авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 19 |

«Российская академия наук - Уральское отделение Институт истории и археологии Южно-Уральский государственный университет *** С.Г. ...»

-- [ Страница 7 ] --

Далее через юг Прикаспия это население приходит в Предкавказье. Это приводит к появлению терекско дагестанских катакомбных памятников («маскуты») на Северном Кавказе и выходу алан на политическую арену Восточной Европы (рис. 6, 30–32). Приход аланского населения приводит к значительному усилению и расширению границ государства Кангюй, однако господство продолжалось недолго, так как с этого же периода начинается инфильтрация довольно многочисленного северо хуннского населения, которое к середине II века н.э. (151 год) окончательно было изгнано из Джунгарии ханьскими войсками и сянбийцами Таншинхая. Большая часть северных хуннов активно осваивает более чем на два столетия урало-аральскую пастбищно-кочевую провинцию, изгоняя отсюда аланов.

После прихода гунно-сарматов этим территориям вновь возвращается название Янцзяй (Сутэ Янзяй). Со II по IV века н.э. в урало-казахстанских степях продолжается (после Восточного Туркестана) активная сарматизация хуннского населения и формирование того исторического своеобразия, в котором легендарные гунны предстали перед народами Восточной Европы.

Таким образом, все вышесказанное наводит на мысль, что среди приведенных материалов из Средней Азии и Казахстана, наиболее близкими к хунно-сюннскому комплексу являются памятники кочевнического облика джетыасарской культуры.

Итак, в рамках среднеазиатско-казахстанской стадии хунно-гуннский культурогенез вступает в четвертый гунно-сарматский этап, очерчивающийся рамками I–IV вв. н.э. Этнокультурные трансформации на данном этапе происходят вначале в джунгарских степях Восточного Туркестана (конец I – середина II вв.) и продолжаются в арало-уральских степях. В гунно-сарматской или раннегунской культуре сегодня можно выделить два ареала распространения, которые, в определенной мере, могут представлять два этапа: урало-казахстанский – середина II–IV в. н.э. (Большекараганский, Восточно-Курайлинский, Темясовский, Целинный-1, Лебедевка и др.), о чем будет подробнее сообщено ниже, и джетыасарский (гунно-кангюйский) V–VIII вв. н.э. (Алтын-Асар 4Б, В, Д, Е, З, К, Л, М, Томпакасар, Косасар 2, 3). Почему мы склонны видеть в части джетыасарских комплексов – гунно сарматские черты? Среди многообразия материалов джетыасарской культуры выделяются два, возможно, разнокультурных комплекса. В погребальном обряде они отличаются по двум основным традициям: сырцовые наземные и подземные многоразовые склепы и индивидуальные подкурганные захоронения в простых прямоугольных ямах с подбоями, нишами, ступеньками и заплечиками.

В керамике также присутствуют две традиции: гончарная с горновым обжигом и ручная напольного обжига [Левина, 1996]. На наш взгляд, этот факт отражает сосуществование двух культурно хозяйственных типов – оседлого и кочевнического. При внимательном рассмотрении элементов второго типа обнаруживаются уже знакомые черты общегуннского облика, о чем более подробно было сказано выше. Попытки найти слагающие элементы данного комплекса в среде единовременных и предшествующих культур сопредельных территорий (низовий Сырдарьи, южной части сырдарьинской дельты, среднего течения Сырдарьи, Ферганы, Согдианы и т.д.), весьма неперспективны. Исключением являются материалы из впускных погребений слоя Тилятепе (Северный Афганистан), которые имеют прямые аналогии, как с хуннскими, так и с гунно-сарматскими памятниками, что подтверждается наличием глубоких прямоугольных ям, гробов хуннской конструкции, наличием торцовых боковых ниш для размещения сопровождающего инвентаря, жертвоприношения в виде головы быка, северная ориентировка и деформация черепов погребенных [Сарианиди, 1989. С. 47–130]. Все это позволяет допустить возможность создания подобного некрополя родовой аристократией одной из юго-западных миграционных ветвей, которая рядом авторов связывается с юэчжийскими переселениями из Наньшаня в Среднюю Азию и последующим завоеванием ими Бактрийского государства [Мандельштам, 1975. С.

156. Табл. VII, 34;

С. 163. Табл. XIV, 1–8;

С. 181. Табл. XXXIII, 7–9;

С. 189. Табл. XLI, 15–27].

Появление подобных погребений в Северной Бактрии неслучайно. Ранее здесь был известен большой массив кочевнических комплексов II в. до н.э. – II в. н.э., имеющих не только полный набор черт хуннского ИКК (небольшие каменные насыпи или ограды, глубокие прямоугольные ямы с подбоем и заплечиками, северная ориентировка погребенных), но и отдельные предметы (поясные накладки, прорезные пряжки с изображением животных, серьги, бубенчики), фактически сходные с хуннскими образцами, а также сосуды-триподы, явно восточно-монгольского или забайкальского происхождения.

Речь идет о комплексах Бабашовского, Кокумского, Аруктауского, Тулхарского и других могильников правобережья Аму-Дарьи [Мандельштам, 1975. С. 156. Табл. VII, 34;

С. 163. Табл. XIV, 1–8;

С. 181.

Табл. XXXIII, 7–9;

С. 189. Табл. XLI, 15–27]. По мнению исследователей, эти памятники оставили кочевые племена, пришедшие с северо-востока в конце II века до н.э. После уничтожения Греко Бактрийского царства эти племена участвовали в создании Кушанского царства [Мандельштам, 1975. С.

148]. Схожесть юэчжийского погребального обряда с общехуннским ИКК, безусловно, связана с длительным обитанием в непосредственной близости от хуннов Ордоса (Наньшань, Гансюйский коридор) и, конечно же, с едиными истоками их культурогенеза. Аналогии всем материалам на востоке в среде хунно-сарматского населения Монголии и Тувы.

Л.М. Левина эту новую «волну» связывает с гуннским населением и начало ее относит к I веку до н.э. [Левина, 1996. С. 55]. Данное утверждение не противоречит общеисторическим данным. Вероятно, в этой связи лишь стоит заметить, что интенсивное гуннское воздействие на джетыасарские территории начинается гораздо позднее, что и отразилось в археологическом материале.

Глава 3. Гунно-сарматы урало-казахстанских степей Памятники гунно-сарматского времени включают в себя комплексы середины II–V веков н.э. Они делятся на два хронологических этапа: II–III вв. и IV–V вв. Как уже упоминалось ранее, сложилась определенная традиция называть эти комплексы по аналогии с нижневолжскими и волго-донскими памятниками позднесарматскими и соответственно относить их к позднесарматской культуре. Однако в процессе исследований последнего десятилетия мною, как и другими исследователями, было обращено внимание на своеобразие урало-казахстанских комплексов этого периода, вследствие чего было предложено отнести их к гунно-сарматской культуре [Боталов, 1993;

1994;

1995;

Боталов, Гуцалов, 2000;

Боталов, Любчанский, 1992;

Боталов, Полушкин, 1996].

«Гунно-сарматские памятники» или «гунно-сарматский период» – названия, которые сравнительно давно и прочно укрепились за более ранними или синхронными комплексами Тувы, Алтая и Притяньшанья [Руденко, 1960. С. 335, 336;

Кызласов, 1958;

Бернштам, 1951. С. 143]. Мы сочли возможным применение данного термина и для урало-казахстанских памятников II–V веков н.э. По нашему глубокому убеждению, появление и дальнейшее существование этих комплексов своеобразно отражает процесс генезиса хунно-гуннской культуры в сарматской этнокультурной среде.

Главенствующую роль в этом этнополитическом конгломерате играли собственно гунны – недавние потомки центральноазиатских хуннов. Вероятно, именно этим можно объяснить наличие ярких центральноазиатских черт в знатных погребениях (северная ориентировка, наличие гробов, котлов, китайского импорта, наборных поясов – реминисценций поясов «ордосского типа», деформация черепов и большая монголоидность погребенных). Процесс гуннского этногенеза растянулся на два столетия, после чего во второй половине IV века н.э. они покидают урало-казахстанские степи и вторгаются в Европу.

Рассматриваемые в данной работе памятники гунно-сарматского круга представляют собой особый историко-культурный феномен для археологии Южного Урала и севера казахстанских степей.

Дело в том, что, появляясь совершенно неожиданно, они исчезают к концу IV века, оставляя свои следы в материалах памятников Приуральской и Зауральской лесостепи и даже леса, в низовьях Сырдарьи (Джетыасарские памятники), а также далее на запад – в Поволжье, Волго-Донье и Предкавказье.

В отличие от памятников предшествующего этапа (рубежа эр) они несравнимо многочисленней, как по количеству отдельных некрополей, так и по количеству комплексов внутри них. В отличие от поволжских и донских комплексов или памятников лесостепного Приуралья рубежа эр, они не имеют непосредственной генетической связи с предшествующим этапом развития.

На сегодняшний день исследовано до 350 погребальных и культовых комплексов, расположенных как вдоль северной кромки степной и лесостепной зоны Казахстана и Южного Урала в Урало Ишимском междуречье, так и глубоко в степи. Территориально данная культура включает в себя четыре микрорайона: Западный Казахстан, Южное Приуралье, Южное Зауралье и североказахстанское Поишимье (рис. 2, V). Эти территории неравномерно представлены памятниками на различных хронокультурных этапах.

Вероятно наиболее плотному гунно-сарматскому заселению подвергались западноказахстанские территории прикаспийской полупустынной степи бассейнов Эмбы, Киыла и Илека. Исследования последних лет в Лебедевско-Калдыгайтинском микрорайоне позволили выявить новую серию могильников, которые по планиграфическим данным (наличие прямоугольных склепов, длинных и гантелевидных курганов) довольно точно идентифицируются с памятниками данного культурного типа.

Количество комплексов, входящих в них более 300, что приближается к общему количеству исследованных памятников в пределах всего урало-казахстанского региона (!) [Боталов, Бисембаев, 2002. С. 112]. При этом благодаря широкомасштабным разведкам западно-казахстанских исследователей за последние годы количество схожих памятников в указанном ареале увеличилось на порядок.

В целом гунно-сарматские памятники составляют единый ИКК, хотя наблюдаются отдельные территориальные особенности, которые как правило отражают в большей степени количественный характер отличий. В этой связи рассмотрение региональных особенностей будет осуществляться с учетом двух основных групп: восточной (включающей памятники Южного Приуралья, Зауралья и Поишимья) и западной (памятники левобережья Среднего и Нижнего Урала). Приводим краткое описание некоторых из них по группам.

§ 1. Погребальный обряд Рассмотрение памятников на столь значительной территории связано с тем, что эти комплексы входят в единый круг, представляющий гунно-сарматскую культуру. Отделять друг от друга какие-либо группы памятников внутри нее было бы, на наш взгляд, пока неправомерно.

