авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
-- [ Страница 1 ] --

Российская Академия Наук

Институт философии

БИОЭТИКА И ГУМАНИТАРНАЯ

ЭКСПЕРТИЗА

Проблемы геномики, психологии и виртуалистики

Москва

2007

УДК 171

ББК 87.7

Б-63

Ответственный редактор

доктор филос. наук Ф.Г. Майленова

Рецензенты

доктор филос. наук, кандидат мед. наук А.Я. Иванюшкин

доктор филос. наук И.К. Лисеев Биоэтика и гуманитарная экспертиза: Пробл. геномики, Б-63 психологии и виртуалистики [Текст] / Рос. акад. наук, Ин-т философии ;

Отв. ред. Ф.Г. Майленова. — М.: ИФ РАН, 2007. – 223 с.;

20 см. — Библиогр. в примеч. — 500 экз. – ISBN 978-5-9540-0084-9.

В книге предполагается дать инвентаризацию и анализ социаль но-философских и этических поблеем, возникающих вследствие бур ного прогресса геномики, особенно при планировании и проведении геномных исследований, которые требуют этического и правового ре гулирования. Быстро растущие масштабы такого рода исследований являются одним из главных факторов, определяющих актуальность публикации. Коммерциализация геномных исследовании создает но вый спектр морально-правовых проблем, пересекающихся отчасти с проблемами бизнес-этики. Представлены моральные проблемы этно генетики – междисциплинарной области науки, позволяющей на но вом уровне описать генетические особенности народов и восстановить историю их формирования и формирования человека как биологиче ского вида в целом. Подчеркивается эволюционная ценность разно образия человечества, позволившая освоить ему все климатические зоны Земли.

Особый раздел книги отведен обсуждению других актуальных про блем биоэтики и гуманитарной экспертизы (проблем развития здра воохранения, медицинской психологии).

ISBN 978-5-9540-0084-9 ©ИФ РАН, ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ БИОЭТИКИ Б.Г. Юдин Чтоб сказку сделать былью?

(Конструирование человека)* От утопии к науке Споры о ведущей роли природы (или наследственности, или ге нов) либо общества (соответственно среды или воспитания) в фор мировании человеческих качеств ведутся очень давно. Нередко от мечается маятниковый характер смены представлений о том, чем именно определяются эти качества. Действительно, несколько деся тилетий назад преобладали представления, в которых ключевая роль отводилась социальным факторам;

сегодня же значительно более по пулярны воззрения тех, кто считает решающим влияние наследствен ности (генов). Разумеется, в качестве основания для такого измене ния взглядов обычно называют колоссальные достижения биологи ческих наук, и прежде всего – проводимые на молекулярном уровне исследования по генетике человека.

На мой взгляд, однако, сами по себе эти достижения – сколь бы впечатляющими они ни были – являются лишь одной из причин этого сдвига, в результате которого именно генетическим, а не средовым, не социальным факторам стала отводиться ключевая роль при объ яснении природы человека и его поведения. Ведь и сам этот бурный прогресс биологических наук в существенной степени обусловлен сдвигами социально-культурного порядка.

С одной стороны, исследования в области генетики и шире – биологии человека стали несомненным приоритетом не только для современной науки, но и для современного общества. С другой сто роны, более высокое доверие к биологическим трактовкам природы * Статья подготовлена при поддержке РГНФ, грант № 05-03-90306а/Б.

человека в противовес трактовкам социологическим или наоборот – это, в конечном счете, выбор, который делают сами люди, который делает общество.

Здесь уместно будет провести такую аналогию. Предпочтение биологического либо социологического истолкования природы че ловека можно сопоставить с предпочтением различных объяснений этих перемен в общественных умонастроениях. Одно из таких объяс нений ставит во главу угла прямое восприятие обществом научных достижений – как если бы общество было непосредственным реци пиентом той весьма специализированной интеллектуальной продук ции, которую поставляет ему наука. Другое же объяснение акцентиру ет роль социально-культурных факторов, которые не просто опосре дуют передачу обществу этой интеллектуальной продукции, но и сами в значительной мере определяют те зоны текущего производства но вых научных знаний и технологий, которые вызывают повышенный интерес со стороны общества. Обращение к этим факторам, между прочим, позволяет обнаружить немало весьма значимых особеннос тей и нюансов нынешнего массового «обращения в генетическую веру».

Возьмем только один пример. Зоолог и этолог Франс де Ваал пишет о том, что сегодня противопоставлению природы и воспита ния приходит конец1. Он вспоминает, что когда в 1970-е гг. в своих публичных лекциях он рассказывал о сексуально обусловленных раз личиях в поведении шимпанзе, в частности о том, что самцы более агрессивны и более амбициозны, чем самки, ему приходилось стал киваться со взрывами протеста2. Его обвиняли и в проекции своих ценностей на поведение животных, и в недостаточной строгости его методов, и в других грехах.

Сегодня же, по его словам, подобную информацию повторяют столь широко и часто, что она нагоняет на слушателей зевоту. Каза лось бы, сторонники биологических объяснений могут праздновать победу, однако де Ваала это отнюдь не устраивает. «Мы ничуть не при близились к рациональному пониманию взаимодействия генов и сре ды, – пишет он. – Общество позволило маятнику беспорядочно кач нуться назад от воспитания к природе, оставив в недоумении многих обществоведов. Тем не менее мы до сих пор любим выражать все в тер минах влияния либо того, либо другого, а не того и другого вместе»3.

И далее автор говорит о необоснованности и даже опасности та кого рода противопоставлений. Он считает, что современные иссле дования все более определенно показывают взаимопереплетение би ологических и социальных детерминант. Вследствие этого, надеется он, в будущем «столь популярные сегодня дихотомии ослабеют вплоть до того, что от них можно будет отказаться. Вместо того, чтобы ви деть в культуре антитезу природе, мы придем к более глубокому по ниманию человеческого поведения, потихоньку проводив в могилу старый спор о примате природы либо воспитания» 4.

Вполне можно было бы согласиться с аргументацией и выводом Ф. де Ваала, если бы не одно обстоятельство. Он ведь далеко не пер вый, кто предлагает похоронить противопоставление природы и вос питания. Подобные суждения, и вполне аргументированные, опирав шиеся на авторитет новейших научных достижений соответствующе го времени, высказывались едва ли не на всех стадиях этого вековечного спора. Но, как оказывается, до сих пор это не мешало продолжению противоборства – видимо, его питают далеко не одни лишь научные доводы, но и нечто коренящееся в жизни общества и в его культуре.

Тем не менее в наши дни это противостояние разыгрывается во многом по-новому. С целью проиллюстрировать это обратимся к миру утопии. В нем, как и везде, сегодня происходят кардинальные пере мены. Время социальных утопий, видимо, уходит в прошлое. Одной из главных причин этого, на мой взгляд, является то, что утратил ак туальность сам замысел построения идеального социального порядка.

Он представляется ныне не только недостижимым, но и не особенно привлекательным. Ключевую роль в его развенчании сыграли анти утопии XX в. – как художественные вымыслы (или прозрения) Евг.

Замятина, А.Платонова, Дж.Оруэлла, О.Хаксли и других авторов, так и те, не менее жуткие, которыми обернулась практическая реализа ция некоторых утопических проектов. Поэтому наши искушенные современники бывают не очень-то склонны уповать на социальный порядок – к нему, как правило, предъявляются минимальные требо вания: только бы не мешал жить.

Сам же импульс, питающий утопическое мышление, отнюдь не иссяк. Теперь оно прорастает на иной почве – место социальных уто пий занимают утопии индивидуальные. Разумеется, я здесь имею в виду не проекты создания идеального человека – таковые всегда были глав ной составной частью социальных утопий. Объектом же индивиду альных утопий является будущее не общества, а самого «утопающе го», его детей, вообще близких, а то и копий, получать которые мож но будет путем клонирования. В пространственном отношении такая утопия ограничивается близким окружением, оказывается локальной.

Вожделения же направляются на такие объекты, как крепкое здоро вье, способность добиваться высших достижений в тех или иных об ластях деятельности, комфортная, счастливая, активная, долгая (в пределе, и сегодня уже отнюдь не только абстрактно мыслимом – бесконечная) жизнь. Такого рода проекты, ориентирующиеся на до стижения (чаще чаемые, чем реальные) генетики, именуют «приват ной», «семейной», «домашней» евгеникой.

Ориентиром и мерой прогресса при этом выступает непрестан ное, в идеале даже безграничное, расширение индивидуальных воз можностей человека. Что касается средств, которые предполага ется использовать для реализации этих упований, то основные на дежды теперь возлагаются отнюдь не на социальные преобразования, а на достижения науки и технологии. Действи тельно, неисчерпаемым источником, питающим утопическое мы шление наших дней, являются биологические науки, и прежде все го – генетика. Они выступают в этой роли вовсе не впервые, но в контексте современных утопических умонастроений их роль, как мы увидим в дальнейшем, оказывается весьма своеобразной. И, что характерно, при этом вовсе не имеется в виду то взаимодействие, взаимопереплетение биологической и социальной детерминации, о котором говорит де Ваал.

