авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |

«Вилков А.А. Николаева А.А. Российский менталитет и перспективы социал- демократии и левоцентризма в политической жизни России ...»

-- [ Страница 3 ] --

Таким образом, в процессе эволюции крестьянского менталитета в нм причудливым образом переплелись приоритет коллективистских ценностей и индивидуальный утилитаризм, патерналистские представления о роли социума и семейно-личностные права и обязанности, терпеливость и максимализм, православные и языческие ценности, вера в «доброго» царя и недоверие к реформаторским начинаниям сверху, консерватизм и бунтарство, природный прагматизм и нерасчетливость и тому подобные структурные антиномии. Типологически, такой менталитет представляет собой не ядро, сложным образом структурированное, а эллипс153, объединяющий в единое целое два ядра, находящихся по отношению друг к другу в постоянном напряженном взаимодействии. Подобная схема позволяет объяснить не только дуалистичность русского национального характера, но и осмыслить его роль в гигантских революционных катаклизмах и небывалом по масштабам и продолжительности социальном эксперименте в Советской России.

Двоецентричный менталитет представляет собой особую питательную почву для антиэтатистских представлений, которые в отличие от Запада не стимулируют становление элементов гражданского общества. А. Ахиезер усматривает в этом источник внутренней дезорганизации и энтропийных процессов, постоянно разрушающих все параметры общества: формы отношений, элементы ранее сложившейся культуры, жизненно важные функции социального организма. По его мнению, сохранение общества, вопреки энтропии, можно объяснить лишь одним - существованием адекватной антиэнтропийной силы, которая сдерживает дезорганизацию в определенных допустимых рамках, возможно, даже повышает уровень организованности, эффективности функционирования154. По сути, на это же нацелена и современная конфликтология, рассматривающая способы реагирования на опасный уровень дезорганизации, которые могли бы повысить способность социальных групп и личности разрешать конфликты, снимать противоречия и тем самым интегрировать общество155.

В то же время вряд ли можно согласиться до конца с тем, что главную ответственность за преобладание энтропийного начала Ахиезер возлагает на все формы жизни соответствующего субъекта: быт, материальное производство, организационные формы жизни, этикет и т. д., считая, что «в критике нуждается весь исторический опыт, породивший эту, по сути, культуру»156.

саморазрушительную Однако процесс выработки представлений, создающих основание для кристаллизации систем социальных отношений, процесс, который является ответом людей на вызов Этот образ использовал для характеристики личности Г.П. Федотов. См.:

Федотов Г.П. Письма о русской культуре// Русская идея. М., 1992. С. 386.

Ахиезер А.С. Дезорганизация как категория общественной науки// Общественные науки и современность. 1995. № 6. С. 43-45.

См.: Здравомыслов А.Г. Социология конфликта. Россия на путях преодоления кризиса. М., 1994.

Ахиезер А.С. Дезорганизация как категория... С. 45.

истории, не может осуществляться всеми социальными субъектами в равной степени - это задача, в первую очередь, политической и интеллектуальной элиты. Именно она во всем мире становилась системообразующим фактором, сдерживающим дезорганизационные процессы в обществе, внедряющим общенациональные ценности в архетипы менталитета различных социальных групп, в том числе и крестьянства.

В России власть чувствовала опасность для стабильности общества, для государства даже на самом низком, повседневном уровне деревенской жизни. В качестве антиэнтропийного противодействия была избрана система контроля и подавления конфликтов в самом зародыше, которая опиралась на крепостничество и абсолютистско-бюрократические структуры. Однако, тем самым общество было лишено важнейшего внутреннего источника саморазвития, а двуядерный менталитет крестьянства продолжал нести в себе потенциальную угрозу сложившейся политической и социально экономической системе. Попытки модернизировать общество «вдогонку» не устраняли этой внутриментальной дихотомии, а зачастую даже усиливали ее.

Реформаторы, как правило, не учитывали особенностей массового менталитета крестьянства, а игнорировали его, либо пытались изменить в «нужную» сторону. В результате крестьянство проявляло вначале пассивную покорность и инерцию, которые постепенно накапливали взрывчатый материал максимализма и радикализма157.

Не сумели повлиять на сближение двух центров в крестьянском менталитете и концепции, заложенные славянофилами и западниками, и дополненные их последователями. На наш взгляд, наиболее аргументировано взаимоотношения между ними по интересующим нас аспектам изложены К.

Касьяновой: «как только речь заходит о национальном, в сознании возникают какие-то глубокие архетипические представления и пробуждается нравственное чувство. И в этот момент самые отъявленные западники присоединяются к славянофилам»158. Глубинный архетипический строй у тех и у других одинаков и различие между этими направлениями только в том, что западники уверены: если перенести в Россию все внешние формы западной цивилизации с е техническими достижениями, наукой, законодательством и государственными формами, - то вс это нисколько не помешает, а только будет способствовать проявлению и реализации наших коренных ценностных идеалов;

некоторые из западников, по-видимому, наивно полагали, что эти ценностные структуры универсальны и лежат в основании европейской цивилизации точно так же, как и в основании нашей, а потому проблемы их объединения друг с другом не существует. В этом и состояла их главная ошибка. Славянофилы же считали, что этот архетипический строй нельзя ввести в европейский образ жизни, а нужно для Маятниковую модель настроений и поведения российского крестьянства в ходе реформ см.: Эйдельман Н. «Революция сверху» в России.., 1991;

Литвак.. Переворот 1861 г. в России: почему не реализовалась реформаторская альтернатива. М., 1991.

Касьянова К. О русском национальном характере. М., 1994. С. 43-44.

него создавать собственную цивилизацию. Но и они не отвергали полностью заимствований с Запада. Их крайние позиции К. Касьянова объясняет полемическим задором159.

Хотя славянофилы были ближе к архетипическим ценностным структурам крестьянского менталитета, но выработать реалистичный конструктивный идеал они не смогли. Вместо этого они одевались в крестьянские поддевки и сапоги, ели крестьянскую пищу, соблюдали обряды, т. е. всеми силами «пытались восстановить народный быт и через него вжиться, вчувствоваться в «народную душу», чтобы там обрести ту правду, которую они так настойчиво искали. А она, эта правда, была в них самих, в их собственном сознании»160. В основе этой ориентации на народ лежало убеждение в том, что народ - это не просто наши «страждущие братья», о которых более благополучные их сограждане должны заботиться и участь которых они должны стремиться облегчить. Народ - нечто несравненно большее. Он - носитель истины, высшей мудрости, недоступной представителям «образованных классов», несмотря на всю их утонченность и все их познания161. Тем самым, ни западники, ни славянофилы, ни их последователи (согласные в своих нравственных реакциях) не смогли отрефлексировать глубинных архетипических структур, лежащих в основании этих нравственных реакций. Только такая рефлексия могла дать фундамент для формулирования ценностей и идеалов, усиливающих «позитивное» ядро крестьянского менталитета и нейтрализующих его «негативную» потенцию. Именно отрефлексированные ценности и идеалы могли стать верным критерием отбора при заимствовании с Запада действительно необходимых в то время элементов цивилизации, потребность в которых ощущалась всеми весьма настоятельно. И только на этой основе можно было писать полноценные политические программы и проекты будущего развития страны. Такая работа, по мнению К. Касьяновой, в то время так и не была проделана162.

Образовавшийся вакуум заполнила революционная идеология во всех ее разновидностях. На протяжении большей части своей дооктябрьской истории эта идеология выступала не просто как оппозиционная официальному идеологическому курсу, но и как прямо противоборствующая ему, как контркультура. Эта линия развития отечественной культуры воплощала в себе более или менее разрушительное начало по отношению к официальной культуре;

она питала своими идеями, образами, настроениями, пафосом революционное движение, революционно-освободительную мысль, развивающуюся нелегально. По мере усиления притеснений со стороны официальных властей, по мере радикализации политических, социально философских и литературно-публицистических воззрений «левая»

Там же.

Там же. С. 45.

См.: Бердяев Н.А. Русская идея// О России и русской философской культуре. М., 1990.

Касьянова К. Указ. соч. С. 45.

контркультура проникалась все большим внутренним ожесточением и экстремизмом. Идеи террора, вооруженной борьбы, захвата власти, насильственного коренного преобразования общества, его политического устройства, культуры, морали все более и более овладевали не только участниками движения, но и всеми, кого увлекали радикальные умонастроения и мечты.

Примечателен в этом отношении пример поведения российского интеллигента в конце ХIХ в. в зажиточном Тункинском крае, приведенный в очерке Н. Астырева. «Интеллигент, попавший в Тункинский край, чувствует себя скверно. Правда идеал сытого довольства крестьян здесь почти осуществлен и находится у интеллигента перед глазами. Правда личность стоит здесь на незыблемом фундаменте и каждый крестьянин может про себя с гордостью сказать «Я сам себе хозяин и никому кланяться не имею ни охоты, ни нужды»... Интеллигенту скучно здесь, в этом хлебном угле, он не видит здесь никакой борьбы, вопиющих нужд и страданий, которые призывали бы его на помощь, и он чувствует себя здесь лишним, потому, что он никому не нужен»163. Отсутствие борьбы на экономической и идейной почве представляется интеллигенту страшным грехом со стороны крестьянства и главная задача видится в борьбе с вековыми крестьянскими предрассудками и преобразовании жизни в соответствии с убеждениями интеллигенции.