Каковы же характерные черты данного историко-культурного комплекса? Могильники этой культуры представляют собой цепочки курганов, ориентированных, как правило, в меридиональном направлении, с отклонением к западу или востоку, имеющим чаще всего ландшафтный характер. В подавляющем большинстве, это самые крупные некрополи для кочевых культур. Они насчитывают от двух – пяти до 100 курганов.

Насыпи курганов сложены из земли (рис. 29, III;

34, I;

35, I, II;

36, I). Однако значительное число курганов (17) из пяти могильников (Салиховский;

Хворостянский;

Линевский, к-н 10;

Восточно Курайлинский, к-н 3;

Жолуткен, к-н 3) имели насыпь, сложенную из земли и камня, или каменную кольцевую ограду. В ряде случаев имела место забутовка ямы камнем (Линевский, к-н 10;

Салиховский, к-ны 8, 35, погребение 2). Земляные насыпи округлой формы составляют до 87 % от общего числа казахстанских и южноуральских гунно-сарматских комплексов. Диаметр их не превышает 10–15 м, высота до 0,5 м.

Особую группу надмогильных конструкций составляют сооружения в виде грунтовых склепов и длинных гантелевидных курганов. Несмотря на то, что общее количество исследованных сегодня склепов не велико (6 – в западной и 10 – в восточной группах), они являются обязательным элементом в наиболее представительных могильниках этого времени. Большинство склепов располагается в степной зоне. Количество этих сооружений в могильниках возрастает к востоку. Благодаря своеобразию данных конструкций, сегодня, к общему числу исследованных комплексов этого вида можно прибавить до двух десятков могильников, включающих от 2–3 до 15 гантелевидных или длинных курганов со склепами, которые были обнаружены в степном Зауралье по результатам инвентаризации и аэродешифровочного обследования.

1) Наземные сооружения. Склепообразные курганы (18 случаев) подквадратной почти округлой формы, размерами 22–30 х 15–25 м, высотой 0,5–0,8 м. Ориентированы, как правило, длинными стенками меридионально, в отдельных случаях в южной части имеют вход. С внешней стороны имеют углубленный ров (Большекараганский, к-ны 8, 16, 17;

Друженский, сооружения;

Явленка, к-ны 1, 2;

Комсомольский, к-н 8;

Сибайский, к-н 5;

Новоникольское, к-ны 4, 8;

Целинный I, к-н 13;

Сары-Тау, к-н 12;

Восточно-Курайлинский I, к-н 7;

Лебедевка V, к-н 1;

Лебедевка VI, к-н 12, сооружения;

Магнитный, к-н 3;

Басшийли, к-ны 10, 11) (рис. 31, I, II;

32;

33;

37;

38;

III;

43, 25).

Несложная реконструкция позволяет установить, что данные сооружения возводились путем выемки грунта из внутренней площадки и изо рвов вокруг нее. Затем, скорее всего, дерновые блоки укладывались в виде стены шириной до 1,5–2 м. В южной части склепа оставлялся проход, сужающийся к югу. Причем, в двух случаях проход был оформлен в виде узкого коридора, который выделен неглубоким рвом (Большекараганский, к-н 8) (рис. 32), либо каменными плитами, стоящими на ребре по направлению к югу (Восточно-Курайлинский I, к-н 7) (рис. 43, III). В двух случаях склеп был сложен из глиняных обожженных вальков (Новоникольское, к-ны 4–8) (рис. 31, I, II) или из сырцовых блоков (могильник Сары-Тау, к-н 12) (рис. 43, II). В одном случае (Магнитный, к-н 3) вокруг могильной ямы на уровне погребенной поверхности прослежены остатки малого склепа, сооруженного из сырцовых блоков (рис. 38, III). Внешне эти конструкции представляют собой неглубокие котлованы, обнесенные прямоугольной оградой, имеющей вход с юга.

2) Длинные насыпи, вытянутые, как правило, по линии С–Ю, имеют размеры 17–10 м, высоту 1, м (Большекараганский, к-ны 5, 19;

Друженский, к-н 5;

Целинный I, к-н 64;

Восточно-Курайлинский I, к ны 17, 26;

Лебедевка II, к-н 11) (рис. 50, 1, 4–7;

52, 2, 147, 159, 160, 198).

3) Гантелевидные насыпи и валообразные курганы (3 случая) представляют собой пару курганов, отстоящих друг от друга по линии З–В на 10–18 м, соединенных между собой валом длиной от 30 и более метров. Такие курганы были исследованы в Лебедевском комплексе могильников (Лебедевка II, к н 3;

Лебедевка V, к-н 52;

Лебедевка VI, к-н 1). Однако, как уже упоминалось, по результатам разведочных исследований в Южном Зауралье сегодня известно 16 насыпей аналогичных форм и размеров, встречающихся среди гунно-сарматских могильников (рис. 52, 147, 159, 160). В большинстве своем склепообразные, гантелевидные и валообразные насыпи являются надмогильными сооружениями, однако в отдельных случаях, (Большекараганский, к-ны 6, 16, 17;

Восточно-Курайлинский I, к-н 7;

Лебедевка V, сооружения;

Лебедевка II, к-н 3) в насыпях были обнаружены следы кострищ и отдельные предметы. Это позволяет говорить о полифункциональном назначении данных сооружений, а именно, как о погребальных комплексах и святилищах. При этом стоит отметить, что погребения в данных сооружениях по набору вещевого инвентаря значительно отличаются от рядовых комплексов данной культуры.

4) Особую группу составляют лесостепные комплексы Поишимья, насыпи или ограды которых сложены из глиняных блоков-вальков. На надмогильной площадке и в ямах фиксируются следы длительного воздействия огня. Погребение совершалось по обряду трупосожжения над или внутри могильной ямы (Новоникольское, к-ны 4, 8;

Кенес, к-н 11;

Берлик, к-н 2;

Явленка, к-н 4) (рис. 31, I–IV).

Как правило, в насыпи содержались жертвоприношения в виде костей животных.

Преобладающими являются кости овцы. Единичны находки костей крупного рогатого скота (КРС) и лошади, которые встречаются, как правило, в курганах самого позднего периода (Аркаим;

Каменный Амбар 5, к-н 5;

Канаттас, к-н 19).

Под насыпью обычно совершалось одно захоронение, лишь в восьми случаях зафиксированы парные погребения. Особый случай представляют групповые захоронения в трех курганах Темясовского могильника (Темясовский, к-ны 3, 4, 5).

1) Могильные ямы. Подавляющее количество составляют узкие прямоугольные ямы (73,2%).

Размерами 1,8–2,5 х 0,5–0,8 м, ориентированы они, как правило, длинными стенками в меридиональном направлении. В западной группе значительный процент приходится на могильные ямы с подбоем, устроенном, в основном, в западной стенке. Однако их количество не превышает половины (41,6 %).

Количество подбоев резко увеличивается к западу. Основную часть погребений с подбоем (61%) дали могильники Лебедевского комплекса. При этом большинство из них содержат женские захоронения (65%). В памятниках восточной группы количество подбоев невелико (7%). Среди Зауральских и Поишимских памятников подбойных и катакомбных погребений единицы (Большекараганский, к-н 2;

Покровский, к-н 2;

Малково, к-н 1) (рис. 35, I;

39, I).

Незначительный процент составляют подквадратные (3 случая) и овальные ямы (13 случаев).

2) Деревянные конструкции имело значительное число погребений (40 случаев), они представляли собой продольные и поперечные обкладки стен и конструкции в виде гробов, а также продольные и поперечные перекрытия могильных ям. В двух случаях (Лебедевский, к-н 2;

Целинный, к н 38) стенки ямы были облицованы вертикальными плахами. В одном случае (Большекараганский, к-н 8) была обнаружена деревянная колода. Деревянные конструкции встречены в степных памятниках раннего этапа, они пропорционально распределяются между комплексами обеих групп. Гробы размерами 1,5–2 х 0,5–0,8 м имеют либо трапециевидную форму (расширяются к голове покойного), либо вытянуто-прямоугольную форму.

3) Ориентировка покойников. Преобладающее количество погребенных лежали вытянуто на спине, головой на север (74,2%), хотя в подбоях наблюдается большое число погребений на правом боку. При этом значительное число погребенных имело отклонения ориентировки на СЗ (10%) и на СВ (10,9%). Наиболее часто отклонения на СВ наблюдались в восточной группе (15,8%). Также они представлены в поздней группе памятников лесостепного Приуралья (могильники II Ахмеровский и Салиховский). В единичных погребениях скелеты лежат головой в юго-восточном секторе (4 случая).

§ 2. Культово-поминальные традиции Среди исследованных сегодня гунно-сарматских погребальных комплексов II–V вв. н.э. выявлено довольно большое число жертвенно-поминальных либо погребально-поминальных объектов. 16 из них имеют форму наземного грунтового склепа. Эти сооружения либо подпрямоугольной (с длинной стеной до 40 м и высотой до 1 м), либо округлой (диаметром до 30 м, высотой до 1 м) формы. По всей видимости, они сооружались из дерновых блоков, хотя в двух случаях (Магнитный, к-н 3;

Сарытау, сооружение 12) среди строительного материала присутствует сырец (рис. 43, II), а в курганах 4 и могильника Новоникольское стенки возводились из прокаленных глиняных блоков (рис. 31, I, II).

Вокруг земляных стен проходил неглубокий ров, образовавшийся в результате выемки грунта.

Характерной особенностью является наличие прохода с южной стороны. Данный тип сооружений полифункционального назначения, среди них одни являются святилищами (Восточно-Курайлинский I, сооружение 7;

Сарытау, сооружение 12;

Лебедевка V, к-н 1;

Лебедевка VI, к-н 12;

Большекараганский, к ны 6, 16, 17) (рис. 33;

43, II-III), а в других (Целинный I, сооружение 13;

Магнитный, к-н 3;

Друженский, сооружения;

Новоникольское, к-ны 1, 4;

Большекараганский, к-н 8;

IV Комсомольский, к-н 8) совершались погребения. Могильные ямы, как правило, сооружались в юго-западном секторе склепа, а его центральная часть использовалась для отправления жертвенно-поминальных ритуалов. На этот факт указывают находки костей (как правило, овцы), угольков и фрагментов керамики. Интересен в этой связи комплекс из кургана 3 могильника Магнитный. На внутренней площадке склепа на уровне погребенной почвы был обнаружен круглый обломок курильницы-алтарика (рис. 38, 9), погребение было совершено в глубокой могильной яме, над которой, вероятно сооружался свод сырцового склепа, диаметр которого достигал 6 м. На то, что гроб с покойницей располагался в открытом склепе указывают также наблюдения Л.Л. Гайдученко, которые были сделаны в процессе исследования остатков пищи из бронзового котла, обнаруженного в погребении. Здесь было найдено большое количество хитиновых оболочек наземных насекомых. Концентрация этих остатков очень высока, что наводит на мысль о том, что они копились здесь длительное время пока склеп не обрушился.

