский ИКК). Памятники этой группы располагаются в нижнем течении Сырдарьи, на обширной равнине, изрезанной пересохшими руслами Кувандарьи.

Южная граница этой культуры достигает русла Жаныдарьи (рис. 2, 3). По всей видимости, памятники данной группы оставлены населением двух хозяйственно-социальных укладов: оседлого земледельческого и полукочевого (или кочевого) скотоводческого. Это отразилось в характере отдельных групп археологического материала. Так, в погребальном обряде существуют две основные традиции.

Один тип памятников составляют подземные и наземные сырцовые склепы, сооруженные из прямоугольного сырцового кирпича. Склепы, как правило, небольших размеров, имеют прямоугольную или подквадратную форму со стенками до пяти м. Кирпичный свод погребальной камеры часто перекрыт земляной насыпью. В южной стенке располагается вход. Склепы использовались для неоднократных захоронений. Вдоль стенок склепов располагались специальные лежанки – суфы, на которых размещались умершие и сопровождающий их инвентарь. В качестве подстилки использовались циновки и камышовые маты (рис. 26, 1, 66, 83, 120).

Второй тип составляют небольшие грунтовые курганы с одиночными захоронениями в простых или подбойных ямах, имеющих небольшие ниши для установки сосудов. Тело погребенного, завернутое в циновку, укладывали на подстилку из коры или переплетенного камыша. В жертвенниках представлены кости овцы или коровы [Левина, 1992. С. 61–62]. Отмечены случаи (Алтынасар 4, курган 266, 488), когда в могильную яму над погребенным укладывали черепа коровы [Левина, 1996. С. 186.

Рис. 61–62]. Абсолютно преобладающей является северная ориентировка погребенных (рис. 26, 2–4, 23, 37, 38, 67, 68, 84, 121).

Двукомпонентность данной культуры довольно хорошо прослеживается и по керамическому комплексу, который, по мнению Л.М.Левиной, представлен двумя группами: 1 – сосуды напольного обжига с хорошо промешанным и отмученным тестом;

2 – сосуды горшкового обжига [Левина, 1971;

1992. С. 66].

Первую группу составляют плоскодонные горшки различных пропорций. Одна ее часть представлена сосудами со слегка раздутым туловом и короткой отогнутой шейкой [Левина, 1996. Рис.

63, 64];

другую, составляют сосуды, вытянутой плавной профилировки с раструбообразной шейкой и покатым плечом. Некоторые из них орнаментированы по валику рядом насечек. Частыми являются полулунные и сосковые налепы, расположенные на уровне плеча. Горшки этой группы составляют абсолютное большинство посуды в слоях и комплексах конца I тысячелетия до н.э. и I века н.э. [Левина, 1992. С. 67. Табл. 19] (рис. 26, 34, 49, 117–119, 132, 143–145, 156–158).


Вторая группа в большинстве своем представлена кувшинами, покрытыми красно-коричневым и темно-серым ангобом. Они имеют раздутое тулово и высокое горло, отделенное от тулова четким уступом или валиками. В месте перехода от горла к тулову – одна или две ручки. На некоторых из них также имеются налепы. Кроме этого, керамический комплекс этой группы представлен крупными хумовидными горшками, а также горшками с невысоким горлом, орнаментированным резными волнистыми или зигзагообразными линиями. В слоях и комплексах с первого века н.э. частыми находками являются фляги с яйцевидным туловом и плоским боком (рис. 26, 10, 19, 20, 22, 50, 61–64, 80, 82, 104, 167, 168, 182–184).

Малые керамические формы гончарной керамики представлены небольшими горшками, похожими по форме на сосуды первой группы, а также на большие горшковидные кружки, миски, чашки (рис. 26, 20, 33, 36). На некоторых кувшинах и кружках ручки выполнены в зооморфологическом стиле [Левина, 1992. С. 67–69. Табл. 20, 21, 25, 1–30].

В данном кратком описании типологии джетыасарского комплекса, вероятно, следует выделить немногочисленную, но весьма характерную группу горшков с округленным или шаровидным туловом, иногда чуть расширяющимся к верху горлом и округлым дном. Они встречаются в ранних слоях городища Джетыасар I и в могильнике Касасар 2 (рис. 51, 47, 81, 59) [Левина, 1994, рис. 119;

1996, рис.

