авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 26 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Сокращнное и ...»

-- [ Страница 21 ] --

Стр. Саррайля винят в скверных чертах характера и темперамента, но если бы на его месте оказался командующий несомненных достоинств, результат бы нисколько не изменился.

Немедленно после декларации Бухареста о войне выяснилось тяжлое положение Румынии. Основная территория королевства – зажатый между стеной Трансильванских Альп на севере и широким Дунаем на юге язык плоской земли длиной в три сотни миль и шириной в сто. Столица страны, Бухарест, лежит примерно в центре этого языка. За горами собрались германцы и австрийцы, за Дунаем толпились армии болгар. После четырх месяцев борьбы Румынию просто раздавили – так клещи давят орех.

Вкратце о границах Румынии. Дунай на большей части своего течения одновременно и спокоен и глубок;

это наджная водная преграда, в некоторых местах ширина реки доходит до мили. Главные переходы – у Свищова, Туртукая и Силистрии – защищены крепостями, сильнейшими до времени появления в военном деле тяжлых гаубиц. Между нижним Дунаем и Чрным морем лежит провинция Добруджа – в конце второй Балканской войны Румыния отняла е без борьбы у поверженной тогда Болгарии. Поход в Добруджу, левым крылом по Дунаю, правым – по берегу Чрного моря с отсечкой румынского языка по самому основанию тешил сердце каждого болгарина.

Горный район на севере предоставлял румынам более эффективную оборону, нежели линия Дуная. Трансильванские Альпы возносятся на шесть-семь тысяч футов: три лесные полосы, затем травяные нагорья и голые, но округлые вершины. С севера на юг природный бастион рассечн четырьмя главными проходами – обрывистыми ущельями двух-трхтысячефутовой глубины, с проложенными по дну дорогами. Самое северное из ущелий называется «проходом Вулкана». В своей восточной оконечности Трансильванские Альпы под слегка тупым углом примыкают к Карпатским горам, а между Карпатами и границей России – рекой Прут – лежит Молдавия, северная провинция Румынии. Так выглядел театр военных действий.

27 августа Румыния мобилизовала двадцать три дивизии: из них десять отлично подготовленных, пять худшего качества, остальные набраны из резервистов – всего более 500 000 человек. Но армиям не хватало артиллерии и боеприпасов. За несколько дней до войны главный румынский арсенал по неизвестной причине взлетел на воздух. Войскам не хватало полевых телефонов, аэропланов было очень мало, траншейных миномтов и ядовитых газов не было вовсе. Поначалу румынские государственные мужи тешились совершенно неосновательной надеждой на то, что Болгария не объявит войны. Но сентября иллюзия рассеялась, и Бухарест увлкся новым миражом – сковывающими действиями Саррайля против болгар на салоникском фронте. Затем румыны верили, что тяжлые для Берлина обстоятельства не позволят германцам послать на восток значительные силы и полагались на определнно обещанную, скорую и весомую помощь от русских. Бухарест поделил силы на четыре армии: Третья защищала Дунай и Добруджу;

Первая и Вторая перекрыла проходы Трансильванских Альп;

Четвртая двинулась через Карпаты в Трансильванию, и Вторая должна была через некоторое время прийти ей на помощь. Резерв в 50 000 человек остался защищать Бухарест.

Поначалу Трансильванию обороняли лишь пять потрпанных австрийских дивизий, но в начале сентября к ним уже шли четыре немецкие под руководством самого Фалькенхайна – он принял командование 6 сентября. За Дунаем и в Добрудже грозный Маккензен объединил под своим командованием четыре болгарские дивизии - три пехотные с кавалерийской - и неполную германскую дивизию из-под Салоник.

Стр. Салоникский фронт.

Стр. Нельзя было уйти от тревог, глядя на карту этого театра, хотя на бумаге румыны и имели численный перевес. Ллойд-Джордж, в те дни военный министр, потрудился ознакомить меня с положением румын и после того, как мы поделились взаимными опасениями за долгой беседой в Уолтон Хит, отправил премьеру серьзное, хотя и запоздалое предупреждение. Саррайль и Салоникская армия не смогли сдвинуться с места.

Оставалась лишь русская помощь, но и тут фортуна отвернулась от нас. Довоенное соглашение между старым королм Румынии и Австро-Венгрией поставило Бухарест в ряд потенциальных неприятелей Петербурга;

русские принялись за соответствующие действия и отодвинули систему железных дорог от румынской границы. Между румынской линией на Галац и ближайшей русской веткой на Рени образовался разрыв в двадцать миль. Теперь Россия не могла быстро подать помощь новому союзнику. Нетерпеливые западные политики понимали румынскую проблему куда хуже генерала Алексеева с его компетентными штабными работниками;

именно дурные предчувствия русской Ставки проявились в прохладном отношении Петербурга к румынскому вмешательству.

Пресса Франции и Британии бурно возликовали с появлением нового союзника, и радости их не убыло до свежих новостей. Первого сентября Маккензен пошл в Добруджу.