На площадках святилищ также были найдены угольки, отдельные кости и вещевой материал, как правило, культового характера. Так, в святилище Сарытау (сооружение 12), обнаружены три колокольчика (рис. 43, 7–9). В кургане-святилище Большекараганского могильника (к-н 17) также были найдены специфические предметы культового назначения – обломки жертвенника, бутылочки, керамического котла, курильницы и сероглиняного кувшина [Боталов, 1993. Рис. 4, 1, 2, 9–13) (рис. 33].

Целая серия культово-поминальных сооружений была выявлена в Лебедевском комплексе могильников, где обнаружено 28 округлых грунтовых сооружений (Лебедевка IV–VI). Четыре из них были исследованы: два (1, 2) – в группе V, одно (24) – в группе IV;

одно (12) – в группе VI. В таблице представлены все данные об этих оградах.

Конструктивно все сооружения ограды выполнены одинаково: высокие валы насыпаны прямо на древней поверхности и состоят из твердой коричневато-серой супеси, не отличающейся от почвенного слоя. Ограды 2 и 12 имели неглубокие (0,12–0,20 м) ровики, окружавшие валы по всему внешнему периметру (12) или частично (2). Видимо, из них и брали землю для сооружения валов. Ни под валами, ни под центральными площадками материк не нарушен. За исключением сооружения 2, где на глубине 0,3 м поблизости от центра площадки находился небольшой (диаметр 1 м, толщина 10 см) зольник, нигде никаких следов огня не обнаружено. Однако в двух оградах найдены мелкие обломки кальцинированных костей животных: в ограде 1 – овцы, в ограде 12 – овцы и лошади (определение А.А. Джубанова). Поскольку кальцинированным костям не сопутствовали следы огня, вероятно, в ограду они попали уже в таком виде. Однако здесь же были найдены и необугленные кости животных.

Но лишь в одной ограде (2) зафиксировано множество мелких обломков, в том числе 17 фрагментов костей овцы и 42 – лошади. В оградах 1 и 24 сохранилось только по одной кости овцы.

На всех обследованных объектах в большем или меньшем количестве найдена керамика. Во всех случаях все находки (как и кости животных) были сделаны только на территории центральных площадок, иногда сразу под дерновым слоем (24) и вплоть до материка. Валы находок не содержали.

Такая ситуация дает возможность утверждать, что какие-то определенные действия совершались только на площадках и только после того, как валы уже были насыпаны.

Таблица 1.

Диаметр Кострище, Группа, год Диаметр Направлен Высота Ширина Ширина площадки, угли, исследования ограды (м), ие входа вала вала (м) входа глубина материка зольники № ограды (м) (м) (м) ровики V (1977), 1 30 0,35 8–9 Север От 1,5 до 12;

0,3 — 3, V (1978), 2 30, ровики с 0,6 7,5 (север- Юг От 2,7 до 15 (север–юг) Кострище юго-западной и юг);

4м 1;

12 (запад- восток);

юго-восточной 9 (запад- глубина 0,4 м Глубина сторон восток) 0,3;

Толщина 0, VI (1979), 2 24, ров 0,6 4,2 — — 9,7;

0,35 — шириной 2,6, глубиной 0,12– 0, V (1980), 24 20 0,14 - 4 Север От 1 12;

0,5 — 0, до Наибольшее количество керамики (более 500 фрагментов) и других находок обнаружено в ограде 1, исследованной в 1977 году [Мошкова, 1984. С. 191–192].

Особый тип гунно-сарматских жертвенно-поминальных комплексов представляют собой длинные и гантелевидные курганы, которых сегодня исследовано в общей сложности восемь объектов, хотя данных типов сооружений, как и склепообразных, известно большое количество. Их специфическая форма позволяет довольно точно картографировать объекты при визуальной съемке или аэродешифровке. В отдельных могильниках подобных сооружений насчитывается более 50%. Длинные и гантелевидные курганы имеют длину от 20–40 м до 100–150 м, высоту 0,5–1 м. Как и склепообразные сооружения, они имеют полифункциональное назначение. В курганах-святилищах на погребенной поверхности фиксируются кости животных, уголь, фрагменты керамики, вещи (Лебедевка V, к-н 52). В двух случаях под насыпью одного из составляющих курганов или у края длинного кургана совершалось погребение или его имитация (Лебедевка VI, к-н 1;

III Бекешевский, к-н 4;

Большекараганский, к-н 7;

Басшийли, к-н 26) [Мошкова, 1989. Табл. 73, 13;

Пшеничнюк, 1983. С. 69]. Таким образом, гантелевидные и длинные курганы представляют собой одну из оригинальных разновидностей жертвенно-поминальных и погребальных сооружений гунно-сарматов (рис. 50).

Весьма важным аспектом гуннских культово-поминальных традиций являются жертвоприношения. Анализ видового состава животных по костям из погребальных и поминальных комплексов (встречены в 49 комплексах) показывает, что основным абсолютно преобладающим жертвенным животным является овца (34 случая), на втором месте стоит лошадь (9 случаев) и крупный рогатый скот (8 случаев). Жертвенники чаще всего располагались в насыпи или внутри погребения. Они представлены отдельными костями конечностей, лопаток, ребер, то есть, скорее всего, эти жертвоприношения состояли из отдельных кусков мяса.

Подводя итоги данного параграфа, отметим, что жертвенно-поминальные памятники гунно сарматов представлены в основном универсальными сооружениями, в которых совмещаются культовые и погребальные функции. Отмечается широкий спектр форм: подпрямоугольные, склепообразные и округлые ограды;

длинные валообразные или гантелеобразные насыпи. Сооружения в большинстве своем из грунта (дерновых блоков), реже из сырца или обожженных блоков. Жертвенно-поминальный ритуал производился непосредственно на дневной поверхности. По всей видимости, он включал в себя установку сосудов с жидкой пищей и жертвенников-алтариков, а также укладку частей туши овцы.

Определенную роль в этом ритуале играл огонь, который чаще всего фиксируется внутри площадки по отдельным уголькам. Исключения составляют так называемые курганы-ограды «огнепоклонников», которые были исследованы в Северо-Казахстанском Поишимье. В этом случае ритуальная площадка подвергалась длительному воздействию огня.

§ 3. Вещевой инвентарь Вещевой инвентарь погребений достаточно разнообразен и компонуется в три половозрастные группы (мужская, женская, детская).

Мужские погребения составляют 36,6% от общего числа инвентарных комплексов. Для них характерен набор погребального инвентаря, состоящий, прежде всего, из предметов вооружения и конской узды.

Предметы вооружения:

Мечи (19 экз.) – длинные, прямые, двулезвийные, с халцедоновыми или звездочковидными навершиями (Комсомольский IV, к-ны 2, 5, 8, погр. 2;

Красногор;

Покровский, к-н 2;

Целинный I, к-ны 3, 6, 47, 57, 64;

Атпа I, к-н 9;

Атпа II, к-н 3;

Лебедевка V, к-н 23, погр. 1;

Лебедевка VI, к-ны 1, 37, 24, 3;

Лебедевский, к-н 1, Солнце) (рис. 35, 38;

41, 1, 23;

43, 6;

46, 1;

48, 2;

52, 3, 4, 44, 57, 104, 124, 125).

Кинжалы (10 экз.) с прямым перекрестием и круглым навершием (Целинный I, к-н 57). Без навершия, с накладными ручками (Лебедевка VI, к-ны 5, погр. 2;

8;

13;

23;

24;

49;

Восточно Курайлинский, к-н 3;

Целинный I, к-н 6;

Лебедевский, к-н 1) (рис. 41, 23;

45, 10;

46, 18;

48, 3).

Каменная скоба для ножен (Лебедевка VI, к-н 37).

Сложносоставные луки «гуннского» типа (Альмухаметовский, к-н 9, погр. 1;

Жабай-Покровка, к н 3, Покровский, к-н 2) (рис. 35, 18, 19, 23–25).

Ножи с прямой или слегка изогнутой спинкой (28 экз.) (рис. 32, 60;

34, 2;

41, 2;

42, 1, 10;

48, 4;

51, 162, 163, 201).

Наконечники стрел: железные трехлопастные или трехгранные с коротким черенком и лопастями, срезанными под острым углом (Атпа II, к-н 4;

Целинный, сооружение 13;

Восточно-Курайлинский, к-н 33) (рис. 41, 10;

43, 1, 2;

52, 76, 91) или костяные четырехгранные, ромбические в сечении (Покровка, к н 2;

Явленка, к-н. 6;

Малково, к-н. 2;

Большекараганский, к-н. 6) (рис. 35, 1–17;

52, 128, 164, 202).

Предметы конской сбруи: Кольчатые двусоставные удила (16 экз.) (рис. 35, 36, 39;

37, 19;

40, 23;

41, 6;

43, 5;

46, 25;

52, 23, 35, 36, 46, 56, 59).

Характерные наборы узды составляют прямоугольные, сферические и призматические накладки;

листовидные подвески;

накладки-зажимы с округлыми окончаниями;

бронзовые и серебряные накладки с геометрическим, вихревым или тамгообразным орнаментом (Лебедевский, к-н 1;

Лебедевка IV, к-н 3;

к-н 26, погр. 2;

к-н 1;

Байрамгулово, к-н 2, погр. 2;

Друженский, сооружения;

Малково, к-ны 1, 8;

Уязыбашевский, к-н 1;

Сибайский II, к-н 2;

Целинный I, к-н 2;

Агаповский, к-н 1, 6;

Басшийлы, к-н 25;

Покровка, к-н 9, погр. 1) (рис. 30, 14–23, 26–30, 32–38;

35, 29–34;

37, 5–19;

40, 16–18, 20, 21;

46, 11–17, 21–29;

49, 5–24;

52, 6, 16, 47, 77, 78, 93, 94, 107, 118, 120, 129–131, 148, 165–167, 178–180, 190, 203– 205).

К предметам ременной гарнитуры также относятся:

односоставные железные пряжки квадратной или круглой формы (13 экз.) (рис. 35, 27;

46, 24;

52, 61, 80);

бронзовые двусоставные пряжки с сегментовидной рамкой с округлым или удлиненным щитком (5 экз.) (рис. 30, 15, 16, 31;

31, 3;

37, 16;

40, 18;

52, 15, 47, 60, 79, 92, 119, 123).

Для женских погребений наиболее характерны нижеперечисленные категории инвентаря, хотя некоторые из приводимых типов вещей встречаются и в мужских погребениях.