45, 1–5, 13]. Также особую группу керамических изделий составляют котлы или котлообразные сосуды на массивных конических поддонах с петлеобразными или прямоугольными ручками. Они имеют орнамент в виде налепных полос и шишечек, имитирующих швы и заклепки металлических котлов хуннского типа [Левина, 1966. С. 57;

1996. С. 188. Рис. 65].

Несмотря на богатство и разнообразие керамических форм джетыасарской культуры, сегодня явно просматриваются несколько историко-культурных пластов, которые образуют отдельные группы сосудов. Наиболее ранний пласт составляют плоскодонные горшки кострового обжига со слегка раздутым туловом и короткой отогнутой шейкой, которые Л.М.Левина совершенно справедливо соотносит с раннесарматским временем [Левина, 1992. С. 67. Табл. 19, 15–20, 29, 31, 32].

К ним относится группа горшков с округлым днищем, которые Л.М. Левиной соотнесены с керамикой саргаринского облика. На основании находок этих сосудов Л.М.Левина делает предположение о переселении части зауральского и западносибирского угорского населения в низовьях Сырдарьи [Левина, 1996. С. 196]. На наш взгляд, данная группа горшков по своему облику, действительно, более всего напоминает образцы гороховской керамики. Сегодня существует достаточно устоявшееся мнение об участии зауральского гороховского населения в формировании раннесарматской прохоровской культуры [Мошкова, 1974. С. 48;

Таиров, 1998. С. 89–92], поэтому сосуды гороховского облика логично дополняют единый раннесарматский керамический комплекс раннего пласта (середины I в. до н.э.) джетыасарской культуры.

Следующий пласт представлен плавнопрофилированными горшками вытянутых пропорций с раструбообразным широким горлом, украшенных сосцевидными и полулунными наклепами, а также насечками по краю венчика (рис. 26, 34, 132, 143–145, 156). По мнению автора исследований, этот тип посуды встречается среди материалов памятников кочевнических комплексов евразийских степей от Монголии до Кавказа. Однако наиболее массовые параллели этим горшкам обнаруживаются, прежде всего, на востоке – в Центральной Азии среди хуннской керамики Иволгинского комплекса [Давыдова, 1996. Табл. 3, 2, 19, 5;

5, 23;

7, 13;

15, 12, 14, 16, 11;

21, 3, 23, 1;

24, 3;

25, 4, 9;

34, 12, 13, 42, 12, 19, 16;

44, 7, 9, 51, 12;

53, 4, 54, 3], Ильмовой Пади и Дэрестуйского могильника [Коновалов, 1976. Табл. XXIII, 1, 3;

XXV, 1–6;

XXVI, 2, 5, 14, 15]. Большое количество аналогий сосудам данного типа содержится в керамическом комплексе хунно-сарматских памятников шурмакской и кокельской культур. Интересен тот факт, что на хунно-сарматских сосудах часто встречается сосцевидный и полулунный орнамент [Das Grberfeld…, 1984. Abb. 20, B, 2;

91;

K 3;

21, E, 2;

22, D5, 23, D, 1;

25, C, 2;

D, 1;

27, C, 1;

28, B, 1;

D, 1;

F, 1;

J, 8;

29, 9, 1, 2;

30 F3, 32, E, 1, 8;

40, D, 7;

42, C, 1, 2;

H, J;

L, 2;

N, 1, 2;

45, L, 1;

47, F, 4;

48, D, 7;

H, 2, M;

50 J, 2;

51, М I 53. С. 1, 2;

Кызласов, 1979. Табл. III, 1, 6;

33, 34].

Заметим дополнительно, что сероглинянная или сероангобированная керамика это также один из элементов гуннской гончарной традиции. К этой же группе сосудов можно с уверенностью отнести и керамические котлы, которые имеют фактически прямые аналогии с хуннскими и хунно-сарматскими котлами [Das Grberfeld…, 1984. Abb. H, 1, 2;

21, B, 8;

22 А;

25, В, 6;

28, Е, 1;

33, С, 7;

34, D, 18;

35, A, 7;

36, C, 11;

38, A, 15;

44, A1;

45, G, 3;

46, D, 1, H, 2;

49, C, 4;

K, 3;

45;

50, K, 7, g, 5, y, 5;

Z, 2].