Шестого сентября его болгарская армия и германские гаубицы разбили дунайские укрепления Туртукая, в плену оказались 25 000 румын при 100 орудиях. Маккензен быстро продвигался по Добрудже, взял по пути оставленную румынами крепость Силистрию и уже к концу сентября вышел на линию Констанцы – города на Чрном море. В третью неделю октября Констанца пала. Затем Макензен оставил половину армии защищать завованное на траншейных линиях от Дуная до моря, укрепил вторую половину свежими турецкой и болгарской дивизиями, перешл Дунай и угрожал теперь Бухаресту с расстояния в каких-то сорок миль. И это не было лишь демонстрацией. Пока болгары шли в Добруджу, Фалькенхайн пробовал на зуб барьер Трансильванских Альп – то там, то тут – и неустанно искал путей через горы. Первая и Вторая армии румын стойко сопротивлялись, Четвртая дебушировала за Карпаты и гнала австрийцев на запад. Но несчастье под Туртукаем, вторжение в Добруджу и, наконец, угроза Бухаресту от Маккензена сковали румынский пятидесятитысячный резерв. Поставленный над южным фронтом генерал Авереску безапелляционно потребовал отозвать Четвртую армию из Трансильвании, свести Вторую и Третью к совершенному минимуму для одного лишь удержания горных проходов и сконцентрировать все силы страны против болгар.

Так или иначе, это был военный план, но генерал Презан, командующий северным фронтом воспротивился Авереску с не меньшей категоричностью. Завязался острый спор, никто не сумел превзойти оппонента в дебатах. В конечном счте, как то легко предположить, сошлись на среднем: Пезан продолжает действовать в Трансильвании с недостаточными для наступления силами;

Авереску получает для обороны некоторые – но недостаточные, чтобы одолеть болгар - войска от горных проходов.

Стр. (Щелчок мышью откроет полноразмерное изображение) Стр. К этому времени Румыния воевала уже два месяца;

в начале ноября к армии Фалькенхайна подошли пять пехотных и две кавалерийские германские дивизии.

После существенного усиления, немецкий генерал всерьз ударил через проход Вулкана. 26 ноября он пробил путь через горы, вышел на равнину, спустился по долине Жиу, отрезав, по ходу дела, у Орсовы румынские войска на оконечности равнинного языка.

Теперь оборона остающихся в руках горных проходов стала пустым делом. К концу ноября Фалькенхайн объединился с перешедшими Дунай частями Маккензена. Шестого декабря после трхдневного, ожесточнного сражения между теперь уже пятнадцатью дивизиями Маккензена-Фалькенхайна и тем, что осталось от румынской армии, противник с триумфом вошл в Бухарест. Румыны, упорно отбиваясь, отходили на восток, на соединение с наконец-то подошедшими крупными силами русских. Пришла зима, полили проливные дожди. По пятам спешили Фалькенхайн и Маккензен. Дороги перестали существовать.

Войскам не хватало продовольствия и всего необходимого. Людендорф, по словам Фалькенхайна, изливал «потоки телеграмм, ненужных и неприятных»184 но не слал ни пищи, ни зимней одежды. Германцы, впрочем, упорствовали и, 7 января, после череды острых схваток – главным образом против русских – вышли к реке Сирет. Здесь наступление остановилось. Румынский язык отсекли по основанию. От несчастливого королевства остались одни северные провинции;

на этом клочке земли, возле города Яссы собрались остатки армии. Четыре месяца назад преисполненные надежд войска пошли на войну;

теперь им предстояли долгие месяцы лишений и даже голода – тысячам солдат и десяткам тысяч страдальцев-беженцев. Теперь и для Румынии пришла пора разделить юдоль балканских людей.

Как слепы, как неразумны народы в своих страстях! Великая война, обрекшая страдать очень многих, предоставила христианам Балкан наилучшие шансы. Другим народам выпало трудиться, дерзать, страдать. Балканцы должны были только простить обиды и объединиться. Если бы они последовали общему интересу и пошли на добровольный союз, Конфедерация Балкан со столицей-Константинополем под каким-то межгосударственным управлением стала бы в ряд сильнейших держав Европы.

Выдержанный сообща вооружнный нейтралитет и затем, ко времени, решительное вмешательство, удар против общих врагов – Турции и Австрии – дали бы каждому полуостровному государству большую долю его суверенных притязаний, обеспечили бы для всех безопасность, процветание, силу. Вместо этого балканские народы пустили по кругу кубок с едким ядом междоусобицы и чаша эта полна и сегодня.

Поход 9 армии, 1916-1917, часть II, стр. 93- Стр. (Щелчок мышью откроет полноразмерное изображение) Стр. Теперь вернмся к внутренней британской политике – мы оставили эту область в конце мая 1915, то есть после образования коалиционного правительства. Новый Кабинет оказался неуклюжим, негодным для войны орудием, вопреки множеству в нм честных и выдающихся людей. Со временем, в правительстве образовались нешуточные разломы и трения между персонами. Эти фракции, эти течения не выстраивались обычным образом – по партийным членствам, но отражали скорее личные мнения и свойства персональных характеров. Асквит не желал жстких, вынужденных войною мер во внутренней жизни и шл на них с неохотой. Вокруг премьер-министра собрались люди старой либеральной школы, и им симпатизировали многие консерваторы.