Доктрина революционных демократов и народников была теоретической конструкцией, построенной в соответствии с изначально неверно заданными параметрами, определяемыми «социалистической» сутью российской крестьянской общины. Внедрить в сознание крестьян «очищенный» от самодержавных наслоений идеал общинной жизни (не совпадающий с крестьянским) и поднять их на борьбу с самодержавием - вот приоритеты всех сторонников этого течения. Причем, неудачи с распространением «социалистических ценностей» во время «хождения в народ» заставили сконцентрировать силы на решении второй задачи.

Соответственно и акцент делался на обращении к бунтарской, дезорганизующей, разрушительной стороне крестьянского менталитета.

По мнению С. В. Лурье, революционная интеллигенция должна была ставить перед крестьянами самые острые современные вопросы, а не давать на них заранее однозначные и упрощенные ответы-лозунги. На деле же она стремилась не к тому, чтобы крестьянин задал себе вопрос, а к тому, чтобы он прочно усвоил предложенный ему готовый ответ. Двигаясь по пути ответов, революционеры из интеллигенции начали ту цепную реакцию, которая в следующем поколении в конце концов уничтожила их самих, ибо предложенные ими доминанты личностного сознания были обречены на то, чтобы в крестьянской среде стать эрзац-нормами, потому что направлены были не на человека, а на идеал новой жизни, возникающий не из бытийного Астырев Н. Очерки быта населения восточной Сибири// Русская мысль. 1890.

№. 6. С. 77-78.

потока самой жизни, а конструируемый в соответствии с умозрительной схемой164.

Русская леворадикальная интеллигенция не удовольствовалась ролью инженерно-технических работников и интеллектуалов, как на Западе. Она (особенно гуманитарная интеллигенция) главной своей задачей считала освобождение народа от гнета царизма. Насаждая материализм и позитивизм и ориентируясь на западноевропейскую культуру, она, тем не менее, оставалась идеалистической, так как игнорировала насущные потребности как своей среды, так и народа. В результате, как верно заметил В. И.

Коротаев, «заботы о телесном в человеке и природе оказались вне е интереса. Ведь эти заботы связывали бы е с жизнью в данный момент, в настоящее время, а она всей своей мыслью устремлялась в будущее...»165.

Таким образом, трагедия Октябрьской революции и последующих социальных катаклизмов в значительной степени была подготовлена отсутствием идей, способных противостоять расшатыванию и распаду основ существующего строя. Постоянная интеллигентская пропаганда среди крестьянства, поначалу вроде бы не имевшая успеха, тем не менее, даром не прошла: она расшатывала систему существующих представлений, поселяла в людях неверие и недоверие к этой системе, обличала е явные и мнимые пороки, возбуждала социальную ненависть и жажду борьбы против.

.. А когда бунтарский «джин» крестьянского менталитета был выпущен на свободу и заглушил нравственные и религиозные его архетипы, то оказалось, что возбужденная и раскрепощенная масса имеет свои представления о свободе и социальной справедливости, не совпадающие с идеалами тех, кто подталкивал крестьян к революционной борьбе. «Джин» оказался неподвластным своим «освободителям» и в свом жестоком революционном вихре беспощадно прошелся и по их судьбам. Думается, что жестокие слова генерала Деникина, брошенные им Керенскому как обвинение его в развале армии, вполне применимы и по отношению к интеллигенции в целом. Он подчеркнул, что «те, которые сваливают всю вину в развале армии на большевиков, лгут;

что прежде всего виноваты те, которые углубляли революцию..., что большевики - только черви, которые завелись в ране, нанесенной армии другими»166.

Апологеты Февральской революции, как подлинно народной, воспевающие «девять месяцев почти абсолютной свободы»167 и порицающие народ за отказ от этой свободы в пользу диктатуры и тоталитаризма, не акцентируют внимание на изначально обреченной перспективе либеральной См.: Лурье С.В. Как погибла русская община // Крестьянство и индустриальная цивилизация. М., 1993. С. 166-167.

Коротаев В.И. Судьба «русской идеи» в советском менталитете (20-30-е гг.).

Архангельск, 1993. С. 88.

Цит. по: Лукомский А.С. Из воспоминаний// Страна гибнет сегодня.

Воспоминания о Февральской революции 1917 г. М., 1991. С. 75.

Сахаров А.Н. Демократия и воля в нашем отечестве// Свободная мысль.1992. № 17. С. 50.

модернизации в тех конкретных условиях. Главный аргумент - что Февральскую революцию никто конкретно не планировал, что она явилась стихийным ответом на глубочайший социально-экономический и политический кризис, порожденный первой мировой войной.

Действительно, так оно и было, если не учитывать роль интеллигенции в изменении менталитета крестьянства в предшествующий период.

Неподготовленность России к войне, неповоротливость е машины управления сделали неизбежными поражения на фронте и разруху в стране, как и в большинстве воюющих стран. Это, в свою очередь, породило схватку в верхах, в которой обе стороны могли только проиграть. «Атакуя власть во имя реформ, либеральная оппозиция прокладывала дорогу революции»168.

Недовольство рабочих, придавленное после поражения революции 1905- гг. и вновь усиленное войной, слилось с озлобленностью солдат, вырванных из деревни, организованных и вооруженных. В таких условиях революцию не нужно было специально готовить, достаточно было любой искры для неудержимого пожара. Все решили крестьянско-солдатские массы. К ментальным архетипам ожидания помещичьей земли добавились ожидания конца бессмысленной войны. Эти два лозунга и определили судьбу Февральской революции. Новые социальные силы, выступившие на арену политической жизни после свержения самодержавия, не смогли направить реформаторские импульсы в сторону активизации частнособственнических отношений и развития демократии, ибо они не соответствовали массовым ценностям большинства населения.

То, что победа большевиков была не случайной, сейчас вряд ли кто будет оспаривать. Другое дело в осмыслении великого парадокса, заключающегося, по словам американского политолога Д. Митрани, в том, что «марксизм, который был неизменно враждебен к живущим и работающим на земле, во всех случаях пришел к власти на спинах возмущенных крестьян»169. С. Л. Франк по этому поводу отмечал, что существо русской революции не исчерпывается и не выражается адекватно социализмом, «ибо русская революция произведена в конечном счете крестьянами;

крестьянин же нигде - в том числе и в России - не бывает социалистом»170.

Многие мыслители России разных направлений отмечали адекватность большевизма российской духовно-политической традиции, глубокие истоки большевизма171. Из современных исследователей о тесной взаимосвязи большевизма и менталитета крестьянства наиболее последовательно высказался В. Бабашкин. На вопрос, почему марксизм - даже и в такой Власть и реформы... С. 641.

Цит. по: Бабашкин В. Крестьянский менталитет: наследие России царской и России коммунистической// Общественные науки и современность. 1995. № 3. С. 101.

Франк С.Л. Религиозно-исторический смысл русской революции// Русская идея.

М., 1992. С. 329.

См.: Авцинова Г.И. Мыслители России о феномене радикализма// Социально политический журнал. 1997. № 1. С. 187-198.

видоизмененной форме, какой является марксизм-ленинизм - настолько мощно «сработал» как идеологическое обеспечение процесса модернизации великой аграрной страны, он отвечает, акцентируя внимание на том обстоятельстве, «что на ментальном уровне из всех политических партий России большевики были наиболее близки к крестьянам»172. В своей аргументации он отталкивается от концепции В. П. Данилова, что Россия вступила в ХХ век с полукрепостническим режимом в деревне и, следовательно, с нараставшей необходимостью новых реформ, промедление с которыми делало неизбежным революционный взрыв. Он и произошел, причем именно в деревне в 1902 г. «В России начиналась крестьянская революция, на фоне (и основе) которой развертывались все другие социальные и политические революции, включая Октябрьскую 1917 г.»173.

По мнению В. Бабашкина, решение загадки надо искать в том, как «реальности большой крестьянской революции изменяли идеологию большевиков, приспосабливали ее к России»174. С этой установкой нельзя не согласиться, хотя надо отметить, что она отнюдь не нова и лежала в основе большинства историко-партийных трудов советского периода. В то же время ряд аргументов о ментальной близости большевиков с крестьянами вызывает сомнения и возражения. Одним из ключевых является ссылка на авторитет Н.

Бердяева, считавшего, что большевизм гораздо более традиционен, чем это принято думать, что он оказался «наименее утопическим и наиболее реалистическим, наиболее соответствующим всей ситуации, как она сложилась в России в 1917 году, и наиболее верным некоторым исконным русским традициям и русским исканиям универсальной социальной правды, понятой максималистически, и русским методам управления и властвования насилием... Коммунизм оказался неотвратимой судьбой России, внутренним моментом в судьбе русского народа»175. Подтверждает косвенно ментальную близость большевизма и российского крестьянства и характеристика Бердяевым личности Ленина: «В характере Ленина были типически русские черты, не специально интеллигенции, а русского народа: простота, цельность, грубоватость, нелюбовь к прикрасам и к риторике, практичность мысли, склонность к нигилистическому цинизму на моральной основе... Он соединил в себе черты Чернышевского, Нечаева, Ткачева, Желябова с чертами великих князей московских, Петра Великого, русских государственных деятелей деспотического типа... Он соединил в себе предельный максимализм революционной идеи, тоталитарного революционного миросозерцания с гибкостью и оппортунизмом в средствах борьбы, в практической политике»176.

