авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 25 |

«Русск а я цивилиза ция Русская цивилизация Серия самых выдающихся книг великих русских мыслителей, отражающих главные вехи в развитии русского национального ...»

-- [ Страница 9 ] --

а при возможной нужде имеют и готовый в них «кошт». Это так просто и так отвечало бы особенностям его заслуг.

РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

тРи МоМеНта в Развитии Русской кРитики I Как и художественная литература, наша критика успела уже пережить в своем развитии несколько фазисов. Смена этих последних обусловливалась изменением в целях, которые она поставляла перед собой.

Отделить в литературных произведениях прекрасное от посредственного и выяснить эстетическое достоинство перво го – это составляло цель и смысл раннего периода нашей кри тики. Деятельность Белинского, многолетняя и плодотворная, была высшим выражением этого стремления;

и так как в лите ратуре наиболее существенным всегда останется именно пре красное, – то, каковы бы ни были дальнейшие судьбы нашей критики, как бы ни углубилась она в своем содержании, эта дея тельность никогда не будет затемнена и отстранена, но всегда и только – дополнена. Он сделал то, что необходимо было раньше всего сделать в отношении к литературе, и в то же время, – это было самое существенное, важное. Знать, что именно следует ценить в ней и чем пренебрегать – это значило для общества начать ею воспитываться и для писателей – стать относительно других литератур в положение оценивающего зрителя, а не сле пого подражателя. С величайшей чуткостью к красоте, какой обладал Белинский, с чуткостью к ней именно в единичном, индивидуальном, быть может, нераздельна некоторая слабость в теоретических обобщениях, – и это было причиной, почему до конца жизни он не установил никакого общего мерила для пре красного, никакого постоянного критериума для отделения в литературных произведениях хорошего от дурного. Он был по хож на тех людей, самых нужных и самых лучших, которых мы иногда наблюдаем в окружающей нас жизни: с изумительным совершенством и безошибочностью они различают хорошее и дурное, сами воздерживаются от последнего и удерживают от В. В. РОзанОВ него других и, однако, совершенно не знают, почему именно одно всегда бывает дурно и другое всегда хорошо;

тогда как ря дом с ними мы видим бледных теоретиков, которые истощили силы своего ума над отыскиванием всеобщих оснований для хорошего и дурного и теряются в бессильных колебаниях при встрече с самым простым фактом в жизни своей или себе близ ких. Однако, как бы ни предпочитали мы безошибочное пони мание частного знанию всеобщего, мы не должны отвергать и важности последнего, и тот, кто своей теоретической мыслью сумел бы выяснить всеобщее мерило хорошего и дурного в сфере поэтических и художественных произведений, без со мнения, сделал бы нечто не только в высшей степени трудное, но и высоко достойное и необходимое*.

* Очень скоро после смерти Белинского точка зрения, им установленная, была заменена в критике другими основаниями;

и мы можем указать за очень много лет лишь одно крупное произведение, где эстетическая оцен ка вновь заняла первенствующее место перед всякими другими способами понимать поэзию и художество: это ряд в высшей степени значительных статей покойного К. Н. Леонтьева – «Анализ, стиль и веяние;

по поводу ро манов графа Л. Н. Толстого» – лучший критический этюд за много по следних лет. Но и в самой статье этой есть нечто, очень трудно уловимое и не поддающееся передаче, что дает чувствовать не только почему – это мы знали и раньше, – но и как надолго умерла эта точка зрения. Без сомнения, для очень длинного фазиса нашей истории, конца которого сейчас и пред видеть нельзя, спокойные времена, времена неторопливого созидания и чуткой, наслаждающейся своим предметом критики – прошли безвозврат но;

и не скоро новый критик, весь погруженный в чудеса речи, и образов, и картин и забывая за ними остальное, произнесет, вслед за автором «Ана лиза и стиля», этот старый державинский стих:

Таков, Фелица, – я развратен1 – в эстетике. Есть в самом деле времена и задачи, несовместимые с эстети кой;

есть категории добра и зла, несовместимые с другими категориями, и мы, несмотря на механические усилия свои, не можем вовсе их соединить, когда они органически не сходны. Статья Леонтьева потому исторически замечательна, что эта красота, на которой она вся сосредоточена, есть ис ключительно внешняя красивость. Ни у Белинского, ни у кого другого из наших критиков эстетическая точка зрения еще не была так совершенно очищена от всяких сторонних примесей;

и ни у кого же, как у Леонтьева, в силу этой чистоты своей, она не чувствуется столь недостаточной для удо влетворения цельного нашего существа, требований цельной жизни, чему в конце концов должна уметь удовлетворять литература.

РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

II Связать литературу с жизнью, заставить первую служить последней и понимать последнюю через явления первой – это составило смысл и задачу второго периода нашей критики, высшим выразителем которого явился Добролюбов. Прекрас ное в литературе было отодвинуто на второй план, как и на слаждение только им было признано мало достойным. Как на самое существенное указывалось в ней на то, что она может быть глубже и вернее, нежели что-либо другое, отражать в себе жизнь, и притом не только с внешней стороны, которую одну мы наблюдаем в действительности, но и с внутренней, более глубокой, которая часто ускользает от нас. Художник или поэт есть как бы бессознательный мудрец, который в вы водимых им образах или передаваемых фактах концентриру ет рассеянные черты жизни, иногда схватывает глубочайшую их сущность и даже угадывает их причины. Поэтому, изучая литературу, мы изучаем самую жизнь, а с тем вместе и науча емся, как относиться к последней. Но не всякое литературное произведение выполняет все эти задачи одинаково совершен но: несмотря на совершенство, например, в изображении и обобщении, оно может неверно определять смысл изображае мого или, еще чаще, может погрешить в указании его причин.

Задача критики и состоит в том, чтобы внести поправки ко всему этому. Она есть строгий и обстоятельный комментарий к литературе, который вносит в нее недостающее, исправляет неправильно сказанное, осуждает и отбрасывает ложное, и все это – на основании сравнения ее содержания с живой текущей действительностью, как ее понимает критик.

Невозможно было придать литературе более жизнен ное значение, пробудить к ней более глубокий интерес, так слить ее с душой исторически развивающегося общества, чем как это сделал подобный взгляд на ее сущность и на за дачи критики. Именно под его влиянием литература приоб рела в нашей жизни такое колоссальное значение. Не знать ее, не любить ее, не интересоваться ею – это значило с того В. В. РОзанОВ времени стать отщепенцем своего общества и народа, ненуж ным отброском родной истории, узким и невежественным эгоистом, которому никто не нужен и который сам никому не нужен. Писатель стал главным, центральным лицом в нашем обществе и истории, к мысли которого все прислушиваются.

И все это совершилось без слов, даже без видимых, осязае мых влияний, просто через изменение взгляда на литературу, через новое отношение к ней, в которое стала критика и за ней – общество.

Великое значение исторически развивающейся жизни заключается в том, что она, в своем ровном и могуществен ном течении, удерживает в себе все истинное и доброе, что в нее вносится индивидуальной волей, дает рост ему и силу и сама от него возрастает;

ложное же и дурное почти все и без усилий оставляет в стороне. Деятельность Добролюбова, как ни кратка она была по времени, вошла органическим звеном в духовное развитие нашего общества, и трогательные слова, написанные им в предвидении близкой смерти, в виду ранней и незаслуженной могилы:

Но зато родному краю Верно буду я известен2 – осуществились так, как только он сам мог пожелать для себя, даже более – как мог он пожелать для самых дорогих своих надежд. Целый ряд поколений, как-то быстро выступивших и быстро же сошедших со сцены, неотразимо подчинился его влиянию, усвоил тот особый душевный склад, тот оттенок чувства и направление мысли, которые жило в этом еще так молодом и уже так странно могущественном человеке. И кто из нас, теперь живущих и уже свободных от этого влияния лю дей, обратись к лучшим годам своей юности, не вспомнит, как за томом сочинений Добролюбова забывались и университет ские лекции, и вся мудрость, ветхая и великая, которая могла быть усвоена из разных старых и новых книг. К нему примыка ли все наши надежды, вся любовь и всякая ненависть.

РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

В этом состоит, но этим и ограничивается положитель ная сторона его деятельности. Весь исполненный желаний, он на желания же и хотел влиять, и так как он делал это через критику, то есть через литературу, то косвенно и невольно подчинил ей желания общества. Отсюда и вытекает характер переворота, который произвел он;

и с этим же характером не отделимо связана и отрицательная сторона его деятельности:

именно ложность почти всех литературных оценок, которые он сделал. Натура всего менее рефлективная и пассивная, он совершенно не способен был, отрешившись от себя, подчи ниться на время произведению, которое ему нужно было по нять, войти в мир образов и идей его творца. Совершенное непонимание художественного отношения к жизни было его отличительной чертой – естественное последствие исключи тельности его духовного склада.