Единомышленников при премьере серьзно заботили финансовые трудности. Война требовала вынужденных, невиданных расходов на снаряжение из Соединнных Штатов – для нас самих и в огромной степени для наших союзников. Крутые меры в промышленности, сулящие огромный выпуск снарядов, не пользовались расположением политиков из фракции Асквита. Но прежде всего, они с порога отвергли средство пополнить полевые армии – воспротивились закону об обязательном призыве на военную службу. Именно от этого неприятия пошл и распространился главный политический разлом.

Вплоть до середины 1915 года нам удавалось вооружать и организовывать лишь малую толику добровольцев. На призывные пункты безо всякого принуждения пришли толпы - более трх миллионов лучших, пылких в свом патриотизме граждан британского народа. Но к лету 1915 года, убыль превзошла приток. Стало ясно, что на следующий год без совершенно новых мер нам не удастся сохранить армию в 70 дивизий и, тем более, выставить на поле 100 дивизий. Но непреклонные либералы во главе с премьер-министром предпочитали совершенствовать способ вольного привлечения волонтров. Большинство консервативных министров, при поддержке Ллойд-Джорджа – и моей, пока я оставался в правительстве – были убеждены в неизбежности обязательного призыва и настаивали на немедленном законе о воинской повинности. В то время делу помешал Китченер – фельдмаршал, по праву гордый замечательным откликом добровольцев на его призывы, принял сторону Асквита, бросил на весы сво имя и склонил политическое мнение против обязанной службы. Но серп войны не останавливал безжалостной работы. В самом начале 1916 года, Кабинет, понукаемый неумолимыми событиями, вновь и самым жестоким образом разошлся на том же вопросе. Теперь к суровой правде военных фактов добавились моральные соображения - огромные массы британских граждан пришли в недоумнное возбуждение. Три с половиной миллиона волонтров отправились на войну.

Этого оказалось недостаточно. Должны ли добровольцы первого призыва возвращаться на фронт, излечившись после ранения? А после второго, третьего ранений? И как возвращаться – снова по доброй воле или иначе? Почему пожилые, слабые люди с расстроенным здоровьем должны идти в огонь, в то время как сотни тысяч цветущих юношей живут обычной – насколько это возможно для военного времени - жизнью? Отчего люди территориальных сил и солдаты регулярных армий с просроченными контрактами обязаны воевать, когда другие не должны ничем жертвовать и никак не вынуждены даже и к началу службы? Три с половиной миллиона семей по доброй воле отдали стране мужей славы, возлюбленных кормильцев – теперь среди этих фамилий, наилучших в Британии, среди прочнейшего слоя, на коем стоит наша нация – поднялся голос: пока прочие уклоняются от долга, победа не придт и бойне не будет конца. Наконец, в конце января, Стр. Китченер переменил мнение и Асквит дал делу ход. Правительство покинул только один министр, сэр Джон Саймон. Билль о воинской повинности пошл в парламент и быстро получил огромное большинство.

Но новый закон, принятый во внутренней борьбе – как того и следовало ожидать – вышел неудовлетворительным компромиссом. Акт не закрепил цифр необходимой мобилизации, острейшие требования уравнять людей в их жертвах не нашли в билле ответа. В апреле возникла нужда в дополнительном призыве, и Кабинет раскололся вновь.

Всем были одинаково дороги интересы страны, но предыдущие схватки возбудили обе стороны;

теперь свойства характеров разъединили коллег по правительству. Казалось, отставки Ллойд-Джорджа не миновать и Кабинет неизбежно падт. Тут и там затевались планы новой, сильной оппозиции, основанной на платформе чрезвычайных военных мероприятий.

Лидерами оппозиции в Общинах предполагались Ллойд-Джордж и Эдвард Карсон;

многие убеждали меня принять их сторону. В то время я командовал шотландским батальоном во Фландрии, но батальон как раз расформировали из-за нехватки личного состава и меня попросили вернуться к парламентским делам. В мае парламент назначил два комитета для расследования операций в Месопотамии и Дарданеллах;

я немедленно вернулся в Лондон и начал долгую – дело затянулось на целый год - и жестокую борьбу, отстаивая прошлые решения и действия, как это уже знает читатель. Итак, следующие двенадцать месяцев описаны мною с позиции рядового коммонера, осведомлнного, впрочем, в некоторых секретных делах.

Асквит преодолел апрельский кризис дальнейшими уступками. Новый билль о военной службе прошл, Ллойд-Джордж остался в правительстве. Летом и осенью коалиционное правительство с трудом держалось вместе, вопреки недовольствам и внутреннему напряжению. Упрки после разгрома Румынии и краха всех надежд 1916 года вновь разожгли свару между двумя кабинетскими фракциями. Последовала отставка Ллойд Джорджа и правительство тотчас пало. Затем начались калейдоскопические мелькания, группировки и перегруппировки министерских персонажей – когда-нибудь, дни эти станут поучительной главой британской политической истории.