Бабашкин В. Указ. соч. С. 101.

Данилов В.П. Аграрные реформы и аграрная революция в России// Великий незнакомец. Крестьяне и фермеры в современном мире. М., 1992. С. 314.

Бабашкин В. Указ. соч. С. 101.

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 93.

Там же. С. 94.

Как считает В. Бабашкин, это очень похоже на хрестоматийную двойственность крестьянской души: трудолюбие и праздность, бунт и смирение, доброта и жестокость, христианство и язычество, преклонение перед образованностью и презрение к ней и т. д. и т. п.177.

Думается, здесь нужно различать несколько моментов. Во-первых, действительно, большевики не могли не нести на себе отпечаток типичных характерных черт русского народа, но это еще не означает их ментальной близости, а лишь - похожесть, причем не по сущностным качествам. Их двойственность определена различной природой и направленностью двоецентричных менталитетов. У крестьян наличие «негативного», «дезорганизующего» ядра есть не что иное, как своего рода накапливающаяся защитная реакция на внешние обстоятельства, мешающие жить в соответствии с сущностными положительными архетипами.

Системообразующим ядром менталитета крестьянства являются те структуры, в которых отражается его созидающая сущность. Именно они определили укорененные и непоколебимые высокие морально-нравственные качества всего русского народа. Дезорганизующие начала крестьянского менталитета становились определяющими лишь периодически, в виде выброса негативной энергии.

Большевистское двоецентрие изначально имело другое соотношение.

Агрессивно-разрушительное начало было определяющим, в том числе и по отношению к крестьянству. Их «позитивные» ценностные ориентации отнюдь не совпадали с крестьянскими и в качестве конечной цели предполагали ликвидацию крестьянства как класса. Эти хрестоматийные истины вряд ли можно оспорить. Реалистичность большевистской программы вовсе не означала е соответствия ментальным ценностям крестьянства, а лишь свидетельствовала об использовании данных ценностей для достижения кардинально иных целей. Это была своего рода поэтапная «эксплуатация» отдельных, выгодных для большевиков, характерных черт крестьянства. В таком ракурсе действительно можно говорить, что реальности «большой крестьянской революции» изменяли идеологию большевиков в е тактической части, обеспечивающей свержение существующего строя, но отнюдь не стратегические цели, в которых крестьянству места по-прежнему не оставалось.

Можно как угодно относиться к личности В. И. Ленина, но не признавать его гениальных способностей в области тактики революционной борьбы - значит погрешить против истины. Для е теоретического обоснования Ленин постоянно держал в поле своего зрения те процессы, которые мы рассматриваем как эволюцию крестьянского менталитета. Сразу оговоримся, что он интерпретировал их только с точки зрения интересов классовой борьбы, что и определяло его оценки и выводы. Двойственную природу крестьянина Ленин видел в том, что он «труженик» и в этом качестве может и должен выступать союзником пролетариата, а с другой Бабашкин В. Указ. соч. С. 103.

«собственник», которому в социалистическом обществе места быть не может. Эта стратагема оставалась у Ленина неизменной до конца его жизни, включая известную статью «О кооперации», в которой в годы перестройки напрасно искали «новое видение» места крестьянства в социализме, хотя там речь шла лишь о наметках способов «перевода крестьянства на социалистические рельсы», т. е. к тому же раскрестьяниванию.

Суть социальной психологии крестьянства В. И. Ленин видел в том, что угнетение и эксплуатация толкали крестьянина к борьбе. В то же время «собственнический инстинкт отталкивает крестьянина от пролетариата, порождает в крестьянине мечты и стремления выйти в люди, самому стать буржуа, замкнуться против всего общества на своем клочке земли, на своей, как злобно говорил Маркс, куче навоза»178. Думается, что здесь Ленин более точно схватил суть ментальных представлений общинного крестьянства, определяющих перспективу его общественного развития, чем иные современные исследователи, утверждающие, что «образ бедняка всегда больше согласовывался с народным идеалом»179. О вынужденном характере российского крестьянского аскетизма говорилось выше, подчеркнем лишь еще раз, что в ХХ веке утилитаризм серьезно изменил ментальные представления крестьян о лучшей жизни.

По мнению В. П. Данилова, как ни сложно складывались отношения большевиков и крестьянства, они фактически носили характер «военно политического союза»180. Однако союз этот изначально был неравноправным.

Еще в 1905 г. В. И. Ленин, разрабатывая стратегию и тактику руководящей роли пролетариата в назревшей буржуазно-демократической революции и будущей социалистической, так определял союзнические отношения с крестьянством: «пролетариат должен провести до конца демократический переворот, присоединяя к себе массу крестьянства, чтобы раздавить силой сопротивление самодержавия и парализовать неустойчивость буржуазии.

Пролетариат должен совершить социалистический переворот, присоединяя к себе массу полупролетарских элементов населения, чтобы сломить силой сопротивление буржуазии и парализовать неустойчивость крестьянства и мелкой буржуазии»181. Как говорится, «мавр сделал свое дело, мавр должен уйти».

Ничего собственно не изменилось и в 1917 году. Это позволяет понять, каким образом большевикам удалось перехватить инициативу у партии социалистов-революционеров, той партии, которая в своей программе наиболее последовательно шла за требованиями крестьянства и рассматривала их, в основном, как конечную цель революции: социализацию земли и переход е в заведование центральных и местных органов народного самоуправления и уравнительно-трудовое пользование землей «на основании Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 15. С. 341.

Клопыжникова Н. Настроения крестьянства и аграрное реформирование// Свободная мысль. 1995. № 5. С. 19.

Данилов В.П. Указ. соч. С. 339.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 90.

приложения собственного труда, единоличного или в товариществе»182. Как видим, конечная цель - общественная обработка земли - сформулирована гораздо более мягко, хотя также вытекает не из крестьянских требований, а из идеологии самих эсеров183.

Причина победы большевиков заключается не в том, что их социалистические идеалы «обольстили» крестьянство, без чего в аграрной России сама социалистическая революция представлялась бессмысленной и бесперспективной. На это, собственно, и указывали меньшевики во главе с Плехановым, говоря, что в России еще не созрела та «пшеница», из которой можно было бы испечь «социалистический пирог». Для объяснения победы напомню суть ленинской стратегии и тактики в период от Февраля к Октябрю. По мнению Ленина, своеобразие заключалось в том, что сплелись воедино две революции: буржуазно-демократическая, незаконченная, в силу нерешенности аграрного вопроса, и социалистическая. Совершить вторую позволяет именно незаконченность первой, что обеспечивает поддержку со стороны всего крестьянства в борьбе большевиков против Временного правительства, кстати, возглавляемого с лета трудовиком А. Ф. Керенским.

Победу большевикам обеспечили простые до примитивности лозунги:

«Война - дворцам, мир - хижинам!», «Земля - крестьянам, фабрики рабочим!», а вовсе не идеология социализма, о которой большинство крестьян не имело ни малейшего понятия.

Таким образом, анализ попыток модернизации в России свидетельствует, что причинами их проведения стали, прежде всего, вступление России в вынужденный полномасштабный контакт с западноевропейскими государствами и выяснившееся социально экономическое, культурное, а главное - военное отставание России. Это предопределило направленность и способы первых модернизаций.

Россия к этому времени представляла собой гигантский самодостаточный политический организм с очень своеобразной системой социально-экономических, правовых и духовно-нравственных отношений.

Эта самодостаточность основывалась на огромных земельных ресурсах, постоянно расширявшихся за счет военного и мирного присоединения и хозяйственного освоения все новых территорий. Их продолжительное экстенсивное освоение предопределило специфику российского феодализма с нечетко проявленными и оформленными частнособственническими отношениями и особенности его экономического развития со слабо действующими товарно-денежными отношениями. Натуральный характер помещичьих и крестьянских хозяйств и спорадические их связи с рынком, весь образ жизни, его ритм не соответствовали сложившимся к этому времени западным ценностям, на которые ориентировались инициаторы модернизаций.

История политических партий России. М., 1994. С. 157.

См.: Суслов Ю.П. Социалистические партии и крестьянство Поволжья (Октябрь 1917-1920). Саратов, 1994.

В таких условиях необходимость модернизации не была осознана не только основной массой крестьянства, находящегося под вс возрастающим давлением крепостничества, но и большей частью господствующего класса.

Модернизация не имела мощной социальной опоры, естественно подготовленной внутренними социально-экономическими процессами. Не было и соответствующих изменений в менталитете, позволяющих воспринимать смысл, цели и основные условия модернизации. Поэтому е осуществление в значительной своей части носило не просто заимствованный характер, но крайне поверхностный, ориентированный на внешние атрибуты реформирования.

В результате, модернизации не привели к глубоким структурным сдвигам, создающим благоприятные источники внутреннего общественного саморазвития в рамках гражданского общества. Более того, такой тип модернизации подорвал возможность естественного разрешения накопившихся внутренних противоречий политического, социально экономического и культурного развития, исходя из своих собственных, ментально воспринимаемых большинством населения ценностей и предпосылок. Вместо этого Россия стала великой державой, втянутой в общеевропейскую политику, но надолго законсервировавшая ради своей державности удушающую систему крепостничества, лишающую не только крестьянство, но и нарождающуюся буржуазию стимулов самосовершенствования и саморазвития.

