авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«Вилков А.А. Николаева А.А. Российский менталитет и перспективы социал- демократии и левоцентризма в политической жизни России ...»

-- [ Страница 2 ] --

Происходил этот процесс на фоне борьбы между вотчинным и поместным землевладением. Крупные вотчинники, имея больше ресурсов и солидный запас прочности, могли себе позволить создать льготные условия для «перезыва» крестьян с других земель. Естественно, что поместные владения, чаще всего меньшие по размерам, и не имеющие челяди и холопов для обработки барщинной запашки, представляли для крестьян худший вариант взаимоотношений. Тем не менее, политические преобразования Ивана ІІІ на присоединенных к Москве новгородских и других русских землях, привели к ликвидации огромного количества вотчин и «испомещения» на них служилых людей. Реформы и опричнина Ивана Грозного окончательно утвердили развитие феодального землевладения как поместного. Традиционно положительная оценка этого процесса, приведшего к созданию широкого слоя служилого дворянства - опоры развивающегося централизованного государства - не столь однозначна с экономической и социальной точек зрения. Дело не только в том, что в вотчине ХІІ-ХУ вв.

применялся более прогрессивный вид феодальной ренты. Служилые дворяне, зачастую используя пожалованные им поместья как «временщики», нарушали устоявшиеся в вотчинах традиции эксплуатации крестьянства, ломали его ментальные представления о взаимоотношениях с феодалом.

По исследованиям Л. В. Милова, характерной особенностью российского земледелия, начиная с этого периода, является стабильно низкая урожайность, несмотря на громадные затраты труда крестьянина.

Худородные почвы характерны не только для России, но и для многих стран Европы. Однако там, благодаря тщательной обработке и обильным удобрениям, особенно в Новое время, урожайность постоянно росла. В России долгие столетия урожайность держалась на уровне сам 3, и главная причина этого заключалась в специфике природно-климатических условий исторического центра России. В течение, по крайней мере, четырех столетий русский крестьянин находился в ситуации, когда худородные почвы Кульпин Э. Указ. соч. С. 92-93.

требовали тщательной обработки, а времени на не просто не хватало, как и на заготовку кормов для скота. Понятия: «страда», «весенний день год кормит» - это не выдумки коммунистической пропаганды для оправдания «битвы» за урожай на колхозных полях - это историческая память многовековой реальности.

Имея цикл сельскохозяйственных работ всего в 125-130 рабочих дней (примерно с середины апреля до середины сентября по старому стилю) и используя примитивные орудия труда, крестьянин мог лишь с величайшим напряжением сил обработать минимальное количество пашни.

Практически это означало для крестьянина неизбежность труда «буквально без сна и отдыха, труда днем и ночью, с использованием всех резервов семьи (труда детей и стариков, на мужских работах - женщин и т. д.). Крестьянину на Западе Европы ни в средневековье, ни в Новом времени такого напряжения сил не требовалось, ибо сезон работ там был гораздо дольше... и пашня могла обрабатываться гораздо тщательнее (4-6 раз)»69. Еще раз подчеркнем, что это ключевое различие предопределяло весь образ жизни, культуру и менталитет крестьянства. Более того, это различие стало доминантой политического и экономического развития России. Низкий совокупный прибавочный продукт российского крестьянства мог быть изъят на нужды государства только с помощью жесткой системы внеэкономического принуждения, что и послужило основой установления крепостнической системы, почти идентичной рабовладельческой.

Мелкий поместный дворянин в условиях нестабильных природно климатических условий стремился создать свою запашку, которая обеспечивала бы ему изъятие прибавочного продукта в любых условиях.

Натуральную ренту изъять у крестьянина в случае неурожая, когда произведенного продукта едва хватает, чтобы избежать угрозы голодной смерти, очень непросто, даже с использованием силы. Все, что произведено крестьянами на барской запашке - это уже отчужднный продукт за счт отчуждения труда, столь необходимого для обеспечения собственного крестьянского хозяйства. Это главная причина «неклассического» перехода от натуральной ренты к отработочной, ставшей мощным стимулом закрепощения крестьян в России.

Значительное увеличение объема земледельческих работ путем введения полевой барщины создало для крестьянина невыносимые условия жизни и оказало серьзное влияние на эволюцию его общинного менталитета. Знаменитые коллективизм и уравнительная психология российского крестьянства порождены, на наш взгляд, ни чем иным, как многовековым балансированием на грани между обеспечиваемым надрывным трудом полуголодным существованием и реальной возможностью массового голода. Все, кто обвиняют российское крестьянство Милов Л.В. Природно-климатический фактор и особенности российского... С. 39.

Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса.

М.: РОССПЭН. 2001.

в отсутствии в его менталитете индивидуальных начал, по сравнению с западным крестьянством, должны помнить, что совокупность минимальных естественных потребностей, объективно необходимых для простого воспроизводства индивида в России, существенно выше, чем в западноевропейских странах, а условия для их удовлетворения значительно хуже.

Поэтому и община в таких условиях эволюционировала в обратном, по сравнению с Западной Европой, направлении в соответствии с теми изменениями, которые утвердились в менталитете крестьянства. На первый план вс более выходит мироощущение своего индивидуального бессилия перед стихией Природы и могуществом государства и осознание необходимости коллективного выживания. Община в этом случае представляла собой конкретизацию в рамках микромира высшей ценности сохранение человеческого рода. Как с точки зрения биологической, ценность Рода выше ценности отдельной особи, когда речь идет об обеспечении выживания этого рода, так и в общине сохранение социума требовало поддержки «слабых» за счт более «сильных». В российских условиях ни один крестьянин не мог поручиться, что завтра на месте «слабого», смотрящего в глаза смерти, не окажется он сам.

Поэтому вряд ли можно согласиться с выводом Е. Старикова, сформулированным им в виде «обвинительного приговора» в адрес российского крестьянства рассматриваемого периода: «на наступление земельной тесноты русская деревня ответила не классовой дифференциацией и не выделением сельских наемных работников, а уравнительными переделами;

на наступление же феодальной реакции ответ также был иным, нежели во Франции: в последней «новый серваж» очень скоро приказал долго жить (вместе с барщинной запашкой);

на Руси устанавливается крепостное право, все более приближающееся по типу к полному рабству, растет барщинная запашка помещиков и вотчинников. Две схожие ситуации два разных выбора. Один народ выбрал свободу в неравенстве, другой равенство в несвободе»70. С точки зрения абстрактной схемы, которую использует Е. Стариков, руководствуясь главным образом современной политической конъюнктурой, требующей учиться у цивилизованного Запада, это обвинение вполне логично и последовательно. Однако, в этой схеме отсутствует главное - конкретные исторические обстоятельства, определяющие именно такое развитие событий. И здесь мы согласны с мнением А. Ахиезера, что патриархальная культура, «как и все другие фундаментальные типы культур, поддается оценке лишь в историческом контексте»71.

В этой связи уместно напомнить высказывание Ю. Ф. Самарина, который доказывал, что в исследованиях западников господствует «отрицательное воззрение на русскую жизнь,...е определяют не столько по Стариков Е.Н. Указ. соч. С. 334.

Модернизация в России и конфликт ценностей. М., 1994. С. 60.

тем данным, которые в ней есть, сколько по тем, которых в ней нет, и которым, по субъективному убеждению изучающих е, следовало бы непременно в ней быть». Исследователь в этом случае «приносит с собою готовый масштаб», он «приступает прямо к суду над прошедшим»72. На наш взгляд, социальный генотип русского крестьянства, который проклинает Стариков, не есть нечто биологически заданное, а является следствием сложнейшей совокупности конкретных объективных и субъективных факторов. Не «равенство в несвободе», а прежде всего коллективизм выживания предопределил судьбу русского народа на протяжении последующих столетий. Это вовсе не значит, что мы абсолютизируем уравнительно-распределительный коллективизм русского крестьянства и возводим его в ранг «русской идеи», способной на этой основе сегодня увлечь за собой весь мир по особому русскому пути. Но и игнорировать наличие этого менталитета значит слепо и безуспешно копировать чужой опыт.

По подсчетам В.И. Лешкова, проделанным им в середине ХIХ в., на протяжении российской истории в среднем на каждое столетие приходилось по 8 голодов от неурожая (через каждые 13 лет);

«моровые поветрия»

посещали Россию по 6 раз в столетие (через каждые 17 лет);

пожары 7 раз в столетие (через 14 лет)73. Выходит, что одни только физические бедствия повторялись на Руси в среднем через каждые пять лет и неизбежно затрагивали жизнь каждого поколения, оставляя неизгладимый след в народной памяти и формируя соответствующую ментальность. Не сумели переломить е и индустриальные столетия74. В ХIХ в. огромный по масштабам голод был в 1833-1834, 1872-1873, 1891-1892 годах. В ХХ в.

крестьянская Россия пережила страшный голод в 1921-1922 и в 1932- годах, последствия последнего запечатлены в памяти еще живущего поколения.