По мнению Л.М.Левиной, данные типы керамической посуды соотносятся с поселенческими горизонтами и встречаются в погребальных комплексах этапов 1б, 1в, то есть относятся к хронологическому отрезку последних веков до н.э. – IV в. н.э., с этого же периода, с ее точки зрения, начинается активная инфильтрация гуннского населения в районы нижнего течения Сырдарьи [Левина, 1996. С. 196, 373–374]. На наш взгляд, данный пласт джетыасарского керамического комплекса довольно ярко подтверждает эту этноисторическую реконструкцию.

И, наконец, третий, и наиболее мощный пласт керамики представлен сосудами горнового обжига (II группа, по Л.М.Левиной). Кувшины, кружки, тарелки, чашки этой группы имеют довольно широкий круг аналогий среди памятников алано-кангюйского ИКК, арысьской, каунчийской, джунской и кугайско-карабулакской культур, а также в материалах I века н.э. из Ширинсайского могильника.

Хотя в этой группе, бесспорно, есть часть горшков, имеющих большую схожесть с сосудами прохоровской культуры и восточно-сарматского ИКК [Левина, 1996. Рис. 83, 84;

1994. Рис. 115, 1, 4, 5, 12, 13;

118, 10–13, 119, 7–13]. Вероятно, на традиции восточно-сарматского ИКК в этой группе указывает и наличие керамических фляг, уплощенных с одного бока, которые появляются в могильниках восточно-сарматского ИКК [Лоховиц, 1979. Табл. VI, 1, 2;

VII, 2;

Мандельштам, 1978. С.

70. Рис. 28, 4, 5].

Думается, нет смысла приводить огромный комплекс вещевого инвентаря, который составляют предметы вооружения, украшения и бытовые принадлежности джетыасарцев. Описанию и типологии их посвящены отдельные главы монографии Л.М.Левиной [Левина, 1993;

1994;

1994а;

1996]. Заметим лишь, что среди многих сотен предметов можно насчитать чуть более 20 вещей (отдельные типы бронзовых наконечников стрел и несколько зеркал), которые можно было бы с уверенностью отнести к середине и последним векам I тыс. до н.э., абсолютное большинство предметов датируется V–VIII в. н.э., возможно, и IX в. н.э. Вероятнее всего, ранний горизонт джетыасарской культуры сегодня выявлен в большей своей части лишь на основании поселенческих материалов. Систематизация материалов из погребальных комплексов, исследованных сегодня (569 курганных и склепных погребений) позволила нам прийти к определенным выводам, не совсем согласующимися с существующими представлениями.

При распределении материала по закрытым погребальным комплексам выявилось, что количество погребений, которые содержали датирующий материал, достигает почти 40% от общего числа ( комплексов) (рис. 52). Фактически все они довольно надежно датируются в диапазоне V–VIII вв.

(возможно, IX в.). Основанием для столь позднего датирования стали частые находки предметов поясной гарнитуры, так называемого предгеральдического и геральдического стиля, который представлен В-образными бесчуйковыми пряжками, пряжками с подвижным массивным прямоугольным или геральдическим щитком, хоботкообразным язычком и расширяющейся спереди массивной В-образной или овальной рамкой, а также цельнолитыми пряжками с геральдическими, прямоугольными или фигурными щитками [Левина, 1994. Рис. 148, 5, 11, 14, 17–21, 31–34;

149;

151, 31–33;

153;

156, 1–10]. К этому же относится большое число поясных и концевых накладок (прямоугольные, фигурные, фигурные с перехватом, четырехлистники, накладки с прорезями, ажурные, с растительным орнаментом и др.) (рис. 26, 51, 52, 73–76, 91–95, 98, 99) [Левина, 1994. Рис. 154, 155, 150, 14–17, 151]. Данные типы поясной гарнитуры сегодня довольно надежно датируются по аналогичным синхронным комплексам вещевого материала из могильников Северного Кавказа, Поволжья и Приуралья. При этом, благодаря специальным работам по хронологии подобных раннесредневековых материалов В.Б.Ковалевской, Н.О.Гавритухина, А.В.Богачева и др., возможно, и более дробное датирование отдельных групп джетыасарских комплексов, однако мы ограничимся лишь общими ссылками, позволяющими датировать весь этот массив в рамках V–VII вв. [Ковалевская, 1979.