Зеркала представлены тремя типами. Первый характеризуется наличием особого орнамента, узкого бордюра по краю и жемчужиной-ушком для привязывания. Узоры на обратной стороне представлены солярными знаками: тройная свастика, звезда, изображения типа колеса (Большекараганский, к-ны 8, 18, 10;

Лебедевский, к-ны 1, 31;

Лебедевка VI, к-ны 35, 39;

Ульке II, к н 16;

Целинный I, к-н 32) (рис. 32, 61;

34, 4;

48, III, 20).

К следующему типу относятся зеркала схожей формы с ушком для подвязывания или намечающейся ручкой (Атпа I, к-н 19;

Целинный I к-н 86;

Лебедевский, к-н 2;

Линевский, к-н 12;

Восточно-Курайлинский I, к-н 3;

Лебедевка V, к-н 19;

Лебедевка VI, к-н 26, погр. 2) (рис. 33;

15, III, 24;

42, III, 9, 19, 22).

Также известны семь китайских зеркал и их подражаний, так называемого «восьмиарочного типа», с концентрическим декорированием бордюра, восьмиконечной звездой и ушком для привязывания (Темясовский, к-ны 3, 4;

Красногор;

Целинный I, к-н 81;

Малково, к-н 1;

Комсомольский IV, к-н 3;

Лебедевка V, к-н 23 погр. 2;

Наваринка) (рис. 40, 1;

49, 3;

52, 28, 39, 64, 82, 143) и китайское типа «TLV» зеркало (Лебедевка VI, к-н 39) (рис. 25, 112).

Пряслица. Наиболее массовыми являются асимметричные биконические пряслица (23 экз.) (рис.

32, 3, 50;

34, 5, 7, 8).

Конусовидные (7 экз.) (рис. 41, III, 20;

47, I, 3).

Дисковидные (4 экз.), как правило, изготавливались из фрагментов керамики.

Боченковидные (7 экз.) (рис. 34, 6;

42, III, 16).

Биконические симметричные (5 экз.) (рис. 45, 16).

Призматические многоярусные (1 экз.) (рис. 52, 181).

Округлые с конусовидными окончаниями (1 экз.) (рис. 30, 13).

Фибулы с подвязными приемниками, с сильно изогнутой спинкой, покрытой продольной обмоткой (15 экз.) (Большекараганский, к-н 8, 18;

Комсомольский IV, к-н 6;

III Бекешевский, к-н 1;

Кара-Тал, к-н 1;

II Сибайский, к-н 5;

Атпа II, к-н 19;

Восточно-Курайлинский I, к-н 3;

Целинный I, к-ны 41, 87, Лебедевка VI, к-ны 4, 28, 39) (рис. 32, 54;

34, 1;

45, 13).

Особый подтип составляют три фибулы (Целинный, к-ны 6, 64;

Темясовский, к-н 3;

Атпа II, к н 19) с изогнутой спинкой, имеющие частичную обмотку и прямоугольное щитковое окончание в нижней части. На внешней плоскости гравировкой нанесен орнамент в виде точек, кружков и косых крестов, ограниченных в вертикальных зонах (рис. 41, III, 19;

46, 3;

48, I, 1;

52, 27).

Фибулы со сплошным пластинчатым приемником, с ромбовидным, овальным или асимметричным щитком и завитком на конце (35 экз.) (Агаповский, к-н 1;

Першино;

Шатрово, к-н 1;

Темясово, к-ны 3, 4, 7;

Комсомольский IV, к-ны 5, 8;

Альмухаметовский, к-н 7;

II Ахмеровский, к-ны 28, 31, погр. 2;

Байрамгулово, к-н 2;

Целинный I, к-ны 3, 20, 32, 44, 47, 49, 81, 86;

Атпа I, к-н 19;

Георгиевский Бугор, к-н 1;

Жаман-Каргалы, к-н 8;

Лебедевка II, к-ны 2, 5;

Лебедевка IV, к-ны 1, 19;

Лебедевка V, к-н 49;

Лебедевка VI, к-н 39;

Ульке II, к-н 16;

Басшийли, к-н 10, 42) (рис. 29, 10;

41, III, 14;

42, III, 6;

44, I, 1;

48, II, 9, 35, IV, 32;

52, 48, 49, 62, 63, 67). Особый подтип составляют две фибулы (Целинный, к-ны 44, 87) с плавно изогнутой спинкой, имеющей овальный щиток с крючком для тетивы и бусиной на головке. Пружина имеет широкую спираль (рис. 44, I, 2;

47, II, 12).

Две шарнирные фибулы – одна со щитком ромбической формы с круглыми отростками по краям (Темясовский, к-н 3) и сегментовидная фибула с концентрическими кругами (Лебедевка II, к-н 80) (рис.

52, 38).

В наиболее представительных погребениях обнаружены бронзовые котлы, в пяти случаях найдены керамические котлы с ручками и шишечками на них и их фрагменты (Лебедевка V, к-н 2;

Большекараганский, к-н 17;

Лебедевка VI, к-н 4) (рис. 33, 13).

Бронзовые котлы (17 экз.) с яйцевидным туловом и небольшим уплощенным дном и швом в виде веревочки. Ручки петлевидные или арочной формы с грибовидными отростками (Лебедевский, к-н 2;

Лебедевка II, к-н 1;

Лебедевка VI, к-ны 24, 36, 39, погр. 1;

Большекараганский, к-н 8;

Магнитный, к-н 3;

Наваринка, Мухраново, Кр. Яр и др.) (рис. 32, 58;

38, 7;

49;

52, 51, 68, 98, 152, 212).

В одном случае котел конусовидной формы с воронковидным поддоном (Лебедевка VI, к-н 37) (рис. 52, 114).

Серьги. Наиболее распространенными являются серьги калачиковидной формы (серьги-лунницы) (20 экз.). Простые, изготовлены из бронзы методом восковой модели, либо цельнолитые, либо изготавливались из двух полустворок и впоследствии спаивались (Дербеневский, к-ны 7, 20;

Кара-Тал, к-н 1;

Темясовский, к-ны 3, 5;

Малково, к-н 1;

Друженский, к-н 3) (рис. 36, 8;

40, 12;

52, 95–97, 109–111, 121–122). Более сложные изготавливались из золота и имели вставки из сердолика и красного стекла (Лебедевский, к-н 2;

Дербеневский, к-н 20;

Темясовский, к-н 4;

Лебедевка V, к-н 49;

Лебедевка VI, к-н 22;

Байрамгулово, к-н 2;

Магнитный, к-н 3) (рис. 30, 3;

38, 1, 3;

52, 109–111, 121, 121). В развитии данных серег наблюдаются следующие особенности. Постепенно они приобретают более гроздевидную форму как за счет раздутий в нижней и боковой частях (Друженский, к-н 3;

Дербеневский, к-н 7), так и за счет напаянных шариков (Байрамгулово, к-н 2;

Лебедевка VI, к-н 28;

Темясовский, к-н 3). Таким образом, наиболее поздние из них представляют собой переходную форму к общеизвестным образцам гроздевидных серег салтовского, кушнаренковско-караякуповского и ломоватовского облика.

Подвески (21 экз.). Выполненные в полихромном стиле и украшенные вставками из полудрагоценных (сердолик, агат) камней или красного стекла. В основном, они овальной, округлой или листовидной формы. Вставка, как правило, обрамляется рядом зерни, скани или псевдозерни.

Отмечается определенная закономерность в развитии данного вида археологического материала. В ранних памятниках (Восточно-Курайлинский I, к-н 3;

Лебедевка V, к-н 49;

Большекараганский, к-н 8;

Георгиевский Бугор, к-н 1) полихром украшен камнями и стеклом прозрачного или зеленовато-желтого цветов. Также, в более ранних памятниках, подвески, как правило, маленьких размеров (до 1 см в диаметре) (рис. 32, 6–10;

44, 27, 28;

45, 1). В более поздних комплексах (IV–V вв.) (Лебедевский, к-н 1;

Байрамгулово, к-н 2;

Друженский, к-н 3;

Салиховский, к-н 32) подвески имеют более крупные размеры и вставки из багряно-красного сердолика или красного стекла (рис. 30, 7–9;

36, 9).

На наш взгляд, полихромные калачиковидные серьги и полихромные подвески, обнаруженные в гунно-сарматских памятниках урало-казахстанских степей представляют начальный этап развития гуннского полихромного стиля. В этой связи особо стоит упомянуть о находке зажимной, бронзовой, полихромной накладки (Друженский, сооружение), которая украшена стеклянной вставкой (рис. 37, 17), и полихромного перстня с рубиновыми вставками из богатого кургана Лебедевского могильника (к-н 1).

Характерным типом являются проволочные подвески с круглой или 14-гранной бусиной и спиралевидными окончаниями (10 экз.) (рис. 30, 6;

36, 4, 5;

48, 11;

52, 206–208).

Накладки. Круглые (7 экз.), золотые с фигурным тиснением накладки обнаружены в могильниках Лебедевский и Лебедевка V (к-н 50).

Угловые нашивные накладки из золота, серебра, бронзы (206 экз.) (Малково, к-н 1;

Лебедевский, к н 1;

Лебедевка V, к-н 49), которые использовались, вероятно, для обшивки воротника и рукавов одежды (рис. 14, III, 7–9). Вероятно, эту же функцию выполняли нашивные бронзовые накладки из кургана Большекараганского могильника (рис. 33, 3–6).

Височные кольца (6 экз.). Основной тип составляют серебряные височные кольца, изготовленные из круглой проволоки и имеющие спиралевидное окончание с одной стороны (Целинный I, к-ны 44, 86;

Темясовский, к-н 3;

Лебедевка IV, к-н 19;

Дербеневский, к-н 2, погр. 1) (рис. 42, III, 2, 3;

47, II, 10).

Браслеты (14 экз.). Спиралевидные, изготовленные из круглого в сечении бронзового или серебряного дрота, со слегка расплющенными концами, заходящими друг на друга (Лебедевка V, к-ны 25, погр. 2, 34;

Дербеневский, к-ны 7, 20).

Круглые в сечении, с расплющенными концами (Дербеневский, к-ны 2, 5, 7;

Салиховский, к-н 29).

Желобчатые, бронзовые (Друженский, к-н 5;

Темясовский, к-н 3;

Шатрово, к-н 1) (рис. 36, 1).

В одном случае (Байрамгулово, к-н 2) встречен серебряный браслет, выполненный из круглой в сечении проволоки и имеющий на конце две концентрически закрученные розетки, спаянные между собой. Один из концов браслета имел дополнительную проволочную обмотку (рис. 30, 11).