Кроме страха перед голодом, определявшим доминанту выживания в менталитете крестьянства и заставлявшим консолидироваться в рамках общины, большую роль играл также такой важнейший фактор, как христианско-православное мировосприятие. По мнению С.Н. Булгакова, христианство не отрицает хозяйствование, но ориентирует его духовно и нравственно, подчиняет труд и всю хозяйственно-экономическую деятельность высшим целям, превращает их в религиозное служение. Так, труд и весь хозяйственно-экономический процесс приобретают смысл, становясь средством совершенствования и одухотворения мира и человека75.

Однако, в отличие от католицизма и особенно протестантизма, Самарин Ю. Несколько слов по поводу исторических трудов г. Чичерина// Русская беседа. 1857. № 5. С. 112-113, 116.

Лешков В.И. Русский народ и государство. М., 1858. С. 451-452.

Кондрашин В.В. Голод в крестьянском менталитете// Менталитет и аграрное развитие России... С. 115.

Булгаков С.Н. Основные мотивы философии хозяйства в платонизме и раннем христианстве. М., 1903. С. 40-41.

ориентирующих на мирские занятия как на исполнение религиозных обязанностей, православие ориентировало на внутреннюю духовную жизнь и побуждения человека и определяло систему ценностей, в которой духовное начало господствует над материальным. Поэтому и полезность труда в православии измеряется, прежде всего, его «душеполезностью», а не доходностью. Можно согласиться с Т. Коваль, подчеркивающей, что «труд, превращенный в религиозное служение, совершаемое ради любви к Богу и ближнему, направленный на раскрытие данного Богом таланта, на совершенствование и воспитание души, признается в христианстве безусловно благим трудом, угодным Богу деланием человека на земле.

Напротив, труд, целью которого является только самоутверждение, самодостаточный труд ради труда, труд, являющийся средством удовлетворения разного рода страстей, гордыни, тщеславия, жажды власти, самопревозношения и пр., признается в православии суетным, лишенным смысла, а иногда и просто пагубным для души... В целом можно сказать, что православие призывает «молиться и трудиться», в то время как формула католицизма - «трудиться и молиться», а протестантизм убежден в том, что труд и есть молитва»76.

В то же время общераспространенное мнение, что в основе русского восприятия христианства с самого начала был преувеличенный аскетизм и скрытое в нем гнушение миром, что «природа русского народа сознается как аскетическая, отрекающаяся от земных дел и земных благ»77, на наш взгляд, является абсолютизацией философского осмысления рассмотренных выше конкретно-исторических условий жизни большинства народа. Поэтому утверждение, что «...интерес к практической хозяйственной жизни вытеснялся ориентацией на вечное и вневременное, исканием абсолютного добра и абсолютной правды», можно принять лишь при условии, что под «интересом» имеется в виду стяжательство богатства. Кроме того, «рациональное», рыночно ориентированное, товарное крестьянское хозяйство в течение многих столетий в конкретных условиях России было невозможно хотя бы потому, что не было массы городов, как на Западе и, соответственно, отсутствовал рынок сбыта. Хотя аскетизм действительно глубоко вошл в душу русского народа, но это было явление производное, а не имманентное. Это была аскеза русского крестьянина, вынужденного отдавать на нужды государства и господствующего класса не только большую часть произведенного прибавочного продукта, но и зачастую часть продукта, необходимого для собственного прожиточного минимума.

Подчиненность жесткой системе эксплуатации определялась не только страхом перед различного рода внеэкономическим принуждением, но и ментальным осознанием важности государства в жизни русского народа. По мнению А. Г. Кузьмина, «многовековая борьба за самостоятельность (ХІІІ Коваль Т. Этика труда православия// Общественные науки и современность.

1994. № 6. С. 58-59.

Бердяев Н. Судьба России. М., 1990. С. 12.

ХVІІ вв.) воспитала поистине мистифицированный культ государства как гаранта самой возможности выживания. За государственную измену в России всегда карали более сурово, чем за воровство, и это всеми сословиями воспринималось как должное»78. Думается, этот фактор ещ более усиливал внутреннее примирение крестьянина с тяготами и лишениями его образа жизни.

Вот эту вынужденность, производность аскезы и упускали из виду славянофилы (и их современные последователи), идеализируя и абсолютизируя е духовно-православную основу. И. В. Киреевский, например, подчеркивал: «Западный человек искал развитием внешних средств облегчить тяжесть внутренних недостатков. Русский же человек стремился внутренним возвышением над внешними потребностями избегнуть тяжести внешних нужд... Он знал, что развитие богатства есть одно из второстепенных условий жизни общественной и должно потому находиться не только в тесной связи с другими высшими условиями бытия, но в совершенной им подчиненности»79. Более взвешенной нам представляется оценка В. В. Зеньковского, утверждавшего, что русский аскетизм «восходит не к отвержению мира, не к презрению к плоти, а совсем к другому - к тому яркому видению небесной правды и красоты, которое своим сиянием делает неотразимо ясной неправду, царящую в мире, и тем зовет нас к освобождению от плена миру. В основе аскетизма лежит не негативный, а положительный момент: он есть средство и путь к преображению и освещению мира»80.

Такое понимание более логично объясняет наложение православных представлений на ментальную (архаическую) матрицу российского крестьянина и показывает их значимость для оправдания смысла своего очень тяжелого и насыщенного горестями бытия. К сожалению, функция такого смыслообъяснения действительно преобладала по сравнению с функцией рационального поиска способов улучшения своей земной жизни и лишала носителей такого менталитета активного начала во взаимоотношениях с окружающим миром, делала их склонными к созерцательности и самоуглублению. Образ Обломова, хотя и взятый из другого социального слоя, отражает определенную атрофию деятельностного начала в русском национальном характере. Однако порождена эта атрофия не столько духовной спецификой православия, сколько многовековым существованием российского крестьянства, скованного в тисках социально политических и природно-климатических условий и лишенного вследствие этого внутренних стимулов к массовому новаторству и предприимчивости.

Поэтому вряд ли можно согласиться с мнением, что «общинно уравнительное землевладение в России получило развитие, видимо, много Кузьмин А.Г. Истоки русского национального характера // Вестник Моск. ун-та.

Сер. 8. История. 1993. № 5. С. 14.

Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 286-287.

Зеньковский В.В. История русской философии. Л., 1991. Т. 1. Ч. 1. С. 37.

ранее ХIV-ХV вв., когда оно начало уже зримо оформляться и потому связывалось с наступающим земельным утеснением»81. Ещ более категоричен О. Платонов, утверждающий, что православная система ценностей, в конечном итоге, и обусловила возникновение и развитие общинно-уравнительного землевладения, при котором община предоставляла своим членам примерно равные условия для стяжания материальных и духовных благ82. Конечно, отрицать роль православных ценностей в развитии общины невозможно. Но если вслед за Платоновым признать их приоритетную значимость в эволюции общины, то мы встаем, по сути, на ту же позицию, что и прозападно настроенный Е. Стариков. Только О. Платонов переход к уравнительному землепользованию оценивает как благо, так как он соответствует православным представлениям о справедливости, а Е.

Стариков - как величайшее зло, предопределившее тупиковое развитие России. На наш взгляд, это был вынужденный выбор, продиктованный жесткими требованиями конкретно-исторических обстоятельств, которому лишь способствовали православные архетипы крестьянского менталитета.

Еще один момент, который нужно учитывать при анализе религиозного фактора в формировании менталитета, состоит в том, что вряд ли можно идентифицировать официально признанные положения православного вероучения и то, как они были усвоены и зафиксированы в крестьянском менталитете. В отличие от Запада, где христианство в основном распространялось снизу, в русских землях оно насаждалось сверху. Это неизбежно привело к его специфическому усвоению, к синтезу языческих и христианских начал. Это отмечают практически все этнографы и писатели, изучающие образ жизни крестьян в ХIХ-ХХ вв.83, что же говорить о начальных веках русской истории православия. Наиболее логичное объяснение этому феномену дано Л. В. Миловым: «Сведения о природе усваивались и анализировались крестьянином не на абстрактно-богословском уровне, а на конкретно-бытовом, с точки зрения влияния природных условий на его собственную жизнь и здоровье, на положение своего хозяйства со всеми многочисленными его элементами» 84. Многообразие и реальность этого влияния неизбежно вели к тому, что общая мкая формула всеохватного господства над миром и людьми Высшего существа, Бога, Вседержителя совмещалась в крестьянском миропонимании с тягой к архаичным дохристианским трактовкам Природы, дробящим представление о силах, господствующих над миром («Огонь - царь, вода - царица, земля матушка, солнце - князь, луна - княгиня»85 ). Совмещение элементов Холодков В. Православные традиции в российском землевладении// Вопросы экономики. 1993. № 8. С. 98.

Платонов О. Воспоминания о народном хозяйстве. М., 1990. С. 3, 40.

См.: Громыко М.М. Мир русской деревни. М., 1991;

Белов В. Лад. Очерки по народной эстетике. М., 1984.

Милов Л. Природно-климатический фактор и менталитет русского крестьянства...

С. 79.

Там же.

христианства и язычества (примет, суеверных обычаев, обрядов, заговоров) свидетельствует о том, что крестьянство «приспособило», встроило христианские ценности в архаическую структуру общинных отношений и применяло их, исходя из своих собственных ментальных представлений об их значимости.