Сказанное никоим образом не означает, что биологические трак товки человека достигли абсолютного господства. Скорее нынешнюю ситуацию можно охарактеризовать как очередной этап противостоя ния, конкуренции двух программ – биологической и социальной. Да, сегодня биологическая программа, безусловно, превалирует, однако и социальная программа, претерпевая во многом те же трансформа ции, что и биологическая, обретает новые возможности для своего развития и практического воплощения.

Эти вкратце обрисованные трансформации являются, на мой взгляд, лишь одним, хотя и весьма характерным, выражением глубо ких и далеко не в полной мере осознаваемых нами сдвигов в направ лениях и приоритетах нынешнего научно-технического развития.

В первую очередь это касается таких областей, как биомедицинские и компьютерные технологии. Яркой иллюстрацией сказанного пред ставляется тематика, к которой ныне обратился автор одной весьма нашумевшей в начале 1990-х гг. концепции.

Возобновление истории?

В вышедшей несколько лет назад книге5 Фрэнсис Фукуяма со глашается с теми его оппонентами, которые оспаривали идею «кон ца истории». И причина такого изменения позиции – вовсе не собы тия 11 сентября 2001 г. Он не склонен интерпретировать атаку терро ристов в духе «столкновения цивилизаций» – западной и исламской – по С.Хантингтону. «Я считаю, – пишет Фукуяма, – что эти события вовсе не были проявлением чего-либо подобного и что исламский радикализм, стоящий за этими событиями, есть всего лишь отчаян ная арьергардная акция, которая со временем будет подавлена более широкой волной модернизации» (р. XII).

Основанием же для того, чтобы не просто отрицать конец исто рии, но и, более того, говорить о ее возобновлении, является, с точки зрения Фукуямы, происходящая ныне биотехнологическая револю ция и те вызовы, которые она ставит перед человеком, перед общест вом, перед политикой. Эта революция – не просто нарушение или ускорение размеренного хода событий;

она приводит к тому, что бу дущее человечества вовсе не является предопределенным, как то ут верждалось в концепции «конца истории». Напротив, оно оказыва ется открытым, в решающей мере зависящим от наших нынешних решений и действий.

Сценарии «постчеловеческого будущего», которые рисует Фуку яма, выглядят довольно мрачными;

при этом некоторые из тенден ций такого развития событий уже реализуются. Пути же в это постче ловеческое будущее как раз и прокладывает биотехнологическая ре волюция. Человечество, впрочем, может избежать такого будущего, но для этого ему надлежит прилагать специальные усилия, причем целенаправленные и скоординированные.

Исходное представление о постчеловеческом обществе автор очерчивает путем сопоставления двух популярнейших антиутопий – «1984» Дж.Оруэлла и «Прекрасный новый мир» О.Хаксли. Обе они, по мнению Фукуямы, предвосхитили две большие технологические революции: базисом первой антиутопии являются информационные, а второй – биологические технологии. Но если технологические пред видения оказались довольно точными в обоих произведениях, то в политическом отношении предвидения Дж.Оруэлла безнадежно ус тупают тем, которые были сделаны О.Хаксли.

В целом различные модели «жесткого» тоталитаризма, который живописал Оруэлл, ненамного пережили установленную им сакра ментальную дату – 1984 г. В то же время технологические возможно сти, многие из которых уже 70 лет назад предвидел Хаксли, такие как оплодотворение в пробирке, суррогатное материнство, психотропные лекарства и т.п., в ходе их все более расширяющегося применения заложили основы для более «мягких», однако и более основательных, глубинных способов воздействия на человека.

Как писал в этой связи в 1946 г. сам Хаксли, его интересовали в романе «лишь те научные успехи, те будущие изысканья в сфере биологии, физиологии и психологии», результаты которых могут быть непосредственно применены к людям. И далее: «Жизнь может быть радикально изменена в своем качестве только с помощью наук о жизни. Науки же о материи, употребленные определенным образом, способны уничтожить жизнь либо сделать ее донельзя сложной и тягостной;

но только лишь как инструменты в руках биологов и психологов могут они видоизменить естественные формы и проявления жизни»6.

В противоположность «1984», в «Прекрасном новом мире», как отмечает Фукуяма, «зло не столь очевидно, поскольку никто не стра дает;

действительно, в этом мире каждый получает то, что он хочет.

…В этом мире нет болезней и социальных конфликтов, нет депрес сий, душевных расстройств, одиночества или эмоционального стра дания, секс всегда качественный и легко доступный» (р. 5). Но хотя люди в «Бравом новом мире» здоровы и счастливы, они, продолжает Фукуяма, перестают быть человеческими существами. Они больше не борются, у них нет желаний, любви, они не чувствуют боли, не встре чаются с ситуациями сложного морального выбора, у них нет семей, и вообще они не делают ничего из того, что мы традиционно связы ваем с человеческим существованием.

«Прекрасный новый мир», таким образом, – это вовсе не грубое насилие над человеческой природой. Это – радикальное ее преобра зование, которое можно интерпретировать даже как полный отказ от нее во имя чего-то другого.

«Цель моей книги, – пишет в этой связи Фукуяма, – показать, что Хаксли был прав, что самая существенная угроза, исходящая от современной биотехнологии, – это возможность того, что она изме нит природу человека и, таким образом, приведет нас в “постчелове ческую” стадию истории. Это важно, по-моему, потому что природа человека существует, что это – осмысленное понятие, что она обес печивает устойчивую непрерывность нашего существования как вида.

Именно она совместно с религией определяет наши самые фунда ментальные ценности. Природа человека формирует и ограничивает возможные виды политических режимов, так что если какая-либо технология окажется достаточно могущественной, чтобы перефор мировать нас, то это будет, видимо, иметь пагубные последствия для либеральной демократии и для природы самой политики» (р. 7).

Сегодняшнее развитие науки и техники открывает такие возмож ности реализациии утопий, которые были недоступны во времена Хаксли и Оруэлла. «Если, – пишет Фукуяма, – оглянуться на средст ва, которые использовали социальные инженеры и планировщики утопий прошлого столетия, они представляются невероятно грубы ми и ненаучными (курсив мой. – Б.Ю.). Агитпроп, трудовые лагеря, перевоспитание, фрейдизм, выработка рефлексов в раннем детстве, бихевиоризм – все это было похоже на то, как если бы квадратный стержень природы человека пытались забивать в круглое отверстие социального планирования. Ни один из этих методов не опирался на знание нейронной структуры или биохимической основы мозга;

ни у кого не было понимания генетических источников поведения, а если и было, то его нельзя было применить для воздействия на них» (р. 15).

По правде говоря, сам по себе недостаток научных знаний редко ограничивает утопически-конструкторскую мысль, и едва ли изоб ретатели и пользователи перечисленных Фукуямой методов воспри нимали такой дефицит как серьезное препятствие. Напротив, как я уже отмечал в начале статьи, каждый из этих методов считался, а в известной мере и был, воплощением самых последних достижений научного гения, которые тогда было попросту невозможно оценивать и критиковать с наших сегодняшних позиций. Вместе с тем не стоит переоценивать научную обоснованность и практическую эффектив ность сегодняшних, безусловно, намного более изощренных, техно логий воздействия на человека. Вполне вероятно, что через полсто летия и они будут восприниматься как ужасно грубые, неэффектив ные и малонаучные. На мой взгляд, различия между утопизмом тогдашним и нынешним лежат совсем в другой плоскости.

Обращаясь к вопросу о том, насколько реальны опасности, порож даемые современной биотехнолгией, Фукуяма рассуждает следующим образом. Возможно, замечает он, со временем мы обнаружим, что по следствия биотехнологии исключительно благоприятны и что зря мы из-за них теряли свой спокойный сон. Возможно также, что биотехно логия окажется не столь могущественной, как это представляется сего дня, или что люди проявят достаточную умеренность и осторожность в обращении с нею. Но эти оптимистические ожидания подрывает то об стоятельство, что, в отличие от многих других научных достижений, би отехнология создает неразделимую смесь очевидных благ и трудно уло вимого вреда. «Во многих случаях, – отмечает Фукуяма, – медицинские технологии предлагают нам сделки с дьяволом: более продолжительная жизнь, но с пониженными умственными способностями;

освобожде ние от депрессии с одновременным освобождением от творчества и от духовной жизни;

лечение, которое размывает грань между тем, чего мы достигаем сами по себе, и тем, чего мы добиваемся за счет воздействия на наш мозг различных химикатов» (р. 8).

На мой взгляд, такое противопоставление биологических и ме дицинских технологий всем другим является излишне резким. Прак тически в любой новой технологии, предлагаемой для практического использования, поскольку с ней так или иначе придется взаимодей ствовать человеку, можно выделить как позитивные, так и негатив ные стороны. Более того, специальный междисциплинарный ком плексный анализ любой новой технологии, направленный на выявле ние этих позитивных и негативных сторон, на оценку связанного с ней риска и управление им, который можно назвать гуманитарной экспертизой7, представляется сегодня чрезвычайно актуальной и со вершенно необходимой формой оценки технологий. И все же нельзя не признать того, что именно биомедицинские технологии несут в себе особый, самый непосредственный, если так можно выразиться, интимный риск для человека, поскольку ими определяются возмож ности самых радиальных модификаций его телесного и психическо го существования.