Раскол, который произошел в обществе в результате такого догоняющего типа модернизации, привел к формированию настолько противоположных менталитетов господствующего класса и крестьянства, что они перестали понимать и воспринимать представления и ценности друг друга. Поэтому и все последующие модернизации ХIХ-начала ХХ века, которые уже имели определенную социальную базу и идеологию, ориентированные на создание условий для внутреннего раскрепощения и саморазвития общества, тем не менее, не смогли предотвратить трагических революционных событий и модернизационного социалистического эксперимента в России.

1.3. Ментальные основания победы большевистского варианта социал-демократии в России Исторически сложившиеся особенности русского крестьянства впервые были обозначены в период дискуссии между славянофилами и западниками.

Впоследствии именно различное понимание данной специфики обусловило появление разнообразных теоретиков и практиков «крестьянского»

«народнического» социализма.

Общим для всех сторонников «народничества» было признание того, что перспективой справедливого общества для России является социализм.

Однако, в вопросе о том, что представляет собой социалистическое общественное устройство и какими способами и методами к нему двигаться - мнения существенно расходились. Со временем сформировались три основных направления: социалисты-революционеры с опорой на городские слои и крестьянство, ставшие затем самой массовой партией России;

анархисты, сторонники свободной федерации самоуправляемых общин с такими известными во всей Европе деятелями как Михаил Бакунин и князь Петр Кропоткин;

и социал-демократы, с опорой на научную, как им представлялось, теорию социализма и коммунизма и с ориентацией на только становящегося на ноги рабочего класса184.

Однако, сложнейшие и трагические политические процессы в России первой четверти ХХ столетия свидетельствуют, что История не позволила реализовать свой шанс ни анархистам, ни социалистам-революционерам185.

Победу в крестьянской России одержал ленинский вариант социал демократии, что само по себе не может не вызывать вопросов.

Зарождение и развитие социал-демократии в дореволюционной России представляет собой одну из недостаточно изученных страниц в е истории.

Орлов Б. Социал-демократия в России: вчера, сегодня, завтра // http://www.politobraz.ru/novie-publikatsii/2009-02-16/sotsial-demokratiya-v-rossii-vchera segodnya-zavtra.htmlПросмотр 4 июля Авторы не ставят своей задачей в рамках данной монографии исследование идейных оснований и особенностей практической деятельности ведущих партий данных направлений. Подробнее об этом см.: Волин В. М. Неизвестная революция, 1917—1921.

М.: НПЦ «Праксис»: 2005;

Голованов В. Я. Нестор Махно. М: Молодая гвардия, 2008;

Гусев К. В. Партия эсеров: от мелкобуржуазного революционаризма к контрреволюции:

Исторический очерк М.: Мысль, 1975;

Гусев К. В. Рыцари террора. М.: Луч, 1992;

Леонов М. И. Партия социалистов-революционеров в 1905—1907 гг. М.: РОССПЭН, 1997;

Морозов К. Н. Партия социалистов-революционеров в 1907—1914 гг. М.: РОССПЭН, 1998;

Рябов П. В. Краткая история анархизма. Краснодар: Черное и красное, 2000.;

Рябов П. В. Философия классического анархизма (проблема личности). М.: Вузовская книга, 2007.;

Суслов А. Ю. Социалисты-революционеры в Советской России: источники и историография. Казань: Изд-во Казан. гос. технол. ун-та, 2007;

Суслов Ю.П.

Социалистические партии и крестьянство Поволжья. Октябрь 1917-1920 гг. Изд-во СГУ, 1994.

Несмотря на огромное количество работ по истории КПСС советского периода большая их часть была посвящена рассмотрению и обоснованию исторической правоты В.И. Ленина и его сторонников в борьбе с ревизионистским меньшевистским крылом РСДРП186.

За последние два десятилетия появилось достаточно большое количество разнообразных материалов187 и исследований188, представляющих и оценивающих идейную платформу и практическую деятельность меньшевизма в России с принципиально иных позиций.

По данным Ю.Г. Коргунюка, именно меньшевистская социал демократия в начале XX в. была массовым политическим движением в России. В 1907 г. численность Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) составляла 167 тыс. человек (включая членов национальных социал-демократических организаций)189;

она была второй по численности социал-демократической партией в Европе (после СДПГ). В феврале 1917 г.

меньшевики были одной из самых влиятельных партий, представленных в условиях «двоевластия» и в Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, и во Временном правительстве.

Однако в промежуток до Октября 1917 г. влияние меньшевистского крыла социал-демократии неуклонно снижалось. Прямым свидетельством См.: Рубан Н. В. Октябрьская революция и крах меньшевизма. М., 1968;

Исторический опыт борьбы КПСС против меньшевизма. М., 1979;

Подболотов П. А., Спирин Л. М. Классы и партии в гражданской войне. М., 1980;

Спирин Л. М. Крах меньшевизма в советской России. Л., 1988;

Тютюкин С. В. Война, мир и революция.

Идейная борьба в рабочем движении России. 1914 — 1917. М., 1972;

Непролетарские партии России в трех революциях. Сб. статей. М., 1989;

и др.

Меньшевики в 1918 году / Отв.ред. З.Галили, А.Ненароков;

Отв.сост. Д.Павлов.

– М.: РОССПЭН, 1999;

Меньшевики в 1919 – 1920 гг. / Ответ. ред.: Галили З., Ненароков А.;

Отв. сост. Павлов Д. М.: РОССПЭН, 2000;

Меньшевики в 1921 – 1922 гг. / Ответ. ред.:

Галили З., Ненароков А.;

Отв. сост. Павлов Д. – М.: РОССПЭН, 2002;

Меньшевики в – 1924 гг. / Ответ. ред.: Галили З., Ненароков А.;

Сост. А.Ненароков. М.: РОССПЭН, 2004;

Володин А. Г. Лидеры меньшевиков в отечественной и зарубежной историографии. Автореф. дис. …канд. истор. наук. Казань, 2008;

Казарова Н. Л. Ю. О.

Мартов. Штрихи к политическому портрету. Ростов-на-Дону, 1998;

Корников А. А.

Источниковедческие аспекты изучения биографий деятелей меньшевистской партии. // Меньшевики и меньшевизм. - М.,1998. С. 127-152;

Литвин А. Л. Меньшевики в Советской России. // Меньшевики в Советской России. Сб. док-тов. Казань, 1998. С. 3 - 13. Литвин А.

Л. Судебный процесс над несуществующей партией. // Меньшевистский процесс 1931 г.

М., 1999. Т. 1.С. 3-36;

Макаров Н. В. Генезис российской социал-демократии в работах англо-американских историков. // Мировая социал-демократия: теория, история и современность. М., 2006. С. 34 – 68;

Савельев П. Ю. Л. Мартов в советской исторической литературе. / Отечественная история. 1993. № 1. С. 94 — 111;

Тютюкин С. В.

Меньшевизм: страницы истории. М., 2002;

Урилов И.Х. История российской социал демократии (меньшевизма). – Ч.1. Источниковедение. М.: Раритет, 2000. – 286 с.;

Ч.2.

Историография. – М.: Раритет, 2001;

Хеймсон Л. Меньшевики и большевики в октябрьские дни 1917 года // Проблемы всемирной истории. СПб., 2000. С. 310 - 322. и др.

Коргунюк Ю.Г. Современная российская многопартийность. М., 1999. С. 37.

тому является не только постепенная победа большевиков в Петроградском и Московском Советах, а также во многих других городах России, но и результаты выборов в Учредительное собрание. Опираясь на Красную гвардию и большинство в столичных советах, большевики совершают октября успешный государственный переворот. В этой обстановке проходят выборы в Учредительное собрание, и их результаты оказываются для меньшевиков обескураживающими. Из 703 депутатов у социалистов революционеров было 223 депутатов, у большевиков – 168 депутатов, у левых социалистов-революционеров – 39 депутатов. Даже конституционные демократы оказались впереди – 17 депутатов. У меньшевиков было всего депутатов190.

Уже в 1918 г. меньшевистская социал-демократия была фактически поставлена большевиками вне закона, а репрессии 1921 – 23 гг. добили е окончательно. В результате, социал-демократическая традиция в нашей стране была прервана более чем на 60 лет, а «ренессанс» социал-демократии начался в России лишь в годы перестройки.

Анализ работ по истории меньшевизма свидетельствует о том, что несмотря на различные позиции исследователей советского и постсоветского периода, большинство из них сходятся в одном – поражение данного варианта российской социал-демократии было неизбежным. Советские исследователи акцент делали на неизбежности победы большевиков, а современные - делают акцент на анализе объективных и субъективных причин поражения меньшевиков. Наиболее распространенное объяснение состоит в том, что меньшевики не могли стать существенной политической силой в крестьянской стране, т.к. считали, что Россия не готова к социализму.

Возникает закономерный вопрос, почему такой силой смогли стать большевики?

Исходным моментом для анализа эволюции крестьянского менталитета в советский период является объяснение причин самой возможности большевистской победы в стране с преобладающим аграрным населением. Те исследователи, которые одну из основных причин видят в идентичности большевизма крестьянскому менталитету, почему-то не акцентируют внимание на том очевидном факте, что Ленин, совершая революцию, также не считал, что Россия готова к социализму с точки зрения внутренних социально-экономических условий - т.е. наличия рабочего класса, как преобладающей части населения, уровня социально-экономического развития, культуры и т.д.