5 декабря Асквит обратился к королю с отставкой;

призванный сувереном министр Бонар Лоу указал на Ллойд-Джорджа, как единственно возможного преемника. Все усилия привлечь Асквита к работе в новой администрации ни к чему не привели. Бывший глава кабинета, со всеми либеральными коллегами за исключением Ллойд-Джорджа ушл в патриотическую оппозицию. Делами занялся триумвират – Ллойд-Джордж, Бонар Лоу и Эдвард Карсон. На практике, они получили диктаторские полномочия. Парламент не покусился на это назначение, нация его приняла, пресса - восхвалила.

Новый премьер пожелал видеть меня в правительстве, но встретил решительный отпор от влиятельных персон с решающим в дни политического кризиса весом. Лорд Нортклифф вновь воспылал ко мне яростной враждой. Он спешно прокламировал в Таймс и Дейли Мейл тврдую свою решимость не пускать в офис ответственных за военные провалы;

общественность «могла не волноваться и облечено вздохнуть по поводу мистера Черчилля – он не получит никакого поста в новой администрации». Нортклифф также дерзнул – к счастью, без успеха – сорвать назначение Бальфура министром иностранных дел. Четыре именитых консерватора, неотъемлемо важных для новой комбинации, написали и подписали заявление с условием работы в правительстве лишь без меня и Стр. Норклиффа среди министров. Так – впрочем, едва ли с приятностью для себя – Нортклифф получил могущественную поддержку. Юридическая точность требует добавить, что до окончательного отчта Дарданельской комиссии я оставался Первым лордом под следствием. В наступивших обстоятельствах, Ллойд-Джордж не мог справиться с противоестественной, но очень сильной интригой. Спустя несколько дней он передал мне письмо через нашего общего друга, лорда Риддела: премьер не ушл от прежнего намерения, но именно теперь враждебные силы были очень сильны. Я отправил с тем же посланником устную декларацию о политической неангажированности.

Но отношения наши – в особенности после моей речи на майской секретной сессии – не умещались в формальные рамки: я не занимал никакого офиса, но стал во многом сотрудником нового премьер-министра. Ллойд-Джордж постоянно и всесторонне обсуждал со мной ход войны, делился многими своими секретами, надеждами, опасениями. Он уверял, что решительно желает видеть меня на своей стороне. В таком положении – несколько неестественном – я провл следующие шесть месяцев, наблюдая со стороны кризис подводной войны и описанное в главе 46 несчастное наступление во Франции.

Две примечательные особенности характера Ллойд-Джорджа очень пригодились нам во времена потрясений. Прежде всего, он умел жить сегодняшними заботами, хотя и не был недальновиден. Каждый его день был наполнен надеждами и новыми начинаниями. Каждое утро он смотрел на подступившие проблемы свежим глазом – без предвзятого мнения, не вспоминая о прошлых словах, предыдущих разочарованиях или поражениях. В мирные времена такое поведение не всегда замечательно и ненадолго успешно. Но теперь был кризис;

мир стал калейдоскопом событий. Каждый месяц какое-то чрезвычайное, огромное, чреватое последствиями происшествие перемешивало систему отношений и ценностей и здесь неистощимо-изворотливое мышление Ллойд-Джорджа, ведомое единой целью – победой – оборачивалось ценным даром. В кризисных обстоятельствах его интуиция работала лучше логических резонов иного, не столь гибкого ума.

Второе, весьма полезное для военного времени качество первого министра, следовало напрямую из первого – из его искусства жить заботами дня сегодняшнего, начинать вс заново с каждым утром. Ллойд-Джордж, как никто другой, умел находить в поражении средства для будущих успехов. Разрушительные действия подводных лодок позволили ему ввести конвойную систему;

за несчастьем Капоретто последовало основание Высшего военного совета;

после катастрофы 21 марта, он учредил единое командование и получил из Америки небывалый поток подкреплений.

Он восходил на верхи британской и союзнической власти между жерновами военной беды. Он не медлил в рассуждениях, но кидался в самый ход бурлящих событий, силясь обуздать их, невзирая на возможные ошибки со всеми их последствиями. Обычаи, договорнности ценились им совсем невысоко. Он никогда не фетишизировал никакого армейского или морского персонажа, не отступал в почтении ни перед чьей боевой репутацией. Он наложил на военных и морских начальников жсткую руку и принудил их соответствовать одним лишь насущным нуждам. Он брал энергичных, способных людей из парламентских сфер и ставил их министрами – главами огромных учреждений. Ллойд Джордж ничего не упускал из виду. Он уделял заинтересованное внимание всем задачам правительства. Он жил одной лишь работой и никогда не уставал от труда. Если обстановка требовала решения – премьер принимал решение. Казалось, любая ноша была ему по плечу. Ллойд-Джордж всегда умел управлять людьми и комитетами;

теперь он постиг Стр. высокое мастерство военной политики, научился ухватывать суть незнакомых прежде вещей. Новая администрация умело организовала для нужд войны наши острова и всю империю. Ллойд-Джордж свл управление разбросанными по миру ресурсами британской монархии в один центр - Имперский военный кабинет. Его усилия, его решительная политика возымели замечательные результаты: он провл в жизнь систему конвоев – и мы отбили нашествие субмарин;

дал толчок делам в Палестине – и Алленби разгромил турок;

ввл единое командование – и союзники победили во Франции. И во всех этих славных для нашей страны делах первая роль принадлежит именно ему – сэру Ллойд-Джорджу, первому министру Короны.