На пути в сказку: сценарий № Фукуяма описывает четыре биотехнологических пути, ведущих в постчеловеческое будущее. Это – расширение знаний о мозге и би ологических основах человеческого поведения;

нейрофармакология и манипулирование эмоциями и поведением;

продление жизни;

ге нетическая инженерия.

Рассматривая науки о мозге, Фукуяма дает характеристику того, что он называет биотехнологической революцией. Она отнюдь не сводится к тому, что происходит в области генетической инженерии;

более того, возможно, для того, чтобы попасть в постчеловеческое будущее, нам вовсе не придется ждать ее грандиозных успехов. «То, что мы переживаем сегодня, – пишет Фукуяма, – это не просто тех нологическая революция в нашей способности декодировать ДНК и манипулировать ею, а революция в основополагающей науке – био логии. Эта научная революция опирается на открытия и достижения в ряде взаимосвязанных областей помимо молекулярной биологии, включая когнитивные науки о нейронных структурах мозга, популя ционную генетику, генетику поведения, психологию, антропологию, эволюционную биологию и нейрофармакологию» (р. 19).

В течение большей части XX в., констатирует Фукуяма, в естест венных, а особенно в социальных науках по большей части подчер кивали культурную, а не природную детерминацию поведения. Од нако сегодня многие, напротив, говорят о ведущей роли генетичес ких причин (при описании этого сдвига Фукуяма также прибегает к метафоре маятника). Этот сдвиг в воззрениях ученых находит отра жение и в СМИ, которые широко обсуждают «гены, ответственные за…» всё – от интеллекта до излишнего веса и агрессивного поведе ния. Популярной темой стала генетическая детерминация работы мозга в том, что касается не только интеллекта, но и преступного поведения, сексуальных ориентаций и т.п. Конечно, в каждом случае можно дис кутировать об относительном весе генетических и социальных причин, но само существование генетического фактора делает обсуждение этих черт поведения крайне противоречивым, поскольку оно означает, что возможности моральной регуляции весьма ограничены.

Важно, однако, то, отмечает Фукуяма, что «научное знание о при чинах неизбежно ведет к технологическим поискам путей манипули рования этими причинами. Например, «обнаружение биологических коррелятов гомосексуальности – пренатальных андрогенов, характер ной нейроанатомии или гена гомосексуальности, лежащего в основе этих андрогенов, – открывает возможность найти некогда “лечение” от гомосексуальности» (р. 39).

И далее автор предлагает такой мысленный эксперимент: допус тим, через двадцать лет мы станем хорошо понимать генетику гомо сексуальности и откроем для родителей возможность резко снизить вероятность того, что у них родится гомосексуальный ребенок. Для этого не обязательно прибегать к генетической инженерии – хватит и таблетки, обеспечивающей достаточный уровень тестостерона в утробе матери для того, чтобы маскулинизировать мозг развивающе гося зародыша. Пусть такое лечение будет дешевым, эффективным, безопасным и будет назначаться с сохранением врачебной тайны.

Допустим, далее, что общество станет абсолютно терпимым по отно шению к гомосексуалам. Многие ли из будущих матерей выберут тогда такое лечение? Фукуяма полагает, что очень многие, включая даже тех, кого возмущает дискриминация против гомосексуалистов.

Гомосексуальность при этом станет восприниматься как нечто подобное плешивости или низкому росту – пусть и морально непре досудительное, но, тем не менее, то, от чего собственных детей луч ше бы избавить. А это приведет к тому, что вскоре гомосексуалисты вновь станут подвергаться дискриминации, и даже более жестокой, чем прежде. В основе этой дискриминации будет лежать «домашняя евгеника», осуществляемая посредством актов свободного выбора, который делают родители.

К аналогичным последствиям может привести и расширение наших знаний о тех структурах мозга, которые ответственны за интеллектуальные способности или за антисоциальное поведение.

Общим для всех этих ситуаций является прежде всего то, что всякий раз мы не можем с определенностью сказать, имеем ли мы дело с терапевтическим вмешательством, т.е. предотвращением или лечением какого-то заболевания, либо – с воздействием, цель которого – получить ребенка с улучшенными (по сравнению с тем, что он получает генетически) свойствами. И такая неопределенность, обусловленная тем, что очень часто мы не можем однозначно разделить болезнь и здоровье, характерна для многих современных биомедицинских технологий8.

На пути в сказку: сценарий № Следующий маршрут в постчеловеческое будущее, который обо значает Фукуяма, – это нейрофармакологический контроль поведения.

Представляется, что из всех описанных Фукуямой путей именно этот ближе всего подводит нас к постчеловеческому будущему. В основном речь идет о двух чрезвычайно популярных в США препаратах – проза ке и риталине;

но весьма интересен и анализ тех социальных сил и ин тересов, которые обеспечивают и подстегивают эту популярность.

Действие прозака основано на том, что он повышает уровень се ротонина в мозге;

серотонин – это нейротрансмиттер, соединение, контролирующее передачу нервных импульсов. Уровень серотонина непосредственно воздействует на наши эмоциональные состояния, такие как чувство благополучия, самооценка, страх и т.п. Низкий уро вень серотонина ассоциируется со слабым контролем импульсов, не сдерживаемой и неоправданной агрессивностью, депрессией и склон ностью к суициду. Было показано, между прочим, что обезьяны, об ладающие низким статусом среди себе подобных, имеют и низкие уровни серотонина;

напротив, у обезьян, которые занимали домини рующие позиции, отмечалось высокое содержание серотонина9.

Фукуяма характеризует прозак и сходные препараты как главное культурное явление конца XX в.;

он упоминает книги-бестселлеры, которые прославляют прозак как удивительное лекарство, чудесным образом изменяющее личность. Сегодня прозак и сходные препара ты принимают около 28 млн американцев, или 10% населения.

Вместе с тем выходит немало публикаций, направленных про тив прозака. В них говорится о побочных эффектах этого средства, таких как прибавление веса, уродливые судороги, потеря памяти и многое другое, о чем умалчивают его производители. Вполне возмож но, что на смену прозаку придут новые, более безопасные препара ты, а сам прозак из-за этих побочных эффектов перестанет воспри ниматься как чудо-лекарство. Но, отмечает Фукуяма, более трудная политическая и моральная проблема возникнет в том случае, если окажется, что прозак или какая-либо его усовершенствованная мо дификация окажутся безвредными. Ведь прозак оказывает воздейст вие на такие ключевые для психологии человека эмоции, как само уважение и самооценка.

Общепринятый и морально одобряемый путь повысить само оценку всегда был таков: бороться с собой и с другими, упорно рабо тать, безропотно переносить болезненные жертвы с тем, чтобы в конце концов возвыситься и увидеть, что ты добился своего10. Но с появле нием препаратов, подобных прозаку, фармацевтическая индустрия может поставлять более высокий уровень самооценки в бутылках, просто повышая уровень серотонина в мозгу. «Понятно, – пишет Фукуяма, – что в мире существуют миллионы людей, у которых де прессия носит клинический характер, а уровень самооценки нахо дится намного ниже должного. Для них прозак и сходные лекарства стали настоящей находкой. Но низкий уровень серотонина не явля ется определенным показателем патологического состояния;

суще ствование же прозака открывает путь для того, что Крамер (один из наиболее ревностных пропагандистов прозака. – Б.Ю.) удачно назвал косметической фармакологией, когда лекарство употребляется не из за его терапевтической ценности, а просто для того, чтобы “почувст вовать себя еще лучше”» (р. 46). Прозак, таким образом, может ис пользоваться как своего рода таблетка счастья, что весьма похоже на сому из «Прекрасного нового мира» Хаксли.

Другой препарат – риталин – применяется для лечения синдро ма, известного как «дефицит внимания – гиперактивность». Это «рас стройство» распространено у маленьких мальчиков, которым бывает трудно тихо сидеть в школьном классе. С 1980 г. этот синдром фигу рирует в официальном перечне психических расстройств, составляе мом Американской психиатрической ассоциацией. Между тем, не смотря на десятилетия исследований, причины его не установлены, и диагностируется он только по весьма субъективно определяемым симптомам, таким как затрудненная концентрация и гиперактивность моторных функций. По некоторым оценкам, ту или иную форму этого расстройства можно обнаружить у 15 млн жителей США – а это зна чит, что страна переживает эпидемию ошеломляющих размеров.

Здесь, как нетрудно заметить, мы сталкиваемся с феноменом меди кализации, кода болезненными начинают считаться состояния, ко торые вполне допустимо интерпретировать как флуктуации, находя щиеся в пределах нормального распределения.

Между тем последствия такой медикализации на личностном уровне далеко не безобидны. Те, кто считают себя больными этим расстройством, часто впадают в отчаяние, полагая, что их неспособ ность концентрироваться обусловлена не слабостью характера или отсутствием воли, а является результатом нервного заболевания. Тем самым они получают возможность снять с себя ответственность за собственные действия.

По сути дела риталин выступает как медикаментозное средство социального контроля за поведением детей. Оно, видимо, может ока заться намного более эффективным, чем ранняя социализация или терапия фрейдистского толка11.

Весьма интересно и описание социальных механизмов такой медикализации. В ее основе – совпадение самых разных интересов.