Рассмотрим это сочетание на примере мирской благотворительности.

Само понятие «творить благо» составляет сущностное начало православной религии в отношении к земной жизни. Дореволюционные исследователи нищенства на Руси отмечали, что его широкое распространение было связано не только с тяжелыми и неустойчивыми социально-экономическими условиями, но и с особым отношением со стороны церкви и государства.

Церковь приняла под свой покров всех физически несчастных лиц (т. е.

нищих поневоле) и стала проповедовать святость нищенства. Человек делался нищим, будучи уверенным в спасении своей души. Через это нищими делались не только несчастные, но богатые и князья. Нищенство было результатом религиозных убеждений86.

Но со временем нищенство разрослось настолько, что успело сделаться status in stato (государство в государстве). Церковь, монастыри, княжеские дворы делаются не только пристанищами для нищих, но и «производителями» их. Как отмечал Е. Борисов, «в силу того, что праздность и леность есть мать всех пороков - нищие, нося имя людей божьих...

делаются людьми страстей и пороков»87. Впервые усомнились в святости нищенства на Стоглавом Соборе 1551 г., но указ, отвергавший всякую святость нищенского промысла и назвавший его государственным злом, появился лишь в 1682 г. в царствование Федора Алексеевича. С особым усердием против нищенства с помощью запретительно-репрессивных мер выступал Петр І (без особых успехов). В цивилизованном ХIХ в., после введения земств, в их деятельности по призрению выделялось несколько категорий нищенства: 1) по физической необходимости;

2) по случайным печальным обстоятельствам;

3) по профессии. Против третьего рода по прежнему предпринимались полицейско-административные и уголовные меры88.

Однако у крестьян выработать такое избирательное отношение к нищим так и не удалось. Бесчисленное множество «лазарей», «калик перехожих» и тому подобных просящих получали свою малую толику из крестьянских запасов. Связано это не только с широко известным «от тюрьмы и от сумы не зарекайся», но и с такими общепризнанными качествами русского народа, как милосердие, сострадание и гостеприимство.

Однако сострадание к нищим вовсе не означало, что существование за счет милостыни хоть в какой то степени было привлекательным социальным См.: Прыжов И.Г. Нищие на святой Руси. М., 1862;

Сперанский С.В. К истории нищенства в России. СПб., 1897.

Борисов Е. Нищенство по русскому законодательству// Слово. 1879. № 4. С. 185.

Там же. 186-187.

идеалом для самого крестьянства, как об этом нередко пишут современные исследователи. Крестьяне гордились своим земледельческим предназначением и их хождение «по кусочки» имело совершенно иное смысловое содержание, нежели нищенство. Православные ценности благотворительности дополнялись в этом случае ментальными представлениями о социальной взаимопомощи, своего рода «беспроцентном кредите».

По наблюдениям А. Н. Энгельгардта, «... «побирающийся кусочками» и «нищий» - это два совершенно разных типа просящих милостыню. Нищий это специалист;

просить милостыню - это его ремесло... У побирающегося кусочками есть двор, хозяйство, лошадь, корова, овцы, у его бабы есть наряды, - у него нет в данную минуту хлеба;

когда в будущем году у него будет хлеб, он не только не пойдет побираться, но сам будет подавать кусочки, да и теперь, если, перебившись с помощью собранных кусочков, он найдет работу, заработает денег и купит хлеба, то сам будет подавать кусочки»89. Конечно, нет никаких оснований гордиться распространенностью такого рода «кредита», свидетельствующего, что и в ХIХ в. доминанта выживания в крестьянском менталитете была определяющей и влияла на все стороны его жизни. Думается, что значительная часть крестьянских «помочей» также определялась общинной функцией социальной защиты ее членов. По сути, это также была взаимопомощь, рассредоточенная во времени и по различным видам деятельности между крестьянскими семьями, когда оказывающий помощь и получающий е постоянно менялись местами.

Только с е использованием, в условиях слабо развитых товарно-денежных отношений крестьянам удавалось преодолевать трудности в тяжелой борьбе с природой и социальными катаклизмами.

В данных архетипах крестьянского менталитета сплелись воедино:

доминанта выживания;

экономическая потребность во взаимопомощи и кооперации усилий, в социальной поддержке друг друга;

религиозно православное стремление жить «по правде», совершать богоугодные дела;

такие качества русских людей как доброта, милосердие, жалостливость, отзывчивость на чужую беду, обостренное чувство справедливости и другие.

Все они скреплялись общинными традициями и ментальными представлениями о Добре и Зле, о смысле жизни и своего места в ней, о чести, достоинстве и репутации - обо всем том, что в значительной степени аккумулирует в себе наиболее типичные черты русского национального характера с его достоинствами и недостатками.

Права человека и гражданина, которые в период Нового времени окончательно стали ведущими факторами в развитии личности на Западе, в российской крестьянской общине интерпретировались принципиально по иному. Думается, нет необходимости останавливаться на положении владельческих крестьян, которое в апогее крепостничества характеризовалось почти полным бесправием и как ржавчина разъедало Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем (1872-1887). М., 1960. С. 42.

душу русского народа. Хотя и здесь это «почти» объясняется общинным самоуправлением и традициями, противостоящими безграничному самодурству крепостников. Но и правовая сторона взаимоотношений между отдельным черносошным крестьянином и государством также была развита очень слабо. Вместо отдельного гражданина (подданного), имеющего определенные права и обязанности, совокупным субъектом правоотношений с государством признавался крестьянский «мир».

Произошла парадоксальная вещь: жестко централизованное государство вынуждено было для своего успешного функционирования признать значительную правомочность крестьянского «мира». Крайне невысокий объм совокупного прибавочного продукта мог изыматься на государственные нужды лишь внеэкономическими методами. Чтобы добраться до каждого отдельного крестьянина, государству нужен был бы огромный аппарат и ещ более значительные средства на его содержание. Из этого своеобразного замкнутого круга государство вышло, передав фискальные функции общине на принципах круговой поруки. Взамен была признана самоуправленческая функция общины и определенные гарантии невмешательства в е внутренние прерогативы. Поэтому положение крестьянина обуславливалось не столько государственно-правовой сферой, сколько демократическими традициями обычного права общины. Более того, по утверждению Е. Т. Бородина, обособленность и замкнутость локального «мира» была характерна и для крепостного крестьянства.

По мнению В. Н. Синюкова, «характерными чертами российского права как феномена российской ментальности являются:

преобладание в источниках русского правового сознания не формально-догматических и естественнопрактических факторов, а нравственно-этических и духовно-религиозных явлений человеческого бытия;

генезис правосознания главным образом путем непосредственного вхождения в суть и смысл жизни, а не усвоение некоей рациональной схемы поведения и внешнего приказа, авторитета;

наличие собственного, структурно неповторимого набора выразительных средств права, в том числе и неформальных, напрямую связанных с общественным сознанием и поведением регуляторов, отличающихся от классических технико-кодификационных систем западных стран»90.

Значительная часть этих особенностей, на наш взгляд, соотносится с ментальными структурами российского крестьянства. На протяжении многих веков важнейшим детерминантом формирования и эволюции общинного права была функция самосохранения, возможная только в случае подчинения интересов отдельного индивида интересам всего «мира». В суровых природно-климатических условиях крепостной России община гарантировала коллективное выживание составляющих е личностей, Синюков В.Н. Российская правовая система. Саратов, 1994. С. 223.

зачастую спасая жизнь одних за счет ограничения благополучия других.

Это ограничение интересов отдельной личности признавалось всеми членами общины и с точки зрения обычного права рассматривалось как справедливое.

Реалии существования крестьян давали объективные основания для опасений, что ситуация сохранения - не благополучия, а самого ценного, что есть у человека - его жизни - могла коснуться в любое время любого человека. То есть системоцентризм, который лежал в основе общинных ориентаций на интересы коллектива, как социального целого и, лишь во вторую очередь - на интересы личности, был объективно обусловлен задачей сохранения этой личности в конкретных российских условиях.

Необходимость совместного выживания, сохранения жизнедеятельности социума выработала в общине не только механизм поддержки е отдельных членов, но и сформировала вполне определенные морально-нравственные качества, тем более, что они вполне соответствовали особенностям православного менталитета. Ещ славянофилы отмечали, что в отличие от западной «ассоциативности», при которой люди объединены механистично и взаимодействуют, подчиняясь лишь закону, как внешней силе, русская община дает пример «соборности», когда людей объединяет естественно сформировавшееся добровольное и сердечное согласие91.

Несмотря на некоторую идеализированность такого представления в нем имеется весомая доля истины.

К.С. Аксаков, анализируя на примере Запада и России пагубную двойственность в личности, отмечал, что она может идти путм самообособления, который будет, вместе с тем, путем саморазрушения, но может идти и путем самоограничения, во имя высшего целого. Такой высшей инстанцией, по его мнению, являлась русская община. «Личность в русской общине, - писал он, - не подавлена, но только лишена своего буйства, исключительности, эгоизма... личность поглощена в общине только своей эгоистической стороной, но свободна в ней как в хоре»92. Образно говоря, каждый может петь своим голосом (т.е. поступать в соответствии со своим личным выбором), но при этом вынужден подчиняться общему звучанию (интересам социума в целом) во избежание диссонансов (конфликтов). А.С.