Всего этого в крестьянской России, конечно, не было, и Ленин прекрасно это осознавал. Захват власти большевиками должен был стать детонатором мировой революции в передовых западных странах (в Германии, прежде всего), которые должны были затем помочь России Тютюкин С.В. Меньшевизм – страницы истории. М.: РОССПЭЕН. 2002. С. 318.

строить социализм и принести извне и дополнить отсутствующие у самой России внутренние предпосылки для создания социалистического общества.

Но для этого большевики должны были использовать все ресурсы России для поддержки мировой революции. Без учта данных обстоятельств оценка взаимоотношений партии большевиков и российского крестьянства в годы гражданской войны и «военного коммунизма», да и в годы нэпа, не может быть объективной. Крестьянский менталитет и детерминированные им архетипы поведения учитывались большевиками не как самоцель, с точки зрения крестьянских (пусть даже архаичных) интересов, а как средство удержаться у власти до начала мировой революции.

Поэтому вряд ли справедливо приписывать Ленину «почвенническое»

представление о том, что «русский образец показывает всем странам кое-что, и весьма существенное, из их неизбежного и недалекого будущего»191. У Ленина «кое-что» означало лишь пример политический, т.е. взятие власти пролетариатом, а российскую «почву» он ненавидел и считал абсолютно неготовой к самостоятельному строительству социализма. Нэп для него означал лишь «временное отступление», вызванное не только крестьянскими восстаниями, но и, в первую очередь, отсутствием революции на Западе. То, что нэп вводится «всерьез и надолго», вовсе не означало, что навсегда.

Конечная цель для Ленина и его последователей всегда оставалась неизменной - создание крупных общественных хозяйств на земле.

Анализируя данную стратегическую линию, необходимо осмыслить, насколько она соответствовала ментальным представлениям крестьянства об общинном землепользовании, о рынке, о кооперации, об общинном самоуправлении и демократии, т.е. оценить, насколько естественным для российского крестьянства был курс на модернизацию сельского хозяйства через кооперирование, преимущественно в виде коллективных производственных хозяйств.

Реализация «Декрета о земле», принятого большевиками на основании 242 крестьянских наказов, привела к резкому усилению роли крестьянской общины, как традиционного хозяйственно-политического института деревни.

В результате перераспределения бывших помещичьих, удельных, монастырских, а затем и крестьянских (хуторских и отрубных) земель значительно выросли масштабы общинного землепользования. По подсчетам В. П. Данилова, в основных земледельческих районах страны оно охватило около 98-99% всех крестьянских земель192. В Саратовской губернии, например, участковое землепользование в 1918 г. снизилось с 16,4% до одного процента. Всего в 1922 г. в Нижневолжском крае сельские общества занимали 98% земель, отруба - 0,2%, хутора - 0,1%, колхозы - 0,7%, совхозы 0,9% и прочие - 0,1%193.

Бабашкин В. Указ. соч. С. 103.

Данилов В.П. Об исторических судьбах крестьянской общины в России... С. 108.

Материалы по земельной реформе 1918 г.. М., 1919. Вып. 1. С. 9-10.;

ЦСУ СССР: Сб. стат. сведений по Союзу ССР. 1918-1923. М., 1924. С. 98.

Вместе с тем, положение общин в данный период и их полномочия значительно отличались от дореволюционного. Дело в том, что, провозгласив «Декрет о земле», большевики не скрывали (хотя вначале особо и не афишировали), что этот декрет является лишь средством привлечения на свою сторону крестьянства, а конечной их целью является введение коллективных форм хозяйствования на земле. Ревизия декрета началась уже в ходе обсуждения закона «О социализации земли» в январе 1918 г., когда шаг за шагом большевики отступали от Декрета о земле и подводили базу под будущую коллективизацию. Проблема эта исследована в советской литературе достаточно полно и большинство авторов признавали (как положительное явление), что реально большевикам удалось в борьбе с левыми эсерами провести закон о национализации земли, по которому она переходила в собственность государства диктатуры пролетариата194.

В соответствии с принятым в 1922 г. земельным кодексом, в институт земельного общества (тождественного вроде бы дореволюционному сельскому обществу и общине) включались также сельхозкоммуны и артели, выделившиеся из прежних обществ. По мнению В. П. Данилова, деятельность земобществ в данный период явилась по существу «точным воспроизведением мирской организации», неизбежно сопутствующей общинной форме землепользования195. Думается, это не совсем так, ибо в отличие от общины кодекс определял земельное общество не просто как совокупность различного вида субъектов землепользования (общинно передельных, участково-беспередельных, коллективных), а создавал законодательную базу для административного вмешательства в обеспечении льгот и преимуществ коллективным хозяйствам.

Исходя из этого, вряд ли можно согласиться с мнением В. Бабашкина о том, что эволюция российской общины в 10-20-е годы подтверждает закономерность, выведенную американским историком Э. Вульфом в своей классической работе «Крестьяне». Суть е сводится к тому, что состояние общинных отношений в крестьянском обществе напрямую зависит от того, что собой представляет в данный момент политический режим. «Если режим крепок и мощен и тем самым являет способность претендовать на часть крестьянской продукции, то крестьяне всячески укрепляют традиционные общинные связи в ущерб частнособственническим тенденциям. Наоборот, если режим «поплыл», «заигрался» в либерализм, тогда частнособственнические тенденции, как правило, набирают силу»196.

Думается, если Россия и подтверждает данную закономерность в выделенный период, то только в виде исключения. В. Бабашкин утверждает, что в условиях жесткого военно-коммунистического режима произошла ликвидация «всех последствий капиталистической эволюции деревни и См., напр.,: Кабанов В.В. Основной закон о социализации земли// Октябрь и советское крестьянство. М., 1977. С. 101, 109.

Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977. С. 96.

Бабашкин В. Указ. соч. С. 103.

практически полный возврат к общинным отношениям»197. Считаем, что это глубокое заблуждение. Напротив, данный режим пришел к власти на волне активизации общинных отношений и победы ментальных представлений о «черном переделе», поднятой во время правления самого либерального режима в период с Февраля по Октябрь 1917 г.

Так же ошибочно однозначно представлять НЭП как стремление советского руководства «рыночными средствами поддерживать в деревне действие принципа социальной справедливости: кулака прижимали налогами, бедняка освобождали от них. Как и полтора десятилетия назад, во время столыпинской реформы, эффект оказался прямо противоположным искомому. Тогда административное форсирование естественных процессов разложения общины способствовало е консолидации. Теперь административное стремление затормозить «естественно форсированные»

процессы расслоения деревни не давало необходимых власти результатов.

Впрочем, у власти были самые смутные представления об искомых результатах»198. Думается, в этом понимании сути НЭПа сконцентрирован ряд дискуссионных положений.

Во-первых, поддерживали бедноту и зажимали кулаков не из-за солидарности с общинными принципами справедливости, а для разжигания классовой борьбы в деревне.

Во-вторых, стремление всей государственной мощью воздействовать на процессы расслоения деревни вовсе не имело целью консолидацию общины, а определялось опять же интересами классовой борьбы, укреплением опоры пролетариата в деревне.

В-третьих, искомые результаты как стратегическая цель для большевиков всегда были очень ясными - создание крупного обобществленного производства в деревне. На это были нацелены все рассмотренные выше меры.

Как справедливо констатировал исследователь этого вопроса М.Л.

Родиков, большая часть партийно-государственных лидеров 1920-х гг. были едины в понимании стратегии перспектив деревни как обобществленной, чтобы на место «жалкого ковыряния земли», по выражению Л. Троцкого, поставить целые «пшеничные и ржаные фабрики, коровьи и овечьи заводы и т.п.» Альтернативы такой социалистической модернизации не видели ни Л.

Троцкий, ни И.Сталин, ни Н. Бухарин, ни М. Фрумкин, ни А. Рыков, а разногласия между ними носили тактический характер по вопросам о методах, формах, способах и темпах вовлечения крестьянства в данную модернизацию199.

Лишь немногие российские ученые имели смелость осторожно критиковать концепцию государственного социализма. К ним относился, Там же. С. 104.

Там же.

Родиков М.Л. Российская деревня: дискуссия о путях развития и уроки аграрных реформ (конец ХIХ - 20-е гг. ХХ в.). Автореф. дис.... канд. ист. наук. М., 1996. С. 18-19.

например, теоретик крестьянского социализма А.В. Чаянов, подчеркивавший, что взятый на вооружение большевиками социализм был «зачат как антитеза капитализма», «рожденный в застенках германской капиталистической фабрики, выношенный психологией измученного подневольной работой городского пролетариата, поколениями отвыкшими от всякой индивидуальной творческой работы и мысли, он мог мыслить идеальный строй только как отрицание строя окружающего его»2007.

Особый интерес в этой связи представляет вопрос о рыночных ценностях в крестьянском менталитете. По мнению А. Ахиезера, поскольку вплоть до революции «основой жизни людей оставалось натуральное хозяйство, а после революции во многом сохранились натуральные антитоварные отношения, то удивительным было бы позитивное отношение к торговле, деньгам, рынку»201. Однако это противоречит свидетельству крупнейшего специалиста в данной области А. В. Чаянова, который писал:

«изменение рыночной мировой конъюнктуры в сторону, благоприятную для сельского хозяйства, образование в России, благодаря развитию индустрии, внутреннего рынка для продуктов сельского хозяйства, быстрое развитие рыночных отношений и товарности крестьянского хозяйства, быстрый рост торгового капитализма, неудержимый рост кооперативного движения, неуклонное нарастание всяких организаций, содействующих сельскому хозяйству.