Перстни (9 экз.). Основное количество находок перстней сделано в сравнительно богатых погребениях третьего кургана Темясовского могильника, что в определенной мере указывает на особую значимость данной категории вещей в среде гунно-сарматов. Они имеют плоский, округлый, овальный или подпрямоугольный щиток. В одном случае щиток имел восьмерковидную форму (Целинный I, к-н 87) (рис. 44, I, 4). На темясовских перстнях выгравированы изображения животных [Пшеничнюк, Рязапов, 1976. С. 137. Рис. 4]. В кургане 1 Лебедевского могильника найден перстень с рубиновой вставкой и зерневыми треугольниками, выполненными зернью, вокруг щитка [Багриков, Сенигова, 1968. Рис. 2, 2] (рис. 52, 141).

Колокольчики (11 экз.). Делятся на два основных типа. Первый составляют массивные, толстостенные, призматической формы с крупными петлями (Темясовский, к-н 3;

Сары-Тау, сооружение 2;

Лебедевка VI, к-н 39, погр. 2) (рис. 43, 7–9). Второй – тонкостенные бубенчики сферической формы, некоторые из них имеют концентрический орнамент в верхней и нижней части (Малково, к-н 1;

Георгиевский Бугор, к-н 1;

Целинный, к-н 32;

Большекараганский, к-н 8) (рис. 40, 2;

44, II, 26;

48, III, 5).

Рукоятка одного из колокольчиков из Темясовского могильника (к-н 3) выполнена в виде двуликой женской головки. Стороны его имеют орнаментацию в виде опускающихся треугольников, заполненных мелкими кружочками [Пшеничнюк, Рязапов, 1976. С. 36. Рис. 3, 2].

Бусы. В общей сложности обнаружено до 20 типов бус. Наиболее массовыми являются округлые или цилиндрические (86 экз.) стеклянные и гагатовые, а также сердоликовые и стеклянные 14-гранные бусы, округлые, поперечночастные и цилиндрические из светло-серого и белого непрозрачного стекла и бисер.

Гагатовые (243 экз.), цилиндрической формы и бисер (рис. 38, 6;

44, 9, 11;

50, 2–26).

Боченковидные (33 экз.), небольших размеров, в основном, из глухого белого стекла, хотя есть экземпляры из прозрачного и синего стекла (рис. 44, II, 14, 45;

45, 6;

47, 15).

Призматические (3 экз.), крупные пронизки из белого или голубого непрозрачного стекла (рис. 42, III, 4;

48, III, 9) Пронизи в форме параллелепипеда (17 экз.) или цилиндра (2 экз.) из красного или непрозрачного стекла (рис. 44, 8;

47, III, 17).

Четырнадцатигранные (89 экз.) выполнены в основном из сердолика или красного стекла (рис.

30, 20–29, 32–35;

38, II, 5;

40, 3;

45, I, 6;

31, II, 2;

45, V, 11;

44, I, 6).

Ребристые округлые (16 экз.), как правило, изготовлены из синего стекла (рис. 44, II).

Подвески (7 экз.) с ушком для подвязывания из белого стекла, как правило, мелких размеров (рис.

32, 17–19;

44, I, 12, 13, 18).

Подвески. Крупные бусы округлой формы (8 экз.), выполненные из горного хрусталя и агата (рис.

32, 1, 2, 4;

31, II, 1;

45, 5–7).

Округлые, двух или трехсоставные бусы – пронизки (10 экз.) с внутренней позолотой (рис. 44, 13– 16, 30–33, 35, 40;

48, 7, 14).

Удлиненно-бугристые пронизи (9 экз.) выполнены из бесцветного полупрозрачного стекла с внутренней позолотой.

Боченковидные, плоские, с валиками по краям (14 экз.), из полупрозрачного желтоватого стекла с внутренней позолотой (рис. 32, 39–46).

Янтарные, многогранные (5 экз.) имеют крестовый или кружковый белый орнамент на плоскостях (рис. 44, II, 46–50).

Круглая, белая с пятью синими продольными разделяющими линиями (Большекараганский, к-н 8) (рис. 32, 37) или с четырьмя белыми рельефными нитями (Лебедевский VI, к-н 34).

Цилиндрические или боченковидные (5 экз.), обвитые спиралями из стеклянных нитей (Лебедевка IV, к-н 23;

Лебедевка V, к-н 39;

Темясовский, к-н 5).

Глазчатые (2 экз.) голубая, зеленая с кольцевыми белыми глазками (Большекараганский, к-н 8) (рис. 32, 37, 49).

Вытянуто-бочковидная (1 экз.) с ковровым (шахматным) орнаментом из кургана Большекараганского могильника (рис. 32, 48).

Ножницы (6 экз.) двух типов – пружинные (Большекараганский, к-ны 8, 18;

Лебедевка V, к-н 49;

Лебедевка VI, к-н 34, IV Комсомольский, к-н 8) (рис. 32, 59;

8, 3) и шарнирные, найденные в Малковском кургане I (рис. 40, 22).

Ложки. В двух курганах (Магнитный, к-н 3;

Лебедевка V, к-н 49) обнаружены деревянная и костяная ложки (рис. 38, III, 10).

Керамика. Наиболее массовым материалом в погребениях II–IV веков Урало-Ишимского междуречья является керамика, представленная сосудами разнообразных форм. Условно весь керамический комплекс можно разделить на отдельные группы: горшки, кувшины, кружки, миски.

Последние две группы представлены единичными экземплярами. Статистическая обработка керамики по принципу наложения на изображение дециметровой матрицы [Боталов, 1993. С. 135–137] позволила выделить следующие основные типы керамики:

Тип 1 (21 экз.). Узкогорлые кувшины или кувшинообразные горшки с раздутым шаровидным туловом и широким днищем (рис. 52, 33, 99, 100).

Тип 2 (20 экз.). Кувшины с высоким прямым горлом, расширяющимся кверху или оканчивающимся раструбом с невысоким раздутым туловом (рис. 52, 69–71, 87, 101, 115).

Тип 3 (25 экз.). Кувшины или кувшинообразные горшки с низким горлом, слегка отогнутым венчиком, бомбовидным или раздутым в средней части туловом (табл. 2).

Тип 4 (17 экз.). Круглые горшки с раздутым в средней части туловом и плоским нешироким днищем. Можно выделить два условных варианта: I-й – горшки с конусовидной придонной частью (рис.

52, 9–12, 99, 102) и II-й – с округлой придонной частью.

Тип 5 (12 экз.). Приземистые горшки с раздутым туловом, очень короткой шейкой и отогнутым венчиком (рис. 52, 116, 136, 139, 154–157, 173, 174).

Тип 6 (28 экз.). Небольшие горшки с шаровидным туловом, коротким, сужающимся по центру горлом и отогнутым венчиком (рис. 52, 176, 177, 197).

Типы 7 и 8 составляют сосуды местного южноуральского происхождения.

Тип 7 (31 экз.). Горшки горшечно-баночной формы с широким туловом, хорошо намеченным переходом от плеча к шейке, отогнутым венчиком и широким горлом. Эти сосуды часто орнаментированы насечками по венчику (рис. 29, 11, 2;

44, 52;

45;

49;

21, 29;

52, 214–216).

Тип 8 (7 экз.). Круглодонные горшки с округлым или яйцевидным туловом, прямым отогнутым венчиком, орнаментированные зигзагами из рядов крупногребенчатого штампа или косых нарезок по плечику и венчику (рис. 29, 1–5;

39, 1, 2;

52, 175). Это сосуды зауральского происхождения и относятся к так называемому кашинско-прыговскому типу.

Тип 9. К особой группе керамики относятся горшки с шишечками и защипами. Их насчитывается восемь экземпляров (Восточно-Курайлинский I, к-ны 3, 33;

Целинный I, к-н 20;

Атпа II, к-ны 3, 4;

Лебедевка II, к-н 2;

Лебедевка VI, к-н 7) (рис. 47, IV, 33;

48, III, 21;

52, 30–32, 54, 55, 72, 73).

Единичные экземпляры посуды составляют миски и кружки.

§ 4. Вопросы хронологии и культурной принадлежности отдельных категорий вещевого инвентаря.

Датировка комплексов гунно-сарматского круга, на первый взгляд, не представляет особой сложности. Эти материалы довольно хорошо представлены среди памятников II–IV веков степной и лесостепной зон Центральной Евразии. Но сегодня весьма сложно построить подробную хронологию и датировать тот или иной памятник с точностью до века. Достаточно условно мы разделили представленные памятники на два этапа – ранний (II–III вв.) и поздний (III–IV вв., возможно, начало V в.). Ранний назван нами большекараганским.

Большекараганский этап (II–III вв.) довольно четко датируют следующие типы вещевого инвентаря: бронзовые и железные лучковые фибулы с прямой или слегка прогнутой узкой или широкой ромбической спинкой и плоским приемником, закрученным со стороны спинки в виде завитка. Они являются, по мнению А.К. Амброза, местным типом фибул, появившимся где-то в Волго-Уральском регионе во II–III веках и просуществовавшим до позднего периода (V–VI вв.) [Амброз, 1966. С. 95].

Лучковые фибулы, которые встречены в погребениях с керамикой 2 и 6 типов – среднеизогнутые с проволочной обмоткой и подвязным приемником (по А.К. Амброзу, вариант 4, по А.С. Скрипкину, тип I, вариант 4) также начинают распространяться в Восточной Европе во второй половине II века н.э.

[Амброз, 1966. С. 50–51;

Скрипкин, 1977. С. 107].

Удила с бронзовыми зажимами на кольцах, подобные малковским и агаповским удилам из II Сибайского могильника, курган 2 [Пшеничнюк, 1983. Табл. XXXIV, 4–7], также встречаются в комплексах II–III вв. восточноевропейских степей [Абрамова, 1987. С. 144. Рис. 59, 22, 33;

Гугуев, Безуглов, 1990. Рис. 3, 8–10;

Кузнецов, 1990. Рис. 1, 78;

Мошкова, 1989. Рис. 81, 49].

Бронзовые зеркала с центральной петелькой и боковым ушком, с орнаментом и без него на обратной стороне А.М. Хазановым датируются II–III вв. н.э. [Хазанов, 1963. С. 57]. Слабо выступающее боковое ушко обломка зеркала из кургана 19 Большекараганского могильника и рудиментарный боковой выступ на зеркале из кургана 8 того же могильника указывают на то, что в данной коллекции мы имеем дело с каким-то переходным типом зеркал. Аналогией зеркала из кургана 8 Большекараганского могильника является экземпляр из могильника Корца на Северном Кавказе [Абрамова, 1971. Рис. 1, 21], подобный тамгаобразный знак есть на зеркале из кургана 11 могильника Сидоры (Поволжье) [Сарианиди, 1989;


Скрипкин, 1984. Рис. 13]. М.П. Абрамова относит данные зеркала ко второму варианту IX типа сарматских бронзовых зеркал (по А.М. Хазанову). По ее мнению, данный тип наиболее встречаем в памятниках II–III вв. н.э. в Прикубанье, городах Северного Причерноморья и Поволжья [Абрамова, 1971. С. 129].