Табл. IV, VII, 6, IX, 8, 9, 17, X, 1–9, 14, XII, XV, 1, 5–8, 15, 17;

XVI;

XVIII, 18–28;

XIX;

Гавритухин, 1996. С. 132, 135. Рис. 4, 5;

Гавритухин, Малашев, 1998;

Богачев, 2000. С. 14–15]. К этому же числу датирующих категорий вещевого материала относятся небольшие сильнопрогнутые пластинчатые фибулы с широкой пружиной, а также двупластинчатые фибулы, имеющие в ряде случаев инкрустацию из камней [Левина, 1996. Рис. 158] (рис. 26, 45, 57, 77, 103, 115). Данные образцы также относятся к наиболее поздним фибулам, бытовавшим в V–VII веках в Восточной Европе [Амброз, 1966. С. 86–91].


И, наконец, благодаря довольно убедительной хронологии калачиковидных серег, предложенной А.В.

Богачевым, хорошо датируются комплексы с калачиковидными округлыми серьгами с утолщениями и без утолщения в нижней части, а также с гроздевидными напайками внизу и серьги лунницы-колты богато украшенные круглыми и зерновыми нагайками и инкрустированные камнями (рис. 26, 131, 153, 165, 176) [Левина, 1993. Рис.54, 1–21;

1996, 1–31]. Данный тип украшений бытовал в комплексах V–VII вв. в Поволжье и Приуралье [Богачев, 1996. Рис. 8]. На данный хронологический диагноз указывают также отдельные типы мечей, наконечники стрел, стремена и большое количество зеркал. Если отобрать из общего числа колмплексов те, которые возможно датировать (рис. 27), то окажетс, что большая часть всех джетыасарских погребальных комплексов датируется по принципу взаимовстречаемости.

Коррелирование вещевых комплексов по этому принципу позволило выявить ряд устойчивых взаимовстречаемостей вышеперечисленных предметов металлического инвентаря и керамических комплексов (рис. 28). Так, наиболее устойчивые связи обнаруживают горшки вытянутых пропорций с плавной профилировкой и оттянутым венчиком, орнаментированного насечками или гребенчатым штампом с высокими кувшинами без ручек или с небольшими ушками для подвешивания с невысоким конусовидным горлом, которые, в свою очередь, имеют высокую встречаемость с горшками с сосцевидными или луновидными налепами, с калачиковидными серьгами, имеющими утолщение в нижней части, а также с предметами геральдического стиля. Плавнопрофилированные горшки вытянутых пропорций, в свою очередь, обнаруживают устойчивую связь с зеркалами со штыревидной ручкой, а также с кувшинами с одной ручкой и раструбообразным венчиком, с поясной гарнитурой предгеральдического облика (пряжки с выдвинутым щитком и В-образной рамкой), а также с орнаментированными кувшинами и кружками. Вероятно, эти взаимосвязи объединяют наиболее поздние комплексы VII–VIII веков. Следующая группа: плавнопрофилированные горшки, не имеющие наплыва на венчике, с луновидными налепами, а также кувшины и двухручные горшки, которые имеют устойчивую связь с набором поясной гарнитуры с пряжками, с подвижным щитком, овальной рамкой и хоботовидным язычком, а также цельнолитые пряжки «шиповского типа» с калачиковидными без утолщения и с утолщением в нижней части серьгами. Вероятно, эти типы вещей характеризуют наиболее ранние погребальные комплексы, которые могут быть отнесены к концу V–VI вв. В целом же корреляционный ряд достаточно ярко и взаимосвязанно иллюстрирует цельность всего джетыасарского комплекса в рамках V–VIII вв.

И еще одно наблюдение: при сравнении вещевого материала и погребального обряда обнаруживается следующая интересная деталь. Курганные погребения содержат бльшее количество предметов вооружения, а склепы содержат в основном бытовой инвентарь и предметы украшений.

Применяя термины, предложенные Н.Е. Берлизовым и В.Н. Каминским, курганные погребения носят более «милитаризированный», а «склепный» более «женственный» характер.