Хомяков, ратуя за общину, убеждал, что вместе с ней признается:

«сохранение исконного обычая, основанного на коренных началах жизни и чувствах, право всех на собственность поземельную и право каждого на владение, нравственная связь между людьми и нравственное, облагораживающее душу, воспитание людей в смысле общественном посредством постоянного упражнения в суде и администрации мирской, при полной гласности и правах совести»93.

См.: Хомяков А.С. О сельской общине // О старом и новом. Статьи и очерки. М., 1988. С. 159-167.

Аксаков К.С. Соч. в 2-х т. М., 1889. С. 18, 56.

Хомяков А.С. Русский архив. 1884. Кн. 2. С. 269.

Противопоставление права в классическом западном понимании и морали имеет на Руси тысячелетнюю традицию: «судить надо по справедливости, а не по закону». Еще в трактате Киевского митрополита Иллариона «Слово о Законе и Благодати» (середина ХІ в.) вся логика рассуждений построена на сопоставлении Закона, как выполнения обязательного предписания (из какого бы источника оно не исходило Божественная воля или воля Государя), и Истины, как результата реализации свободной воли человека, содержание которой определяется внутренним сознанием, воспитанной на заповедях Нового завета. Закон определяет поступки человека на той ступени, когда люди еще не достигли совершенства. Он дан человечеству только на «приуготование к Истине и Благодати, да в нем обыкнет человеческое естество», ибо человечество, как «скверный сосуд», сначала должно быть омыто «водой-Законом», а затем уже оно станет способным принять и «млеко Благодати». Закон и Истина у Илариона не противопоставляются друг другу: Истина воспринимается человечеством благодаря Закону, а не вопреки ему, однако налицо аргументация предпочтительности нравственных критериев при оценке поведения человека94.

Подобная традиция сохранилась вплоть до ХIХ века. «Даже само слово «право»,- утверждал Киреевский, - было у нас неизвестно в западном его смысле, но означало только справедливость, правду»95. В крестьянском менталитете это религиозно-нравственное понимание права синтезировалось с хозяйственно-общинной трактовкой справедливости. С.В. Пахман, изучая крестьянское обычное право, отмечал, что крестьяне выражали сомнение даже в существовании самих обычаев, как правил определенных и постоянных, заявляя, что дела решаются «по справедливости», «по убеждению совести», «по человеку», «по обстоятельствам». Сам С.В. Пахман объяснял, что известные всем правила, или воззрения, сложившиеся под влиянием жизненной обстановки, конечно, у крестьян существуют, но их применение к данному случаю зависит от конкретных особенностей последнего, т.е. в зависимости от потребностей и общественной обстановки крестьянского быта96. Значительная часть крестьянских судебных разбирательств на сходе (или суде стариков) заканчивалась примирением сторон, так как судьи «предварительно всячески старались действовать на совесть тяжущихся... Человеку «свежему», человеку другой среды и иного мировоззрения трудно даже на первых порах понять все тонкости, все те своеобразные хозяйственные соображения, которыми руководствовались крестьяне при оценке разных обстоятельств дела, при оценке судебных См.: Исаев И.А., Золотухина Н.М. История политических и правовых учений России. Х1-ХХ вв. М., 1995. С. 10-12.

Киреевский И. Полн. собр. соч. В 4-х т. М., 1911. Т. 1. С. 115.

Пахман С.В. Обычное гражданское право в России. Юридические очерки в 2-х тт. СПб., 1877. Т. 1. С. 391-393.

доказательств»97. Иногда применялись и совершенно архаические основания для решения дел, такие как «божба» (при отсутствии доказательств), «грех пополам» (для разрешения сомнительных дел), «жребий» (при разделах наследства, распределении сенокосов и тому подобных делах). Однако судебные дела жребием не разрешались - «жребий глуп - обиженного обидеть может»98.

Столь прочная укореннность в крестьянском менталитете представлений о более справедливом разрешении внутриобщинных конфликтов своими собственными силами на основе обычного права, свидетельствует не только об отсталости российской правовой и судебной системы, с их извечным «закон - что дышло, куда повернул, туда и вышло», но и о том, что законы не вписывались в систему ценностных координат крестьянства, не создавали видимых преимуществ в защите их интересов. По мнению Е. Старикова, при подобной правовой неразвитости не могло сформироваться и полноценное понятие частной собственности. «Вместо четкой фиксации отношений пользования, владения и распоряжения расплывчатое «право первой заимки» и «трудовой принцип»99. Однако крестьянство и не могло выработать других отношений. Их выработка функция политической и интеллектуальной элиты, и вся ответственность за нерешенность этой задачи лежит именно на ней, а не на российском крестьянстве. Как верно отмечал Л.В. Поляков, в отличие от западного правосознания «ориентация не на охрану личности и е неотчуждаемых прав, а на охрану прав и достоинства власти - составляет... фундаментальную традицию отечественного правосознания, закрепленную в правовых документах»100.

О негативных последствиях такого правосознания говорили не только сторонники либеральной демократии, но и сторонники самобытного крестьянского будущего России. Г. И. Успенский от лица автора записок Тяпушкина, размышляющего о будущем своего ребенка, отметил глубочайшее противоречие между стремлением осчастливить все человечество и счастьем конкретного русского человека: «Я и теперь готов погибнуть, даже ощущаю большую жажду чем прежде, но от этого общего дела к моему личному делу - нет дороги, нет даже тропинки. Я стремлюсь погибнуть во благо общей гармонии, общего будущего счастья и благоустроения, но стремлюсь потому, что лично я уничтожен;

уничтожен всем ходом истории, выпавшей на долю мне, русскому человеку. Личность мою уничтожили и византийство, и татарщина и петровщина: все это надвигалось на меня нежданно-негаданно, все говорило, что это нужно не для меня, а вообще для отечества... благодаря нашей исторической участи, Цит. по: Миненко Н.А. Русская крестьянская община в Западной Сибири. ХУШ первая половина Х1Х в. Новосибирск, 1991. С. 141.

Пахман С.В. Указ. соч. С. 422-429.

Стариков Е.Н. Указ. соч. С. 257.

Из двух эпох: русская философия права и социальная реальность // Социс. 1990.

№ 3. С. 34.

люди выработали из себя не единичные типы, а «массы», готовые на служение общему благу, общей гармонии и правде человеческих отношений.

Причем каждому в отдельности... ничего не нужно, и он может просуществовать кой-как... Лично он перенесет всякую гадость, даже согласится сделать гадость просто из-за куска хлеба, оботрется после оплеухи и т. д. И отдохнет душою только в деле общем, совершенно поглощающем его личность»101. Эта пространная цитата замечательного знатока крестьянской жизни, думается, как нельзя лучше демонстрирует и объясняет всю двойственную и противоречивую натуру патриархального крестьянина (да и русского человека вообще), вступившего с тяжким архаическим ментальным наследием в модернизирующийся мир, требующий новых общественных отношений и иной личности.

По мнению современных исследователей, под воздействием особенностей исторического развития русского народа в его сознании (и, соответственно, в поведении) утвердились такие черты, как «вольнолюбие, стремление к самостоятельности в решениях и действиях, пренебрежительно - насмешливая реакция на поступающие сверху указания и законы, склонность к анархизму и т.д. Отсюда крайняя неоднозначность русского национального характера, объединившего в себе самые различные, в том числе противоречивые черты. Здесь терпеливость и нетерпимость, покорность и бунтарство, пассивность и взлеты крайней активности, нередко выходящей за рациональные рамки. Амбивалентность ментальности наглядно проявляется в оценке верховной власти. Преклонение перед нею сочетается с нигилизмом, с восприятием даже вполне легитимной власти как силы, противостоящей и даже враждебной индивиду и обществу»102.

Особенно устойчивым является негативное отношение российского населения к чиновничеству. По утверждению крупнейшего исследователя русской культуры Ю. Лотмана, «чиновник в общественном сознании ассоциировался с крючкотворством и взяточничеством... Русская бюрократия, являясь важным фактором государственной жизни,...не создала ни своей культуры, ни своей этики, ни своей идеологии», резко отличаясь в этом отношении, например, от офицерства и духовенства103.

Таким образом, проведенный анализ позволяет констатировать, что в силу конкретно-исторических особенностей политического и социально экономического развития России у большинства населения сформировался специфический дуалистический менталитет, который стал одной из причин восприимчивости «левых» идей и победы большевистского варианта социал демократии.

Успенский Г.И. Волей-неволей (Отрывки из записок Тяпушкина). М., 1956. Т. :.

С. 96-97.

Галкин А. О цивилизационной характеристике // http://www.politobraz.ru/avtorskaya-kolonka/2009-02-16/o-tsivilizatsionnoy harakteristike.htmlПросмотр 4 июля Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII -начало XIX века). СПб.. 1994. С. 26-27.

Главным фактором этой восприимчивости стало особое представление о справедливом общественном устройстве, в котором возможности каждого человека зависят от коллективного регулирования всех важнейших вопросов.