Китайские зеркала «восьмиарочного типа», по мнению А. Буллинга, происходят из китайской провинции Шантунг и изготавливались там в «середине Младших Хань», т.е. на рубеже I–II вв. н.э.

[Bulling, 1960. Abb. 16]. К этому времени данные зеркала появляются в Южной Сибири, Средней Азии и Южном Казахстане, где они просуществовали до IV века [Кожомбердиев, 1960. С. 72–73. Рис. 14. Опись 19–63. Рис. 6, 1, 3;

Литвинский, 1978. С. 99–104. Табл. 23, 24;

Лубо-Лесниченко, 1975]. Ко II веку этот вид зеркал, вероятно, проникает в степи Северного Казахстана, Южного Урала и Нижнего Поволжья [Синицын, 1946. Рис. 26].

Кроме этого, в комплексах данного этапа встречается ряд характерных вещей. Котлы с яйцевидным туловом и низкой уплощенной подножкой, которые, по классификации Н.А. Боковенко, относятся к котлам III типа. Данные котлы чаще всего встречаются в памятниках Поволжья и Западного Казахстана, хотя аналогичные по форме экземпляры найдены и далеко на востоке – в Южной Сибири и Центральной Азии, в памятниках хуннов. Котлы данного типа большей частью встречены в комплексах, датируемых II–III вв. н.э. [Боковенко, 1974. С. 234. Рис. 31].

Керамические котлы, имеющие ручки с налепами в виде шишечек. По своей форме они напоминают глиняные котлы из кургана 4 у деревни Бородаевка (Нижнее Поволжье), а также котлы, которые достаточно часто встречаются в слоях городища Джеты-Асар, в хуннских комплексах Тувы и памятниках таштыкской культуры [Левина, 1966. С. 55. Рис. 36–39;

Das Grberfeld..., 1984. Abb. 21, в 8, 23, 27, а I;

Кызласов, 1960. С. 41].

Листовидные подвески со стеклянными вставками аналогичны привескам из женского погребения 5 некрополя Тиля-Тепе I–II вв. [Сарианиди, 1989. С. 112].

Основной набор бус, встречающийся в этих комплексах, относится к раннему этапу гунно сарматского времени. Так, круглая разноцветная бусина из кургана 8 Большекараганского могильника, составленная из 12 долек, близка бусинам Северного Причерноморья I–II вв. н.э. (тип 16, вариант Г по Е.М. Алексеевой) [Алексеева, 1975. С. 34. Табл. 5, 29–31]. Бусы, аналогичные глазчатой светло коричневой с бело-голубым глазком и зеленой с голубыми выпуклыми глазками, также встречаются в ожерельях Северного Причерноморья [Алексеева, 1975. С. 60. Табл. 14, 70;

С. 64. Табл. 16, 76].

Датировка их также не выходит за рамки I–II вв. Более поздним временем (IV–V вв.) могут быть датированы «катушкообразные» позолоченные бусины с приплюснутой средней частью, по аналогии с бусинами Северного Кавказа [Деопик, 1959. С. 56]. Халцедоновые дисковидные подвески, аналогичные подвескам из кургана 2 могильника Покровка, встречены также в Суворовском могильнике азелинской культуры III–IV вв. [Генинг, 1959. Табл. XIII, 7].

Таким образом, эту хронологическую группу условно можно определить как наиболее раннюю, ограничив ее рамками второй половины II–III вв. н.э.

С учетом данных сравнительной хронологии к большекараганскому этапу относятся погребальных комплексов, то есть большая часть рассматриваемых нами памятников. В основном, это степные комплексы, к нему относятся памятники всей западной группы, а также курганы степного Южного Зауралья.

Друженский этап (III–V вв.). Комплексы этого этапа в подавляющем большинстве занимают более северную широту и располагаются, в основном, в лесостепной зоне Южного Урала. Эти памятники датируются не ранее III в. н.э. Материалы их представлены хорошо датирующимися сферическими и восьмерковидными накладками с кольцевой привеской. Они встречаются в памятниках азелинской культуры [Васюткин, 1986. Рис. 6, 22;

Генинг, 1979. С. 99–100;

1983]. Модификацией данного типа накладок являются круглые или прямоугольные зажимные накладки с привеской-кольцом, которые также датируются IV–V вв. [Амброз, 1989. Рис. 11, 6, 7;

Мажитов, 1968. Табл. 5, 6]. Уздечные ремни с круглыми накладками-зажимами и прямоугольными накладками также довольно показательны для материалов III–V вв. [Васюткин, 1986. Рис. 6, 12, 18, 19;

Мошкова, 1989. Рис. 81, 50–51]. Вероятно, этот тип кольчатых удил с подвижным переплетением двух ремней на крупных кольцах удил сформировался в среде гунно-сарматских кочевников и просуществовал, не изменившись функционально, более чем три века, с I–II веков н.э. до V века [Абрамова, 1987. Рис. 59, 22, 23;

Амброз, 1989. Рис. 1, 17;

2, 20;

6, 13;

8, 10, 21;

13, 27].

Круглорамчатые маленькие пряжки с прямоугольным или округлым подвижным щитком появляются где-то в I веке нашей эры, но свое наибольшее распространение они получают с конца II века. Массовые находки их датируются II–IV вв. Они встречаются в памятниках черняховской культуры [Барцева, Вознесенский, Черных, 1972. Рис. 16–17], погребениях II–III вв. Среднего Поволжья, комплексах III–V вв. Северного Кавказа [Амброз, 1989. Рис. 4–7;

3, 16, 17, 21–23]. Также очень много таких пряжек найдено в могильниках III–V вв. Южного Приуралья и Прикамья [Генинг, 1963. Табл. 4;

1967. Табл. II, 1–5;

Мажитов, 1968. Табл. 5;

Пшеничнюк, 1976. Рис. 22, 11–12;

Стоянов, 1962. С. 129.

Рис. 51, 9–10]. По мнению В.Б. Ковалевской, этот тип пряжек наиболее характерен именно для памятников III–V веков [Ковалевская, 1979. С. 15–17]. Что касается овальнорамчатых и круглорамчатых железных пряжек, то они, появившись на рубеже эр [Абрамова, 1987. Рис. 60], также получают наибольшее распространение в памятниках III–V веков [Амброз, 1989. Рис. 5, 3–7;

13, 5, 6, 24, 25;

14, 5;

Ковалевская, 1979. С. 15, 18;

Пшеничнюк, 1976. Рис. 22, 8, 9, 20–21, 23].

Существует еще ряд вещей, которые довольно часто встречаются в комплексах сопредельных территорий данного и последующих периодов. Так, бронзовые калачиковидные серьги, полые внутри (Друженский, к-н 3;

Кара-Тал, к-н 5;

Дербеневский, к-н 2), золотые с зернью и с разноцветными вставками (Байрамгуловский, к-н 2;

Темясовский, к-ны 3, 4) довольно хорошо датированы IV–V вв.

материалами памятников Крыма [Дашевская, 1969. С. 55. Рис. 3. 1], Казахстана [Кожомбердиев, 1963.

С. 68. Рис. 7, 5;

Козырев, 1905. С. 55. Рис. 3, 1], Поволжья [Скрипкин, 1984. Рис. 14, 58, 59], материалами харинских памятников Прикамья [Генинг, 1955. С. 116. Рис. 43], Уфимских курганов и Бирского могильника в Башкирии [Мажитов, 1968. С. 40. Табл. 2, 17;

30, 1;

Пшеничнюк, 1968. С. 111.

Рис. 3, 7].

Восемь фибул, относящихся к памятникам этого этапа, в большинстве происходят из Темясовского могильника, где они датированы авторами III–IV вв. [Пшеничнюк, Рязапов, 1976. С. 145].

Шесть экземпляров (в том числе фибула из Байрамгуловского к-на 2 погр. 1) – прикрученные фибулы с прямой ромбической или узкой спинкой и завитком на конце. Вероятнее всего, этот местный тип фибул получил наибольшее развитие на Южном Урале в конце III–V веков, хотя байрамгуловская фибула маленького размера с сильно изогнутым приемником значительно ближе к более поздним экземплярам V–VII вв. (группа 13, вариант 9, по А.К. Амброзу) [Амброз, 1966. С. 46, 47. Табл. 6, 2–4, 8].

14-гранные бусы довольно часто встречаются в ожерельях III–V веков [Алексеева, 1975;

Синицын, 1960. С. 164;

Скрипкин, 1984. С. 50–53. Рис. 14, 15, 30, 36;

Шилов, 1959. С. 500]. Также датируются и сердоликовые 14-гранные или круглые бусы с продетыми золотыми или бронзовыми проволочками, загнутыми на краях и закрученными в виде спирали (Друженский, к-н 3;

Темясовский, погр. 4) [Синицын, 1946. С. 89–90. Рис. 20, 3;

Скрипкин, 1984. С. 148. Рис. 14, 31;

Смирнов К.Ф., 1959. С. 256.

Рис. 19.1;

Шилов, 1959. С. 500].

В погребениях Бирского могильника V–VII вв. достаточно часто встречаются подвески в виде медведя, подобные обнаруженной в погребении кургана 2 Байрамгуловского могильника (рис. 30, 1).

Этот факт, в определенной мере, позволяет считать данное погребение наиболее поздним среди комплексов этого периода.

Среди вещевого материала гунно-сарматских памятников, как уже указывалось, присутствует ряд ярких предметов восточного (китайского) и западного (римского, готского) происхождения. Это зеркала, котлы, отдельные типы мечей, топоры, фибулы, бронзовая посуда, амфоры, украшения. Большинство из этих предметов в местах своего изготовления и бытования имеют довольно жесткие рамки датирования.