Таким образом, несмотря на то, что Л.М.Левина расширяет основные рамки существования джетыасарской культуры вплоть до середины I тыс. до н.э. (оставляя, впрочем, открытой нижнюю дату) [Левина, 1996. С. 372–373].

Собственно, сарматское (прохоровское) время лишь маркируется в отдельных поселенческих горизонтах. Причиной малочисленности последних, вероятно, является активное разграбление отдельных курганов в период поздней древности и раннего средневековья. Однако необходимо отметить, что сарматские традиции довольно ярко прослеживаются в устройстве погребальных камер сырцовых склепов. Обнаруживается много параллелей между раннепрохоровскими курганами Южного Урала и Северного Казахстана (Темир, Большой Климовский, Филиповский, Кенес, Обручевский). Дромосные многоразовые захоронения в них совершены также как и в джетыасарских склепах: южное расположение дромоса – вход, наличие своеобразного уступа (суфа) вокруг погребальной камеры, где располагается погребальный инвентарь, расположение на них керамики, в джетыасарских склепах поддержка потолка камеры осуществлялась за счет сырцовых стен, а в зауральских вокруг погребальной камеры сооружался глиняный вал (хотя и не исключено, что и здесь применялись глиняные блоки или вальки) [Зданович, Хабдулина, 1986;

Гаврилюк, Таиров, 1993;

Хабдулина, 1994. С. 20–22]. В целом конструктивные различия связаны с тем, что при сооружении зауральских курганов – склепов ранние сарматы в изобилии применяли дерево, а джетыасарцы, за неимением его использовали сырец, хотя опыт использования сырцовых блоков был известен сарматам урало-казахстанских степей [Зданович, Иванов, Хабдулина, 1984. С. 36–43. Рис. 4]. Все сказанное выше позволяет говорить о многокомпонентности джетыасарской культуры. Прежде всего, в культурно-историческом плане она подразделяется на три периода: древний, включающий памятники и материалы середины – конца I тыс.

до н.э.;

поздний I в. до н.э. – IV в. н.э. и раннесредневековый V–VIII вв. н.э. Как уже было сказано, ранний период, несмотря на имеющиеся незначительные материалы, слагался под воздействием сарматской (прохоровской) культурной доминанты.

Попытаемся проследить составляющие культурные компоненты погребальных традиций джетыасарской культуры. Погребальную обрядность характеризуют, с одной стороны, сырцовые многоразовые склепы, своеобразно продолжающие прохоровские традиции автохтонного сарматского населения. С другой, огромное число погребальных комплексов оставлено, по нашему мнению, хуннским кочевым населением, впервые появившимся здесь в I веке до н.э.

На наш взгляд, появление яркого керамического комплекса хуннского и хунно-сарматского облика, который представлен сероглиняными горшками вытянутых пропорций с плавной профилировкой, образцами керамических котлов, способами орнаментации – сосцевидные налепы, волнистые и зигзагообразные резные линии, все это действительно указывает на непосредственный приток на территории, заселяемые джетыасарским (сарматским в основе своей) населением гуннских и гунно-сарматских племен. Хотя стоит заметить, что среди погребений алтынасарского комплекса (Алтынасар 4 к) отмечено несколько погребений, совершенных в катакомбах, которые в большинстве своем были разрушены трубопроводом. Этот факт, а также катакомбное погребение № 224 позволяют говорить о том, что эти памятники своеобразно маркируют влияние на джетыасарскую культуру со стороны алано-кангюйского населения Средней Сырдарьи.

Теперь попытаемся проследить основные фазы джетыасарского культурогенеза. Как нам представляется, формирование джетыасарских памятников начинается в IV веке до н.э. К этому времени фаза глобальной аридизации достигает своего пика [Иванов, 1994;

Демкин, Рысков, 1996. С. 99;

Таиров, 1995. С. 92–94].