Государство в этом случае понимается как неизбежное зло. Восприятие власти и подвластности олицетворялось как единый порядок в природе, где все подчинено друг другу и находится в иерархической взаимозависимости.

Царь воспринимался как божественное властвующее начало, определяющее порядок государственного бытия, творящее законы в соответствии с божественными установлениями, осуществляющее праведный суд и «грозную» расправу над обидчиками. Феодалы воспринимались не как собственники земли (как на Западе), а как «царевы слуги», выполняющие его волю и помогающие поддерживать порядок и обеспечивать внешнюю безопасность.

Эта функциональная оправданность существования феодалов в глазах крестьян примиряла последних с процессом закрепощения и необходимостью несения феодальных повинностей. Поэтому даже многовековое существование самой уродливой формы крепостничества с барщинной отработкой не закрепило в менталитете крестьян представлений о земле как собственности феодалов. «Мы ваши, а земля наша» - этот архетип крестьянства сыграл определяющую роль в развитии модернизационных процессов в России в ХIХ-ХХ вв.

Отсутствие развитых частнособственнических феодальных отношений в России хорошо наложилось на матрицу ментальных представлений крестьян о равном праве на доступ к земле как необходимом условии общинного крестьянствования, в котором они видели единственно возможную форму своего бытия. Именно этим и воспользовались большевики в своей борьбе за власть для привлечения большинства населения страны на свою сторону.

Оценивая детерминанты эволюции крестьянского менталитета, нужно подчеркнуть, что их совокупность отражает специфику политического, социально-экономического и духовного развития России. Эта уникальность, приведшая к формированию у большинства населения принципиально иных, отличных от западных представлений и ценностей, нельзя рассматривать как патологию, нуждающуюся в радикальном лечении с помощью модернизации.

Очевидно, что сами эти детерминанты, определяемые внешними и внутренними условиями развития российского общества не оставались неизменными, в том числе в связи с историческим опытом российских модернизаций.

1.2 Специфика менталитета и проблемы модернизации России.

Концепции модернизации вошли в западную политическую науку в 1950-е гг. как обоснование некоей общей модели глобального процесса цивилизационного развития, суть которой состоит в определении характера и направлений перехода от традиционного к современному обществу в результате научно-технического прогресса, социально-структурных изменений, преобразований политической, экономической, нормативной и ценностной систем. Авторы современного английского социологического словаря выделяют четыре основных направления, по которым осуществляется модернизация: 1) политическая модернизация, предполагающая развитие определенных ключевых институтов, способствующих принятию решений на основе участия населения;

2) культурная модернизация, обычно выливающаяся в секуляризацию и «развитие националистических идеологий»;

3) экономическая модернизация, отличающаяся от индустриализации более глубокими экономическими изменениями;

4) социальная модернизация, предполагающая рост грамотности, урбанизацию и упадок традиционного авторитета104. Как видим, данное понимание авторами модернизации более относится к процессам перехода к постиндустриальному либеральному обществу.

В нашем исследовании понятие модернизации используется в более широком смысле и экстраполируется на весь период, когда российский «ein Welt fur sich» - «мир для себя», по выражению Ф. Броделя105, со времен Петра I стал открываться для европейского мира и втягиваться в жесткую конкуренцию со странами западной цивилизации. Методология исследования этого процесса, ориентированная на изучение особенностей перехода от статичного к динамичному обществу, разработана А. С.

Ахиезером, который предупреждает, что теория модернизации, в тех е формах, выработанных на эмпирическом материале стран третьего мира и западных стран, «видимо, может быть принята лишь как некий ориентир и не должна заслонять задачи исследования специфики отечественного опыта модернизации»106.

В то же время деление модернизаций на оригинальные, спонтанные (т.

е. характерные для стран, перешедших к рационализированным структурам в результате органического постепенного развития внутренних процессов) и вторичные, «отраженные» (т. е. характерные для отставших по каким-либо причинам стран и стремящихся использовать передовой опыт) имеет ограниченную основу107. Фактически оно сводит вс богатство и Аберкромби Н., Хилл С., Тернер Б.С. Социологический словарь. Казань, 1997. С.

175.

Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск, 1993. С. 87.

Модернизация в России и конфликт ценностей. М., 1994. С. 6-7.

См.: Лапкин В.В., Пантин В.И. Ритмы международного развития как фактор политической модернизации России // Полис. 2005. №3. С.44- многообразие мирового опыта к однолинейному и однонаправленному спиралевидному или возвратно-поступательному движению к его высшей и последней ступени - западной либеральной модели цивилизации. При таком подходе изучение своеобразия той или иной страны вольно или невольно сводится, в конечном счете, к выяснению их соответствия или несоответствия данной идеально типической модели, а исследователи (вольно или невольно) превращаются в пристрастных судей.

Односторонность такой методологии была подвергнута критике ещ в ХIХ в. Ощутимый удар по прямолинейному восприятию прогресса нанес И.

Гердер, считавший примитивными представления о механическом приросте человеческих знаний, как движущей силе истории. Источник исторического развития он видел в своеобразии духовной культуры различных народов и был убежден в невозможности уподобления одного народа другому108. Э.

Дюркгейм считал, что невозможно определить единый масштаб полезности или вредности социальных явлений, абсурдно устанавливать критерии цивилизации. Он считал, что «последовательный ряд обществ не может быть изображен геометрической линией, он скорее похож на дерево, ветви которого расходятся в разные стороны»109. А. Тойнби определял цивилизации как «...целостности, чьи части соответствуют друг другу и взаимно влияют друг на друга»110.

В российской общественной мысли, кроме славянофильского взгляда по этому вопросу, очень резко высказывался Н. Я. Данилевский. Его концепция самобытных культурно-исторических типов основывалась на сформулированном законе «непередаваемости начал цивилизации», в соответствии с которым «каждый тип вырабатывает е для себя при большем или меньшем влиянии чуждых, ему предшествовавших или современных цивилизаций»111. П. А. Сорокин, доказывая несостоятельность отыскания и описания «вечных законов прогресса и эволюции», подчеркивал, что линейный тип изменения лишь один из возможных, причем один из менее вероятных, так как человек, общество и культура «подвержены постоянному влиянию неорганических, органических и социокультурных сил». По его мнению, огромное число обществ и групп прошли в своем развитии не те этапы, которые описываются соответствующими «законами эволюции прогресса», и в отличной от предписанной этими «законами» временной последовательности. «Иные группы показали регресс от более поздних стадий к более ранним. И наконец, в жизни каждого индивида, группы и См.: Уткин А.И. Россия и Запад: мир общечеловеческих ценностей или планетарной разобщенности// США. Экономика. Политика. Идеология. 1997. № 3. С. 73.

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М., 1991.

С. 507.

Цит. по: Уткин А.И. Указ. соч. С. 75.

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 91.

человечества в целом можно обнаружить существование множества стадий развития - от самых ранних до наиболее поздних»112.

В современной западной политологии наряду со сторонниками однолинейного прогресса мира в сторону западной цивилизации, наиболее откровенно сформулированного в «манифесте» Ф. Фукуямы «Конец истории»113, имеется большое количество ученых, признающих, что «существуют альтернативные пути создания альтернативных моделей модернизации» и не нужно «больше пытаться установить всеобщую последовательность универсальных стадий экономического и политического развития»114. По мнению М. Догана и Д. Пеласси, необходимо иметь общую концепцию, выработанную на основе опыта западных стран, чтобы оценивать реальность развивающегося мира, но не абсолютизируя исходных гипотез. Такой подход способствует лучшему пониманию того, что развитие - «это не однонаправленное движение, а процесс, активно формируемый различными и своеобразными культурами и традиционными институтами...

это процесс, идущий с поворотами и обходами, которые, однако, нельзя считать явными неудачами или отставанием. Это процесс, идущий не к созданию универсальной либерально-демократической модели общества, но ведущий к различным политическим и социальным формам...»115.

Этот раздел посвящен анализу взаимосвязей менталитета крестьянства (как большинства населения дореволюционной России) и проблем модернизации, понимаемой как стремление разрешить внутренние противоречия с помощью реформ и революций. Модернизация исследуется нами не с точки зрения ее соответствия западным образцам, на которые, по большей части, ориентировались реформаторы, или идеологическим конструкциям революционеров, а с точки зрения ее нацеленности на создание внутренних источников динамичного саморазвития, совпадающих по своим ценностным основам с ментальными структурами крестьянства.

Такой подход позволяет разобраться не только в причинах неудач дореволюционных реформ «вдогонку» и в трагических последствиях революционной социалистической модернизации, но и в современном кризисном положении российского общества, чтобы найти наиболее безболезненный выход из него.

Проблема роли крестьянского менталитета в реализации реформ и, в свою очередь, их воздействие на эволюцию ментальных структур является одной из самых сложных и актуальных. Не случайно оценки деятельности Петра I, как реформатора, который, по словам В.И. Ленина, «ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства»116, различаются, Сорокин П.А. Социокультурная динамика и эволюционизм // Американская социологическая мысль: Тексты. М., 1994. С. 366-367.


Фукуяма Ф. Конец истории// Вопросы философии. 1990. № 3. С. 134-148.