Два течения в нашей литературе ведут отсюда свое нача ло: упадок критики и обращение почти всей литературы в тен денциозную – с одной стороны;

отделение от этого течения и совершенно свободное, вне всякой зависимости от критики, развитие нескольких самобытных дарований – с другой. Это произошло таким образом: не будучи способен понять что либо разнородное с собой, Добролюбов подчинил своему вли янию все третьестепенные дарования, которые впали в смысл его критики и он, в свою очередь, совпал своей критикой с их смыслом (Марко Вовчок, Некрасов – большей частью своих произведений, Щедрин – почти всеми, и многие другие). На против, все действительно великие дарования последнего цик ла нашей литературы (Достоевский, Тургенев, Островский, Гончаров, Л. Толстой), видя, как критика говорит что-то, хотя и по поводу их, однако как бы к ним совсем не относящееся, отделились от нее, перестали принимать ее указания в какое либо соображение. Ряд последующих критиков, видя только внешние черты влияния Добролюбова и не понимая, как тесно они были связаны с его особым душевным складом, – хотя и не имели в себе ничего подобного, однако хотели во всем следовать ему: произошло явление в высшей степени слабое и В. В. РОзанОВ незначащее, как не имеющее под собой никакого другого осно вания, кроме подражательности. Тон силы и влияния, замысел руководить обществом и направлять течение жизни – все это сохранено было ими;

но в формах этого тона, в пределах этого замысла произносились ими бессильные, не значащие слова:

они были похожи на певцов, широко раскрывающих рот, из которого выходят едва слышные звуки. Однако нет человека настолько слабого, чтобы не нашлось еще другого слабейшего, который захотел бы подчиниться ему. Если прежде третьесте пенные дарования подчинялись критике, то теперь люди безо всяких дарований стали выступать на литературное поприще, в надежде единственно своим подчинением критике снискать для себя читателей и даже некоторое влияние. Это породило необозримую литературу беллетристических произведений и стихотворческих работ. В толстых журналах, которым и те перь еще принадлежало главное значение в нашей литературе, обыкновенно в одном отделе появлялись эти романы, повести и стихи, а в другом отделе, «идейном», они же разбирались, кое в чем ограничивались, но в общем одобрялись – явление, по своей беззастенчивости совершенно невозможное ни в пе риод Белинского, ни во время Добролюбова. И, в то время как этими произведениями критика пространно занималась, она высокомерно обходила молчанием или произносила краткие и небрежные слова о произведениях другого, отделившего ся литературного течения. Вскоре, однако, незначительность делаемого дела все яснее начала чувствоваться самими кри тиками: их раздражение от этого возрастало, они тоскливо смотрели на настоящее и безнадежно на будущее. Единствен но радостное было у них в воспоминаниях, когда то же самое дело и как будто также делалось с успехом, влиянием и силой.

Сознание отсутствия в себе какого-либо исторического значе ния видимо тяготило их: они постоянно говорили, что их на правление все-таки сослужило великую службу обществу, но они никогда не говорили о себе в отдельности, а всегда и ис ключительно – о себе в связи с Добролюбовым. В общем, они были злы и дурны, как все несчастные люди. Мало-помалу РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

это направление стало иссякать количественно: все меньше становилось критик, все короче они становились, и мы теперь видим, наконец, как некогда столь цветущая у нас эта ветвь литературы почти прекращается. Она существует лишь как традиционно обязательный отдел во всяком периодическом издании. Чего-либо ведущего, направляющего, какой-либо внутренней силы в ней не осталось и следа.

Одно явление, чрезвычайно яркое и одиночное, вспыхну ло и закончило все значащее в этом течении критики. Мы разу меем разбор романа «Анна Каренина» в критическом этюде М. С. Громеки «Последние произведения графа Л. Н. Тол стого» (М., 1884). По прекрасному языку, глубокому чувству, в нем разлитому, и своеобразию приемов – это есть классиче ское произведение не только критики нашей, но и нашей лите ратуры вообще. Мы не можем лучше определить его значение, как сказав, что оно имеет смысл и силу вовсе не только как комментарий к разбираемому им роману: независимо от этого оно и само по себе есть одно из глубоких и прекрасных прояв лений того нравственного перелома, который с восьми десятых годов начался в нашем обществе. Несмотря на противополож ность проникающего его смысла смыслу критики Добролюбо ва, мы относим его, однако, к течению, которое было начато ею: это потому, что и в нем волевой элемент преобладает над рефлективным и оно, подобно критике Добролюбова, разбирая литературное произведение, собственно разбирает в нем на рождающееся явление жизни, страстно отстаивая его против других, еще могущественных, хотя и стареющих ее течений.

Мы сказали, что с возникновением критики Добролю бова произошло раздвоение нашей литературы: все слабое и количественно обильное подчинилось ей;

напротив, все силь ное отделилось и пошло самостоятельным путем. Собствен но, только этот второй поток и образует собой новый фазис в развитии нашей литературы. Немногие и очень сильные даро вания, которые составляют его, все запечатлены глубокой индивидуальностью: каждое из них шло самостоятельным путем, вне всякого влияния остальных;

их индивидуализму В. В. РОзанОВ способствовало, может быть, и то, что они развивались вне какой бы то ни было зависимости от своей оценки в обществе или в критике. Последняя смотрела на них почти враждебно, и если перечитать все критические отзывы, явившиеся, напри мер, по поводу «Обрыва», и все разборы какого-нибудь совре менного ему и уже давно забытого литературного произведе ния, то можно видеть, насколько второе одобрялось более или по крайней мере менее порицалось, нежели роман Гончарова.

Причина враждебности заключалась здесь в том, что, не будь этих дарований, текущая критика могла бы еще колебаться в сознании своей ненужности: слабостью всей литературы она могла бы оправдывать свою слабость;

незначительностью предметов, которые обсуждала, могла бы объяснить незна чительность своего содержания. Но когда в литературе суще ствовали художественные дарования и она не умела связать о них нескольких значащих слов;

когда общество зачитывалось их произведениями, несмотря на злобное отношение к ним критики, а одобряемых ею романов и повестей никто не чи тал, – критике невозможно было не почувствовать всей бес плодности своего существования.

III Третье течение нашей критики возникло одновременно со вторым. Его начинателем и полным выразителем был Ап. Гри горьев;

тонким, настойчивым и успешным истолкователем яв ляется в наше время г. Страхов.

Научность составляет отличительную черту этого те чения. Если в первом своем периоде наша критика выясняла эстетическое достоинство литературных произведений, во втором – их жизненное значение, то в этом она задалась целью объяснять, истолковывать их. Это достигалось, во-первых, раскрытием существенных и своеобразных черт в каждом литературном произведении, и во-вторых, определением его исторического положения, то есть органической связи с пред ыдущим и отношения к последующему.

РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

Обилие мысли и богатство собственных, уже пережи тых, настроений дало возможность Ап. Григорьеву понять и своеобразие каждого литературного произведения, и внутрен нюю, духовную связь многих из них между собой. К сожа лению, при редкой даровитости в истинном, глубоком значе нии этого слова он не обладал даровитостью внешней – теми внешними качествами блестящего изложения, остроумия или игривой шутки, которые так привлекают к себе читателей.

Несерьезность широких масс нашего читающего общества и господствующих течений нашей литературы ярко сказалась в том, что ни первое, ни вторая не сумели рассмотреть мыс ли, которая заключена была не в блестящих формах. Перевес Добролюбова и даже его преемников над Ап. Григорьевым был собственно перевесом литературного стиля над мыслью.

А между тем, вчитываясь в сочинения Ап. Григорьева (т., 1876)3, испытывалось невольно, как, в конце концов, мысль со вершеннее всего остального в человеке, как отходят перед нею и бледнеют и художественный восторг, и исполненная сжатой страсти речь. Как ни много писалось о Пушкине, как ни умел ценить его Белинский, каким высоким пафосом ни запечатле ны его статьи о нем, всеобъясняющая мысль Ап. Григорьева покрывает все это, – и вместе с прекрасным и великим обра зом нашего поэта, впервые понятым, в читателе неотделимо вырастает и чувство самого глубокого удивления к его крити ку. Понятие о народности в поэзии, которое так часто произ носится и почти не сопровождается объяснениями, считаясь слишком простым, впервые рассказывает здесь свой сложный смысл;

и впервые же становится понятно, как много нужно было сил, чтобы стать народным поэтом, и к каким это при вело результатам. Сведение всего вопроса на психическую почву, как это сделал Ап. Григорьев, было приемом глубоко философским. Рассматривая ряд народностей, в своей сово купности создавших европейскую цивилизацию, как выра зителей особых психических типов, он видит и в европейской литературе ряд отражений этих типов;

отсюда – местные осо бенности в ней, например, постоянное сходство английской и В. В. РОзанОВ французской литератур или, еще общее, – всех германских ли тератур со всеми романскими, при родственности отдельных национальных литератур в пределах каждого из этих двух ве ликих семейств, на которые распадается население Западной Европы. Но отдельные народности в Европе не живут изолиро ванно: они связаны между собой единством цивилизации и с нею – единством целей своих в одно время, успехом в достиже нии их или неуспехом – в другое. Ряд переживаемых надежд и разочарований, общих для всей Европы в одно и то же время и несходных друг с другом в различные времена, порождает смену исторических настроений, которые также все отража ются в литературе: например, настроение средневековое, под которым написана была «Божественная комедия»4, и настрое ние Возрождения, под которым написан был «Декамерон»5.

Совокупность национальных типов, различных по этногра фической среде, и психических настроений, различных по историческим эпохам, переплетаясь взаимно, – и составляют всю сеть, всю гармонию отдельных тонов, которые, сливаясь в одно стройное, многовековое созвучие, образуют собой ев ропейскую литературу. Изучать эту последнюю – значит рас членять эту гармонию на отдельные тона и следить за звуком каждого из них, то заглушаемым, то заглушающим;

понимать ее смысл – значит находить в себе и пробуждать к жизни ду шевное настроение, звучащее во всяком тоне.

Отсюда не трудно понять и отношение к западноевро пейской литературе литературы каждой иной народности, ко торая долгое время развивалась изолированно и потом прим кнула к общему потоку европейской цивилизации.