Прежде всего это – простое своекорыстие родителей и учителей, ко торые не хотят тратить время и силы для того, чтобы дисциплиниро вать, отвлекать, забавлять или воспитывать трудных детей старомод ными способами.

Другая влиятельная группа поддержки – это фарминдустрия, в частности, компании, производящие риталин и родственные ему пре параты. Среди них особенно известна фирма «Новартис», которая в 1995 г. была уличена в том, что она пожертвовала 900 тыс. долларов организации, объединяющей родителей, у детей которых диагности рован этот синдром.

На этом, впрочем, развитие событий не останавливается. В прессе уже появляются сообщения о том, что риталин входит в моду у аме риканских подростков, которые всеми неправдами добывают его и употребляют без всяких на то медицинских показаний. В целом же ситуация представляется далеко не безобидной. Хотя употребление риталина и подобных препаратов приобретает массовые масштабы, их отдаленные эффекты до сих пор мало изучены.

Прозак и риталин, утверждает Фукуяма, – это лишь первые предвестники нейрофармакологической волны биотехнологиче ской революции, первое поколение психотропных препаратов.

«Практически всего, что связывается в воображении людей с ге нетической инженерией, можно будет добиться в более короткие сроки с помощью нейрофармакологии» (р. 52). Так, бензодиазе пины могут быть использованы для снижения тревожности, под держания спокойного, но активного бодрствования, для улучше ния сна;

воздействуя на уровень ацетилхолина, можно будет улуч шать способность к изучению новых фактов и сохранению в памяти получаемых знаний;

регулируя уровень дофамина – по вышать выносливость и мотивацию;

манипулируя эндогенной опиатной системой, уменьшать чувствительность к боли и повы шать порог удовольствия.

Распространение психотропных препаратов в США, продолжа ет Фукуяма, демонстрирует три мощных тенденции: желание людей как можно больше медикализировать свое поведение с тем, чтобы снизить ответственность за свои действия;

давление экономических интересов;

тенденцию все больше и больше расширять сферу тера певтических воздействий – ведь всегда можно найти доктора, кото рый согласится, что любая неприятная или огорчительная ситуация есть патология, так что в скором времени общество узаконит оценку такого рода ситуации как состояния нетрудоспособности, которое должно быть так или иначе компенсировано12.

Все эти тенденции ведут нас в такое общество, которое во мно гих отношениях ближе к «прекрасному новому миру» Хаксли, чем к миру, к которому, при всех его несовершенствах, мы так привыкли.

Опять же, никто, никакая тоталитарная власть, не загоняет людей в этот новый мир. Он будет (если будет) построен путем свободных ре шений, множества актов свободного и добровольного выбора, осу ществляемых самими людьми.

На пути в сказку: сценарий № Еще один путь, ведущий в постчеловеческое будущее, Фукуяма связывает с перспективами существенного продления жизни челове ка. Сегодня эти перспективы связываются со щедро поддерживаемы ми биотехнологической индустрией исследованиями, во-первых, те ломеров – концевых участков хромосомы, эффектом которых явля ется ограничение общего количества делений каждой соматической клетки, в частности, с открытием фермента теломеразы, который позволяет обеспечить бесконечное количество делений клетки, а во вторых, стволовых клеток, способных делиться бесконечно.

Тенденция увеличения средней продолжительности жизни дей ствует уже достаточно долго, и одним из ее последствий является по старение населения, столь характерное для развитых стран. В доста точно близком будущем, однако, эта тенденция может резко усилить ся, так что к 2050 г. средний возраст жителей США достигнет 40 лет (в 1850 г. он составлял 19 лет, а в 90-е гг. прошлого столетия – 34 г.), Германии – 54, Японии – 56, а Италии – 58 лет. Половина населения при этом будет в пенсионном возрасте.

Фукуяма различает две категории долгожителей. Первая – это люди в возрасте от 65 до примерно 80 лет, обладающие хорошим здо ровьем и способные вести активный образ жизни. Вторая – те, кому за 80. У этих людей способности очень часто ослаблены, и они, по добно маленьким детям, целиком зависят от окружающих.

Возникает, таким образом, следующая проблема: существующие и разрабатываемые сегодня медицинские технологии нацелены преж де всего на продление телесной, биологической жизни. Поэтому рез кое увеличение количества долгожителей второй категории, не со провождаемое соответствующим улучшением качества их жизни, может привести к тому, что люди смогут доживать до 150 лет, но при этом последние лет 50 они будут находиться в совершенно беспомощ ном состоянии. Именно такое однобокое развитие медицинских тех нологий, полагает Фукуяма, уже стало причиной того, что общество уделяет столь большое внимание проблемам эвтаназии и ассистиру емого (врачом) самоубийства. Отнюдь не очевидно, таким образом, что существенное продление жизни люди будут воспринимать как благо. «…Жить с осознанием собственной конечности, – отмечает Л.Касс13, – условие многих замечательных вещей в человеческой жизни. Того, что мы принимаем на себя обязательства серьезности, вкуса к прекрасному, возможности проявлять достоинство и добро детель, связей, зарождающихся в связи с появлением потомства, по исков смысла. Хотя эти аргументы выдвигались против бессмертия, они применимы и против более умеренного продления максималь ного срока жизни, особенно при хорошем здоровье, которое позво лило бы нам жить, как если бы все было еще впереди»14.

Другая, более отдаленная проблема, о которой говорит Фукуя ма, такова: «Будет меняться и отношение людей к смерти. Возмож но, смерть станет восприниматься не как естественная и неизбежная сторона жизни, а как предотвратимое зло вроде полиомиелита или кори. В таком случае принятие смерти может представляться как не лепый выбор, а не как то, что надлежит встречать с достоинством и благородством» (р. 71).

На пути в сказку: сценарий № Последний – и самый отдаленный – маршрут в будущее, обсуж даемый Фукуямой, – это генетическая инженерия, которую он харак теризует как «самую революционную биотехнологию». Сегодня ге нетическая инженерия применяется главным образом в сфере сель скохозяйственных биотехнологий, что уже вызывает споры и проте сты повсюду в мире. Перспективы же применения ее к человеку по буждают говорить о новой форме евгеники, т.е. опять-таки о возмож ности изменить природу человека.

Характерный символ генетической инженерии – это «дитя про екта» (designer baby). Предполагается, что генетики сначала опреде лят «гены, ответственные за» такие свойства, как интеллект, рост, цвет волос, агрессивность или самооценка, а затем на основании этих зна ний создадут «наилучшую» версию ребенка. При этом не обязатель но даже, чтобы тот или иной потребный ген был человеческим.

Конечно, этот путь чреват многими опасностями, часть из кото рых сегодня обсуждается в дискуссиях по поводу клонирования че ловека. Действительно, модификация существующих или введение новых генов может привести к множеству самых разнообразных и неожиданных последствий. Важно поэтому, чтобы практическое при менение любой формы генетической инженерии, которая может при вести к значительным эффектам на популяционном уровне, предва рялось убедительной демонстрацией ее желательности, безопаснос ти и относительной дешевизны. Однако такой рациональный ход событий вовсе не является предзаданным.

Уже есть прецеденты того, что новые медицинские техноло гии порождают популяционно значимые эффекты в результате миллионов решений, которые люди принимают на индивидуаль ном уровне. «Достаточно, – пишет Фукуяма, – всего лишь взгля нуть на современую Азию, где сочетание дешевых радиограмм и легкодоступного аборта привело к резкому изменению в соотно шении полов. В Корее, например, в начале 90-х гг. рождалось 122 мальчика на 100 девочек при нормальном соотношении 105 к 100. Соотношение в КНР лишь немногим меньше, 117 мальчиков на каждые 100 девочек, а в северной Индии существуют места, где это соотношение еще более смещено 15. Это привело к дефициту девочек в Азии, который экономист Амартья Сен оценил в 100 млн.

Во всех этих обществах аборт в целях выбора пола незаконен;

но, несмотря на давление правительств, желание отдельных родите лей иметь наследником мальчика порождает сильно деформиро ванное соотношение полов» (р. 80–81).

По словам Г.Стока, «в большинстве стран мира закон запрещает использовать тесты на определение пола ребенка для целей выбора пола, но такая практика является общепринятой. Исследование, про веденное в Бомбее, дало удивительный результат: из 8000 абортиро ванных зародышей 7997 были женского пола. А в Южной Корее та кие аборты получили такое распространение, что что около 65% де тей, рождающихся третьими в семье, – мальчики, видимо, из-за того, что супруги не хотят появления еще одной девочки»16.

Этот перекос в соотношении полов может привести к серьезным социальным последствиям. Так, уже во втором десятилетии нашего века Китай столкнется с ситуацией, когда пятая часть мужского на селения, находящегося в брачном возрасте, не сможет найти невест.

Ясно, что такой переизбыток неприкаянных молодых людей поро дит немало проблем.

Неизвестно, станет ли когда-либо генетическая инженерия столь же дешевой и доступной, как радиограммы и аборты. Но если, к при меру, ее методы позволят производить детей с более высоким уров нем интеллекта, то в демократическом государстве это породит но вую евгеническую волну. На этот раз, однако, речь пойдет не о том, чтобы предотвратить появление детей у людей с низким коэффици ентом интеллекта (задача негативной евгеники), а о том, чтобы по мочь таким людям повысить этот коэффициент (задача позитивной евгеники) как у себя, так и у своих детей. Именно государству, таким образом, придется обеспечивать доступность этой технологии, что и приведет к значимым последствиям на популяционном уровне.