Установление ландшафта сухих степей в Южном Зауралье и Северном Казахстане и полупустынного в Приаралье приводит в оттоку раннесарматского – прохоровского населения на запад в Приуралье, Поволжье, а позже и в волго-донские степи. По всей видимости, часть сарматского населения начинает активно оседать в оазисных зонах дельты Сырдарьи. Позволим себе смелое предположение о том, что прохоровцы, оседая в долине Кувандарьи и Жаныдарьи отторгают этот ареал у местных племен чирикрабатской культуры, либо вытесняют, либо бесследно ассимилируют их, что отразилось на почти полном отсутствии чирикрабатского культурного влияния на джетыасарский материальный комплекс [Левина, 1981. С. 171]. Наибольшему влиянию территории, занимаемые джетыасарской культурой были подвержены со стороны алано-кангюйского населения Средней Сырдарьи (Арысьская, Каунчинская, Джунская культуры), что отразилось в освоении джетыасарцами традиций сырцовой фортификационной и жилой архитектуры, а также в создании к концу I тыс. до н.э.

ремесленной базы гончарного (горнового) производства. Таким образом, к последним векам до н.э.

Алтынасар, по всей видимости, был столицей крайней северо-западной провинции страны Кангюй.

Однако, с другой стороны, джетыасарские города и поселки были юго-восточной окраиной большой кочевой области Верхних аорсов – Янцзай, простиравшейся в это время от Приаралья до Нижней Волги.

Более того, джетыасарцы в основе своей имели сарматский культурный облик, так как низовья Сырдарьи и Приаралья явились южной окраиной урало-аральской пастбищной провинции [Таиров, 1993. С.18–19], по этой причине, вероятнее всего, здесь, в районах зимовий ранних сарматов, происходило активное оседание раннесарматского населения. Таким образом, джетыасарское население испытывало большое влияние со стороны сарматов урало-казахстанских степей.

Нам трудно говорить о характере взаимоотношений сарматов-аорсов-янцзяй и кангюй за господство над джетыасарской провинцией. По всей видимости, эта история была полна ярких политических перипетий и различных эпизодов. Однако, как известно, к I веку н.э., вероятнее всего, Кангюй была окончательно покорена не только вся долина Сырдарьи вплоть до Арала, но и янцзяйская степь. После чего она была переименована в страну Аланья [Бичурин, 1950. С.152]. В этом пограничном положении и двуполярной культурной ориентации и заключается особое положение джетыасарского культурного ареала в составе кангюйского государства [Левина, 1996. С. 376].

Не вызывает сомнения, что джетыасарская культурная автономия неизбежно приводила к формированию сепаратистских тенденций (прежде всего по отношению к кангюй). В этой связи, логичным становится тот факт, что именно здесь на дальних рубежах Кангюй наблюдается появление нового хуннского и хунно-сарматского населения. По мнению А.М. Мандельштама, хунны, покинув Туркестан, по одним данным уходят в страну Усунь, по другим – в Кангюй [Мандельштам, 1978. С. 24].

Нам кажется, что первая часть этого предположения звучит более чем гипотетично.

Во-первых, существует давняя историческая традиция союзных отношений между Кангюй и Хунну. В соответствии с данными китайских источников чжи-чжи после бегства в Среднюю Азию в году до н.э. останавливаются в долине Дулай (Талас), к востоку от страны Кангюй [Материалы по истории сюнну, 1973. С. 39, 120–124].

Во-вторых, усуни издавна были врагами хуннов, так как неоднократно подвергались агрессии и приведению со стороны последних к покорности, результатом чего стало переселение усуней из своих родовых территорий (оз. Баркуль, Лобнор) на запад – в Семиречье. Поэтому союз их с северными хуннами был невозможен, напротив отмечались многочисленные набеги усуней на ослабевших хуннов.

В-третьих, одновременно с этим Кангюй вероятно был всегда заинтересован в союзнике против усуньской опасности. И по принципу: враг моего врага – мой друг – весьма благосклонно была настроена на союз с северным шаньюем.

В-четвертых, союз между хуннами и усунями, даже временный, был весьма нежелателен и с точки зрения хозяйственно-географических условий. И те, и другие, в конечном счете, нуждались в пастбищных пространствах, что приводило к противоборству за степной ареал. Кангюйское население в основе своей оседлое, ведущее комплексное хозяйство, не претендовало на значительные пастбищные угодья, испытывая при этом острую необходимость в защите со стороны степи.

И, наконец, в-пятых, возвращаясь к началу наших логических построений, в противостоянии со столичными центрами Кангюй, особенно джетыасарская область остро нуждалась в третьей силе. Вот почему памятники хуннского облика в массовом количестве появляются в приаральских степях.