Усвоение форм литературного творчества есть для нее первый шаг к сближению и подчинению, но шаг еще незна чительный, подчинение чисто внешнее, и при нем она может сохранять глубокую внутреннюю самобытность, может оста ваться вполне национальною. Такова была вся русская лите ратура V века, исполненная надежд своего народа, тревог своего времени, повсюду под заимствованными формами от ражая особый склад его ума и чувства. В комедиях Фонвизи РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

на, в одах Державина, в сатирах Новикова, в Феофане Про коповиче или в Кантемире, несмотря на их чуждое, внешнее убранство, мы слышим тон и звук, которые совершенно на циональны, вытекают прямо из духа и жизни своего времени и народа. Херасков писал свою «Россиаду», как Петр Вели кий замышлял Академию наук, как его современник, неиз вестный автор «Записной книжки любопытных замечаний»*, путешествуя по Европе, при виде всего замечательного, на что ему показывали, брался прежде всего за аршин, чтоб его измерять. Предметами внимания их были создания чужой жизни и истории;

но и они, внимавшие, и самое внимание их не заключали в себе ничего привнесенного, были продуктом своей земли и своей истории.

Карамзин был первый русский европеец, уже не по пред метам своего внимания, но по самому вниманию, по всему душевному строю, – и в этом лежит тайна его обаяния для со временников и его значения в нашей истории. В нем первом европейская цивилизация коснулась уже не форм нашего быта, поэтического творчества и мышления, но тронула внутреннее содержание наше, коснулась самой души. Глубокая ли впечат лительность его, подвижность всей натуры или ранние впе чатления детства, проведенного с чужеземными музами, были причиною этого – решить трудно: но уже в первых его произ ведениях вполне чувствуется вся его будущность, весь перево рот, который ему суждено было совершить в нашем духовном развитии. Стоит сравнить его примечания к своему переводу поэмы Галлера «О происхождении зла» (М., 1786) с примеча ниями Кантемира к его переводу Фонтенелевых «Разговоров о множестве миров», чтоб оценить всю глубину пропасти, ко торая их разделяет. В «Письмах русского путешественника» впервые склонилась, плакала, любила и понимала русская душа чудный мир Западной Европы, тогда как раньше, в тече * Писана в 1697–1698 гг., изд. в С.-Петербурге в 1788 г. Это один из самых любопытных памятников нашей литературы, и ее историк не ошибся бы, если бы с подробного его анализа начал изложение ее хода за два послед ние века.

В. В. РОзанОВ ние века, она смотрела на него тусклыми, лишь отражающими предмет, но не отвечающими ему глазами.

С этого времени, и до нашего почти, знойным наслажде нием для русской души стало переживать в себе настроения Европы, вбирать в себя капли духовной жизни, выделяемые цветком, который зрел полтора тысячелетия. Настроение, соз данное в нашей литературе Карамзиным, было первою такою каплей, и мы не удивляемся, читая, как его современники ходи ли на Лизин пруд помечтать и, быть может, поплакать. За пер вою каплей последовали другие, и ощущение их становилось все жгучее, влечение к ним – неотразимее. Что значило удив ление наивного современника Петра пред «птицею стратико мил7» или пред «капищем всех болванов» (Пантеон Агриппы8) и все осязаемое, видимое, что поражало его зрение, в сравне нии с тем неуловимым, неосязаемым миром идей и чувств, который открылся Карамзину и людям его времени? Раньше мы похожи были на людей, которые, увидев инструмент неиз вестного происхождения и назначения, с любопытством осма тривали его огромные трубы и их прихотливые изгибы, но, подивившись всему довольно, затем спокойно возвращались к своим делам и ежедневным заботам;

теперь же мы услышали самые звуки, чудные мелодии полились в наш слух, шевель нулось, как никогда, наше сердце, и, возвратившись домой, уже неохотно и машинально принимались мы за свои дела, душа же наша полна была и на родине чужих звуков. Тоскуя по ним, сознавая невозможность без них жить, мы наконец ре шились положить свою душу в том, чтоб и у себя слышать и извлекать те же обворожившие нас звуки. Мы возненавидели родные песни – простые, грубые песни;

мы снесли и изломали свои волынки и гусли, чтобы построить из их материала хотя подобие того, что слышали раз и забыть чего никогда не мог ли. И наши усилия увенчались успехом. Быстро формировался наш язык;

целый ряд тружеников жил и умер для одной идеи;

и если не они, то их дети услышали наконец мелодии – те самые, которые грезились их отцам, но уже в звуках родного языка.

Разве не дух германских народов живет в поэзии Жуковского;

РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

разве в балладах его не слышатся Средние века? Разве не свет лая и спокойная древность дышит в стихах Батюшкова? То, что казалось невозможным, было сделано: что было неуловимо – было уловлено. Как, какою ценой совершилось это?

Шаг за шагом, далее и далее вступала русская душа в сеть тех духовных типов и тех исторических настроений, о которых мы сказали выше. Можно удивляться, как, в самом деле, глубоко переживала она их и как одинаково была спо собна к самым противоположным. За миром поэзии – миром чувства – открылся мир мысли – наук и философии;

мы всту пили и в него, и тайны Гегелевой диалектики, казалось, влекли нас еще более, чем пафос Шиллера или очарования Байрона.

Читая произведения нашей литературы, невозможно почти по нять, каким образом возникли они, не имея под собой никакой в сущности действительности: как факты жизни нашей, дела катились одною стороной, тогда как душа бродила по иным и фантастическим мирам, как будто вовсе ничего не зная об этих фактах и делах. «Ундина» Жуковского, мелкие стихотворения Лермонтова, подражания древним Пушкина, его же «Пир во время чумы» – как мы можем подумать, чтобы там, на родине всех этих душевных настроений, последние вылились когда нибудь более совершенно, еще искреннее, с сильнейшею лю бовью, чем в этих произведениях далекой и чуждой, покрытой снежным покровом страны?

И все-таки о дереве, приносившем столь прекрасные плоды, можно было сожалеть, что оно не успело дать своих.

Никто не знал ни вкуса их, ни других достоинств, и мысль о том, что погублено что-то еще не жившее, быть может, тяго тила многих.

Здесь и лежит объяснение Пушкина. Уже Белинский за метил, что он как бы совместил в себе по тону, по настроению всех своих предшественников, а позднее Н. Н. Страхов отме тил, что у него в формах нет никаких нововведений*. Таким образом, для всякого, кто стал бы рассматривать его лишь по верхностно, и притом не пересмотрел всех его произведений, * Страхов Н. Заметки о Пушкине и других поэтах. Спб., 1888, с. 37–41.

В. В. РОзанОВ и особенно самых поздних, невольно могло бы представиться отсутствие в нем оригинальности, самобытности и, следова тельно, какого-либо величия в историческом положении. Так это и понимается многими даже до настоящего времени.

Не вступая в борьбу с усвоенными формами поэтиче ского творчества, он в пределах их пережил все душевные настроения, исторически сложившиеся в Западной Европе и только частью отраженные в нашей прежней поэзии*, – и каж дый раз переживая которое-нибудь из них, верил в него как в окончательное и совершенное (откуда глубина и страстность его разнообразной поэзии). Однако, в противоположность его ожиданиям, ни одно из них не насытило его окончательно, и, когда душа его утомилась всеми ими, он возвратился к народ ному. Это возвращение выразилось у него в известном стихот ворении «Возрождение», где он говорит о своей «измученной душе», в которой пробуждаются чудные видения Первоначальных, чистых дней9.

Его последние произведения: вторая половина «Евгения Онегина», «Капитанская дочка», «Повести Белкина» – это все, что так смутило его современников, и между ними само го Белинского, которые, ожидая от него все большей душев ной сложности, все дальнейшего углубления в таинственный мир европейских идеалов, были возмущены его возвращением к простому и доброму, что живет как высший идеал душев ной красоты в нашем народе. Типы иной красоты, которым он поклонился некогда и, как и другие русские поэты, облил их слезами своей любви, в конце концов были побеждены типом духовной красоты, сложившимся в нашей жизни, выросшим из нашей действительности. Отсюда же, от этого последнего фазиса в деятельности Пушкина, ведет свое начало и трезвое простое отношение к действительности, которое с тех пор ста ло господствующим в нашей литературе. Сергей Аксаков в * См. речь о Пушкине Достоевского, например, замечания о стихотворении «Однажды, странствуя среди долины дикой» и т. д.

РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

«Семейной хронике» непосредственно примыкает к «Капитан ской дочке»;

к ним обоим примыкает Л. Н. Толстой с семейною хроникой Ростовых и Болконских – «Войной и миром»;

как эпизоды, как разорванные нити этих хроник могут быть рас сматриваемы и лучшие образцы нашего семейного романа – «Обрыв», «Дворянское гнездо», отчасти «Обломов». Повести Тургенева представляют еще дальнейшую суженность и ин дивидуализацию этого течения нашей жизни: на ее общем бы товом фоне выделяются люди с особенным выражением лица и необычною судьбой («Рудин», тип Базарова). Полный разрыв с этою бытовою основой и уклонение в сторону гениального и уродливого как в изображаемом, так и в самом изображении представляет собою Ф. М. Достоевский.

Теперь если мы подумаем, что ни один из наших поэтов и художников, начиная от Жуковского и кончая Л. Толстым, не был носителем более нежели одного духовного настроения;

и далее, если примем во внимание, что даже такой человек, как Лермонтов, до конца дней своих не мог высвободиться из-под очарования поэзии Байрона, жил настроением его музы, то не объятная мощь пушкинского гения станет для нас ясна. С дру гой стороны, если мы признаем, что в сфере литературы мы и до сих пор движемся в пределах направления, им данного, только разрабатываем это направление и этой разработке не видно еще конца, – мы поймем его историческое положение.

Он привнес всею своею деятельностью, ее характером и судь бой, новое слово в нашу историю, подобного которому по зна чительности ни разу не произносилось.

В истолковании и доказательстве этой истины, далеко не сознанной еще, далеко не признанной и теперь, состояла вели кая заслуга критической деятельности Ап. Григорьева.