..- все это... с каждым годом нарастало все более и более количественно, превращалось в массовое явление, и к началу войны наша деревня уже качественно мало была похожа на деревню прошлого столетия»202. Думается, что именно эти «капитализировавшиеся» крестьяне составляли многомиллионную массу, которая даже в годы «военного коммунизма» через черный рынок на 50% обеспечивала города Советской России продовольствием, и с которой Ленин призывал беспощадно бороться как со «спекулянтами» и «мешочниками». Рыночные ценности настолько прочно вошли в менталитет крестьянства, что действовали даже под страхом смертной казни без суда и следствия.

На наш взгляд, крестьянство в 1920-е гг. так и не получило ни свободы хозяйственной деятельности, ни правовой гарантии для хозяйственной инициативы. Как верно отмечает В. В. Кабанов, «классовая политика государства порождала неуверенность крестьянства, не стимулировала его к обогащению, а в бедноте сохраняла иждивенческие настроения»203.

Благодаря этому фактору среди крестьянства уже на первом этапе НЭПа возникло то настроение, которое бывший нарком земледелия до коллективизации А. П. Смирнов назвал «психологией производственного пораженчества»204. Крестьяне были убеждены, что не нужно развивать Чаянов А.В. Венецианское зеркало. М., 1989. С.185.

Модернизация России и конфликт ценностей...С. 56.

Чаянов А.В. Бюджетные исследования: история и методы. М., 1929. С. 49.

Кабанов В.В. Пути и бездорожье аграрного развития России в ХХ веке // Вопросы истории. 1993. № 2. С 43.

Цит. по: Кондратьев Н.Д. Особое мнение: В 2 кн. М., 1993. Кн. 1. С. 585.

хозяйство, иначе государство задавит непосильным налогом, наглядно видели, чем может обернуться даже небольшое обогащение. Быть зачисленным в кулаки означало серьезную угрозу стать «классовым врагом»

ещ задолго до сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса205.

Б. Д. Бруцкус - очевидец и участник событий - так описывал манипулирование «кулацкой угрозой» в годы НЭПа: «от времени до времени по всей коммунистической прессе поднимается крик, что «кулак» завладел всем русским сельским хозяйством, что он занял командующее положение на рынке и что он норовит схватить Советскую власть за горло. Это бывает всегда в те моменты, когда крестьянин не хочет подчиниться плановому регулированию, когда он отказывается задешево отдать свой продукт и не желает довольствоваться получением за свои продукты советских бумажных денег вместо реальных товаров. Под крики о «кулацком засилье» не мытьем, так катаньем выжимаются у крестьянства нужные «социалистическому»

сектору продукты и сырье»206. Думается, здесь наиболее точно отражены условия, искусственно ограничивающие укрепление рыночных архетипов в менталитете крестьянства. «Ножницы цен», отсутствие товаров, налоговый пресс, психологическая угроза фактически выхолащивали саму сущность товарно-денежных отношений, вводили вместо них некий суррогат, подталкивали крестьянство к натурализации своего производства, лишали его стимулов расширения.

Изменились и взгляды крестьян на кооперацию. Дореволюционная кооперация, не затрагивая основ крестьянского хозяйства, постепенно выделяла из него некоторые отрасли хозяйственной деятельности (сбыт сельскохозяйственной продукции, е первичная обработка, закупка товаров промышленного производства, дешвый кредит, пункты проката и т.п.), втягивала крестьянство, с выгодой для него, в общую систему народного хозяйства, включала его в активный внутренний общероссийский рынок, а в некоторых отраслях (маслодельная и льноводческая) даже на мировой207.

По данным В. П. Данилова, за 1902-1915 гг. число кооперативов выросло с 1,6 тыс. до 35,2 тыс. и они охватили не менее третьей части населения страны. Кооперация выдержала испытания гражданской войны и «военного коммунизма» и возобновила активную деятельность с переходом к нэпу. В 1927 г. она охватывала третью часть крестьянских хозяйств. В товарообороте деревни е доля достигла двух третей, намного превысив довоенный уровень208. По другим данным к осени 1927 г. сельхозкооперация См.: Савельев С.И. Раскулачивание: как это было в Нижневолжском крае.

Саратов, 1994.

Бруцкус Б.Д. Народное хозяйство Советской России, его природа и его судьбы// Вопросы экономики. 1991. № 9. С. 136.

См.: Кооперация в общественно-политической жизни в начале ХХ века. // Отеч.

история. 1992. № 4. С. 117-126.

Данилов В.П. Аграрные реформы и аграрная революция в России// Великий незнакомец... С. 320-321.

охватила 3 млн. крестьянских хозяйств, не дотянув до 12 млн.

дореволюционных. Можно утверждать, что кооперация явилась одним из самых эффективных факторов, безболезненно и органично изменяющих общинный менталитет крестьянства. Участие в различного рода кооперативных организациях не только естественным образом втягивало крестьян в рыночные отношения, но и наглядно демонстрировало их достоинства, разрушая тем самым натуральную замкнутость семьи и общины и внедряя новые ценностные ментальные структуры.

В то же время стратегический курс партии на обобществленное производство, как высшую форму кооперации, и классовый подход к развитию кредитной, снабженческо-сбытовой и иных более «низких» форм кооперации резко снижали эффективность последних и вызывали настороженное отношение со стороны основных масс крестьянства. Поэтому прав В. В. Кабанов, констатируя, что кооперация никоим образом не становилась «столбовой дорогой» к социализму. «Беспредельный контроль и вмешательство партии, мелочная опека, внутренние противоречия превращали кооперацию к концу 20-х годов в неуклюжий механизм полугосударственного типа, который разваливался, отягощенный грузом собственных противоречий»209.

По свидетельству члена коллегии Наркомзема РСФСР К.Д. Савченко, экономическая неэффективность классового подхода к государственной поддержке деревни была очевидной. В 1927 г. он писал Сталину: «...дам на покупку лошадей, отпускаем лес, отпускаем семена, машины. А на местах...

деньги вместо укрепления производства идут на сарафан и селдку, деньги проедаются, рождая аппетиты к дальнейшему попрошайничеству....Средства эти часто попадают пройдохам - люмпен-бедноте, которые останутся беднотой, сколько бы мы им ни помогали... А всякого имеющего кусок хлеба клеймят славной кличкой кулака»210.

Однако ставка на бедноту определялась политической стратегией, а не экономической целесообразностью или интересами крестьянства. Поэтому последние в расчет принимались чрезвычайно своеобразно: государственные потребности в хлебе постоянно росли, но повышение товарности индивидуальных крестьянских хозяйств рассматривалось как «кулацкая»

мелкобуржуазная опасность советской власти и поэтому не поощрялась. Не случайно в марте 1928 г. В.В. Молотов, выступая на заседании комиссии по финансированию сельского хозяйства, настойчиво проводил мысль, что «питание кредитами середняка может привести к его перерастанию в кулака»211. Такая противоречивая, двойственная политика была главной причиной постоянно повторяющихся кризисов хлебозаготовок в период нэпа.

Разорвать этот порочный круг предполагалось за счет повышения товарности Кабанов В.В. Пути и бездорожья аграрного развития... С. 43.

Савченко К.Д - И.В. Сталину. 10 мая 1927 г.// Известия ЦК КПСС. 1988. № 8. с.

256.

Цит. по: Савельев С.И. Указ. соч. С. 32.

коллективных хозяйств, социальной основой которых считалась сельская беднота.

Однако, даже поддерживаемые государством, обобществленные хозяйства не стали примером для подражания в 1920-е гг. для подавляющего большинства крестьянства. Этот факт, хотя и с оговорками, вынуждены были констатировать даже советские исследователи становления колхозного строя в СССР. Иначе трудно было бы объяснить, почему до начала насильственной коллективизации, несмотря на льготы, основная масса крестьянства продолжала держаться за единоличное хозяйство. По мнению идеологов сельскохозяйственных коммун, они должны были «служить образцом братского равенства всех людей в труде и в пользовании результатами труда.

Поэтому желающие вступить в коммуну отказываются в ее пользу от личной собственности на денежные средства, орудия производства, скот и вообще всякое имущество, необходимое в ведении коммунистического хозяйства...». Однако этот архаичный коммунизм совершенно не соответствовал менталитету большинства крестьянства. Типичный пример коммуны, как антиобразца для окружающих сельчан, очень хорошо был представлен в советской литературе в романе саратовского писателя очевидца событий Ф. Панферова «Бруски».

Современный исследователь этого вопроса В. И. Коротаев подчеркивает, что коммуны, «как правило, обособлялись от остального населения деревни и пребывали как бы в ином времени-пространстве, в культурно-политической изоляции... Нередко коммуны лишь внешне и официально напоминали маяки коммунистической жизни. На самом деле, они образовывались как объединения родственников и соседей, копировали большую патриархальную крестьянскую семью и вели замкнутое потребительское хозяйство»213.

Однако вряд ли справедливо трактовать даже такие коммуны как «типичное воплощение народной социальной утопии» именно потому, что в качестве народного идеала они увлекли за собой ничтожно малое количество крестьянства. К 1927 г. колхозы в сельскохозяйственном производстве занимали менее 1%. Несколько выше - 1,5% - был удельный вес совхозов, которые пользовались прямой поддержкой государства214. Поэтому не очень аргументированным является утверждение о специфической сопряженности «крестьянской коммуны (видимо имеется в виду община. - А. В.) и власти»215.