Конструирование человека Утопический проект создания ребенка с заранее предопределен ными характеристиками и качествами или, иными словами, замысел конструирования человека вполне можно считать некоей сверхидеей, в которой вдохновляются многие из тех, кто так или иначе вовлечен в биотехнологическую революцию. Этот замысел, действительно, вы ступает как новое, современное выражение воззрений, которые ак центируют ведущую роль биологических, генетических начал в оп ределении природы человека.

Но вот некоторое время назад мне стало известно о таком факте, имевшем место в Москве. Группа достаточно состоятельных родите лей обратилась к психологам с предложением подготовить специаль ную образовательную программу для школьников. Родители обеспо коены тем, что существующая в России система образования воспро изводит детей с определенным набором личностных черт, таких как сильная зависимость собственных взглядов и установок от ближай шего окружения, стремление не выделяться на фоне других, способ ность легко подчиняться тем, кто наделен властью, отсутствие склон ности и навыков лидерства и т.п.

По мнению этих родителей, дети с такими чертами личности бу дут недостаточно приспособленными и успешными в будущей само стоятельной жизни, где необходимо будет проявлять противополож ные свойства: стремление во что бы то ни стало достичь поставлен ной цели, самостоятельность, способность прилагать максимум усилий для получения существенных результатов в своей деятельно сти, наличие развитых коммуникативных и лидерских умений и т.п.

Родители готовы были не только платить за образовательные курсы, которые позволят их детям развить такие черты, но и оказывать ма териальную поддержку разработке соответствующих психологичес ких тренинговых программ. Таким образом, и здесь мы сталкиваемся с проектом создания молодых людей с заранее заданными личност ными свойствами. Только в этом случае речь идет не о биологичес ком или генетическом, а о психологическом и социально-психоло гическом конструировании.

Вполне можно было бы порассуждать о том, что для нашей куль туры более характерен именно такой подход, акцентирующий влия ние среды и воспитания в формировании личности, в то время как в американской (или, может быть, западной?) культуре более свойст венно ставить на первый план влияние генов. Меня, однако, интере сует здесь другое, а именно – структурное сходство обоих проектов и, в частности, их специфические отличия от проектов, предлагав шихся в прошлом.

Во-первых, нынешние воззрения отличает существенно техноло гический подход. Он проявляется не только в планировании и органи зации действий, но и в самом восприятии вещей, включая такие ин тимные, как черты личности ребенка, даже своего собственного.

Я имею в виду при этом такой способ восприятия мира и мышления о нем, который предполагает, что если некто имеет четко определен ную цель (скажем, те или иные черты личности) и необходимое ко личество ресурсов (прежде всего – финансовых), то он может достичь этой цели, наняв профессионалов или экспертов, которые будут в состоянии собрать или создать все необходимые средства. В случае генетического проекта эти средства – вмешательства, осуществляе мые на молекулярно-генетическом уровне;

в случае социального – такие психологические воздействия, о которых столь пренебрежи тельно отзывается Фукуяма. Мне-то представляется, что XX в. мно гократно демонстрировал высочайшую эффективность технологий индоктринации, а уж современные методы психологического воздей ствия, формирования стереотипов восприятия и поведения достига ют порой редкостной изощренности. Между прочим, то, что общест венное мнение сегодня оказывается столь падким на посулы, исхо дящие от пропагандистов генно-инженерных технологий, тоже мож но в определенной мере рассматривать в качестве результата такой социально-психологической обработки.

Говоря о проектируемом ребенке, мы имеем в виду не просто то, что некоторые его черты, но что сам ребенок как таковой восприни мается в подобных ситуациях как произведенный, как «созданный»

родителями. Причем речь идет о «созданности» не только в генетиче ском или социально-психологическом, но и в этом технологическом смысле. Другими словами, ребенок (а стало быть, и человек) в таких случаях понимается как некое достаточно произвольно конструиру емое и даже реконструируемое существо, порождаемое не столько природой, сколько осуществлением человеческого замысла.

Стоит обратить внимание и на то, что нынешние тенденции в восприятии возможных путей использования новых знаний о ге номе человека отчетливо демонстрируют тот же самый существен но технологический способ их применения. Более того, те же тен денции во все большей мере определяют и пути получения этих новых знаний.

Во-вторых, такой технологический подход не только предпола гает, но и делает необходимым применение тщательно разработан ных, основанных на количественных оценках и измерениях систем диагностики. Действительно, необходимо ведь иметь возможность как предварительной диагностики тех черт будущего ребенка, которые предполагается улучшить, так и промежуточной диагностики того, насколько успешно мы движемся к желаемому состоянию.

Очевидно, что такие системы диагностики должны быть до вольно сложными и многомерными;

они могут быть созданы толь ко на основе развитых категоризаций, которые позволяют систе матизировать и классифицировать огромное разнообразие чело веческих индивидов. А это значит, что те родители, которые захотят получить своего ребенка в улучшенном варианте, на са мом деле будут иметь не просто своего собственного, уникально го ребенка, а некоторый продукт стандартизованных технологи ческих манипуляций.

Отметим, что генетическая диагностика на сегодня является на иболее развитой областью исследований в геномике человека. И уже известно, что она несет с собой разнообразные риски, затрагиваю щие права и достоинство человека, риски дискриминации и стигма тизации индивидов или популяций. Кроме того, развитие генодиаг ностики нередко опережает технологические возможности ассими ляции ее достижений. А это создает риск обнаружения дефектов, за болеваний и предрасположенностей, которые не поддаются лечению.

Проблемы, касающиеся того, следует ли получать такую информа цию и что с нею делать, еще ждут своего решения.

Отметим также и то, что все более широкое применение получа ют сегодня и методы психологической диагностики, особенно при менительно к детям. И в этом случае их применение бывает далеко не безобидным, также являясь источником различных рисков, напри мер, той же стигматизации или травмирующей самооценки17. Но если разработка и применение средств генетической диагностики сопро вождается пристальным вниманием к возникающим в этой связи эти ческим проблемам, то о применении методов психодиагностики ска зать подобное, к сожалению, нельзя. Представляется, что для выяв ления, оценки и решения такого рода проблем особенно важны средства гуманитарной экспертизы.

В-третьих, такой подход опирается на (неявное) допущение, согласно которому человека можно понимать как всего лишь набор отдельных признаков. Как известно, классическую генетику первой половины XX в. часто критиковали за то, что она не уделяла должно го внимания системным взаимосвязям и взаимодействиям между от дельными генами. В ходу были такие уничижительные характерис тики, как «генетика мешка с горохом». Безусловно, современная ге нетика ушла очень далеко от такого состояния. Сам термин «геном»

был предложен, помимо всего прочего, для того, чтобы подчеркнуть системную природу функционирования и выражения отдельных ге нов в рамках генома как целого.

На этом фоне особенно удивительным представляется то, что сегодня, по крайней мере в публичном восприятии новой генетики и ее перспектив, такой механистический подход вновь получает рас пространение. Видимо, его возрождение только отчасти может быть объяснено внутринаучными причинами, главную же роль играют именно запросы широкой публики. Почти каждую неделю средства массовой информации сообщают об открытии нового гена, ответст венного не просто за ту или иную болезнь, но часто и за какую-либо привычку или черту поведения. Неоднократно, к примеру, сообща лось об обнаружении гена полноты. Характерно, что «героями» та ких сообщений прессы обычно являются именно те черты, признаки или свойства, которые вызывают у людей наибольший интерес. Имеет смысл обратить внимание и на поразительное совпадение такого рода «мозаичного» восприятия сложных объектов с постмодернистским стилем мышления.

Подобные же соображения касаются и социально-психологиче ского конструирования. Есть все основания говорить о системной организации как взаимосвязанных между собой черт личности, так и связей личности с окружающей ее социальной и культурной средой.

Поэтому вполне возможно, что личность, конструируемая или рекон струируемая с помощью психологических технологий, будет сталки ваться с серьезными трудностями именно из-за несоответствия пре валирующим социальным и культурным нормам и ценностям.

В-четвертых, наконец, принципиальной особенностью совре менного подхода является его отчетливо выраженный конструкти визм. Не только каждая общая или специфическая черта каждого би ологического организма, не только биологический организм как це лое, но и каждое человеческое существо воспринимается как в некотором смысле созданное, порожденное, как сконструированное.

Более того, именно эта сконструированность открывает возможнос ти для преднамеренного ре-конструирования человеческого сущест ва. Тщательно подготовленные микровмешательства или микровоз действия позволят «отремонтировать», подправить не только врож денные, но и приобретенные дефекты и поломки, а также получать детей улучшенного качества.