Однако, попадая в кочевническую среду, они переносятся не только на далекие расстояния от производственных очагов, но и продолжают бытовать еще очень значительный период. Этот факт хорошо иллюстрирует находка китайского зеркала типа «TLV» (Лебедевка VI, к-н 39, погр. 1), которое датируется II–I вв. до н.э. [Литвинский, 1978. С. 98–105]. Однако данное погребение по погребальному обряду и сопровождающему инвентарю (лучковые фибулы с проволочным и пластинчатым приемником, одна из которых имеет завиток на конце;

бронзовый котел яйцевидной формы с грибовидными отростками на ручках арочной формы, а также серьги-лунницы со стеклянными вставками и зерневыми гроздьями в нижней части) не выходит из общего ряда гунно-сарматских памятников Лебедевского комплекса и датируется, вероятнее всего, III в. н.э. Однако, в отдельных случаях, набор импортных изделий в сочетании позволяет получить более точную дату. Это, прежде всего, касается датировки княжеских погребений из Лебедевских курганов 1, 2. Металлические предметы римского импорта – фигурный бронзовый кувшин «ойнохоя» с изображением бога Диониса на рукояти, бронзовая чаша с фигурными ручками, бронзовое ситечко, серебряная ложечка [Багриков, Сенигова, 1968. Рис. 2, 4;

10, 21;


14, 5, 9;

15] имели широкое хождение в конце раннеимператорской эпохи (II–III вв. н.э.), как в позднеантичных центрах Северного Причерноморья и Западной Европы, так и в среде кочевников европейских степей (Олонешты, к-н 41 у станицы Усть-Лабинская, к-н 96 у села Большая Дмитриевка и др.) [Мелюкова, 1962. С. 198–202]. Реберчатые амфоры из кургана 1 могильника Лебедевский [Багриков, Сенигова, 1968. Рис. 12] имели хождение в наиболее поздних слоях Танаиса II– III вв. [Античные государства…, 1984. С. 260. Табл. LXXIII, 13]. Здесь они были обнаружены в завалах помещений и колодцев в огромном количестве. Эти находки связываются со временем гибели Донского Танаиса, которая произошла в середине III века н.э. [Шелов, 1972. С. 18, 19, 38, 301]. Следующая серия предметов – топоры и косы из Лебедевского кургана 2 имеет аналогии среди вещей Тураевского могильника [Gening, 1995. Р. 295, 297–299]. Данные типы вещевого инвентаря, к которым, вероятно, относятся и копья с характерной геометрической орнаментацией древка, И.Ю. Пастушенко [1998. С.

187–189] определил как готские (топоры – «франциски» и косы-горбуши) [Гей, Бажан, 1997. С. 74. Табл.

I]. Таким образом, сочетание в Лебедевских курганах этих групп вещей указывает на событие, которое могло произойти после вторжения готов, но в момент, когда Танаис еще не был окончательно разрушен.

Учитывая это обстоятельство, можно предположить, что предметы позднеантичного и готского происхождения могли попасть в погребения Лебедевских курганов не ранее середины III века н.э.

Следовательно, данные степные гунно-сарматские комплексы надежно будут датироваться серединой – второй половиной III в.

Наиболее выразительными памятниками этого периода являются также Друженский и Темясовский могильники. Хотя, если выстраивать хронологическую последовательность различных некрополей этого этапа, то, вероятно, к III–IV векам можно отнести Лебедевский (к-ны 1, 2), Друженский, Темясовский, Малковский, Агаповский и Шатровский могильники. Наиболее позднюю позицию займут Байрамгуловские погребения, Салиховский и II Ахмеровский могильники, которые, вероятно, следует датировать концом IV–V вв.

В рамках этого раздела попытаемся проследить происхождение отдельных типов вещевого инвентаря из гунно-сарматских комплексов.

Характерной особенностью наиболее представительных мужских погребений являются наборы конской узды, которые состоят из кольчатых удил, крупных прямоугольных накладок, пряжек, листовидных накладок-подвесок и накладок-зажимов. Яркими образцами такой ременной гарнитуры являются предметы, обнаруженные в погребении 1 кургана 9 могильника Покровка 2 [Яблонский, Дэвис-Кимболл, Демиденко, 1995. Рис. 64–66, 68, 69], массивные прямоугольные накладки которых были изготовлены из золотой фольги, натянутой на деревянную основу. Накладки имели сложную профилировку и подтреугольный узор на передней плоскости. Центральная квадратная бляха-фалар имела тисненое изображение тамги, помещенное в круг. Такие находки наводят на мысль о том, что подобные наборы ременной гарнитуры, вероятно, являются своеобразным этнокультурно маркирующим элементом для урало-казахстанских комплексов данной эпохи. Уздечные ремни украшают аналогичные сферические накладки, листовидные подвески и полувосьмерковидные зажимы накладок. Сюда же относятся узкие пояса, украшенные округлыми восьмерковидными накладками, имеющие небольшие пряжки с круглой или овальной рамкой и округлым, прямоугольным или треугольным щитком, а также наконечники пояса.

Данные предметы ременной гарнитуры составляют характерный тип гуннской узды. На наш взгляд, наиболее ранними образцами прямоугольных пряжек, украшающих узду являлись прямоугольные зооморфные накладки ордосского типа, широко распространенные в хуннских памятниках, а также в комплексах Южной Сибири II–I вв. до н.э. [Коновалов, 1996;

Дэвлет, 1980;

У Энь, Чжун Кань, Ли Цзиньцзэн, 1990].

Реконструкция гуннской верховой упряжи на основании функционального назначения различных металлических деталей, обнаруженных во всаднических погребениях гунно-сарматских и позднесарматских памятников II–IV веков, убеждает нас в том, что с II века н.э. в Евразийских степях окончательно складывается принципиально новый тип конской упряжи. Его характерной особенностью становится трензельное оголовье, которое составляют односоставные кольчатые удила и недоуздок.

Количество небольших металлических пряжек и подвесок с наконечником на ремнях указывает на то, что недоуздок включал в себя ремень переносья, налобник и два нащечных ремня, украшенные повдоль сферическими или призматическими круглыми накладками (рис. 53, 3–5).

Кроме того, наличие крупных прямоугольных накладок и пряжек, которые, как правило, в погребении располагаются поодаль от деталей оголовья, наводит на мысль о том, что они являлись украшением нагрудного ремня. В этот комплект, как правило, входит центральная накладка псевдопряжка с двумя горизонтальными параллельными прорезями (Байрамгулово, к-н 2;

Целинный, к н 6, Покровка 2, к-н 9) (рис. 54, 2, 5). Вероятно, это концевая часть крепления от нагрудника к подпруге.

Ремни нагрудника украшали прямоугольные или круглые фигурные пряжки (Покровка, к-н 2, Целинный I, к-н 6;

Байрамгулово, к-н 2;

Лебедевка VI) (рис. 53, 3;

54, 2, 51). В одном случае (Покровка 2, к-н 9) на нагруднике вместе с фигурными прямоугольными накладками, имеющими рыбковидные привески, с двух сторон груди лошади располагались два квадратных фалара с тамгообразными знаками. Все они были выполнены из дерева и обтянуты золотой фольгой [Яблонский, Дэвис-Кимболл, Демиденко, 1995.

С. 44–45. Рис. 40–70]. Наличие металлических круглых фаларов, плакированных золотом, отмечено во «всаднических» позднесарматских погребениях II–III веков на Дону (Кобяковский, к-н 5;

Центральный VI, к-н 16) [Безуглов, 1988. Рис. 2–5;

Гугуев, Безуглов, 1990. Рис. 2, 3]. Несмотря на то, что в данных погребениях представлены абсолютно идентичные формы оголовья, что и в гунно-сарматских комплексах Урала и Казахстана, вернее всего, традиция украшать парадную сбрую коня сферическими фаларами сложилась здесь в более раннее время в среде аланского населения. Как видно на реконструкции С.И. Безуглова [Безуглов, 1988. Рис. 5], эти фалары располагались на ремнях, не имеющих функционального назначения (рис. 54, 4).

В отличие от этого, присутствие нагрудного ремня с характерной накладкой-псевдопряжкой, скрепляющей его ремешком с подпругой и, наконец, наличие самой подпруги в упряжи гунно-сарматов, подразумевает вероятнее всего наличие мягкого седла, которое снизу удерживалось подпружным ремнем, а от сползания назад – нагрудником.

Таким образом, в гунно-сарматскую эпоху в среде кочевого населения сформировался тип узды и упряжи, которые по своим функциональным и крепежным качествам позволили вплотную приблизиться к этапу возникновения жесткого седла и стремени. На наш взгляд, с гуннского времени основные составляющие трензельного оголовья не претерпели принципиальных изменений.

Сравнение уздечного набора, реконструированного по материалам V–VI веков VIII и IX Новогригорьевских, Владимирского и Шиповского (к-н 3) гуннских и постгуннских комплексов [Засецкая, 1994. Рис. 7, 8], с одной стороны, и гунно-сарматских и позднесарматских памятников II– V веков Лебедевского, Байрамгуловского (к-н 2), Малковского (к-н 1), Друженского (сооружение), Кобяковского (к-н 5), Центрального (к-н 16, погр. 8), Сладковского (к-н 19, погр. 1) могильников, комплекса Высочино (к-н 12, погр.1) [Безуглов, 1988. Рис. 2, 16, 19, 20–25;

3;

4;

5;

1997. Рис. 1, 2–5;

2, 9–12, 15–21;

Боталов, Полушкин, 1996. С. 182. Рис. 2;

С. 187. Рис. 4;

С. 191. Рис. 7;

Гугуев, Безуглов, 1990. Рис. 2;

Максименко, Безуглов, 1987. Рис. 2;

Мошкова, 1989. Табл. 81, 43;

Шепко, 1987. Рис. 2], с другой, убеждает в том, что схожи не только функциональные особенности данных видов узды, но и традиции их украшения (налобные накладки со вставками, накладки-зажимы прямоугольной и округлой формы, расположение накладок вдоль ремней и их перекрестий, а также листовидные привески наконечники ремней) (рис. 53, 54). Особенное сходство прослеживается в манере украшения шиповской узды и наборе накладок и фурнитуры из гунно-сарматского погребения 2 кургана 9 Покровского могильника (рис. 54, 12) [Яблонский, Дэвис-Кимболл, Демиденко, 1995. С. 44–45. Рис. 64–70]. Здесь также наблюдается сочетание прямоугольных и крупных квадратных накладок с тисненым узором, выполненных из бронзы и обтянутых «золотом». И, наконец, в этом ряду стоит привести еще три примера богато украшенной конской узды с полихромными золотыми накладками, обнаруженных в курганах Чаушы, Градешка (к-н 9) (Северо-Западное Причерноморье) и Кишпек (Кабардино-Балкария), которые относятся исследователями к позднесарматской культуре и датируются III–V вв. (рис. 53, 3;

52, 2, 6, 15, 16, 22, 26, 34) [Бетрозов, 1980. С. 121;

Дзиговский, Субботин, 1986. С. 156;

Фокеев, 1986. С.

160;

1987. С. 21].

В постгуннскую-раннетюркскую эпоху появляются особые элементы конской упряжи. Насколько позволяют судить находки, относящиеся к раннетюркской узде, она имела ряд особенностей. Во-первых, для тюрко-телесского населения Алтая нехарактерно применение в элементах крепежа и украшения ремней оголовья небольших металлических пряжек, накладок-зажимов, ременных наконечников. В упряжи в большей мере используется кость (подпружные пряжки, костяные двудырчатые псалии, костяные чумбурные блоки и застежки для пут) [Могильников, 1981. Рис. 19, 17–19, 25, 26;

Овчинникова, 1990. Рис. 43, 48, 50, 51]. Это отражает традиции населения пазырыкского и постпазырыкского времени, где костяная фурнитура узды была известна на самом раннем этапе. На раннетюркском этапе почти исчезают украшения оголовья и нагрудника. Известен лишь один раннетюркский образец украшения оголовья по реконструкции узды из Чатырского погребения VI–VII века (Горный Алтай) [Худяков, Кочеев, 2000. С. 113–114] (рис. 53, 2). Хотя бронзовые накладки (якорьковидные, прямоугольные со сферическими боковыми выемками) этой узды демонстрируют образцы, весьма отличные от гуннских форм, которые можно отнести, скорее всего, к образцам раннегеральдического стиля, они своеобразно маркируют наступление нового – тюркского стиля в ременной гарнитуре.