Составляющие этого комплекса: небольшие индивидуальные курганы с простыми подбойными погребениями, сооружение специальных ниш для установки в них сосудов и помещения жертвоприношений, положение костей овцы и коровы. Особо выделяются жертвоприношения в виде голов крупного рогатого скота, северная ориентировка погребенного. Особая черта на этом этапе – появление черепной деформации. В вещевом материале этого комплекса характерно появление особой гуннской или гунно-сарматской группы горшков и керамических котлов, луков и накладок «хуннского типа». Насколько мы можем судить, из всех приведенных групп материалов Средней Азии и юга Казахстана эта часть комплексов джетыасарской культуры наиболее близка по своим составляющим элементам к гуннскому или гунно-сарматскому ИКК. Исключение составляют единичные курганы и погребения первых веков н.э. на поселениях Актобе 2, Кызыл Кайнар-Тобе, обнаруженные на больших пространствах от Семиречья до Аральского моря. Определенную схожесть имеют ранее рассматриваемые памятники юэчжийско-кушанского ИКК или тулхарской группы. Однако они занимают конкретную географическую и историческую нишу, а также особый облик своего культурно генетического развития (от юэчжийских к кушанским – в пределах Северной Бактрии). Схожесть с общехуннскими ИКК памятников тулхарской группы, вероятно, объясняется едиными истоками происхождения и параллельного развития культур юэчжей и сюнну в пределах Ордоса и Гансюйского коридора (см. выше).

В этой связи следует заметить, что мы не разделяем точку зрения М.Г. Мошковой о каком-либо решающем значении участия северобактрийского кочевого населения тулхарской группы в формировании позднесарматской культуры Южного Приуралья и Заволжья [Мошкова, 1994. С. 22]. С нашей точки зрения для этого нет никаких культурно-исторических оснований. Во-первых, потому, что появление кочевнических комплексов на границах Северной Бактрии в большей степени носит разовый характер, и абсолютное большинство их датируется в пределах II–I вв. до н.э. В преобладающем количестве курганы этой группы на этом этапе представляют каменные насыпи, вымостки, ограды. А к рубежу эр курганные могильники заменяют грунтовые. Связующим продолжает оставаться северная ориентировка и подбои заложения сырчовой плинтой. В третьих, как уже сказано, этот комплекс имеет конкретный локальный облик своего культурного развития в пределах кушанской Бактрии. Масштаб этого явления, на наш взгляд, абсолютно не соответствует тому количеству памятников, которые появляются во второй половине II в.н.э. на несовместимых территориях степей Северного и Западного Казахстана Южного Урала и Заволжья.

И наконец, с точки зрения исторической логики, если принять совершенно справедливое на наш взгляд мнение большинства авторов, которые соотносят данный круг памятников с юэчжским, участвовавшими в разгроме Северной Бактрии (II в. до н.э.) и впоследствии в становлении кушанской империи [Мандельштам, 1975. С. 148;

Заднепровский, 1975. С. 295;

Литвинский, Седов, 1989;

Берлизов, Каминский, 1993. С. 107], что собственно определенным образом отражается на археологическом материале, когда курганные некрополи сменяются грунтовыми, в определенной мере указывая на оседания этого населения. Появление же богатых некрополей типа Тиля Тепе с яркими признаками кочевой культуры и черепной деформации на чеканных изображений кушанских царей говорит о том, что вероятнее всего кочевая юэчжийская аристократия составили элиту кушанской империи. В этой связи весьма трудно представить, что в период своего наивысшего расцвета где-то в середине II в. н.э., когда границы кушанской империи раздвинулись от сырдарьинских аозисов до Центральной Индии [Кляшторный, Савинов, 2005. С. 38], какая-то группа населения при этом весьма многочисленная мигрировала далеко на северо-запад в урало-казахстанские степи и далее в Волго-Донье. При этом она сумела сохранить первозданный облик своей кочевой культуры, подобный тому, какой был у северобактрийских юэчжей 300 лет назад.