Об этом конструировании имеет смысл поговорить более по дробно. Сегодня мы знаем, что смерть человека, т.е. конец челове ческой жизни, – это социальное событие, не только в том смысле, что оно обычно затрагивает разных людей, но и потому, что оно оп ределяется (и переопределяется) в процессах социального взаимо действия и выработки консенсуса. Кроме того, сегодня событие че ловеческой смерти, как и обстоятельства, при которых оно проис ходит, часто является следствием некоторых технических манипуляций (например, отключения жизнеподдерживающих ап паратов), направляемых социально конструируемыми или социаль но контролируемыми решениями.


На противоположной грани индивидуального человеческого су ществования мы обнаруживаем сходные изменения. Благодаря тех нологиям искусственной репродукции рождение, или исходный пункт человеческого существования, также становится вопросом социаль ных взаимодействий и выработки согласованных определений и ре шений. В этом случае, впрочем, выработка консенсуса оказывается намного более сложной. Тем не менее эти трудности с определением момента начала человеческой жизни делают еще более очевидным конвенциональный, т.е. социально сконструированный, характер са мого определения. Более того, и это особенно существенно, научно технический прогресс последних десятилетий открыл возможности манипулирования началом человеческой жизни, превращения этого начала из естественного события в событие преднамеренно органи зуемое, ре-конструируемое.

Сегодня мы немало знаем и о социальной природе, социальной конструируемости границ между здоровьем и болезнью. А это зна чит, что не только начальная и конечная точки, но и все пространст во человеческой жизни в определенной, и притом очень существен ной, мере может быть представлено как социальная конструкция.

Очевидно, и в этом случае наши быстро растущие возможности ма нипулирования человеческим организмом и психикой вкупе с тех нологической направленностью восприятия и обращения с этими состояниями позволяют нам переходить от «естественных» к «интен циональным» способам социального конструирования.

Под «естественным» способом я понимаю социальное конст руирование реальности (или ее определенных фрагментов) в смыс ле П.Бергера и Т.Лукмана 18. Их конструктивизм можно охаракте ризовать как дескриптивный – они стремятся описывать социаль ный мир значений таким, каков он есть сам по себе (или, если воспользоваться выражением К.Маркса, можно говорить о естест венно-историческом характере явлений социального мира – эти явления просто происходят с нами или вокруг нас, безотноситель но к нашим планам, желаниям и т.п.) и не идут так далеко, чтобы полагать, что эти значения можно формировать и переформировы вать преднамеренно. Интенциональный способ, в свою очередь, есть сложная смесь технологических возможностей направленного вме шательства, с одной стороны, и намерений, верований, норм и т.д., воплощенных в произвольных и сознательно проектируемых соци альных действиях, с другой. Следовательно, в этом случае мы име ем нечто вроде «конструктивного конструктивизма». Безусловно, социальные (и человеческие) действия такого рода являются впол не обычными;

интересно же то, что в рассмотренных нами случаях такое интенциональное социальное конструирование направлено на достижение необычных целей.

Вернемся теперь еще раз к спорам о соотношении природы и воспитания в формировании человека. Напомним, что в первой по ловине XX в. обе позиции – примат как природного, так и социаль ного, – лежали в основе глобальных проектов создания нового мира и нового человека. Так, в нацистской Германии реализовывалась про грамма радикального совершенствования наиболее ценной части че ловечества за счет манипуляций, направленных на контролируемое и направленное улучшение видового генофонда. В Советском Союзе предполагалось, что контролируемое и плановое, направленное из менение социального порядка позволит создать не только новое, бес конфликтное общество, но и нового человека – всесторонне и гар монически развитую личность.

Подобного рода проекты – исходящие как из преимущественно биологической, так и преимущественно социальной природы чело века, – выдвигаются и реализуются и сегодня. Однако между преж ними и теперешними проектами существуют принципиальные раз личия. Прежние проекты основывались на концепциях, описываю щих реальность в терминах детерминации и детерминирующих, определяющих сил – будь то генетическая конституция или законы истории – а не того, чт конструируется и реконструируется с помо щью технологических средств. Основной интерес при этом был на правлен на то, чтобы поставить под контроль эти детерминирующие силы. Важно иметь в виду, что такие проекты могли быть эффектив ными в достижении поставленных целей только при том условии, что детерминирующие силы действуют в огромных масштабах. Отдель ная человеческая жизнь при этом воспринималась как бесконечно малая величина.

В отличие от этого в сегодняшних проектах акцентируется не детерминация, а конструирование и ре-конструирование человечес кого существования. Соответственно, в качестве исходной и конеч ной точки нынешних проектов выступает именно отдельная челове ческая жизнь.

С этим связана и еще одна отличительная особенность нынеш них проектов. В контексте теорий и подходов, подчеркивающих де терминацию – социальную или генетическую – отдельного челове ческого существа, главное внимание направляется на некоторое об щее начало, на сущность индивида;

предполагается при этом, что детерминирующие силы действуют именно на уровне этой сущнос ти, этой наиболее важной, конститутивной части, а не каких-то вто ричных и случайных черт, конкретных деталей индивида. В противо положность этому современные подходы, подчеркивающие констру ируемую и реконструируемую природу человеческого существа, обращают внимание прежде всего на такие детали, на частности, ос тавляя в стороне или попросту игнорируя иные, видимо, более глу бокие уровни человеческой жизни и человеческого существования.

Примечания Frans B.M. de Waal. The End of Nature versus Nurture // Scientific American. 1999.

December. Р. 94–99.

Одну из своих книг он назвал «Политика шимпанзе»: Frans B.M. de Waal. Chimpanzee Politics: Power and Sex among Apes. Baltimore, 1989. В ней описывается, в частности, борьба за статус, которую он наблюдал в колонии шимпанзе, живущих в неволе.

Самцы шимпанзе образовывали коалиции, плели интриги и предавали друг друга.

Они отчетливо демонстрировали эмоции, напоминающие гордость и ярость, в за висимости от того, признавался или нет их ранг в колонии их собратьями.

Frans B.M. de Waal. The End of Nature versus Nurture. Р. 96.

Ibid. Р. 99.

Fukuyama F. Our Posthuman Future: Consequences of the Biotechnology Revolution:

Farrar, Straus and Giroux, N.Y., 2002. Далее ссылки на эту книгу будут приводиться в самом тексте.

Хаксли О. О дивный новый мир // Утопия и антиутопия XX в. М., 1990. С. 300.

См., например: Ашмарин И., Юдин Б. Основы гуманитарной экспертизы // Чело век. 1997. № 3. С. 76–85.

Этой теме – различению между лечением и совершенствованием, улучшением чело века – был посвящен один из докладов, подготовленных в 2002 г. Президентским со ветом по биоэтике США. См.: Distinguishing Therapy and Enhancement. Staff Working Paper. (http://www.bioethics.gov/) См. также: Касс Л. Нестареющие тела, счастливые души… // Человек. 2003. № 6. С. 37–49. Автор статьи Л.Касс во время подготовки доклада о соотношении терапии и улучшении человека возглавлял этот Совет.

Frank R.H. Choosing the Right Pond: Human Behavior and the Quest for Status. Oxford, 1985. Р. 21–25.

Именно этот аргумент играет ключевую роль в уже упоминавшейся статье Л.Касса.

На мой взгляд, Фукуяма не прав в своем пренебрежительном отношении к мето дам формирующего воздействия на личность, осуществляемого на социальном и социально-психологическом уровне. Эти методы, замечу еще раз, отнюдь не ис черпали своего потенциала, и их конкуренция с методами биологического воз действия, несомненно, будет стимулировать их интенсивное развитие. Никоим образом не следует считать отошедшими в прошлое и проекты социального (в противовес биотехнологическому) конструирования человека.

Несколько лет назад проблема риталина привлекла внимание и Совета Европы.

При этом критиков широкого применения диагноза «синдром гиперактивности», а следовательно, и подобных препаратов, не стали опровергать по существу, а ре шили попросту проигнорировать как сторонников сайентологии. Я вполне допу скаю, что сайентологи активно выступают по этому вопросу, поскольку сами они вследствие применения психофармакологических препаратов теряют своих кли ентов-пациентов. Их методы борьбы с синдромом гиперактивности носят не ме дикаментозный, а психотерапевтический характер. Таким образом, одной из пру жин этой полемики оказывается банальная борьба за рынок сбыта. Однако дале ко не все противники психофармакологического воздействия на детей с синдромом гиперактивности являются приверженцами сайентологии, и в любом случае огульные обвинения редко способствуют прояснению сути дела.

Касс Л. Нестареющие тела, счастливые души… С. 47.

См. в этой связи также статьи Дж.Харриса «Сканирование горизонта. Этические проблемы бессмертия» и Л.Кеннеди «Что сулит нам продление жизни?» в журна ле: «Человек» (2002. № 3. С. 5–12 и 13–20).

В рабочем докладе «Этические аспекты выбора пола», подготовленном аппара том Совета по биоэтике при Президенте США (январь 2003 г.), приводятся не сколько другие данные: Венесуэла – 107,5;

Югославия – 108,6;

Египет – 108, 7;

Гонконг – 109,7;

Южная Корея – 110;

Пакистан – 110,9;

Дели, Индия – 117;

Ки тай – 117;

Куба – 118;

в Азербайджане, Армении и Грузии эта величина достигает 120. Авторы доклада считают, что если соотношение количества мальчиков и де вочек при рождении превышает 106 к 100, это свидетельствует о реальном приме нении практики выбора пола. См.: Staff Working Paper. Ethical Aspects of Sex Control (http://www.bioethics.gov/) Stock G. Redesigning Humans. Choosing our Genes, Changinhg our Future. Mariner Books. Boston–N.Y., 2003. Р. 14.