Доган М., Пеласси Д. Сравнительная политическая социология. М., 1994. С. 23.

Там же. С. 22.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 301.

главным образом, в зависимости от оценок последствий реформ для крестьянства. Уже славянофилы, первые поставившие под сомнение однозначно положительную оценку деяний Петра I, связывали это не только с тем, что сближение с Западом, по их мнению, не было действием народной воли и привело к тому, что «жизнь власти государственной и жизнь духа народного разделились даже местом их средоточения» (А.С. Хомяков), но и с тем, что государство стало вторгаться во внутреннюю жизнь народа. По мнению А. С. Хомякова, даже крепостное состояние введено Петром, так как только в его правление «закон согласился принять на себя ответственность за мерзость рабства, введенного уже обычаем»117.

В чем проявилось наиболее существенное воздействие реформ Петра I на крестьянство? В 1723 г. Петр предписал объединить черносошных крестьян русского Севера, инородцев Поволжья, пашенных крестьян Сибири, однодворцев Юга в единую группу, получившую название «государственные крестьяне». Этим подчеркивалось, что невладельческие, негородские группы населения, составляющие одну пятую населения страны, не остаются в неопределенном состоянии, объявляются принадлежащими государству, которое с них взимает подушную подать в увеличенном размере, приблизительно равном денежному эквиваленту повинностей крепостных крестьян. Это привело к ужесточению государственного контроля, ограничению юридических прав и возможностей этих свободных прежде социальных категорий. Привязанные к тяглу, фактически лишенные права пространственного и социального перемещения, государственные крестьяне становились своеобразными крепостными государства, резервуаром, из которого русские самодержцы черпали людей для подарков своим сановникам и фаворитам. После секуляризации к этому резервуару были добавлены «экономические» крестьяне, а также казенные западных территорий и Закавказья, украинские казаки и другие.

Более того, мы не разделяем утверждения, что во время проведения податной реформы в деревне «Петр I ликвидировал тысячелетний институт холопства, существование которого коренилось не только в идущих с древности традициях домашнего рабства, организации русской армии, но и в экономической потребности иметь категорию зависимого населения, обслуживающего помещика на барской пашне и в домашнем хозяйстве»118.

Да, действительно, дворовые люди, состоявшие в значительной части из холопов, были включены в единый подушный оклад «дабы вечно с крестьянами» быть в тягле и зависимости от помещика. Формально это означало повышение их рабского статуса до статуса крепостных. Однако вся последующая история крестьянства свидетельствует, что реально помещики понизили статус крепостных до уровня холопов. Самым наглядным свидетельством ломки традиционного менталитета крестьянства стала торговля людьми, в том числе с разделением семьи и без земли. Последние См.: Хомяков А.С. О старом и новом. Статьи и очерки. М., 1988.

Власть и реформы. От самодержавия к советской России. СПб., 1996. С. 143-144.

обстоятельства были особенно болезненными, так как разрывали вс мироощущение и мировосприятие крестьян и превращали их в апатичных и безынициативных рабов. Начатый при Анне Иоановне процесс лишения крепостных крестьян даже тени юридических прав окончательно завершился в екатерининский «золотой век» дворянства. Они уже не присягали на верность государю, их без суда и следствия ссылали в Сибирь на поселение и в каторжные работы по одной лишь воле помещиков.

Значительное усиление барщины в структуре повинностей крестьян, отмечаемое большинством исследователей119, отражало, на наш взгляд, не только и даже не столько процесс ориентации помещичьих хозяйств на рынок, сколько процесс «похолопления» зависимого крестьянства. Восстание Е. Пугачева показало, насколько сильно этот процесс не соответствовал ментальным представлениям крепостных крестьян о своем положении и во что могли выплеснуться их терпение и покорность.

Тяготы налогообложения во времена Петра I возросли втрое. Замена поземельного налога подушным фактически уничтожила частное владение крестьян, стимулировав уравнительное землепользование и окончательно превратив крестьянскую общину в передельную. Это ещ более укрепило архаические ментальные структуры крестьянства, ориентированные на коллективное выживание и надолго заложило стойкое недоверие и негативное отношение к правительственным реформам. По мнению В. Л.

Дьячкова, «важнейшей стороной и условием формирования крестьянского менталитета, поведения, отношений с властью было то, что государство и крестьянство, город и деревня сосуществовали и развивались в противоположно различных типах хозяйственной, общественной, политической, культурно-идеологической подсистем». Соответственно, формировались две субкультуры, два менталитета, совпадающие лишь отчасти, а в большей степени - разнонаправленные.

Оценивая последствия реформ Петра I для крестьянства, следует подчеркнуть, что «большой скачок» в западную цивилизацию не состоялся.

Образно говоря, российское общество представляло собой не «рысистого скакуна», которого можно было заставить «пришпориванием» преодолеть дистанцию, отделявшую его от Европы, а скорее «тяжеловоза», запряженного в сверх меры нагруженную крепостничеством телегу, с трудом передвигавшуюся в специфических природно-климатических и социально экономических условиях российских просторов. «Вздыбить» удалось лишь часть производительных сил, связанных с обеспечением военной промышленности, однако за счет примитивизации и деградации основы народной жизни - е сельского хозяйства. В результате «телега» оказалась настолько перегруженной, что отставание неизбежно нарастало. Главное, на См.: Тихонов Ю.А. Помещичьи крестьяне в России: Феодальная рента в Х11 начале ХУ!! вв. М., 1974.

Дьячков В.Л. Русские крестьяне и государство (О влиянии некоторых формирующих факторов на сознание и судьбу деревни) // Крестьяне и власть. Тамбов, 1995. С. 25.

наш взгляд, заключалось не только в том, что ценой внутреннего разорения Россия возведена была в ранг европейской державы и продолжала истощать себя участием во всех внешнеполитических авантюрах, но в ещ большем утеснении источника внутреннего саморазвития, в вытравлении в крестьянском менталитете стимулов к хозяйственному развитию и совершенствованию.

Думается, эти особенности позволили А. Ахиезеру констатировать, что уже в ХVIII в. Россия встала на путь «промежуточной» цивилизации, в результате чего е развитие приобрело зигзагообразное движение, при котором модернизации раз за разом отбрасывались, шли трудно и на совершенно иной основе, чем на Западе121. Промежуточная цивилизация как переходная форма от традиционной статичной к нетрадиционной динамичной, оказалась неспособной завершить этот переход. А. Ахиезер связывает эту неспособность, главным образом, с расколом как важнейшей социокультурной категорией России122. Однако экстраполяция автором этой категории на ХVIII в., на наш взгляд, не совсем правомерна. Говорить о столкновениях статичной и динамичной цивилизации и их ценностей, образцов, норм и идеалов в России ХVIII века - это большая натяжка. Ни сам Петр, ни тем более последующие за ним представители политической, экономической и духовной элиты не усвоили главные принципы и источники органически развивающейся динамичной цивилизации. Модернизация проводилась, в основном, на уровне средств и форм при игнорировании необходимости сдвига в ценностях и менталитете.

Но раскол действительно был, правда иного свойства: между субкультурой российской аристократии, поверхностно усвоившей внешние проявления западных культурных ценностей, и субкультурой крестьянства, лишенного паразитирующей российской элитой не только свободы хозяйствования, но и личной свободы, в менталитете которого господствовали архетипы выживания.

Воздействие цивилизации, сложившейся в Западной Европе, на российское общество, возраставшее по мере модернизации России, размывало российскую специфику. Происходило это, однако, в основном в верхних эшелонах социальной пирамиды. Верхи, в отличие от общества в целом, активно всасывали принятые там ценности, черты образа жизни, типы общения, моды. В результате возник феномен «расщепления» российской культуры, который не только не устранил е специфику, но ещ в большей степени е усилил123.

Какие ценности динамичной цивилизации могли нести для крестьянства говорящие на французском языке и читающие Вольтера Модернизация в России и конфликт ценностей... С. 50-51.

См.: Ахиезер А.С. Россия - расколотая цивилизация?... Самобытность России как научная проблема // Отечественная история. 1994. № 4-5. С. 3-25.

Галкин А. О цивилизационной характеристике // http://www.politobraz.ru/avtorskaya-kolonka/2009-02-16/o-tsivilizatsionnoy harakteristike.htmlПросмотр 4 июля крепостники? Заставить носить немецкое платье или работать на барщине по новейшей агротехнологии? А потом возмущенно писать, как, например, помещик-экспериментатор В. Н. Самарин: «Я все силы употребляю сделать пользу крестьянам и доставить им добро. А они, напротив того, все силы употребляют обманывать меня и причинять мне убытки»124. А затем рассуждения о «лености», «тупости» русского мужика, его невосприимчивости к «аглицким» усовершенствованиям в хозяйстве и т. д. и т. п. Не из подобных ли рассуждений современные исследователи делают вывод, что «в фундаменте русской общины нет ценностей, стимулирующих хозяйственную деятельность индивида»125. Думается, здесь все поставлено с ног на голову. На деле, само сохранение и укрепление общинных ценностей в менталитете есть результат многовекового отсутствия внешних условий для развития хозяйственной инициативы и зависели они отнюдь не от самого крестьянства.