Двулезвийные мечи и кинжалы с дисковидным или фигурным каменным навершием, без перекрестия или с небольшим брусковидным перекрестием являются своеобразным маркером гунно сарматских памятников (рис. 52, 3, 4, 44, 45, 57, 74, 124, 125). По мнению А.С. Скрипкина, длинные двулезвийные мечи без перекрестия с рукоятью-стержнем и аналогичный тип кинжалов являются одним из культурно значимых реперов позднесарматских комплексов [Скрипкин, 1984. С. 84–85].

И.П. Засецкая также допускает сходство отдельных мечей (тип 3) с позднесарматскими, однако, при этом особо оговаривает, что непосредственно к гуннской эпохе относятся мечи с широким лезвием и ромбовидным перекрестием, встреченные в кочевнических комплексах Новогригорьевка IX и Дмитриевка (Вольная Вода), эти мечи продолжили традицию схожих по форме центральноазиатских мечей и были распространены в Средней Азии в первые века н.э. [Засецкая, 1994. С. 28–31]. К этому следует добавить, что своеобразную переходную форму демонстрирует кинжал из кургана 57 гунно сарматского могильника Целинный. Скорее он напоминает короткий двулезвийный меч с широким лезвием, ромбовидным перекрестием и бронзовым двусоставным навершием в виде колесика с четырьмя прорезями, которые накрывает овальная накладка со шпеньком (рис. 48, II, 3). Данный тип мечей представляет особый интерес, так как основное количество гунно-сарматских образцов имеет неширокое лезвие, сужающееся книзу, штыревидную ручку, перекрестие отсутствует, навершие в ряде случаев круглое. Однако в последующее время именно этот тип вооружения получает логическое развитие.

Вероятнее всего, данные типы мечей и кинжалов имеют китайское происхождение. На сравнительной таблице (рис. 55) приведен широкий круг аналогий гунно-сарматских и китайских мечей, которые обнаружены в китайских памятниках не только ханьского, но и более раннего периода. [Сунь Цзи, 1985. Рис. 8, 11–13;

5;

Ся Синнань, 1989. Рис. 5, 3–5;

Линь Иньцюэшань…, 1975. Рис. 10, 10, 11;

Хунань Цзысин…, 1995. С. 492, 2, 3;

Ахунь Тяньчансянь…, 1993. С. 13. Рис. 5, 14, 15;

Чжоу Наньцюань…, 1982. Рис. 1;

Цзилин Юйшусянь…, 1985. Рис. 10, 20;

Чжун Шаои…, 1992. Рис. 9, 2;

10, 1–3]. В пользу китайского происхождения свидетельствуют находки специфических петель для ножен (Лебедевка VI, к-н 37;

Сладковский, к-н 19, погр. 1), которые абсолютно аналогичны своим китайским прототипам.

Дальнейшее развитие этого типа вооружения ближнего боя продолжается в гуннское и постгуннское время (IV–V вв.). В этих образцах часто встречаются навершия в виде каменных дисков или инкрустированных умбонов (Новогригорьевка IX, Брюхановский выселок), хотя лезвие становится значительно шире (Новогригорьевка, Дмитриевка) [Засецкая, 1994. Табл. 3, 8;

45.5].

Следует заметить, что широколезвийные мечи входят в употребление уже на раннегуннском этапе.

Один такой меч обнаружен в кургане 4 могильника Кара-Тюбе (Западный Казахстан) в погребении с типичным гунно-сарматским инвентарем II–IV вв. н.э., а также в кургане у п. Солнце, датируемого также в пределах II–III вв. [Любчанский, Епимахов, 1994. Рис. 3, 1]. Еще один меч с прямым перекрестием и сравнительно широким лезвием найден случайно вблизи гунно-сарматского могильника у с. Малково (Южное Зауралье).

Эти наблюдения весьма важны, так как гуннская эпоха в степях Восточной Европы демонстрирует образцы широколезвийных мечей с прямым брусковидным перекрестием или без него и с дисковидным (камень, металл) навершием. Наиболее восточные районы распространения этого типа мечей в гуннское и постгуннское время (V–VI вв.) – Волго-Уральские степи (Федоровка, Актюбе, Шипово, курган 2, Курнаевка, Кызыл Адыр, Муслово, Брюхановский выселок, Кызылкайнар Тобе и др.) [Засецкая, 1994.

Таб. 36, 1;

42, 9;

44, 7;

45, 1, 2] (рис. 56, 21, 26, 30, 50). Интересно, что в этот же период здесь продолжают существовать сравнительно узколезвийные мечи клинкового типа раннегуннского облика с каменными скобами для крепления ножен (погребение «Восход» близ Покровки) [Засецкая, 1994. Таб.

32]. Большое количество широколезвийных мечей с прямым брусковидным перекрестием дают памятники турбаслинской (Приуралье) и джетыасарской (низовья Сырдарьи) культур [Сунгатов, 1998.

С. 74. Рис. 12, 9, 10;

Левина, 1996. Рис. 85], которые своим происхождением связаны с гуннским и постгуннским (V–VII вв.) населением урало-казахстанских степей [Боталов, 2003. С. 113]. На западе, в пределах степной Европы, данный вид мечей, по мнению специалистов гунноведом, достаточно прочно ассоциируется с памятниками гуннского круга. Хотя следует особо отметить, что здесь существенно изменяются пропорции этого вида оружия: лезвие становится более массивным, удлиняется рукоять.

Изменяется также форма и отделка перекрестия и ножен. Вероятнее всего, эти инновации отражают влияние со стороны германской, фракийской и римской технологической и декоративной культур [Bona Ishtvan, 1999].

По всей видимости, распространение широколезвийных гуннских мечей с прямым перекрестием и дисковидным навершием (либо без таковых) на Востоке проходят по широте уральских и центрально казахстанских степей. На это указывает тот факт, что в гуннское и постгуннское время в восточной части Евразийской степи продолжают бытовать узколезвийные мечи-клинки, которые в данный период трансформируются в однолезвийные палаши. Это хорошо видно на примере памятников V–VI вв. Алтая (Тугозвоново;

Сопка 2, погребение 688;

Ераска,;

Татарские могилки) [Уманский, 1974. С. 144. Рис. 5, 1, 2;

1978. С. 138. Рис. 9;

Molodin, 1995. Abb. 4, 2;

Егоров, 1993. Рис. 2, 1], Тувы (Кокельский могильник) [Das Grberfeld…, 1984. Abb. 24, A1;

B 1, 2;

25, A 7, 8;

37, A 1;

44, 91;

46, D2, 53, A1;

53, A1-3] (рис. 56, 59, 61–64), а также на изображениях данного периода, обнаруженных на территории Восточного Туркестана [Восточный Туркестан…, 1995. С. 391. Табл. 49, 1–20] (рис. 57). Бесспорно, на сохранение и дальнейшее развитие узкоклинкового оружия в этих регионах повлияла китайская вооруженческая традиция, установившаяся здесь с Циньского времени. Узкие двулезвийные китайские мечи с периода Хань и до конца Танской династии (начало X в.) постепенно преобразуется в начале в однолезвийные палаши, а затем в слабоизогнутые сабли.

Возвращаясь к предмету нашего исследования, попробуем выяснить причины изменения форм данного типа гуннского вооружения. Вероятнее всего их нельзя однозначно объяснить каким-либо одним обстоятельством: будь то появление новой тактики боя или изменение качества защитного доспеха, либо утеря доступа к условиям технологии одного вида и сближение с другими технологическими приемами. Скорее всего, одновременно сказались и первые, и вторые, и третьи обстоятельства.

Так в раннегуннских (гунно-сарматских) погребениях Урало-Казахстанских и Поволжских степей II–IV вв. крайне мало наконечников стрел по сравнению с погребениями раннехуннского периода II–I вв. до н.э. Отличен и типологический их состав. Если в первом случае мы может констатировать значительную унификацию колчана, который, как правило, составляют трехлопастные железные наконечники подтреугольной формы, то в хуннских погребениях (могильники Ильмовая Падь, Дерестуйский, Иволгинский, Черемуховая Падь и др.). Наряду с этим типом распространены ромбовидные трехлопастные, плоские листовидные и ассиметричные ромбические двулопастные, а также трехлопастные наконечники с уступами [Коновалов, 1976. Таб. I, II;

Давыдова, 1996. Табл. 11, 90;

17, 6;

22, 5, 6;

23, 33, 34;

26, 7;

46, 6, 7;

59, 35–38;

Данченко, Нестеров, 1989. Рис. 2, 2–17, 12]. Единая тенденция прослеживается, пожалуй, в частом сочетании железных и костяных наконечников стрел.

Хотя и здесь налицо явная унифицированность раннегуннского костяного состава колчана: в него входят, как правило, наконечники одного вида (ассиметрично-ромбические с четырехгранным сечением), в отличие от раннехуннских, где наблюдается явное разнообразие типов и форм. Создается впечатление, что гунно-сарматские колчаны, скорее всего, функционально связаны с охотой, а не с военным делом. Между тем, в раннегуннских погребениях налицо явное преобладание вооружения ближнего боя, к которому, кроме мечей и кинжалов, относятся копья и боевые топоры-франциски (рис.

52, 5, 199, 200). Эти факты, вероятнее всего, указывают на изменение тактики боя на раннегуннском этапе, связанное, по всей видимости, с повсеместным внедрением защитного доспеха (кольчужного, ламинарного) в первой половине I тыс. н.э. у кочевников Евразийских степей и в армиях оседлых цивилизаций. Столкновение гуннов в конце IV–V веков с римской армией, защищенной, кроме ламинарного доспеха, касками, латами и кирасами, привело к тому, что у мечей и кинжалов гуннского облика усиливается их клинковая часть, для эффективного усиления рубящего удара. Впрочем, на Востоке, несмотря на широкое распространение тяжелого защитного доспеха среди кочевого населения поздней древности и средневековья Алтая и Сибири [Соловьев, 2003. С. 123. Рис. 50;

С. 135. Рис. 20;

Уманский, 1974. С. 143. Рис. 4;

Горбунов, 1993. Рис. 5, 4;

1996. Рис. 4] (рис. 56, 61–64), а также в армиях Китая, Кореи и Японии, узкоклинковые мечи продолжают оставаться высокоэффективным оружием вплоть до позднейшего периода.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 19 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.