Доходят известия, что, когда с университетской кафедры приходится касаться нашей новой литературы ( века), во всех объяснениях своих ученые невольно становятся на точки зрения, утвержденные Ап. Григорьевым (так поступал, напри мер, покойный Ор. Ф. Миллер). Наука, как объяснение, ничего другого и не может сделать: истолкование нашей новой лите В. В. РОзанОВ ратуры было сделано им только как оценка ее – Белинским, как возведение ее на степень самого глубокого и важного жизнен ного дела – Добролюбовым.

По этим трем господствующим целям мы можем дать определяющие названия и самим фазисам нашей критики:

первый из них был эстетический, второй – этический, тре тий – научный.

IV Всякий раз, когда критика наша, выразив уже все, что могла, в пределах одного фазиса, переходила к другому, пред ставители этого последнего относились враждебно к идеям и стремлениям предыдущего. Так, известно отношение школы Добролюбова к эстетическим теориям и оценкам и школы Ап. Григорьева (например, г. Н. Страхова) к школе Добролюбо ва. Враждебность эта была естественна, как стремление ново го явления утвердить себя среди старых, сознать внутри себя и сделать очевидным для других правоту свою, ту правду, во имя которой оно появлялось и хотело жить.

Но должна ли эта враждебность быть чем-нибудь посто янным? Мы могли бы сказать «да», если бы в котором-нибудь из фазисов недоставало этой правды, его особенной своео бразной правды, но она есть, и в ней заключается его право на жизнь, на всеобщее и постоянное признание, но только в границах его своеобразного и исключительного утверждения.

За этими границами начинается в каждом фазисе недостаю щее, которое и было восполнено другим фазисом. Правый в утверждениях, каждый фазис был не прав в своих отрицаниях.

И в самом деле: что значит восставать против эстетиков, как не утверждать в конце концов, что писать плохо лучше, чем хорошо, что рубленая проза лучше поэзии, что вялые и делан ные повести и рассказы все-таки могут быть хороши даже как повести и рассказы? И с другой стороны, восставать против школы Добролюбова – не значило ли бы говорить, что произ ведение, исполненное глубокого смысла и жизненной правды, РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

ниже, чем оно же, лишенное всего этого? Отымите из «Анны Карениной» ту «рассудочную тенденцию», о которой гово рит Громека, – ту глубокую и особенную идею, которая зву чит в каждом ее слове и во всех ее удивительных образах, – и, хотя бы вся живость этого романа осталась, мы сами разби ли бы эту живопись, изорвали бы все эти сцены и описания, если б нам оставили только их, взамен того чудного целого, которым мы теперь наслаждаемся. Наконец, всему этому чем может мешать научное рассмотрение литературы? Или что из указанного может мешать ему?

Таким образом, все фазисы нашей критики были ча стями, которым естественно было возрасти до целого. За кончено ли оно? Это значит: теми отношениями, в которые последовательно становилась наша критика к предмету свое му – литературе, исчерпаны ли уже все возможные и долж ные отношения к ней?

Мы уже имели случай заметить, что писатели последних десятилетий запечатлены одною чертою – глубокою индиви дуальностью, отсутствием обоюдного влияния друг на друга.

В прежних периодах нашей литературы мы этого не замечаем, или, по крайней мере, черта эта была в них менее выражена:

Жуковский впадает по временам в тон Дмитриева;

Пушкин впадает в тоны Жуковского, Батюшкова, Языкова и др.;

все они родственны, взаимно симпатизируют друг другу, пере ливаются один в другого. Совершенно обратное мы видели в 1850–1870-е годы: духовный взор писателей этого време ни как будто обращен был внутрь себя, они не чувствовали друг друга, даже не читали друг друга;

они создавали, при слушиваясь к движениям только своего сердца и своей мысли.

Далее, если мы обратим внимание на то, как именно изучала научно-историческая критика наших писателей, то увидим, что она преимущественно брала их в связь друг с другом, то есть каждого в отдельности писателя рассматривала как бы обращенным к другим писателям: к тем, которые находились позади его, и к тем, которым суждено было выступить позднее.

Нити в духовной жизни, за которыми она особенно и с любо В. В. РОзанОВ вью следила, были все исходящие: она отмечала, как, выйдя из субъективного духа поэта, эти нити распространялись по всем направлениям и сплетались с миросозерцанием или с настрое нием чувства в других поэтах. Ее направление, таким образом, было объективное;

по крайней мере по преимуществу.

Глубокий индивидуализм всех новых писателей неволь но вызывает мысль о недостаточности этого отношения, о воз можности и необходимости иного – противоположного. И в самом деле, хотя всякий писатель, как и всякий человек, есть, конечно, преемник и предшественник – обращен и к прошед шему, и к будущему, но и в первое и во второе он врос лишь вершинами своего духовного развития, но не корнями его.

Как на всякую душу, правильно и на дух поэта смотреть как на нечто глубокое, своеобразное, замкнутое в себе: «из иных миров» он приносит с собою в жизнь нечто особенное, исклю чительное;

оно растет в нем и развивается, лишь питаясь, как материалом, всем предыдущим и так же питая последующее, в свою очередь становясь материалом. Но за усвояемым и про цессом усвоения скрывается усвояющее: оно-то и есть самое главное, существенное.

Возможно рассматривать литературу как ряд подобных средоточий, как ряд прежде всего индивидуальных миров. С этой точки зрения предметом нашего особенного внимания должны стать в творчестве писателя все входящие нити. Уло вив эти нити в его созданиях, мы должны идти, руководимые ими, в дух самого писателя и вскрывать его содержание, его строй. Там они соединяются, и узел их образует то, чем, оче видно, жил он, что принес с собою на землю, что его и му чительно, и радостно тревожило и, оторвав от частной жизни, бросило на широкую арену истории.

Рассматривать с этой точки зрения писателей представ ляет глубокий интерес. Быть может, кроме того, это и един ственно правильный взгляд на них. Мы до того привыкли к безличному процессу истории, что всякого человека рассма триваем только как средство для чего-то, ступень к чему-то.

Это, наконец, утомляет;

это, наконец, недостойно. Человек РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

вовсе не хочет быть только средством, он не вечный учитель в словах своих, не вьючное животное, которое несет какие-то вклады в «великую сокровищницу человечества», с благодар ностью от современников и в назидание потомству. Он про сто свободный человек, со своею скорбью и со всеми радо стями, с особенными мыслями, которые его занимают вовсе не потому, что ими можно пополнить «сокровищницу». Разве недостаточно измучен человек, чтоб еще растягивать его по всем направлениям, приноравливая к одному, дотягивая до другого, обрубая на третьем. Оставьте его одного, с собою:

он вовсе не материал для теории, он живая личность, «бого подобный человек». Умейте подходить к нему с любовью и интересом, и он раскроет пред вами такие тайны души своей, о которых вы и не догадываетесь.

35-летие † аП. ал. ГРиГоРьева критик-самобытник аполлон александрович Григорьев (к ХХХV-летию со дня его смерти).

Биографический очерк с портретом л. М. Шах-Паронианц. с.-Петербург, 1899.

Сентября 25-го этой осени исполнилось 35 лет со дня смер ти знаменитого своею неизвестностью критика – Ап. Ал. Гри горьева. О панихиде по нем было глухо оповещено в газетах, и глухо выслушалось оповещение. Присутствовали – его сын с семейством, свято чтущий память отца и посвятивший ему в 1895 г. в книжках «Недели» статью «Одинокий критик», ав тор настоящей книжки, г. Шах-Паронианц, Ив. Л. Щеглов и старый-старый типографский наборщик, знавший покойного и набиравший еще статьи Белинского. И только. Вообще, слава и даже просто память о человеке – как-то случайна. Вдруг зазво нил колокол, все сбежались;

«А? Что?» – да ничего, пономарь спьяна зазвонил. Известна шутка: когда в обществе многих лю дей случайно воцаряется молчание, говорят: «Дурак родился».

В. В. РОзанОВ Какая ошибка! Скорее нужно бы говорить: «Хоронят умного»

и иногда «Хоронят гения». Оставим сетования.

Статья Григорьева-сына «Одинокий критик»1 не пра ва в заглавии и обидна для вернейшего и неизменного друга знаменитого-неизвестного критика, для памяти Николая Николаевича Страхова, который издал 1-й том его «Сочи нений»2, свято чтил его память и развил дальше мысли критика-самобытника. Вообще «самобытное» течение русской литературы так мало, так узко, так забито историческим гра дом насмешек и непонимания, что люди, его составляющие, должны стоять плечом к плечу, держаться за руки друг дру га, не отделяться один от другого, то есть должны умалить ся в своем «я», дабы сколько-нибудь быть сильными в «мы».

Г-н Шах-Паронианц почти не знает сочинений Н. Н. Страхова и, кое-где цитируя его анонимные статьи (отзывы о Григорье ве) из старой «Библиотеки для чтения», точно и не подозрева ет, что великолепное изложение точек зрения Григорьева на литературу и искусство дано им в книге, имевшей три издания:

«Гр. Л. Н. Толстой и Иван Сергеевич Тургенев» (статьи о «Войне и мире»)3. Таким образом, автор пропустил истинный словесный жемчуг на свою тему и совершил этим «обиду непо нимания» или «обиду незнания» другу героя своей книжки.