коммунистической Если бы это соответствовало действительности, зачем нужна была политика нарастающих ограничений общинной демократии на протяжении 1920-х гг., закончившаяся е полным уничтожением в ходе насильственной коллективизации?

Нормальный устав сельскохозяйственных производительных коммун. М., 1919.

С. 4-5.

Коротаев В.И. Указ. соч. С. 53.

Кабанов В.В. Указ. соч. С. 44.

Бабашкин В. Указ. соч. С. 105.

В постсоветский период вопрос о «сопряженности крестьянской коммуны и большевистской власти» вновь стал актуальным в связи с приданием ему нового смысла для использования в современной политической и идеологической борьбе. Это приводит к тому, что даже реальные факты, раскрывающие особенности менталитета российского крестьянства, интерпретируются таким образом, чтобы возложить ответственность за трагическую историю и судьбу на само крестьянство, не пожелавшее (в лучшем случае - не сумевшее) усвоить западные либеральные ценности.

При таком подходе становление тоталитарной системы можно объяснить, как, например, Д. Ольшанский и многие другие исследователи, тем, «что массы в целом были готовы к такому повороту. Философия «винтиков» предполагала наличие тех, кто мог бы их «закручивать»216.

Появление культа личности, без которого такой политической системы не бывает, «видимо, было неизбежно, поскольку это было нужно как партийцам на местах, так и самим крестьянам»217. И наиболее откровенно, без всяких «видимо»: «коллективизация - не с неба свалившаяся напасть, а вполне логичное и неизбежное завершение тех энтропийных процессов, которые шли в самой общине. Колхозы - естественный результат саморазвития во времени и пространстве того самого «азиатского» социального генотипа, который так долго боролся у нас с «западническими» поползновениями. И когда современные «почвенники» пытаются отделить этот столь любимый ими социальный генотип от его страшных последствий, они занимаются заведомой фальсификацией»218.

Однако если внимательнее вдуматься в логику самого Е. Старикова и ему подобных, то в ней можно разглядеть хотя и не столь заведомую, но тоже фальсификацию. Если «почвенники» зачастую абсолютизируют и мифологизируют коллективизм, общинность, уравнительность, примат духовного над материальным, соборность и тому подобные ментальные качества российского крестьянства как неизменные и положительные и потому требующие их обязательного сохранения, то западники точно так же абсолютизируют и мифологизируют данные качества как неизменный социальный генотип, виновный во всех бедах России и потому требующий тотального искоренения и замены его западным. Однако реальный менталитет российского крестьянства сформировался в результате воздействия сложнейшего конгломерата конкретно-исторических, объективно обусловленных факторов и потому его структура не была неизменной, а реагировала на меняющиеся внешние обстоятельства и, в свою очередь, оказывала на них влияние.

Ольшанский Д.В. Социальная психология «винтиков»// Вопросы философии.

1989. № 8. С. 94.

Бабашкин В. Указ. соч. С. 105.

Стариков Е.Н. Указ. соч. С. 373.

Особенно мощно это влияние стало сказываться в ХIХ-ХХ веках, когда развитие капитализма в России, при всей его специфичности и ограниченности, глубоко изменило архаичные ментальные структуры и вызвало не только энтропийные, но и инновационные процессы в общине.

Взаимоотношения между ними были непростыми и в совокупности сводились к двум тенденциям.

Там, где энтропийные процессы привели к серьезной эрозии традиционных общинных ценностей - она была разрушена в ходе столыпинской реформы. На е месте возникла и стала укрепляться частнособственническая социальная база в деревне, потенциально более восприимчивая к инновациям и потребностям рыночных отношений. Однако в силу рассмотренных выше причин, данная тенденция не стала господствующей, е потенции остались нераскрытыми и не смогли своим наглядным преимуществом увлечь за собой большую часть общинной деревни.

Это не означает, что община сохранила в неизменном виде свои патриархальные ценности и не стремилась адаптироваться к рыночным условиям путм расширения товарно-денежных отношений, через кооперацию, повышение культуры сельскохозяйственного производства, применение новых технологий, машин и т.д. Естественное развитие подобных инновационных процессов в общине потенциально ослабляло е внутренние скрепы, делало очевидным отсталость наиболее одиозных принципов, мешающих интенсификации и повышению товарности крестьянских хозяйств, т.е. исподволь постепенно разлагало е. К сожалению, действие этой тенденции было нарушено первой мировой войной и последующей революцией.

В то же время нельзя представлять «Декрет о земле», «черный передел» и восстановление господства общинных отношений как торжество архаичного антирыночного менталитета российского крестьянства219.

Восторжествовали лишь его глубинные взаимосвязанные архетипы о принадлежности земли тем, кто ее обрабатывает на условии уравнительного землепользования. Об их укорененности свидетельствует тот факт, что в разделе помещичьих земель активно участвовали наряду с общинниками и те крестьяне, которые в ходе столыпинской реформы получили право «священной» частной собственности на свой участок.

Однако рыночные архетипы, как было отмечено выше, продолжали действовать даже в годы «военного коммунизма» и именно они стали одной из причин вынужденного перехода большевиков к новой экономической политике.

В этой связи совершенно безосновательными и абстрактными представляются утверждения, что на «законных» и «нравственных»

основаниях, т.е. находящихся в соответствии с принятыми общиной ценностями, рациональное и далее, рыночное хозяйство крестьянину См.: Бороноев А.О., Смирнов П.И. Россия и русские... С. 73.

общиннику было не создать, ибо он был лишен хозяйственной свободы на земле. Поэтому рыночное хозяйство в период общинного землевладения возникало именно как «кулацкое», «мироедское»..., а человек, решившийся организовать в этих условиях рациональное хозяйство, непременно должен быть «сволочью», «выжигой» и т.п., ибо преодолеть общинную мораль (саму по себе весьма привлекательную и человечную) он мог только силой своего духа и за счт весьма непривлекательных с точки зрения общины личностных качеств»220. Естественно, авторы предполагают, не отсюда ли пошла борьба с кулачеством, как классом, т.е. и в раскулачивании виновато само крестьянство.

Интересно, как бы данные авторы смогли объяснить хорошо подкрепленные историческими источниками факты, что большая часть «кулаков-мироедов» в годы столыпинской реформы вовсе не стремилась выйти из общины для организации «рационального хозяйства»221. Но само крестьянство никогда не отождествляло зажиточных «земельных мужиков» и кулаков-мироедов. На это указывал ещ такой знаток крестьянского быта второй половины ХIХ в., как А. Н. Энгельгардт. Оценивая со своих народнических позиций натуру крестьянства, он, тем не менее, был более объективен, чем многие современные исследователи, отмечая, что потенциально «известной дозой кулачества обладает каждый крестьянин... У крестьян крайне развиты индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации... поклонение богатству - вс это сильно развито в крестьянской среде. Кулаческие идеалы царят в ней». Однако Энгельгардт подчеркивает, что крестьянство противопоставляет «земельного мужика», который «трудится, работает, занимается сам землей... не зиждет свое благосостояние на нужде других, а зиждет его на своем труде...» и «настоящего кулака». Последний «ни земли, ни хозяйства, ни труда не любит, этот любит только деньги... Кичится своим толстым брюхом, кичится тем, что сам мало работает... Землей занимается так себе, между прочим, не расширяет хозяйства... У этого все зиждется не на земле, не на хозяйстве, не на труде, а на капитале, на который он торгует, который раздает в долг под проценты»222.

О том, что это не единичные представления, свидетельствует словарь В. Даля, где слово кулак означало «скупец, скряга...перекупщик, переторговщик, маклак... живет обманом, обсчетом, обмером»223. Одним словом те, кто сегодня ведущим ментальным архетипом российского крестьянства считают негативное отношение к зажиточности и, соответственно, к кулачеству вообще, грешат против истины. Собственно, они не оригинальны и лишь повторяют большевистский подход, в котором «земельный кулак» и «кулак-ростовщик» были объединены в единый Там же.

См.: Зырянов П.Н. Указ. соч.;

Вельский В. Выбитые на хутора. М., 1912. С. 20 21.

Энгельгардт А.Н. Из деревни...С. 520-522.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М.,1955. Т. 2. С. 215.

социальный тип, подлежащий искоренению. Интересно рассуждение по этому поводу крестьянина Петровского уезда во время коллективизации в Саратовской губернии. На сессии волостного исполкома он не без подвоха вопрошал: «Мы хотим узнать, кто в деревне кулак, я его никак не найду. У нас один зажиточный крестьянин дал бедняку 50 пудов хлеба по 1 руб., он его немного придержал и продал по 1 руб. 50 коп. Кто же из них теперь является кулаком?... В деревне кулака нет»224.

Столь же мифологичным является и утверждение об уравнительной психологии общинного крестьянства применительно ко всем сферам его жизни. Реально, эта уравнительность распространялась лишь на право каждого общинника на равный земельный надел, тщательность обработки которого хотя и зависела от общины, но совсем не в той степени, как это изображали пристрастные критики, не акцентируя внимание на том, что хозяйствовали на этих наделах отдельные семьи, полностью самостоятельно распоряжаясь произведенным урожаем.