Это подтверждает ход последующих аграрных реформ в России. В ХIХ в. носители динамичной цивилизации в России были налицо, хотя в отличие от Запада, их выдвинула не столько нарождающаяся буржуазия, сколько расслаивающаяся российская аристократия, осознавшая порочность крепостнических отношений. Это предопределило специфику аграрной реформы. Предшествующую ей дискуссию западников и славянофилов кратко можно охарактеризовать следующим образом: одни руководствовались мифологическими представлениями о самобытности России и преувеличивали роль общины, другие - столь же мифологизированными представлениями о Западе и негативных сторонах общины. Правительство избрало вариант более близкий к славянофильской концепции, хотя и интерпретированный в пользу дворянства.

Почему была сохранена община вместо передачи земли в личную собственность? У советских историков было распространено объяснение, что самодержавие видело в общине свою политическую опору. Оно, по сути, повторяет мнение С. Ю Витте, который писал: «С административно полицейской точки зрения она также представляла более удобства - легче пасти стадо, нежели каждого члена стада в отдельности»127. Думается, кроме этого нужно учитывать реальные социально-экономические и организационные обстоятельства. К моменту реформы самодержавие подошло с казной, опустошенной расходами на провалившуюся Крымскую войну, с непомерно возросшими бюджетными потребностями, ибо Цит. по: Александров В.А. Сельская община в России (ХУ11 - начало Х1Х в.).

М., 1976. С. 63.

Бороноев А.О., Смирнова П.И. Россия и русские. Характер народа и судьбы страны. СПб., 1992. С. 63.

Подробнее см.: Вилков А.А. Роль общественно- политических взглядов историков середины изучении и оценках крестьянской общины // Исторические воззрения как форма общественного сознания Материалы науч. межвуз. конф. (Саратов, 2-4 июня 1993 г.). Саратов, 1995. С. 80-90.

Витте С.Ю. Воспоминания. В 2-х т. М.-Л., 1923. Т. 1. С. 50.

предстояло отстроить новый флот и перевооружить армию. Поэтому власть не могла позволить себе ничего иного в деле выкупа, как только долгосрочную кредитную операцию, а все разговоры о компенсации помещикам за счет государственной казны были бесполезны перед фактом финансового дефицита128. Выжать необходимые налоги и платежи с каждого крестьянина отдельно в тех условиях представлялось невозможным, гораздо проще было оставить фискальную функцию за общиной на основе круговой поруки.

Негативное отношение к реформе определялось не только половинчатостью, с точки зрения крестьянства, решения земельного вопроса, но и возрастающей тяжестью налогового бремени, в связи с потребностями индустриализации. За 40 пореформенных лет государственные расходы увеличились в три раза и удовлетворялись они, в основном, за счет крестьянства. В совокупности с выкупными платежами они не только не способствовали серьезному развитию товарно-денежных отношений в деревне, но и содействовали сохранению ментальных архетипов коллективного выживания, особенно с учетом массового голода. Не стимулировали зарождение рыночных ценностей и взаимоотношения с дворянами-землевладельцами. Значительная часть их земли (особенно «отрезки», составляющие одну пятую дореформенных крестьянских наделов) арендовалась крестьянами не на капиталистических условиях, а за отработки. Фактически они были продолжением барщины, построенной уже не на личной, а на экономической зависимости.

До реформы крестьяне были убеждены в том, что хотя они лишены личных прав, но земля находится в их неотъемлемом пользовании129. Способ осуществления реформы вызвал определенные сдвиги в структуре крестьянского менталитета под давлением товарно-денежных отношений, но они в значительной степени нейтрализовывались ожиданием «настоящей воли». Думается, в этом заключалась главная причина недостаточной результативности и столыпинской реформы.

Проблема е целей и результатов до сих пор трактуется неоднозначно.

В советское время наиболее распространенной была точка зрения, что первоочередной задачей реформы было создание слоя крепких крестьян собственников, являющихся политическим оплотом самодержавия в деревне130. Другие - подчеркивали незаинтересованность дворянского лобби в создании конкурентоспособных крупных фермерских хозяйств и поэтому в качестве главной цели выделяли формирование класса мелких собственников131. Наиболее аргументированной представляется точка зрения П.Н. Зырянова, что приоритетной задачей для П.А. Столыпина было именно Власть и реформы... С. 319.

Слепнев И.Н. Новые рыночные реалии и их преломление в менталитете пореформенного крестьянства// Менталитет и аграрное развитие России... С. 225.

См.: Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963;

Герасименко Г.А. Борьба крестьян против столыпинской аграрной политики. Саратов, 1985.

Кризис самодержавия в России (1895-1917). Л., 1984. С. 355-357.

разрушение общины132. Выяснение этих оттенков необходимо для того, чтобы определить, что было целью преобразований, а что средством (или необходимой предпосылкой) для реализации. От этого зависит и выяснение господствующих ментальных архетипов крестьянства и их роли в ходе реализации реформы, а также ответ на будоражащий до сих пор наших «западников» вопрос: почему большинство российских крестьян не увидели очевидных выгод от введения частной собственности на их землю и продолжали держаться за уравнительно-общинное землепользование.

Действительно, если допустить, что задачей номер один для Столыпина было насаждение хуторов и отрубов, то трудно объяснить содержание указа 9 ноября 1906 г. Нельзя не согласиться с П. Н. Зыряновым, что наиболее разработанной является та часть указа, в которой определяется порядок укрепления в собственность чересполосного надела133. Но в таком случае процесс сведения земли в отруб или выселения на хутор не только не облегчался, но и получал серьезные препятствия. Вклинившиеся в общинные земли чересполосные наделы собственников затрудняли коренные переделы, с помощью которых только и было возможно компромиссное размежевание и распределение земель для желающих выйти на хутор или отруб за пределами общины. Если же признать, что такой компромисс не был нужен, что самоцелью преобразований было ускоренное разрушение общины, то логика реформаторов объяснима: расколоть общинное землевладение изнутри, создать конфликтные ситуации, препятствующие переделам. Тем самым искусственно создавалась предпосылка, стимулирующая процесс формирования частнособственнических отношений в деревне.

В то же время, вряд ли можно однозначно согласиться с мнением Н. Г.

Рогалиной, что глубоким стратегическим замыслом реформы было «создание новых форм социально-экономического быта, обстановки уважения к собственности вообще»134. Как раз последнего вообще реформа и не создавала. Действительно, она соответствовала ментальности тех, кому стало тесно в рамках общины с е принудительным севооборотом и уравнительными земельными переделами и тех, для кого надел был обузой и он стремился от него избавиться. Они-то и вышли из общины. Однако для большинства, сохранивших общинный менталитет, обстановки уважения к собственности вообще реформа не создавала по одной простой причине формы и методы е административного проведения не отличались уважением к их общинной собственности. Общинники отвечали «взаимностью» и сопротивлялись, используя богатый арсенал воздействия:

от остракизма, до прямых угроз и действий.

Данные о количестве вышедших из общины и укрепивших землю в личную собственность чрезвычайно разнятся. По данным С. М. Дубровского, См.: Зырянов П.Н. Крестьянская община Европейской России в 1907-1914 гг. М., 1992.

Там же. С. 78-79.

Рогалина Н.Г. Реформаторство ХХ века и крестьянский менталитет// Менталитет и аграрное развитие России... С. 228.

на 1 января 1916 г. таковых было 2,5 млн. домохозяев (22%) на площади в 16 млн. дес. (14% общинной земли)135. В. П. Данилов определял показатель численности крестьянских дворов, не состоявших в общинах, от 4 до 5 млн., т. е. от 27 до 33% общего числа136. П. Н. Першин считал, что накануне 1917 г.

«немного меньше половины всех крестьянских дворов Европейской России оставалось в старой поземельной общине», владея при этом: общинно 42,9%, подворно - 57,1% земли137. На данные последнего иногда ссылаются современные мифологизаторы личности П. Столыпина, хотя завышенность их очевидна138.

Еще один миф, который активно используется радикальными сторонниками введения частной собственности на землю, - это объяснение сельскохозяйственного подъема в России перед первой мировой войной следствием, главным образом, усиления собственнического начала в деревне.

В этом случае еще непонятнее становится патриархальное упрямство общинного «быдла», не замечающего более выгодного положения своего частновладельческого соседа. Конечно, можно объяснить это тем, что «вся хозяйственная деятельность крестьянина-общинника не позволяла ему ориентироваться на два первоначальных модуса социальной значимости человека - Мастерство и Хозяйство»;

что не было «в чести у общинников и Богатство. Оно скорее признавалось отрицательной ценностью»;

что «социальную значимость в общине можно было получить на нравственно одобряемых и законных основаниях лишь (выделено мною. - А. В.) за счет «высших» модусов е, то есть Святости, Знания, Славы (причем в весьма специфических формах), и за счет природных качеств»139. Эти представления об особенностях российского крестьянского менталитета, укладывающиеся в упрощенную и одностороннюю либеральную схему, несправедливы в силу своей абстрактности, исторической неконкретности и научной некорректности.