Но это и есть единственный упрек, какой можно сделать его книжке, и разве еще другой, меньший, – отсутствие ори гинальной, яркой кисти в руке биографа. Но затем идет длин ный ряд достоинств. «Труды Ап. Григорьева, составлявшие его плоть и кровь, покоятся, – говорит он в предисловии, – в архивной пыли, на пожелтевших страницах отошедших в веч ность органов печати, пока наследники его или другие лица, предпочитающие затрачивать крупные суммы денег на печа тание разных курьезов западноевропейской мысли, не рас щедрятся хоть сколько-нибудь на издание полного собрания сочинений критика-самобытника». Эти слова сразу распола гают читателя к биографу, давая почувствовать, что он тоже геройствует около забытой могилы, то есть есть человек, ко торому наиболее хочется пожать руку. Он собрал все о Григо РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

рьеве: факты жизни, самые мелкие анекдоты, воспоминания не только автобиографические, но и его однокашников по школе и университету;

стихи о нем, прозу о нем. Григорьева, очевидно, горячо любили все, кто знал его. Лично мы помним, что Страхов хранил прямо культ его. У него висел большой портрет Григорьева;

как-то пишущий эти строки заметил что то об уме его: «Это был гениальный ум, – ответил Страхов. – Но отчего такая судьба? И не был ли он сам в ней виновен?..

Ну, конечно;

это был совершенно сумасшедший человек». И последнее определение он сказал так же твердо и спокойно, как первое. Действительно, в строгановскую пору, когда так искались таланты в Московском университете, отсортировы вались, береглись, – Ап. Григорьев был не среди блестящих слушателей, но он блестел как первая величина среди всех, и взыскательно-внимательный попечитель захотел с ним по знакомиться, позвал к себе, еще студента и школяра. Так он восходил;

а закатился – в «Долговом отделении», в нищете;

то литератор, не знавший, куда отдавать свои статьи, которых не принимали редакции, то учитель русского языка и словес ности в Неплюевском кадетском корпусе, в Оренбурге, – и в промежутках этого какой-то вечный странствователь. Кажет ся, мы не ошибемся, если комментируем второе определение Страхова так: он был под вечным впечатлением, всегда под впечатлением – изящнейшего, и это впечатление несло его с силою, как ураган несет листок. Впечатление в Григорьеве всегда было больше Григорьева, и он ему подчинялся, как ло дочка аэронавта движению огромного над нею шара. От этого казалось, что не Григорьев жил, а только в Григорьеве жили разные писатели, литературные эпохи, гении творчества или духовного настроения. «Вы несчастны?» – спрашивали его, перед смертью, в долговом отделении. «Нет, я счастлив, – ответил он, – я вот шатаюсь тут всю ночь по коридору, пью чай и всю ночь как будто разговариваю с тобою (Страхов), с Беляевым, с Аксаковым;

спорю, опровергаю, сам делаю себе возражения, – все это с такою ясностью, с такою силою, что если бы записать все, что я передумал, то вышла бы превос В. В. РОзанОВ ходная статья, какую я только способен написать». В конце концов Ап. Григорьев, конечно, был счастлив и даже прожил разумнейшую жизнь, ибо что же может быть счастливее этого непрерывного увлечения и разумнее опять этого же увлече ния? А темы его дум и порывов были самые высокие.

Почему, однако, человек, так глубоко симпатичный и так разумный, – сыграл так мало роли? И неужели сама история похожа на «дурака, рождающегося среди молчания»? Ап. Гри горьев отметил «типовое» в русской литературе, и этим типо вым он счел «простое и смиренное» в русском человеке и в рус ской жизни. Он сказал многое и замечательное;

но эта мысль, которую мы так просто формулировали, и почти в этом про стом виде, составляет новое слово Григорьева в русской лите ратуре. Под формулу двух строк подходят герои «Капитанской дочки», подходит настроение Пушкина в «Повестях Белкина», подходит «Война и мир» в Платоне Каратаеве и Пьере Безухо ве;

подходит Толстой в «непротивлении злу!». Да и весь наш народ, с голодухами включительно, очерчивается формулою «простого, смирного человека». Ап. Григорьев, развивая в обширных статьях идею «простоты и смирения», – немного строк посвятил в них простой, календарной почти отметке:

«Есть хищный тип, не русский – тип Байрона и Лермонтова».

Примеры могут быть дурны и хорошо правило;

выразители – ничтожны, а выражаемое велико. Хищное начало в мире... Да, именно в мире, а не в человеке одном, – что оно такое? Никто не знает, никто не разгадал. Но загадка хищного – есть;

и при том загадка пожирающая, как слагали греки легенду о своем сфинксе. Да возьмем миниатюру: кто сильнее слона? носорога?

Но лев его разрывает, а льва вовсе и никто не разрывает, за ис ключением славного и какого-то верховного на земле хищни ка, самого человека. Вот вам и «кроткое начало»… Да и «пожи рающего» с разрешением и даже по указанию Божию: «Все – в снедь тебе» (Быт. 2). Загадка, сфинкс. Я могу быть кроток, но дело не обо мне, а об истории, а историю совершили хищные вожди человечества. «Платоны Каратаевы» только разувались и обувались, но уже Толстой, который так безмерно на это РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

любуется, сам есть хищник, который ломит плечом историю, да со всеми подробностями хищника ее ломит, с хитростью и притаенностью;

его не возьмешь в Ясной Поляне, как барса в лозняке. Сам Лермонтов создает тип Максима Максимыча, то есть тип типов «простоты и смирения», и в какую пору!

Таким образом, открывается замечательная вещь, что идеалы кротости и покорности не только не суть высшее и «другое» по отношению к стелющейся по истории таинственной кошке, но эта кошка, которая мяукает в Байроне, иногда блеет, как ягне нок, в Льве Толстом, в Лермонтове, в Достоевском (бесспорно хищный тип) с его «Идиотом» и «Алешей Карамазовым» и, ко нечно, в других. Таким образом, «сфинкс» есть действительно «сфинкс» (= «загадка»), потому что имеет два лица, и притом взаимно как будто отрицающиеся, то есть с каким-то «диалек тическим», совершенно по Гегелю, переломом в себе. И «крот кое лицо» есть только одно, или, по крайней мере, «бывает одним» из двух лиц сфинкса: и посмотрите, какая кротость – точно ангельская, с надрывом, лизанием руки ближнему, слу жением ближнему, страданием за ближнего. Таким образом, «хищный тип» не есть только внешне блистающий тип, как казалось Григорьеву, – не есть поза, как твердил он же;

но… будем дерзки: это есть Божий дар, и высший Божий дар, цар ственный. «Овых сделал Господь царями, овых слугами». Вы можете это проклинать (если хватит духа восставать против Господа), но не можете этого отрицать ни в лани и тигре, ни в Платоне Каратаеве с его «Историей о купце, которого…» и в Лермонтове с его «Песнью о купце Калашникове». Что тип-то царственный – это бесспорно;

что он Божий – этого не пришло на ум Ап. Григорьеву. И он прошел мимо величайшей темы, которую сам назвал, занявшись меньшею и, в сущности, ужас но затасканною, хотя, соглашаемся, затасканною не в белле тристике, не в романах, не в критике, но ведь это не изменяет дела, и Ап. Григорьев, будучи оригинален и нов как русский литературный критик, был как-то исторически стар и даже «старомоден». И, далее, если хищный дар (так мы его дерзаем называть) столь загадочен в происхождении, так неисчерпаем В. В. РОзанОВ в содержании и, словом, со всех сторон иррационален и ми стичен, то ведь «дар кротости» так дальше труизма и не идет.

Я поклонился ему;

но молиться… просто я не нахожу слов для молитвы, то есть слов для сложного и длительного поклоне ния. Но мы зафилософствовались.

Досадную сторону в книжке г. Шах-Паронианца составля ет то, что на ней не выставлено цены. Мы проглядели насквозь всю обложку. Что же, она даром раздается? Или это – люби тельская книжка для автора и его знакомых? Такая досада.

Ведь Григорьева нужно еще проводить в читающую публи ку, и надо это делать, как говорил Григорьеву Ф. М. Достоев ский, – умело. Книжка же эта положительно есть compendium биографического и критического о Григорьеве материала, и как первая, и, может быть, надолго первая в этом роде и об этом предмете, она нужна библиотекам, если и не будет спра шиваться вечно глухим читателем.

к выходу соЧиНеНий аПоллоНа ГРиГоРьева Вышли из печати 2-й, 4-й и 6-й выпуски «Собрания сочи нений Аполлона Григорьева» под редакциею В. Ф. Саводника, содержащие крупнейшие труды покойного критика: «Основа ния органической критики», «Реализм и идеализм в русской литературе» и «Взгляд на русскую литературу со смерти Пуш кина». Первая статья, хотя не окончена, за смертью автора, но представляет собою изложение его взглядов, уже окончатель но сложившихся, и, следовательно, – теоретическую предпо сылку его отдельных критических очерков, имевших предме том какое-нибудь отдельное современное произведение или единичного художника, писателя. Г-н Саводник предпосылает этой статье небольшое, но содержательное предисловие.

«Одна из причин, почему Григорьеву не удалось дать стройного и законченного изложения своего положительного учения, заключается, кажется, в том, что ему, выступавшему РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

в свете с идеями, резко отличными от тех, которыми жило и в которые веровало как ближайшее к нему поколение, так и поколение его современников, приходилось уделять очень много внимания задаче чисто отрицательной, то есть борьбе с господствующими в современной литературе взглядами и те чениями, их критическому разбору и опровержению».

Этих точек зрения, господствовавших в 1860-е годы, было три: «историческая критика», объяснявшая, «как и что»

и «из чего именно» вышло в процессе развития литературных форм, течений и настроений. Ее провозгласил Белинский в по следний фазис своей деятельности. Далее, сильно бился пульс теории «искусства для искусства», которую отстаивал дарови тый и влиятельный Дружинин. Это, собственно, германская точка зрения, заложенная в трудах Вилькельмана, Лессинга, Шлегелей, а также и в разветвлениях философии так называе мого «германского идеализма». Эта точка зрения очень основа тельна как отдел науки, как отдел философии, парящей над ис кусством, – и особенно над искусством выразительным, каковы живопись и скульптура. Конечно, есть законы самодовлеюще го искусства;


есть что-то таинственное в человеке, что манит его украшать, улучшать;

что создало, гораздо раньше статуй и картин, прически и костюмы, украшения деревенских изб, украшение оружия. Известна великая страница в «Илиаде», где подробно описан Ахиллесов щит, выкованный для героя по просьбе его матери богом Вулканом. Щит – только защита от стрел и против меча. Вот его утилитаризм. Для чего же «богу»

и человеку захотелось покрыть его резьбой и многочисленны ми изображениями, так сказать миниатюрами! А – покрыли.