Стр. Глава 45. Вступление Соединнных Штатов.

Совместное собрание Сената и Палаты представителей Соединнных Штатов Америки нашло правительство Германской империи виновным во многих, повторяющихся по сей день актах агрессии против правительства и народа Соединнных Штатов Америки и постановило: официально объявить состояние войны между Соединнными Штатами и виновным в развязывании войны имперским правительством Германии;

этим же решением мы уполномочиваем президента и предписываем ему употребить все морские и военные силы Соединнных Штатов и все возможности государства для войны против имперского германского правительства;

настоящим, Конгресс вверяет президенту все средства страны для использования в интересах успешного разрешения конфликта.

Резолюция Конгресса от 6 апреля 1917 года.

Весна 1917 года отмечена тремя событиями важнейшего значения: Германия объявила неограниченную подводную кампанию, в войну вступили Соединнные Штаты, в России началась революция. Совокупность трх этих событий стала вторым великим кризисом войны. Вс решила хронология – если бы русская революция разразилась не в марте, но январе или, альтернативно – если бы германцы промедлили с объявлением субмаринной кампании до лета – неограниченной подводной войны и, следовательно, решения Соединнных Штатов не случилось бы вовсе. Если бы союзники после коллапса России оставили надежду на Соединнные Штаты, Франция едва ли пережила ещ один военный год;

война бы кончилась мирными переговорами или, иными словами, победой Германии. Если бы Россия пала парой месяцев раньше, если бы Германия проколебалась с объявлением подводной кампании лишние два месяца, война пошла бы совсем по-иному. Я усматриваю за этой последовательностью стопы Провидения. Вступление Соединнных Штатов могли обеспечить либо русская выносливость, либо германское нетерпение – случилось так, что подействовало и то и другое.

В конечном счте, Германия потерпела полный крах по трм причинам: решение о марше по Бельгии, невзирая на возможную за этим войну с Британией;

решение о неограниченном подводном наступлении, невзирая на возможную за этим войну с Соединнными Штатами;

решение бросить освободившиеся к 1918 году войска с русского фронта на последний бой во Франции. Если бы не случилось первой ошибки, Германия легко, за один год, справилась бы с Францией и Россией;

без второй ошибки, Берлин подписал бы удовлетворительный для себя мир в 1917 году;

уйдя третьей, немцы остановили бы союзников на непробиваемом фронте по Маасу, Рейну и получили бы почтные мирные условия в уплату за дальнейшую иначе бойню. И все три ошибки совершил один государственный орган – поразительно, но как раз он и взрастил мощный германский милитаризм. Во всех трх фатальных просчтах повинен Генеральный штаб, выпестовавший удивительную военную силу германской страны. Народам, как и людским персонам, свойственно гибнуть из-за чрезмерного, однобокого развития именно тех качеств и свойств, что прежде дали им власть и силу.

Сколько теперь ни спорь, противные прежде стороны никогда не придут к общему мнению о правомерности или, наоборот, о недопустимости подводной войны. Германия Стр. никогда не понимала и никогда не поймт, с какими ужасом и негодованием е соперники и нейтральные страны встретили субмаринные атаки. Немцы искренне увидели в их протестах одно лишь пропагандистское лицемерие. На море действуют очень древние законы и обычаи. Они устанавливались столетиями и, хотя нередко нарушались в частностях, устояли в главном, во всех многих и несчастных войнах между народами.

Захват торгового судна, пусть даже и вражеского, накладывает на взявшего приз капитана строжайшие обязательства. Можно ли брать призом нейтральных торговцев? Вопрос этот составил целую историю международного законодательства. Но между «захватить» и «утопить» зияет пропасть. Многолетние обычаи предписывают капитану, взявшему в море нейтрального купца, отвести пленника в гавань и представить суду призовой юрисдикции.

Но тотчас утопить торговое судно – подлый поступок. Совсем небывалое дело - утопить и не взять людей на борт, оставить несчастных в открытых лодках или попросту бросить в море. Любой мореплаватель сочтт это бесчестьем;

такое поведение во все времена практиковалось одними лишь пиратами и страны со старыми мореходными традициями - в особенности Британия, Франция, Нидерланды, Норвегия и Соединнные Штаты - увидели нижайшую низость в подводной войне против торговых судов, тем более против нейтральных купцов. Нет слов, нам было отвратительно узнать, что беспомощные команды гражданских моряков уходят под воду и гибнут вместе с разбитыми судами на глазах жестокосердных собратьев по морскому ремеслу.