На наш взгляд, именно этот ментальный архетип, отражающий представление крестьян о неотъемлемом праве на результаты своего труда был структурообразующим и являлся главным препятствием на пути «добровольной» коммунизации и коллективизации деревни. Поэтому его пришлось ломать силой, используя всю организованную мощь государства диктатуры пролетариата и самые безнравственные и бесчеловечные способы.

Тот, кто сегодня возлагает главную ответственность за этот процесс на само крестьянство, не только грешит против исторической истины, но и снимает ответственность с современных экспериментаторов, которые столь же безнравственно ломают уже иные структуры менталитета российского населения. Суть же одна - загнать в счастливое будущее (социалистическое или капиталистическое), не взирая на предрасположенность и возможности самого населения.

Как бы там ни было, все усилия партийно-государственных органов по пропаганде и всесторонней поддержке коллективных форм хозяйствования не привели к ожидаемому результату из-за их несоответствия ментальным представлениям большинства российского крестьянства. Социальной опорой для проведения коллективизации было меньшинство деревни и поэтому главная ставка была сделана на грубое администрирование, социально экономическое давление и открытый политический шантаж и террор в отношении несогласного с такой политикой большинства крестьянства.

Формы, методы и масштабы этого террора сегодня настолько хорошо описаны в художественной, публицистической и научной литературе, что, казалось бы, вопрос о поддержке коллективизации, о так называемом «повороте середняка лицом к колхозу» должен быть решен окончательно и остаться лишь в сталинском кратком курсе истории. Однако и сейчас, признавая коллективизацию как насильственную, многие авторы (причем настроенные резко против колхозной системы) продолжают утверждать, что Цит. по: Савельев С.И. Указ. соч. С. 17.

е социальной основой были «не только рабочие и бедняки, но и основная масса крестьян-середняков»225, что разрушение общины было успешным потому, что осуществлялось «более простым и понятным для крестьян способом», а на е обломках «создавалось нечто вполне сравнимое с общинным укладом»226.

Логика единения либерально ориентированных исследователей с защитниками колхозов в этом вопросе вполне понятна (хотя и не афишируется): единственное наше спасение - это введение частной собственности на землю и развитие фермерства по западному образцу. Но раз этот путь не соответствует менталитету российского крестьянства и не может реализовываться естественным образом, то остается лишь «простой и понятный» крестьянам способ принудительного администрирования. Е. Т.

Бородин не скрывает, что в этом есть прямая преемственность с большевиками: «Сегодня революция продолжается, поскольку е основная задача - освобождение, очищение нашего общества, его экономики, политики и идеологии от многочисленных пережитков общинности...»227. Итак, круг замкнулся - большевики «ломали» менталитет в одну сторону, сейчас нужно «доломать» его в другую.

Может быть, и методы для этого нужно позаимствовать, раз цель одна.

Например, тот, который использовал уполномоченный райисполкома Балашовского округа Харитонов во время проведения хлебозаготовок в г., заявив крестьянам: «Товарищи, с нами пушки, пулеметы, Красная армия.

Если из злостных хлебодержателей кто вздумает не пустить нас в амбар, мы должны перейти через его труп, но хлеб взять. Для нас пристрелить кулака ничто...»228. Ну, как после этого не записаться «добровольно» в колхоз (а сейчас можно в фермеры). А затем исследователи будут писать книги о «сопряженности» общины и колхоза и о поддержке последних середняками.

Очевидно, что последним средством ликвидации всякого крестьянского сопротивления колхозному строю стал страшный голод 1932 33 гг., искусственно организованный в средний по урожайности год и включивший в качестве определяющего глубинный ментальный архетип физического выживания229. Сегодня достоверно доказано, что в городах Северного Кавказа, Поволжья, Украины голода не было, от голода умирали ограбленные производители продовольствия этих регионов230. Фактически коллективизация, раскулачивание и последующая политика в отношении Бородин Е.Т. К вопросу об особенностях исторического развития России// Система государственного феодализма. М., 1993. Сб. ст. Вып. 2. С. 432-433.

Бабашкин В. Указ. соч. С. 105-106.

Бородин Е.Т. Указ. соч. С. 449.

Цит. по: Савельев С.И. Указ. соч. С. 17.

См.: Кондрашин В.В. Голод в крестьянском менталитете// Менталитет и аграрное развитие России... С. 115-123.

См.: Осколков Е.Н. Голод 1932-1933. Хлебозаготовки и голод 1932-1933 гг. в Северо-Кавказском крае. Ростов н/Д., 1991.

деревни была самой жестокой, самой массовой и самой продолжительной репрессией советской политической системы.

Практически в годы первой пятилетки утвердились принципы и формы партийного руководства сельским хозяйством и были заложены основы развития колхозного строя, остававшиеся по сути неизменными на протяжении шести десятилетий. В результате установления жесткой системы государственного изъятия не только прибавочного, но и значительной части необходимого продукта была проведена индустриализация, создан мощный военно-промышленный комплекс, позволившие выстоять в Великой Отечественной войне и восстановить разрушенное хозяйство, создать ядерное оружие и освоить космос, одним словом, добиться тех результатов, которыми по праву гордились все советские люди. Однако само крестьянство было превращено в людей «второго сорта», надолго лишенных права не только на средства производства и результаты своего труда, но даже права на свободное перемещение. Фактически это была система тотального государственного закрепощения колхозного крестьянства, лишившая его внутренних стимулов к совершенствованию производства и приведшая в конце концов к его раскрестьяниванию и превращению в намных работников.

Особо следует выделить роль крестьянства в Великой Отечественной войне. Сегодня нередко появляются научные и публицистические произведения, в которых подвергаются сомнению утвердившиеся в исторической литературе «клише и штампы» о «массовом трудовом героизме», «вдохновленном труде» колхозников в годы войны» 231. Если таковое имело место, вопрошает М.А.Вылцан, то зачем надо было вводить обязательный минимум выработки трудодней? «Конечно, крестьянство не могло не осознавать неизбежности выпавших на его долю тягот и лишений в условиях военного времени. Говорить, что оно относилось к ним с воодушевлением «массового героизма» - значит погрешить против правды».

По его мнению, в поведенческой структуре крестьян «не последнее место занимало и ощущение страха, неотвратимости наказания за неисполнение «своего гражданского долга», приказа высших и местных властей»232.

Думается здесь произошло неправомерное отождествление двух понятий «воодушевление» и «массовый героизм». Если первое действительно не вяжется с традиционным ментальным восприятием войны, как самого большого несчастья для мирного землепашца, то массовый героизм крестьянства (походя отвергаемый Вылцаном вместе с «воодушевлением») связан с той удивительной стойкостью и величайшим терпением, с которым российское крестьянство перенесло неимоверные тяготы и лишения во имя победы. Имеющаяся литература советского периода по этому вопросу представила обширный и хорошо Вылцан М.А. Крестьянство в годы Большой войны 1941-1945. Пиррова победа.

М., 1995. С. 17.

Там же.

аргументированный материал, свидетельствующий о многообразных формах массового героизма колхозного крестьянства на фронте и в тылу 233 и нет никаких оснований подвергать его сомнению лишь на основании отсутствия «воодушевления» при перенесении свалившихся на мирных по натуре землепашцев военных испытаний.

Столь же неправомерным является утверждение М.Вылцана, что тезис «Сельское хозяйство одержало экономическую победу» - ничего общего не имеет с исторической правдой. Если по отношению к производству военной техники и вооружений можно и нужно говорить об экономической победе, то сельское хозяйство в «экономическую победу» явно не вписывается. Для него больше подошло бы определение «Пиррова победа»234. Странным здесь является само разделение оценки экономической победы промышленности и сельского хозяйства и, по сути, противопоставление их вклада в дело общей военной победы. Понятие «Пиррова победа» зачастую относят сейчас, подсчитывая людские и материальные потери, и к оценке победы в целом. Не случайно и сам М.А.Вылцан отказывается от привычного понятия «Великая Отечественная» и вводит новое - «Большая война». Хотя, говоря о патриотизме крестьянства, автор признает его высокую значимость в деле достижения победы, но главным для него является стремление доказать несостоятельность колхозного строя и необходимость его замены фермерством.

Гораздо более убедительной нам представляется позиция В.Т.Анискова, который утверждает, что «за столь вуалирующим словом «ментальность» встает не что иное, как народность истории в прошлом понятие, которое ныне далеко не всем «ко двору» 235. По его мнению, войну 1941-1945 гг. выиграл не кто иной, как наш народ с его менталитетом, с его воспринятым от истории и современным тогда духовно-психологическим складом. Более того, «в первую голову победил наш солдат крестьянин...

личный состав Красной Армии примерно на 80% (тем более в пехоте) состоял из сельских жителей, преимущественно из крестьян-колхозников»236, мужественно защищавших свою Родину. По подсчетам В.Т.Анискова, в традиционно земледельческих районах страны среди Героев Советского Союза доля крестьян и недавних выходцев из деревни составила 70-80% и более. Нижнее Поволжье стало родиной более 450 Героев Советского Союза, две трети которых ушли на фронт из сельского хозяйства или были См., напр.: Долгов В.М. Нижневолжская деревня в Великой Отечественной войне. Под ред. проф. В.Б.Островского. Саратов: изд-во Саратов. ун-та, 1983;

Ванчинов Д.П. Саратовское Поволжье в годы Великой Отечественной войны(1941-1945) Саратов, 1976;

Арутюнян Ю.Б. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970;

и др.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.