Закон, что это – «понравилось», что это было «любо». Открыть законы этого «любования», всемирно-человеческого чувства, всемирно-человеческого волнения, – конечно, любопытно и важно. Это – из великих вкладов и возможных разгадок чело веческого духа;

это – лестница к спуску в глубочайшие недра и сокровенности человеческого существа. Но в поверхностных своих выявлениях эта точка зрения обращается в пустейшее, праздное и отвратительное занятие, которое и справедливо и В. В. РОзанОВ несправедливо Аполлон Григорьев называл «гастрономиче ским взглядом на искусство». Слово очень зло и остроумно, но оно убивает только, по-видимому. Да, это вполне таинственно уже в пище, где тоже есть свое «нравится», и хотя большая доля пищевого «нравится» объясняется из утилитарного мотива, из физиологических и химических потребностей организма, но, однако, есть некоторый остаток, который из этих мотивов уже не объясняется. Все лекарства почему-то «неприятны», несмо тря на то что они «целебны». Хина горька для здорового и для больного. Касторовое масло решительно ни для кого и ни в ка ком состоянии не приятно.

Напротив, есть «вредные» вещества, которые «манят».

Есть «сладкие» яды: и где им объяснение! Таким образом, «гастрономический взгляд на искусство» только углубляет тему и не рассеивает ее: особенно завлекает исследователя, что область безотчетного и недоказуемого «нравится» и «не нравится» исчисляется с таких первобытностей и элементар ностей, как пища, еда.

Третья точка зрения, – и она шла победным ходом в 1860-е годы, – была «утилитарная критика». Нельзя не удер жать хоть внутри себя замечания, что именно и специально для тех 1860-х годов эта точка зрения была в высшей сте пени уместна. В самом деле: шло преобразование не только государства, но всей народной жизни. Шло что-то подобное теперешней войне, по размерам, по важности, по потрясаемо сти. Были подняты все вопросы, самые даже элементарные: об устройстве семьи, о правах или бесправии любви. Волнова лись юноши, волновались девушки;

волновались сыны, волно вались дочери. Не в столице только, не в центре только, но по всей России, от Невы до Каспия, от Карпат до Арарата, точно было воздвигнуто и начало действовать «учредительное со брание», которому предстояло выработать все «заново», дать «новые скрижали» для «нового жития» народу, изводимому в своем роде из Египта: из бессудности или суда со взятками, из крепостного права или обеспечения лени и тунеядства высших классов, из запрещения по всей стране какой-либо самодея РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

тельности, самоуправления, – то есть из запрещения элемен тарной заботы о себе, мысли о себе. «Все – чиновник, везде – чиновник». «Он один, народ – безмолвствует и повинуется».

Это, конечно, был Египет и египетское рабство. Нам теперь не возможно судить об этом положении, потому что мы не имеем живого ощущения этого положения. Мы «не видели», мы, в сущности, – не знаем. Потому что «знать» – это «подойти» и «понюхать». Покойный критик и философ Н. Н. Страхов рас сказал мне однажды, – точнее, он задумчиво говорил в моем присутствии: «Я не понимаю, почему в беллетристике и в об личительных стихах ни разу не описано тo, что на самом деле было самым ужасным зрелищем крепостного права: именно зрелище улицы среди белого дня, улицы в столице и хоть под окнами министерства или дворца, где барин сходит с извозчи ка, то есть с салазок мужика: и при малейшем его замечании о неверной уплате – бьет его по лицу кулаком, а мужик-извозчик стоит и, конечно, не смеет защищаться. Нельзя было пройти по улице, чтобы не наткнуться на такое зрелище. Между тем удар по лицу – это ужас для доброго и порядочного человека. И вот это чувство порядочности и доброты, это отрицание у мужика всякой чести и достоинства, это отсутствие мужику всякой за щиты, – попадаясь на каждом шагу, как только вы выходили из своей комнаты, – было до того ужасно и нестерпимо! И – ни кто на это в литературе не обратил внимания». Между тем эта, казалось бы, мелочь не приходит на ум при размышлении о крепостном праве. Оскорблялись не одни мужики: оскорбля лись именно не мужики, а все гражданство, все население, все чиновничество и само дворянство, насколько оно не было на бором Скотининых и Простаковых.

И вот запела тоскливая муза Некрасова, тоскливая и мстящая. Посыпались «социальные романы» Чернышевско го, с убранием в сторону всякой «эстетики». Не буду говорить дальше и разъяснять дальше: шло время, шли годы, которых совершенно нельзя теперь представить, которые мы совер шенно теперь позабыли, и в те годы – «утилитарная критика»

метала свой va bank.

В. В. РОзанОВ И она была права. Моментально, но – право. Добролю бов писал под псевдонимом «-бова», писал в «Современнике», где Чернышевский предоставил ему отдел «критики». С ним, с этим «-бовым», полное имя которого, конечно, было известно всем в Петербурге, да и всем в России, вел полемику в своем «Времени» и «Эпохе» Достоевский. И вот, у него вырывается принципиальное согласие, выраженное в следующих словах (цитирую на память и только основную мысль):

«Конечно, если бы во время Лиссабонского землетрясе ния, на другой же день его, когда город дымился в развалинах и столько населения его погибло, – вышел вдруг поэт с лирою и начал петь:

Шепот, робкое дыханье, Трели соловья, Серебро и колыханья Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени, Тени без конца.

Ряд волшебных изменений Милого лица... (известное стихотворение Фета): то лиссабонцы, – говорит До стоевский, – распяли бы этого поэта. Распяли бы за жестокость его, за насмешку над собою. И это их человеческое и гражданское движение было бы так же, пожалуй, автономно и неудержимо, так же, наконец, человечно и справедливо, как у самого поэта ав тономно и неудержимо вырвалось его стихотворение, «потому что уж он поэт», «даже во время землетрясения – поэт».

Ну, а в этом объяснении Достоевского – все оправдание Добролюбова. «Времена такие». «Времена особенные и ни на что не похожие». А между тем Достоевский полемизировал страстно;

он страстно защищал права чистой поэзии, страстно нападал на Добролюбова.

Мы, когда пишем, – невольно и безотчетно пролагаем свои строки «в вечность»: и от этого возникает половина че РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

ловеческих полемик и споров. Нельзя пролагать «в вечность».

Все – временно, и особенно – наши строки. Достоевский ис пугался за поэзию «в ее вечности». Он вообразил, что критика Добролюбова «повиснет мечом» и над поэзией века, над поэзией 90-х и 80-х годов века, когда у нас «слава Богу, – Бальмонт». Его испуг был не прав;

как, с другой стороны, и намерения или претензии Добролюбова дать «канон критики»

на все времена, – конечно, были столь же не правы. Оба поле мизирующие плыли на лодочке, воображая, что стоят на земле и что в писаниях их «планета движется». Планета ничуть не двигалась в их писаниях. Для 1860-х годов был прав Добро любов;

а через 30–40 лет оказался столь же прав Достоевский.

История вошла в русло свое;

реформы совершились;

настала тишина;

и Бальмонту сказали: «Пожалуйте».

Г-н Саводник продолжает и объясняет:

«Точка зрения Добролюбова и Чернышевского пользо валась громадным авторитетом в русском обществе того вре мени, но она решительно противоречила всему складу лич ности Аполлона Григорьева, глубочайшим его верованиям и убеждениям. Против представителей этого направления, которых он обычно называл «теоретиками», и направлена, главным образом, полемика Григорьева, так как они в ту эпо ху представляли собой крупную силу, главенствовавшую в общественном сознании и оказывавшую могущественное влияние на взгляды и вкусы читающей публики, и преиму щественно молодого поколения.

Полемизируя со своими противниками, Григорьев вме сте с тем излагает свои собственные оригинальные воззрения на искусство, на методы и приемы его истолкования, излагает свою теорию органической критики.

Термин «органический» ближе всего можно бы заменить словом «живой», «жизненный». Григорьев горячо отстаивает серьезное, глубокое значение искусства, его непосредствен ную, кровную связь с жизнью, идеальным отражением кото рой оно является. «Искусство, – говорит он, – воплощает в образы, в идеалы сознания массы. Поэты суть голоса масс, В. В. РОзанОВ народностей, местностей, глашатаи великих истин и великих тайн жизни, носители слов, которые служат ключом к уразу мению эпох – организмов во времени и народов – организмов в пространстве». Соответственно такому высокому значению искусства, – продолжает и поясняет г. Саводник, – и критика должна подняться на надлежащую высоту. Помня, что в ис кусстве открывается смысл жизни, она должна ставить себе задачей, путем анализа художественных произведений, разъ яснить этот скрытый в них смысл, выяснить их идейное со держание. Но эту задачу критика может осуществить только тогда, когда подымается до целостного интегрального пони мания жизни, когда в качестве критерия для своих суждений и оценок примет не преходящие явления жизни и не те или другие отвлеченные идеи и теории, как это делали предста вители исторической и публицистической критики, а тот глу бокий идейный смысл, который лежит в основе жизненных процессов и отражается в художественных произведениях.