Но германцы недавно пришли на солную воду. Их мало заботили древние обычаи морских народов. Для них смерть была просто смертью, в каком бы обличье она не являлась к человеку. По этому мнению, смерть всего лишь заканчивает земное бытие на более или менее болезненный манер. Почему кончина в морской воде ужаснее гибели от ядовитого газа, отчего голодать в шлюпке среди пустынных вод хуже, нежели гнить заживо на ничейной земле? Британцы обложили Германию, словно осажднную крепость;

блокада призвана уморить голодом или привести к покорности вс население страны – мужчин женщин и детей, старого и малого, здорового и немощного. Перенесм рассуждение с воды на земную твердь: вообразим, как многочисленные караваны американцев и нейтралов везут пищу или снаряды к союзническим армиям, через простреливаемые германской артиллерией районы;

положим, эти конвои движутся по известным дорогам – надо ли накрыть их ураганным огнм и смести с лица земли? Как можно усомниться в ответе? Кто и когда воздерживался от обстрелов городов и сл? Кого и когда смущали скопившиеся там гражданские лица, беспомощные и безоружные? И если они не поспешили убежать подальше от орудийного огня, то сами выбрали судьбу – почему это рассуждение не распространяется и на торпеды? Почему законно бить снарядами по гражданским и нейтральным людям на земле и в то же время гневаться на избиение торпедами тех же торговцев и нейтралов в море? Где здесь вопиющее различие, в чм его причина? Политики могут по расчту заниматься кривотолками, но логика ясна и говорит иное – мы будем, при необходимости, убивать каждого, если он в пределах досягаемости и мешает нашей победе безразлично где – на суше или на море. Так говорил Адмирал-штаб. Но так не думали нейтралы.

Дело подводных атак на торговые суда двигал неуживчивый и энергичный человек – адмирал фон Тирпиц. Читатель знает о провале его первой попытки. Четвртого февраля 1915 года Тирпиц объявил, что начиная с 18 февраля «каждое союзническое торговое судно, обнаруженное в водах у Британских островов, будет уничтожаться без обязательств обеспечить безопасность пассажирам и команде», и что нейтральные суда в зоне Стр. подводной войны не уйдут той же опасности. В то время в распоряжении Тирпица было не более двадцати или двадцати пяти пригодных для такой работы субмарин, из которых лишь треть – скажем, семь или восемь, - могли действовать одновременно. Приняв в расчт огромный морской товарооборот, множество гаваней на побережьях Британских островов и наши оборонительные мероприятия мы совершенно не усомнились в ничтожном эффекте подводных атак для нашей торговли. Я сразу же объявил, что каждую неделю мы будем публиковать списки потопленных германскими субмаринами торговцев вместе с цифрами всего судооборота через порты Британии. Результат полностью подтвердил наши уверенные прогнозы и к маю 1915 года провал попытки Тирпица стал виден каждому – средства адмирала оказались скудны и негодны.

После гибели «Лузитании» и «Арабика» гнев нейтралов и угрожающая позиция Соединнных Штатов вкупе с убогим результатом нового военного предприятия убедили кайзера, канцлера и германское министерство иностранных дел в ошибочном курсе и в необходимости приструнить Тирпица. Подводников стреножили рядом последовательных приказов, решимость сменилась политическими шатаниями и к осени 1915 года вся операция сошла на нет. Скороспелое решение о войне новым способом и с негодными средствами сослужило Британии добрую службу. С начала 1915 года, Адмиралтейство – тогда под моим началом – организовало множество масштабных контрмер. Мы выпустили в море сотни маломерных вооружнных судов – как переделанных, так и заново выстроенных;

побудили торговцев вооружиться;

преуспели в использовании судов-ловушек, «Q-лодок» рассказ о них впереди;

пристально изучили каждое предложение учных и запустили в производство свежие научные разработки, пригодные как для защиты, так и для нападений на подводного врага. Первое немецкое субмаринное наступление с треском провалилось, но контрмеры остались жить;

опасность миновала, но все 1915 и 1916 годы Бальфур и новое руководство Адмиралтейства неустанно работали над отражением минувшей, как это на время показалось, угрозы. В огромной степени именно Бальфуру с сотрудниками принадлежит заслуга нашего удивительного спасения в грядущей беде.

Весной 1916 года Тирпиц возобновил давление на канцлера. Адмирал требовал возобновить подводную войну и поднял против Бетман-Гольвега все возможные политические силы. Фалькенхайн перешл на сторону Тирпица. Адмирал фон Хольцендорф выказывал энтузиазм. Сам Тирпиц писал в меморандуме от февраля 1916 года:

Безотлагательное и решительное использование подводного оружия совершенно необходимо. Любое промедление с объявлением неограниченной войны даст Англии время для новых оборонительных мер, военных и экономических;

обойдтся нам в огромные потери, поставит под сомнение скорую победу. Чем раньше откроется подводная кампания, тем скорее придт успех и тем быстрее, тем безнаджнее рухнут надежды Англии на выигрыш в войне на истощение. И если мы разобьм Англию, то переломим хребет вражеской коалиции. 23 февраля 1916 года Тирпиц обратился к императору и без обиняков потребовал решения. Кайзер, несомненно, понимал, какая мощная сила вышла против него и канцлера:

настояния о подводной войне приходили из многих государственных кругов. 6 марта Фон Тирпиц, Мои мемуары. Том 2, стр 419.