Одним из примеров может служить определенная алогичность в рассуждениях Е. Старикова. Переход сибирского крестьянства в конце Х1Х в. от индивидуального к общинно-передельному землевладению в результате земельного «утеснения» Стариков рассматривает как «лабораторно-чистый»

эксперимент (т. е. в отсутствии помещиков и особого давления царизма), показывающий различия субъективных мотивов поведения русских сибиряков и американских пионеров в аналогичных условиях. Заложены они в «социальном генотипе» русских, поддавшемся давлению малоземельных крестьян по линии «морализующей проповеди социальной справедливости». В то же время, комментируя данные о значительном Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963.С. 199.

Данилов В.П. Об исторических судьбах крестьянской общины в России// Ежегодник по аграрной истории. Вологда, 1976. С. 106.

Першин П.Н. Аграрная революция в России. М., 1966. С. 97.

См., напр.: Селюнин В. Истоки// Новый мир. 1988. № 5. С. 185.

Бороноев А.О., Смирнов П.И. Указ. соч. С. 69-70, 75.

Стариков Е.Н. Указ. соч. С.333-334.

подъеме сибирского сельскохозяйственного производства и его товарности в годы перед первой мировой войной, особенно в области маслоделия, Стариков патетически вопрошает: «Что случилось с «чалдонами», куда девалась их уравнительная психология, какая мутация произошла с социальным генотипом? Ответ прост: из редистрибутивно-удушающей среды они попали в рыночный питательный раствор. Вот и вс объяснение «чуда»141. Оказывается, натуральность или рыночность крестьянских хозяйств зависят не только от социального генотипа, но и от «питательного раствора» в виде железных дорог, наличия рынка сбыта, перерабатывающих артелей и кооперативов и многого другого. А ведь за двадцать лет менталитет кардинально измениться был не в состоянии.

Поэтому все рассуждения о распространенных представлениях русского крестьянства «жить бедно, но как все» - это лишь половина правды.

Вторая заключается в том, что в его менталитете никогда не исчезал архетип «жить лучше за счет своего труда». В условиях развития товарно-денежных отношений этот архетип трансформируется в «утилитаризм», по определению Ахиезера, и в этом качестве оказывает вс возрастающее давление на все стороны общинных отношений. Именно в это время наиболее дальновидные российские промышленники стали пропагандировать тезис «крестьянская изба - лучший рынок», вследствие которого произошел определенный прорыв в крестьянском натуральном хозяйстве и оно становится все более зависимым от рынка в удовлетворении предметами первой необходимости. Производство дешевой обуви, тканей, скобяных изделий, керосиновых ламп и других бытовых товаров сделало их общедоступными и стимулировало стремление жить лучше за счет увеличения связей общинных хозяйств с рынком.

Усиление утилитарного архетипа в структуре общинного менталитета не привело к коренной его трансформации (у большинства) в сторону частнособственнического. Причин тому много, но ключевыми, на наш взгляд, являются две. Первая состоит в том, что критики тормозящей роли общины в деле сельскохозяйственного прогресса чаще всего апеллировали или к положительному опыту западного крестьянства, или к отдельным регионам России (западные, южнороссийские, малороссийские и некоторые другие со своей специфической историей)142. Для крестьян такая аргументация ничего не значила в силу консервативной прагматичности, они верили тому, в чем могли убедиться наглядно. А наглядность эта свидетельствовала, что никаких серьезных улучшений ни в хозяйствовании, ни в уровне жизни у крестьян-собственников в «общинных» губерниях не наблюдалось. Защитники общинного землевладения не могли не признать очевидного факта рутинного состояния российской деревни, но считали, что Там же. С. 360.

См., напр., Бар Ф.Ф. Главные причины упадка и задолженности крупного и среднего землевладения, крестьянских общинных хозяйств и меры к коренному преобразованию. СПб., 1903.

основная причина заключается не в общине, а в совокупности конкретно исторических обстоятельств, одинаково воздействующих на характер и способы обработки земли, независимо от форм землевладения.

На положительное отношение крестьян к многополосице указывал В.

Трирогов, отметив, что сами общинники Саратовской губернии видят в этом спасение, крепко придерживаясь теории вероятностей в отношении климатическом. «Даже частный ежегодный съемщик земли избегает представляющейся ему возможности снять в одном месте, в одном участке десятин и, придерживаясь той же теории вероятностей, снимает в одном и том же поле несколько участков» 143.Авторы отмечали, что как результат наследования, купли, продажи, дарения, аренды чересполосица при подворном владении выражается ещ в более резкой форме, чем при общинной144. По мнению В. П. Воронцова, общину нельзя считать важным препятствием прогрессу в ряду других факторов и, прежде всего, неграмотности крестьянства и его косности. В качестве аргументов он приводил многие факты, в частности, что у крестьян-собственников обработка земли такая же, как и в общине145. Примечательно, что на это указывали не только приверженцы сохранения общины. Например, С. Н.

Булгаков прямо подчеркивал, что сравнивать нужно не формы землевладения, а формы хозяйства, а последние зависят от развития промышленности и народного хозяйства в целом146.

Можно согласиться с данными авторами в той части, что первопричиной отставания сельского хозяйства являлись не столько имманентно присущие общине недостатки, сколько конкретно-исторические факторы развития деревни, одинаково воздействующие на все формы землепользования. Не случайно основной акцент они делали на снижении налогового гнета, строительстве школ, создании сельхозучилищ, просветительской и практической работе агрономических и зооветеринарных служб, оказании кредитной и материально-технической помощи деревне и тому подобных мероприятиях.

Вторая причина сохранения общинного менталитета тесно связана с первой и заключается в том, что община не оставалась неизменной и определенным образом подстраивалась под изменившиеся условия. Как и в частновладельческих хозяйствах, исследователи отмечали переход от трехполья к многополью, внедрение технических культур, новых орудий труда, улучшенных пород скота, использование кредита, создание кооперативов и тому подобные новшества в общине, которые повышали е эффективность и поэтому не давали возможности убедиться в Трирогов В.Г. Община и подать. М., 1887. С. 89-90.

Карелин А.А. Общинное владение в России. СПб., 1893;

Тернер Ф. Государство и землевладение. СПб., 1896. Ч. 1. С. 183-186.

Воронцов В.П. Возвышение сельскохозяйственной культуры и община. Б.м. Б.г.

С. 65-66.

Булгаков С.Н. Аграрный вопрос. М., 1908. С. 249, 332.

преимуществах выделившихся хозяйств147. Можно согласиться с мнением американского исследователя С. Л. Хока, что «слишком большое внимание уделялось недостаткам крестьянской общины и очень мало - потенциальным возможностям увеличения эффективности производства, которые возникали после освобождения крестьян благодаря новым рыночным отношениям в землепользовании»148.

В полной мере это относится и к столыпинской реформе. Чтобы создать крепкое крестьянство, его нужно было обеспечить усовершенствованными орудиями труда, лучшим рабочим и продуктивным скотом, семенами, денежными кредитами. В решении этой задачи было сделано очень мало, так как финансовое обеспечение реформы изначально было минимальным. По мнению А. П. Корелина, крестьянство было предоставлено самому себе и пользовалось, в основном, средствами собственной кредитной кооперации. Но и тут управление мелким кредитом отмечало, что ссуды использовались, в большей мере, для поддержания хозяйства на прежнем уровне, чем для его улучшения149. В таких условиях у зажиточных крестьян были основания не торопиться уходить из общины.

Оставаясь внутри не, было удобнее пользоваться общественными выгонами и лесами, арендовать наделы бедняков. Не случайно, среди выходивших из общины преобладала беднота150. Последняя, став хуторянами и отрубниками, продолжала оставаться беднотой. Обследовавшие их представители власти вынуждены были признать их «слабость» и «маломерность». 155-179 тыс.

хуторян и отрубников на надельных землях полностью или частично продали свои участки. А уж их-то владельцы явно собирались осесть надолго. В только что созданных участковых хозяйствах начались семейные разделы, восстанавливавшие чересполосицу. Отделившиеся от общины не стали классом «крепких собственников» и не смогли обеспечить устойчивого прогресса сельского хозяйства151. А подъм сельскохозяйственного производства в 1909-13 гг. объясняется многими факторами, и не в последнюю очередь, благоприятными погодными условиями152. Рост частнособственнических хозяйств в этом ряду занимает далеко не первое место. «Маяки» фермерского пути не увлекли за собой основные массы российского крестьянства. Могли ли они серьезно повлиять на эволюцию большинства общинного крестьянства? Вряд ли. Это объясняет и почти полное отсутствие сопротивления со стороны таких крестьян-собственников «черному» переделу их земли в 1917-18 гг.

Кауфман А.А. Земля и культура. К вопросу о земельной реформе. М., 1906.

Хок С.Л. Мальтус: рост населения и уровень жизни в России (1861-1914 гг.)// Отечественная история. 1996. № 2. С. 49.

Корелин А.П. Сельскохозяйственный кредит в России в конце ХIХ - начале ХХ в. М., 1988. С. 187.

Зырянов П.Н. Указ. соч. С. 121.

Власть и реформы... С. 295.

.Хорев Б.С. Естественно-природный фактор и возможные модели экономического развития России// Социально-политический журнал. 1996. № 3. С. 27.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.