Для правильного понимания и истолкования явлений ис кусства критика должна найти общую с ними почву. И такая общая почва, несомненно, существует: «Между искусством и критикой, – говорит Григорьев, – есть органическое род ство в сознании идейного, и критика, поэтому, не может быть слепо-историческою, а должна быть, или, по крайней мере, должна стремиться стать столь же органическою, как само искусство, осмысливая анализом те же органические начала жизни, которым синтетически сообщает плоть и кровь ис кусства». Но такая «органическая» критика возможна лишь тогда, когда она основывается на цельном и прочном, орга нически сложившемся мировоззрении, когда она является не простою игрою ума и остроумия, а результатом серьезных духовных стремлений и исканий, когда она представляет для самого критика действительно жизненное дело, тесно связан ное с его наиболее глубокими внутренними переживаниями.

«Наши мысли вообще (если они точно мысли, а не баловство одно), – писал он в 1858 году в одном дружеском письме, – суть плоть и кровь наша, суть наши чувства, вымучившиеся РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

до формул и определений». И такой именно характер носит вся критическая деятельность Григорьева, тесно связанная с его личностью, с его глубокими, органическими симпатиями и тяготениями;

во всех его статьях чувствуется горячее ды хание жизни, биение живого пульса, – чувствуется, что все вопросы, которых он касается в своих статьях, представляют для него не один только отвлеченный, головной интерес, но неразрывно связаны со всем его внутренним миром... Все это придает его писаниям особенную теплоту, которая вместе с тонким эстетическим чувством и художественной проница тельностью обаятельно действует на вдумчивого читателя и заставляет его забыть некоторую разбросанность и сбив чивость изложения, обусловливаемую страстным, увлекаю щимся темпераментом Григорьева».

В. Ф. Саводнику принадлежит высокая честь – поднять Григорьева из гроба. Пытался это сделать, вскоре после смерти критика, Н. Н. Страхов: но – неудачно. Изданный им Григо рьев был продан «свесу» букинистам: его никто не покупал, не брал. «Пошел на обертку» за ненадобностью благородному чи тателю. В издании В. Ф. Саводника (книгоиздательство Баш маковых) Григорьев быстро расходится, и каждая серия новых выпусков вызывает собою отзывы и критику в журналах и газетах. Другие времена пришли, живет другое поколение, то лучшее и более серьезное поколение, в образовании которого много сделали и Н. Н. Страхов? и Ап. Ал. Григорьев. Вся лич ность, вся судьба Ап. Григорьева – поэтична, страдальческа, безумна. Он страдал тем пороком, которым страдал и Глеб Успенский, – и в личности и судьбе обоих? несмотря на раз ницу «политических платформ», было что-то общее, родное.

И еще сюда прибавим великого композитора – Мусоргского.

Это поистине гуляки – Моцарты в русской культуре: с огнем, сжигающим внутри, с бутылью (увы) вина в руках. Какие лич ности! – скажу прямо: какая роскошь личности во всех трех!!

Счастливы ли они были? По-своему и втайне – да. Ибо кто же променяет тайные звуки души, при всем ужасе внешней об становки, – на благополучное существование Чичикова или В. В. РОзанОВ Кутлера. Да, Григорьев, Мусоргский, Успенский – это уже «не мертвые-с души». Ошибся Гоголь: не все мертво на Руси.

Ошибся великий Кащей нашей литературы. Хороша ты, Русь;

ну – и пьяна ты, Русь. К счастью – была.

Еще заметка: Григорьев весь «наш», учебный, училищ ный, частью – студенческий. Он жил «попытками», учителем.

Впрочем, и все у него в жизни было попыткою и неудачею. Во всяком случае, это только ясно: студент московский и потом учитель провинций. Потом пришел, приехал или прибежал в Питер: здесь он жил, женился, нелепо и бессмысленно, умер – почти неведомо, где и как. «Не по Кутлеру жил». Ни профессо ром, ни присяжным критиком прочно поставленного журнала не был. Писал на «задворках» и где случится. Вечная ему па мять, прекрасному человеку, но я веду слово «наш» к тому, что теперь забота именно учителей гимназий и семинарий, старых педагогов-словесников, поставить Григорьева «на свое место»:

в сердца учеников, гимназистов и семинаристов, в сердца уче ниц своих и – на ученические полочки ученических библиотек.

За вами очередь, господа русские педагоги.

возле «Русской идеи»… Г-н Т. Ардов напечатал в «Утре России» несколько в высшей степени интересных статей о настоящем и будущем России1... И не интересных только, но даже волнующих. Ав тор начал с пересказа одного эпизода в «Подростке» Досто евского: застрелился некто Крафт, обруселый немец, юноша, что-то вроде студента. И когда стали узнавать, отчего он застрелился, то стали говорить, будто причиной смерти по служили мысли, в которых находился последнее время этот Крафт: именно, что по его взгляду, очень долго зревшему, Рос сия – «второстепенное место» в истории, никакого всемирного призвания не заключающее и ни к какой всемирной роли не способное. Идеальный юноша так полюбил свою вторую мать, что не мог вынести этой печальной мысли и покончил с собой.

РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

Нужно заметить, примеры такой любви к России, и именно немцев, – встречаются!.. Меня в свое время это место из «Под ростка» так же поразило, как и г-на Ардова. И тоже, окончив роман, – я возвращался к этим 2–3 страничкам в начале его.

Эпизод разителен тем, что лицо Крафта даже не выведено в повествовании, не показано: много-много, что он на какой-то странице «напился чаю» или сказал кому-то: «я к вам приду»...

Таким образом, этот наклеенный сбоку романа кусочек печат ной бумаги весьма походит на записочку, которую положили вам под подушку на ночь, – и она всю ночь будет вам сниться...

Г-н Ардов весьма правдоподобно говорит, что это – мысль са мого Достоевского;

не постоянная его мысль, ибо вообще-то он стоял за «великое призвание России», но так... стоявшая у него «уголком» в душе мысль и которую он в душу читателя вставил тоже «уголком»...

– Можно с ума сойти... Может быть, бред есть все, что мы думаем о великом призвании России... И тогда – удар в висок свинцового куска... И вечная Ночь... Ибо для меня вечная Ночь переносимее, нежели мысль, что из России ничего не выйдет...

А, кажется, – ничего не выйдет.

Это был «бес» Достоевского;

его поистине «кошмар» и «черт» («Братья Карамазовы»)... «Своя же мысль, но в от вратительном виде», – как он толкует там «беса». – «Господин в сером пиджаке, приживальщик»... «Мое подлое я, – которое убить бы, но убить – нет сил, оно – трансцендентно, оно – вечно». Крафт убил себя из-за этой мысли;

а Достоевскому, поверь он в нее окончательно, то есть окончательно разуверь ся в «будущности России», пришлось бы перелицевать всю свою литературную деятельность и попросту и смиренно пойти в «приживальщики» к М. М. Стасюлевичу, Спасовичу, Градовскому, Пыпину...

– Вот мы же и говорили, Федор Михайлович, что все дело – в Западе, а Россия – пустое место. А вы нервничали;

оскорбляли нас за эту прозаическую истину. Проза всегда сильнее стихов... Вы стишки очень любите, и это вредно, а главное – затемняет истину.

В. В. РОзанОВ И Шиллер – Достоевский – Крафт выкрикнули:

– Нет, лучше пулю в висок... Лучше мозги пусть по сте нам разбрызгаются, чем эта смердяковщина...

Замечательно, что та мысль, от которой благородный Крафт застрелился (Достоевский несколько раз называет его «благородным»), – эта же самая мысль внушает Смердякову его знаменитые «романсы». В человеке «с гитарой» описыва ется, как этот лакей хохлится со своей невестой и то «развива ет ее», то очаровывает пением. «Россия-с, Марья Ивановна, – одно невежество. Россию завоевать нужно. Придут французы и покорят ее: а тогда я в Париже открою парикмахерскую».

Это та же «мысль Крафта», переданная «подлецу приживальщику», бесу «в смокинге», который страшнее всех демонов в плаще и сиянии. Единственный подлинный дья вол, – о, какой подлинный!

«Мое – подлое я, но – трансцендентное».

– «Дьявол с Богом борется: а поле борьбы – сердца лю дей».

И Достоевский помогал и помогал своему «Богу»:

– Знаете ли вы, что есть только один Народ-Богоносец;

и этот народ – русский... Когда народы начинают смешивать богов своих, то они исчезают: всякий народ утверждает себя в истории, себя одного и своего Бога, – а других всех прочих богов и другие народы отвергает, уничтожает...

– «Нет, Шатов», – поправляет его Ставрогин, коего «прежние мысли» излагал «бесталанный» друг... – «Нет, я не смеюсь теперь: я даже говорил еще властнее, еще гордее и абсолютное... У вас «Бог» выходит каким-то только атрибу том народности, – его мечтой или «идеей», его «составной частью»... А ведь подлинно-то есть Бог, перед Которым на роды – ничто, и вот это Он, Вечный, избирает преемственно себе тот или иной народ в «сыновство»... Так что «Русский народ-Богоносец» – эту мысль нужно читать наоборот, чем вы сказали: истинный Вечный Бог избрал убогий народ наш за его смирение и терпение, за его невидность и неблистание, в союзе с Собой: и этим народом Он покорит весь мир своей РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

истине, которая есть именно – смирение, безвидность, про стота, ясность, доброта. Отсюда:

– Смирись, гордый человек! – брошенное русской интел лигенции, – то есть «не изменяй своему Богу, Богу смирения, Который призвал тебя в сыновство». Ибо тогда, без идеала и помощи Божией, – мы погибнем.

И– Образ кроткой Татьяны, безмолвной Татьяны, «покор ной судьбе своей», – который он бросил всем на Пушкинском празднике.

Таким образом, около «идеи Крафта», можно сказать, «танцует весь Достоевский», – как около своего «беса», своей «мучительной идеи», своей «тоски за всю жизнь»...