Стр. Вильгельм собрал совещание, намеренно исключив из приглашнных Тирпица. В итоге совет с участием канцлера, Фалькенхайна и Хольцендорфа отложил начало неограниченной подводной войны на неопределнный срок. Ещ до совещания, новую кампанию успели назначить на 1 апреля, но после собрания у кайзера отданные уже приказы были отменены. Тирпиц немедленно заявил об уходе;

его отставка была принята 17 марта. Но тем конфликт не закончился. Адмирал-штаб и адмирал Шеер не отступились.

Весной 1916 года Германия располагала пятьюдесятью пригодными для неограниченной подводной войны субмаринами в сравнении с двадцатью-двадцатью пятью в 1915-м. Следовательно, Тирпиц мог одновременно использовать самое большее двадцать подводных лодок. С 1915 по 1916 год британские контрмеры получили дальнейшее развитие;

пока нам не приходилось опасаться сильного замешательства в морских поставках и от возросшего за год вражеского субмаринного флота. Но вслед за пятьюдесятью подводными лодками в строю, в море, по германскому плану на финансовый год, должны были выйти не менее ста пятидесяти семи субмарин. Пока они были в постройке, но после выполнения этого плана к началу 1917 года, дело в первый раз за войну, могло принять мрачный оборот. Атака двадцати пяти лодок в феврале 1915 года была простой нелепостью;

в феврале 1916 года мы легко отбили бы атаку и пятидесяти субмарин;

но наступление двумя сотнями единиц подводного оружия в феврале 1917 года ранжировало шансы не в пример по-другому. Нельзя сказать, как обернулось бы дело, если Тирпиц, с его почти сверхчеловеческими способностями предвиденья и упорства воздержался бы от подводных атак против торгового судоходства до постройки хотя бы двухсот субмарин и погодил до времени провоцировать нас на предупредительные контрмеры. К счастью, средства спасения развивались вместе с усугублением опасности.

Угрозы подводной войны стали со временем обширны и ужасны, но:

…с беззаботным юношей сам-друг Растет и крепнет пагубный недуг (Александр Поуп, Эссе о человеке, пер. В.Микушевича – пр. пер.) 1916 год подошл к концу;

наступившая зима на миг дала отдохновение смятнным народам, а берлинские правители принялись хищно озирать мировое ристалище. Германия уцелела, несмотря на все последствия несчастных решений Фалькенхайна - атак на Верден и пренебрежения восточным фронтом. Немцы обескровили французов под Верденом, устояли против британцев на Сомме, закрыли проделанную Брусиловым брешь;

им удалось даже уничтожить Румынию и закончить год под знаком победы. Но страна не ушла страшных опасностей: растущие тяготы войны, скудеющие ресурсы, тяжко претерпевающие фронты, изнурнное блокадой население;

время войны, струйка красного песка в песочных часах, неумолимо текла вниз на глазах германских вождей. Западные союзники готовились снова атаковать по весне и ударить сильнее прежнего;

сопротивление русских не только не слабело, но стало почти неодолимым. Но теперь в немецких руках – впервые за войну – оказались две сотни субмарин. Нельзя ли с их помощью выморить Британию голодом – пусть даже ценой войны с Соединнными Штатами – и тем «перебить хребет» Антанте?

Стр. Если бы мы – пишет Тирпиц – могли предвидеть русскую революцию, то, возможно, не обратились бы в 1917 году к подводной войне, как последнему средству решить дело. Но в январе 1917 года ничто не предвещало революции в России. Весь ноябрь и декабрь канцлер Германии, военные и морские начальники терзали кайзера выбором из двух зол: 200 подводных лодок в руках против 120 000 000 американцев по ту сторону Атлантики;

удержит ли Британия морскую поверхность, проиграв на подводном фронте? Трудный выбор;

поворот в борьбе Рима и Карфагена решался не в столь мучительных раздумьях.

Нет сомнений, ответственность за окончательное решение лежит на Гинденбурге и Людендорфе. Отставленный к тому времени Тирпиц успел переменить точку зрения и даже настаивал против неограниченной подводной войны – удобный момент позади, время упущено, «слишком поздно». Но мнение о необходимости подводной войны, предприятия без всяких ограничений и любой ценой давно уже утвердилось в Ставке. Военные нашли в Людендорфе шефа, не останавливающегося ни перед чем: наоборот, новый начальник находил особое очарование в предельном риске. Старый фельдмаршал разделил или принял решение Людендорфа и бросил свой вес против канцлера. Согласный хор адмиралов благовестил о скором и решительном успехе. Гражданские власти поняли, что перевес более не на их стороне, попытались найти почву для перемирия с Антантой, но союзники без церемоний отвергли попытку примирения. В последнюю неделю года Гинденбург обменялся острыми телеграммами с канцлером, и сопротивление последнего оказалось сломлено. Бетман-Гольвег капитулировал 9 января. Перед лицом истории, ему было бы лучше уйти на дно с поднятым флагом. Никто не сомневается в искренности его тогдашнего поведения;

теперь мы знаем, что Бетман-Гольвег был к тому же и прав. Весь ход событий разом переменился.