См. в этой связи, например: Материалы круглого стола «Психологическая диа гностика в системе образования и права ребенка» // Человек. 2000. № 6. С. 67–75;

2001. № 1. С. 74–86;

См.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995.


Т.В. Мишаткина Универсальные принципы, моральные нормы и ценности биомедицинской этики Требования практической медицины и биологии, с одной сторо ны, и социально-гуманистические ожидания общества, с другой, сно ва и снова вызывают необходимость обращения к рассмотрению уни версальных этических принципов, на базе которых вырабатываются конкретные моральные нормы поведения врача и медика-исследо вателя в условиях развития генной инженерии и биотехнологий и которые должны быть положены в основу системы обеспечения здо ровья народонаселения. Международная общественность и научно медицинское сообщество ведет постоянную работу в этом направле нии. Достаточно вспомнить этические принципы биомедицинских исследований Нюрнбергского кодекса (1947), Хельсинкской декла рации (1964), Конвенции Совета Европы «О правах человека в био медицине» (1996) и др. Как известно, Хельсинкская декларация включает в число основных такие принципы биоэтики, как прин цип автономии личности, информированного согласия и конфиденци альности. В медицинском научном сообществе разрабатываются и обсуждаются также принципы биоэтики, которые можно было бы признать универсальными. В качестве таковых называют, прежде все го, уважение автономии личности (ее права на самоопределение) и стремление к обеспечению блага пациента, базирующиеся на фунда ментальных демократических ценностях – солидарности, соучас тии, сострадании, идее коммуникалистских интересов (Б.Джен нингс). «Классические» принципы биоэтики, предложенные Т.Би чампом и Дж.Чилдресом, – так называемые «джорджтаунские мантры», – также включают в себя уважение автономии личности, справедливость, непричинение зла, ориентацию на благо (делай до бро). Долгое время приоритет в области разработки принципов би оэтики принадлежал США. Основные этические принципы европей ской биоэтики и биоправа 1, разработанные в рамках исследователь ского проекта Еврокомиссии, – «принципы Кемпа» (по имени П.Кемпа – координатора и автора концептуальных идей) – в каче стве основополагающих включают в себя автономию, достоинство, целостность и уязвимость человеческой личности.

Таким образом, особенностью решения современных биоэтиче ских проблем выступает, прежде всего, их плюралистичность и неод нозначность. При этом приоритет моральных принципов и ценнос тей, составляющих основу так называемого принципалистского под хода, определяет различие дальнейших путей развития биоэтики в Европе и Америке. Несмотря на то, что принципализм возникает в США, сегодня он более распространен в Западной Европе. В Север ной Америке в настоящее время активно разрабатывается более «при земленный» – казуистический подход, связанный не столько с «веч ными» проблемами, сколько с конкретными ситуациями, вызывае мыми бурным развитием биотехнологий, генной инженерии и т.п. Он нацелен на выработку конкретных правил и рекомендаций по при нятию решений в конкретных ситуациях лечения и биомедицинских исследований, а также на их институционально-организационное обес печение, что и нашло свое воплощение в пристальном внимании к организации и деятельности во всем мире биоэтических комитетов.

Эти подходы можно охарактеризовать следующим образом:

• принципалистский, ориентирующий медика на рефлексию по поводу высших моральных ценностей и биоэтических принципов, обеспечивающих Благо пациента;

• казуистический, отвечающий требованиям бурно развивающей ся биомедицинской науки и вариативности ситуаций в современной медицине и базирующийся на безоговорочном признании Автоно мии пациента;

• институционально-организационный, основанный на междис циплинарном подходе, соответствующий постмодернистской эпохе «управляемой» этики, более всего «озабоченный» соблюдением прин ципа Справедливости.

На наш взгляд, особенностью отечественной биоэтики являет ся – интегративный подход, требующий объединения в деятельнос ти врача и исследователя всех этих подходов. Рассмотрим, прежде всего, универсальные принципы, нормы и ценности биомедицинской этики, соответствующие духовным традициям восточноевропейских культур и велениям времени.

Универсальные этические принципы Очевидно, что первое место в ряду биоэтических принципов за нимает принцип автономии личности. Что касается других принци пов, то они выступают в разном «наборе» и иногда несут в себе раз ное содержание, отражающее специфику региональных походов к правам человека, национальных традиций и ценностей.

Автономия личности – принцип биомедицинской этики, осно ванный на единстве прав врача и пациента, предполагающий их вза имный диалог, при котором право выбора и ответственность не со средоточиваются всецело в руках врача, а распределяются между ним и пациентом. Согласно этому принципу принятие надежного в эти ческом отношении медицинского решения основано на взаимном уважении врача и больного и их активном совместном участии в этом процессе, требующем компетентности, информированности пациен та и добровольности принятия решения. Этическим основанием прин ципа автономии личности выступает признание ее независимости и права на самоопределение. Таким образом, уважение автономии от носится, прежде всего, к личности, обладающей возможностью и правом распоряжаться своей жизнью и здоровьем, вплоть до созна тельного отказа от лечения, даже если это решение будет стоить ей жизни. Принцип автономии личности тесно связан с другим осново полагающим принципом биоэтики – информированным согласием.

Информированное согласие – принцип биомедицинской этики, тре бующий соблюдения права пациента знать всю правду о состоянии своего здоровья, о существующих способах лечения его заболевания и риске, связанном с каждым из них. В автономной модели взаимоотно шений этот принцип – не жест доброй воли или желание врача, это его обязанность. Информированное согласие, – это коммуникативный диалог врача и пациента, предполагающий соблюдение ряда этичес ких и процессуальных норм: учет психического состояния, уровня куль туры, национальных и религиозных особенностей пациента, тактич ность врача или исследователя, его моральные качества, способность обеспечить понимание информации пациентом. Правильное инфор мирование о состоянии здоровья и его прогнозе дает пациенту возмож ность самостоятельно и достойно распорядиться своим правом на жизнь, обеспечивая ему свободу добровольного выбора.

Добровольность – еще один принцип биомедицинской этики, связанный с автономией пациента. Это уважение свободы волеизъ явления личности, что предполагает самостоятельное принятие им решения или согласия на медицинские манипуляции или исследова ния при условии информированности и отсутствия внешнего при нуждения – не только физического или морального давления, но и зависимости любого рода.

Принципы автономии личности, информированного согласия, добровольности – это принципы «субъект-субъектного» порядка, предполагающие равенство и независимость партнеров, активную роль пациента и его право на самоопределение в процессе лечения или обследования. Но по мере развития медицины и вовлечения в биомедицинские исследования и манипуляции все большего числа людей особую роль начинают играть принципы, условно говоря, «страдательного» ряда, предполагающие экзистенциальную заботу общества и медиков – врачей и исследователей о соблюдении этиче ских требований по отношению к пациентам, попадающим в зависи мость от них. Особую роль играют в этой связи принципы целостно сти и уязвимости, выдвинутые европейскими биоэтиками. Эти прин ципы непосредственно связаны с уважением достоинства личности и затрагивают как физическую, так и психическую стороны жизне деятельности индивида.

Целостность – это то, что обеспечивает тождественность лич ности самой себе, ее самоидентификацию, и поэтому не должно под вергаться манипуляциям или разрушению. Целостность связана с «жизненной историей» индивида, которая создается памятью о наи более важных событиях собственной жизни и интерпретацией жиз ненного опыта. Иными словами, это уникальность, индивидуальность и неповторимость личности. К сожалению, некоторые медицинские вмешательства, имеющие благую цель восстановить здоровье чело века, улучшить его состояние, часто бывают связаны с нарушением целостности. Необходимость защищать психофизическую целост ность человека, минимизировать ее нарушения требуют разработки этических и правовых норм, относящихся, в частности, к генетичес ким манипуляциям и вмешательствам в генетическую структуру ин дивида, к проблеме использования частей человеческого тела – ор ганов, тканей и т.п.

Уязвимость как принцип биоэтики следует понимать в двух смыс лах. Во-первых, как характеристику любого живого существа (не обя зательно человеческого), каждой отдельной жизни, по своей приро де конечной и хрупкой. В этом смысле уязвимость как общая харак теристика жизни может иметь более широкое значение, чем только биоэтическое. Она может стать связующим звеном между социально и морально отчужденными в обществе людьми, объединив их в по исках преодоления собственной уязвимости. В определенной мере весь прогресс в области медицины и биологии может рассматривать ся как борьба с человеческой уязвимостью, вызванная стремлением минимизировать или «отодвинуть» ее. При этом уязвимость – в том числе смертность и конечность – оптимистически расценивается как некое обстоятельство, которое может и должно быть преодолено.

Правда, здесь есть опасность лишить человека опыта боли и страда ний, которые очень значимы в нашем восприятии действительнос ти. Второе понимание уязвимости – более узкое – относится к от дельным человеческим группам и популяциям (бедным, малограмот ным, детям, заключенным, инвалидам и т.п.). В этом смысле данный принцип становится основой заботы, ответственности, эмпатии по отношению к другому, более слабому и зависимому. Для своей реали зации он требует соблюдения еще одного принципа биоэтики – прин ципа справедливости.