– Позвольте, позвольте, – говорит прокурор в «Братьях Карамазовых», – если в Гоголевскую «тройку», так быстро и роскошно мчащуюся, что перед ней «сторонятся все на роды», впрячь только героев этой самой «великой поэмы», ну – например, Собакевича, Чичикова и Ноздрева, – то ведь что же тогда выйдет?.. Не далеко ускачет такая «тройка»... Да, знаете, «народы»-то, пожалуй, и «сторонятся» перед Росси ей;

но – от отвращения, от омерзения. И уже давненько поду мывают: как им защититься от этой дикости, от этого иссту пленного преступления, от всех наших чудовищных пороков и низости... Как связать и укротить эту «бешено мчащуюся тройку», этот бешеный «развал» и «нигилизм»...

Опять – идея Крафта и Смердякова... А «прокурор» не похож ни на Крафта, ни на Смердякова. Прокурор – просто «порядочный человек», с некоторым чувством закона и дол га;

в то же время человек практический и трезвый, видящий, что делается вокруг. Он – человек маленький, не умный;

но вот это небольшое, и однако же насущно-нужное в обще житии, чувство долга, закона и порядочности заставило его сказать о России... похоронное слово... Стасюлевич и Пыпин, люди не гениальные, тем именно и сильны и необоримы, что они говорят все время «маленькую нужную идею», без которой «никак не обойтись»... Тут случилось странное qui В. В. РОзанОВ pro quo2: именно Стасюлевичу и Пыпину выпала роль «сми ренной Татьяны», убогая скромная роль сказать провинци альную истину, затхлую истину, «с сельского погоста», что:

1) нельзя обижать мужиков, вообще – сирот;

2) надо поболь ше школ;

3) мужи ка и бабу его надо лечить. Да, – не «с ног сшибательные» истины, не «ницшеанского» полета, без пла ща, перьев и пламени:

– Не надо воровать носовых платков.

А Достоевский перед этой «простенькой истиной», в «платьице Татьяны», со своим «Народом-Богоносцем» и «Сми рись, гордый человек», – ну, идеями великими, восторженно чудными, – играл все-таки роль «печального демона»...

Печальный демон, дух изгнанья, Летал над грешною землей...3 – и манил ее несказанными обещаниями «усыновления Божия»...

Но на скромной земле «наседка-курица» – вот этот Стасюле вич, вот этот Пыпин – сжались крыльями над своим «земным выводком» и дерзко закричали: «Не хочу! Не хотим! Никому не дам и ни для чего не дам, ни ради каких обещаний, деревен скую нужду, деревенскую обиду, бабу, мужика и нуждающие ся в ремонте дороги».

– Мы – ремонтеры, Ваше Преосвященство: и вашей обед ни нам пока некогда слушать.

Вот диалог между Достоевским и Стасюлевичем;

между Стасюлевичем и Крафтом – Смердяковым – «прокурором»...

*** Одно воспоминание: когда я в молодости был учи телем, то у меня был товарищ, ныне покойный, Сергей Иванович Саркисов, армянин. Был умен, пылок, препо давал греческий язык. Беззаветно любил одну русскую жен щину, увы (по-русски) – чужую жену. Был счастлив с нею.

Был в то же время страстный армянский патриот;

составил РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

армянскую грамматику и сделал в ней некоторые новые объ яснения. Нашего, и в то же время его учителя, Ф. И. Буслаева он за филологический талант называл «богом», как и немец кого лингвиста Боппа, и своего летописца Моисея Хоренско го. Вот он раз и говорит мне:

– Знаете ли Вы одно место из Достоевского, где он гово рит о народах в истории?

Я, конечно, знал. Но он раскрыл о «Народе-Богоносце» и прочел, страстно, по-южному, декламируя. И заключил словами:

– Это – Евангелие истории... Евангелие и для всякого на рода в унижении. Я не знаю еще таких слов на человеческом языке: это – пророк говорил своему народу. Для русских это – Священное Писание.

Он, почему-то, еще очень восхищался Верою в «Обрыве»

Гончарова, говоря, что лучшего типа девушки во всемирной литературе не знает. Не скрою, что в свое время и я был «за кружен» им. Да, думаю, что это и вообще – так. Но это – в сто рону, хоть может и пригодиться ниже. А пока вернусь к г. Ар дову и его мыслям «около Крафта».

*** Он привел – впрочем, известное – выражение императора Вильгельма, когда ему кто-то напомнил, что нужно думать не о «желтой опасности», а о «славянской угрозе»:

– Что Вы, Ваше Величество, тревожите мир указаниями на «желтую опасность». Она – далеко. Германия вся облегает ся славянскими народами. Славянский мир – вот где кроется опасность для Германии.

Тогда, будто бы, Вильгельм отвел в сторону говорившего и сказал ему вполголоса:

– Нет!.. Никакой опасности – от славян... Славяне – это вовсе не нация, это только удобрение для настоящей нации.

Настоящая нация – мы, немцы;

и славяне призваны к тому, чтобы унавозить поля, на которых со временем раскинется бу дущая Великая Германия.

В. В. РОзанОВ Этому отвечает выражение Франца-Иосифа – фактиче ский ответ его каким-то славянским депутатам, прочтенный мною лет шесть назад в газетах:

– Я предпочту стоять часовым солдатом возле немец кой палатки, в германском военном лагере, чем титуловаться «королем» вашим или вообще какого бы то ни было славян ского народца.

То же презрение. Та же мысль: «это – пустое место, для меня вовсе не интересное».

Можно вообще допустить или угадывать, что государ ственно «по ту сторону Вержболова» 4 эта мысль царит как аксиома. «Славяне – это туманность, которая разрешится в германское солнце». Славяне умрут, духовно, этнографиче ски, всячески. Они просто – не нужны миру;

и – потому, что в них ничего нет.

Мысль – Крафта, «прокурора», Смердякова;

мысль Стасюлевича... «Что такое особенное? Ничего нет, ничего не вижу»...

– А я вижу!! – вопил Достоевский и указывал на то, о чем говорит далее г. Ардов и говорил гораздо ранее его Бисмарк.

Бисмарк одно время был послан в Петербург и пригля дывался к русскому характеру, к «русским людям»... Гениаль ному человеку, вот как и Гоголь, достаточно «проехаться по стране»5, чтобы заприметить в ней такое важное, чего «ту тошние люди», век живя, – не заметят. И Гоголь это, только «проехавшись по России», заметил;

и Бисмарк заметил, только «побывав в Петербурге послом».

С ним случился раз анекдот6: он заблудился на медве жьей охоте. Поднялась пурга, дорога была потеряна, и Бисмарк очутился в положении поляков с Сусаниным. Лес, болото, снег, никуда дороги. Он считал себя погибшим:

– Ничего! – обернулся мужичок с облучка.

Он был один, с этим мужиком. Без русской речи, кроме каких-нибудь слов.

Мужичок все обертывался и утешал железного барина:

– Ничего, выберемся!

РуССкая ФИЛОСОФИя. СМЕна МИРОВОззРЕнИЙ?

«Выберемся» он уже не понимал. А только запомнил это «ничего», много раз повторявшееся. И когда стал канцлером, то в затруднительных случаях любил повторять на непонят ном языке:

– Ничего. Nitschevo.

Распространительно: «Бог не выдаст – свинья не съест».

«Не пришел час гибели – и не погибнем. А пришел этот час, то как ни кудахтайся – не выберешься». В общем: «Ничего».

Так вот этот Бисмарк и говаривал:

– Все русские женственны. И в сочетании с мужествен ной тевтонской расой – они дали бы, или дадут со временем, чудесный человеческий материал для истории.

Эту мысль Бисмарка, – она же и мысль Вильгельма, а в конце концов и мысль Крафта, Смердякова, Стасюлевича и «прокурора», – развивает от себя г. Ардов, и очень интересно:

– Германцы – хищническое племя. Вся Германия стоит на костях погибших славянских народностей, этих «помо рян» Померании и «лабов» по реке Эльбе... Немецкий титул «граф» происходит от «грабить» и выражает волевое и мыс ленное движение – «грабь!», а немецкий глагол haben, то есть «иметь», одного корня с «хапать», хватать, похищать. Нем цы – мужское племя, с огромным инстинктом насильниче ства, господства, власти. Это – одна сторона, которая с запада Германии нашла себе ограничение в сильном и тоже мужском племени кельтов. Не то с востока: здесь Германия прилегает всем своим огромным боком к племени женственному, сла бому, нежному, мягкому, уступчивому – к славянам, к рус ским. И то, что совершилось с прибалтийскими славянами, превращенными в рабов ливонскими рыцарями, немецкими грабительскими «графами», – неодолимо раньше или позже совершится вообще со всем славянством, начиная от поляков и малороссов и кончая русскими. Везде «slavi» будут «sclavi», как говорит и имя их: «славяне» значит «рабы». Неодолимо:

ибо это вытекает из соотношения характеров, рас, психоло гии. «И посмотрите, – продолжает Ардов (отсюда и начинает ся интерес его мысли), – этому действительно отвечает наша В. В. РОзанОВ народная психология, особенно как она сказалась в самом яр ком и многозначительном своем выражении, в великой рус ской литературе. Она прекрасна;

но обратите же внимание, в чем лежит это ее «прекрасное». Тургенев, Толстой, Досто евский, Гончаров, целый ряд беллетристов-народников, все с поразительным единством и без какого-либо значительного исключения, возводят в перл нравственной красоты и духов ного изящества слабого человека, безвольного человека, в сущности – ничтожного человека, еще страшнее и глубже – безжизненного человека, который не умеет ни бороться, ни жить, ни созидать, ни вообще что-либо делать: а, вот видите ли, – великолепно умирает и терпит!!! Это такая ужасная пси хология!.. и, что страшно, она так правдива и из «натуры», что голова кружится. От Татьяны, сказавшей:



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 | 11 |   ...   | 25 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.