Таким образом, столь значимый гунно-сарматский компонент в джетыасарской культуре, бесспорно, повлиял на ее особый культурно-исторический облик. Сегодня можно только недоумевать, что, несмотря на столь яркое гуннское присутствие, которое демонстрируют массовые джетыасарские материалы, многие исследователи поздней древности продолжают тщетно разыскивать хуннов-гуннов, покинувших Синьцзян абстрактно где-то в пределах Юго-Западного Казахстана (Семиречье, Талас, Притяньшанье), рекультивируя тем самым давнюю идею А.Н. Бернштама [Бернштам, 1951;

История Казахской ССР, 1977. С. 286;

Смагулов, Павленко, 1996;

Яценко, 1998. С. 91;

Хабдулина, 1999].

Итак, с I века до н.э. на территорию, заселенную джетыасарским сармато-аланским (кангюйским) населением начинает проникать северо-хуннское население. Этот процесс усиливается к концу I века н.э., достигая своего апогея в середине II века н.э. Причина и характер этих миграций будут рассмотрены несколько ниже. Однако бльшая часть хуннского населения оседает в V веке н.э. и составляет основную группу полуоседлого скотоводческого джетыасарского населения, что отразилось в археологических материалах. Процесс оседания гунно-сарматского джетыасарского населения в долине Кувандарьи после ухода основной части гуннов на запад, а возможно и после возвращения их из западных походов, весьма схож с аналогичным процессом оседания гунно-сарматов в Приуралье, что отразилось в формировании памятников турбаслинской культуры и комплексов типа Коминтерновский II.

Учитывая рассмотренную двукомпонентность джетыасарской культуры, предлагаем эту группу памятников отнести к гунно-кангюйскому ИКК.

В заключение обзора памятников и историко-культурных процессов, происходивших в пределах Средней Азии и юга Казахстана в последних веках I тыс. до н.э. и первых веков н.э., коротко обозначим основные этапы культурных трансформаций.

Предтечей последующей наиболее мощной миграционной волны, которая произошла на рубеже III–II веков до н.э., стало переселение восточно-сакского населения из центрального Синьцзяна (могильник Алагоу) на запад, где появляются комплексы типа кургана Иссык, на северо-запад, где отмечена сакская керамика и погребения типа иссыкского «золотого человека» (Локоть IV) среди памятников Большереченской и Буланкобинской культуры и на север, где подобные культурные инновации отмечены среди материалов верхнеобской культуры IV–V веков до н.э. (рис. 5, 23–25).

Следующей мощной миграционной волной было переселение юэчжей вначале в Восточный Туркестан (Малые Юэчжи), затем в среднеазиатское междуречье и, наконец, в Северную Бактрию, в результате чего возникают памятники юэчжийско-кушанского ИКК (тулхарского типа) (Бабашовский, Тулхарский, Кокумский и отдельные комплексы Шаушукумского могильника) (рис. 5, 18–20, 28–30).

Одновременно с этим в Средней Азии появляется юэчжийско-сарматское население (юэчжи дома Чжаову), оставившее подбойно-катакомбные погребения юэчжийско-сарматского ИКК (Лявандакский, Кугюмазарский, Тузгыр и др.) на северной окраине Среднеазиатских оазисов и многочисленные комплексы (Покровка, Увак, Мечетай и др.), на Южном Урале. Вероятно, эта же волна захватывает усуней, кочевья которых перемещаются из окрестностей озера Баркуль в долину реки Или и в Семиречье, где появляются многочисленные погребальные комплексы сако-усуньского ИКК (чильнекская группа) (Кызлауз I–III;

Кадырай III;

Сарытагай 1–3;

Берккара и др.), которые продолжают существовать на этих территориях вплоть до середины I тыс. н.э. (рис. 5, 20–26).

Следующая миграционная волна начинается в I веке н.э. Она ознаменовалась массовым переселением аланского населения из юга Восточного Туркестана и была вызвана переселением в пределы Восточного Туркестана северных хуннов (в 80–90 гг. н.э.), которые были вытеснены войсками Хань и южными хуннами, а также сянбийцами. Массовое переселение аланов в пределы Средней Азии ознаменовалось появлением огромных подбойно-катакомбных некрополей (арысьской, каунчинской, джунской, отраро-каратаутской, карабулакской, кенкольской культур), алано-кангюйского ИКК в Южный Казахстан. Средняя Азия аланами захватывается и переименовывается в Янцзяй (рис. 6, 28).



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.