Справедливость, в рамках гуманистической биоэтической пара дигмы, – это принцип, предполагающий реализацию социальной программы, в соответствии с которой обеспечивается равный доступ всех слоев и групп населения к общественным благам, в том числе получению биомедицинских услуг, доступность фармакологических средств, необходимых для поддержания здоровья, защита при прове дении биомедицинских исследований наиболее уязвимых слоев на селения. Согласно принципу справедливости, польза для пациента всегда должна превышать научный или общественный интерес.

В последнее время все более обсуждаемым в биоэтике становит ся принцип предосторожности, призванный регулировать принятие решений и осуществление исследовательской и клинической деятель ности, когда последствия ее неопределенны и вызывают опасения в силу непредсказуемости или неблагоприятного развития ситуаций.

Данный принцип основывается на чувстве ответственности тех, кто принимает решения, делает прогнозы и осуществляет деятельность в условиях рисков (биомедицинских, генетических и др.), с целью из бежать или уменьшить морально неприемлемый ущерб. Под последним понимается ущерб, который угрожает жизни или здоровью людей;

является серьезным и практически невосполнимым;

наносится без должного внимания к правам тех, кому причиняется.

Сведние воедино и сравнение американской и западноевропей ской моделей биоэтических принципов демонстрирует, прежде все го, их концептуальное единство и, следовательно, «работоспособ ность» в любых условиях. С другой стороны, прослеживается и неко торое различие. Американская модель ориентирована, в основном, на взаимодействие врача и пациента, в то время как европейская но сит более «социологизированный» характер. В европейской биоэтике фундаментальные моральные принципы рассматриваются как нормы защиты личности в государстве, что требует более широкого социаль ного контекста справедливости, ответственности и солидарности.

Белорусская концепция биомедицинской этики строится на уни версальных принципах – и «американских», и «европейских» – но де лает крен в сторону их социологизации. Подтверждение тому – прин ципы конфиденциальности и секретности в их применении в области клинической медицины и биомедицинских исследований.

Принцип конфиденциальности и неразглашение врачебной тайны Конфиденциальность – принцип биомедицинской этики, проявля ющийся во взаимном доверии между врачом и пациентом. Существует два рода этических аргументов, требующих соблюдения принципа кон фиденциальности. Первый – утилитаристский, базирующийся на со ображениях полезности. Суть его в том, что нарушение конфиденци альности резко ухудшает взаимоотношения пациента и врача и затруд няет выполнение последним своих обязанностей. Второй, – деонтологический – опирается на гуманистические моральные сообра жения, по которым каждый индивид как член общества имеет право сам решать, кому и в какой мере его мысли, переживания, чувства, сведения об обстоятельствах его жизни могут быть сообщены другому.

Конфиденциальность предполагает строгое соблюдение врачебной тайны, надежное хранение врачом информации, полученной от па циента, анонимность проводимых исследований, минимизацию вме шательства в личную жизнь пациента, тщательное хранение конфи денциальных данных и ограничение доступа к ним не только при жизни, но и после смерти пациента. В соблюдении принципа кон фиденциальности проявляется преданность интересам пациента, профессиональная честность и порядочность врача. Сохранение в тайне касающейся пациента информации, соблюдение секретности определяется правом каждого человека на невмешательство в сферу его частных интересов.

Основной груз моральной ответственности за соблюдение или несоблюдение секретности и конфиденциальности несет, конечно же, тот, кому непосредственно была доверена тайна – лечащий врач или медик-исследователь. В содержание понятия врачебной тайны входят как бы две тайны: во-первых, сведения о больном, полученные от него самого, его родственников, близких ему людей, во-вторых, сведения, полученные в ходе диагностирования, обследования больного или про ведения медицинских исследований – информация, которую следует или не следует доверять больному, «непосвященным», общественнос ти. Эти два аспекта врачебной тайны, переплетаясь между собой, по рождают ряд этических проблем. В частности, на каких нравственных принципах и правовых нормах основан институт врачебной тайны?

Имеет ли врачебная тайна этические и юридические границы?

Следует оговорить, что соблюдение врачебной тайны – это ка тегорический императив медицины, имеющий глубокий гуманисти ческий смысл. Медицинская тайна выступает своего рода провер кой нравственной культуры каждого медика как профессионала и человека. И если согласиться с тем, что нравственное кредо меди ка – его профессиональный долг, требующий считать благо паци ента приоритетной целью, то сохранение врачебной тайны – одно из проявлений этого долга.

В дореволюционной России требование соблюдения врачебной тайны было сформулировано в «Факультетском обещании», давае мом врачами при окончании курса: «Помогая страждущим, обещаю...свято хранить вверяемые мне семейные тайны и не употреблять во зло оказываемого мне доверия». Это обещание налагало на врача не юридическую, а только нравственную ответственность и было недо статочно полным. Так, в обещании говорится о том, чтобы не упо треблять доверие во зло. В условиях проведения медицинских иссле дований речь может идти о более тонких вещах: злоупотребление до верием не из желания навредить, а случайно или даже с добрыми намерениями. Но в любом случае врач, «употребивший во зло оказы ваемое доверие», не имеет права быть врачом.

Существуют различные ситуации разглашения врачебной тай ны. Врачебная тайна может разглашаться по причине болтливости медика, когда он делает это без умысла, а скорее по недомыслию.

Такая болтливость свидетельствует о нежелании и неумении выде лить предмет врачебной тайны из той информации, которой он вла деет в силу своей профессии. А это уже профессиональное невеже ство, низкая профессиональная культура. Другая причина несоблю дения врачебной тайны – отсутствие такта и скромности врача.

Особенно явственно проявляется безнравственная сущность подоб ного поведения, когда медицинский работник, имея дело с извест ными в обществе людьми, раскрывает перед посторонними тайны их болезней, интимной и семейной жизни. Тем самым он как бы демонстрирует «посвященность», «приобщенность» к их жизни, испытывая на себе отблеск их славы.

Все более распространенным становится разглашение врачебной тайны из меркантильных интересов, соображений престижа или сен сационности. Желание заявить о своем приоритете, разрекламиро вать свои достижения (находящиеся даже еще на стадии разработки) ведет зачастую к разглашению имен пациентов, особенно широко известных, иногда под прикрытием «случайной» утечки информации.

Особенно распространено это в косметологии, фармакологии и даже в случаях экстракорпорального оплодотворения или суррогатного материнства, когда разглашение тайны может нанести потенциаль ный вред третьему лицу.

Поэтому врачебную тайну следует рассматривать как модифика цию заповеди «Не вреди»: не вреди личности пациента, спокойствию его и его близких, ибо благополучие человека определяется не только его физическим здоровьем, но и нравственным комфортом. Импера тив неразглашения врачебной тайны требует от медика морально целеустремленной и профессионально-грамотной заботы о чести и достоинстве пациента и его близких. Таким образом, нравственным основанием запрета на разглашение врачебной тайны является недо пустимость оскорбления чести и достоинства пациента путем диф фамации – оглашения фактов интимной жизни человека, не подле жащей вторжению постороннего любопытства. Кроме того, разгла шение тайны может угрожать спокойствию, миру, а иногда и существованию семьи больного.

Нарушение врачебной тайны, как писал В.В.Вересаев, «на прак тике, в рядовой массе врачей, ведет к ужасающему легкомыслию и к возмутительнейшему пренебрежению к самым законным правам больного». Ведь, по сути, речь идет о вмешательстве врача в личную жизнь больного, что само по себе является серьезной нравственной проблемой. К сожалению, в Советском Союзе нарушение принципа соблюдения врачебной тайны стало после революции 1917 г. безнрав ственной государственной политикой. В 1925 г. нарком здравоохра нения Н.А.Семашко объявил врачебную тайну пережитком старой кастовой врачебной практики и старых глупых предрассудков, под черкнув, что советское здравоохранение держит «твердый курс на уничтожение врачебной тайны как пережитка буржуазной медици ны». Этот курс сохранялся в СССР долгие годы.

Современная деонтология отрицательно относится к безгранич ному и легкомысленному вмешательству в интимный мир пациента.

Вместе с тем для определения диагноза и выбора оптимальных средств лечения, а также при проведении клинических исследований и ис пытаний врач должен знать условия и образ жизни больного, особен ности его психического состояния. Нередко в интересах самого боль ного врачу приходится корректировать его морально-психологичес кие установки, ограничивать или стимулировать те или иные потреб ности, рекомендовать изменить образ жизни. Естественно, необхо димость такого вмешательства повышает моральную ответственность врача, требует от него высоких нравственных качеств. Пациент дол жен быть абсолютно уверен в его честности, порядочности, способ ности сохранить врачебную тайну. Он должен испытывать к врачу доверие как к человеку.

Сохранение врачебной тайны, обеспечивающее надежность парт нерских отношений между врачом и пациентом, выступает адекват ным морально-этическим ответом медика на доверие и откровенность больного, своего рода платой за них. Вверяя врачу свою жизнь, паци ент надеется на милосердие, сострадание к себе со стороны врача.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.