Судьба, несомненно, обошлась с Россией зловреднее, чем с прочими нациями. Когда случилось несчастье, шторм успел утихнуть и русский корабль шл уже в видимости порта.

Все жертвы остались позади, задача была исполнена, осталось воспользоваться плодами тяжких трудов и тут командой овладели вероломство и отчаяние.

Долгие отступления закончились, снарядный голод удалось утолить;

в войска пошло оружие;

армии по всему огромному фронту окрепли, получили пополнения и снаряжение;

казармы ломились от крепких новобранцев. Руководить войсками встал Алексеев, флотом – Колчак. Более того, теперь от русских требовались несложные дела – оставаться на месте;

нависнуть тяжким грузом по длинной тевтонской линии;

удерживать – без особой активности – обескровленного врага по всему восточному фронту;

словом – только лишь продержаться;

одно это стояло между Россией и плодами общей победы.

По словам Людендорфа, к концу 1916 года Россия выставила на фронт новые и очень сильные воинские формирования: дивизии сократились до двенадцати батальонов, батареи – до шести орудий;

высвободившиеся силы – четверть наличных батальонов, седьмые и восьмые орудия батарей прежнего состава – стали новыми дивизиями и новыми батареями.

Реорганизация в огромной мере усилила русское войско. Фон Тирпиц, Мои мемуары. Том 2, стр 442.

Людендорф, том 1, стр. 305.

Стр. Несомненно, к началу кампании 1917 года, армия Российской империи выросла числом и получила лучшее снаряжение, если сравнивать с началом войны. В марте царь оставался на троне;

его империя, его народ были устойчивы;

фронт не внушал опасений;

победа казалась неизбежным будущим.

Пошлая мода нашего времени объясняет, что царский режим был скверной недальновидной, коррумпированной, некомпетентной тиранией и потому пал. Но после обозрения главных фактов тридцатимесячной русской борьбы с Германией и Австрией неизбежно увидеть вопрос по-другому. Выносливость России под градом ударов;

способность подняться после глубоких несчастий;

неистощимые силы, призванные к борьбе;

несомненная способность к восстановлению – вс это дат нам истинное представление о силе Российской империи. Когда наступают времена больших событий, лидер нации при государственном кормиле – кто бы он ни был – всегда повинен в поражении и оправдан успехом. И кто бы на деле ни тянул лямку тяжких трудов, чей мозг ни рождал бы военные планы, вина или награда всегда ложатся на главного, ответственного за вс руководителя.

Почему Николай II не прошл сурового испытания? Он наделал много ошибок, но кто из правителей не ошибался? Он не был ни великим вождм, ни великой личностью. Он был лишь честный, бесхитростный человек средних способностей и доброй натуры;

опорой всей его жизни была вера в Господа. Но от него ждали тяжких, важнейших указаний. Он был вершиной, где все решения сводятся к кратким «да» или «нет»;

где мало обычных способностей человеческих;

где будущее темно;

где надо давать ответы. Он должен был указывать направление, словно магнитная стрелка компаса. Война или мир? Отход или наступление? Направо или налево? Свободы или тврдая рука? Уйти или остаться на троне? Так выглядело бранное поле Николая II. Почему он не стяжал на нм чести?

Жертвенная атака русских армий, спасшая Париж в 1914;

выход из агонии безоружного отступления;

медленное восстановление военных сил;

победа Брусилова;

начало кампании 1917 года с непокорнной, сильной как никогда страной – разве здесь нет и его заслуг? И, несмотря на все ошибки, огромные и страшные, его власть, режим, олицетворнный в нм, возглавляемый им, движимый, электризуемый персоной императора Николая – выиграл к началу 1917 года войну для России.

Теперь ему предстояло пасть. Чрная судьба явилась поначалу в балаганном обличье. Долой царя. Разрушим, уничтожим его самого, вс, что он любил. Его труды ничего не стоят, его поведение предосудительно, память о нм противна… но постойте, скажите нам – кого вы нашли подходящим? Кто или что будет управлять российским государством?

Люди одарнные и бесстрашные;

люди амбициозные и пылкие;

отважные и повелительные – в них не было недостатка. Но никто из них не смог ответить на несколько простых и жизненно важных для России вопросов. Страна дотянулась до победы, и пала наземь, пожираемая заживо червями, как Ирод в древние времена. Но храбрые дела е не рассыпались тленом. Насмерть поражнный гигант успел в последний миг, на последнем вздохе передать факел через океан восточному соседу - новому Титану, воспрянувшему к оружию из маеты долгих сомнений. Российская империя пала 16 марта;

6 апреля в войну вступили Соединнные Штаты.

Из всех грубых просчтов Германии самой удивительной ошибкой выглядит неспособность главного немецкого командования понять истинное значение войны с американскими Штатами. Возможно, это вопиющее неразумие стало результатом обычных Стр. для военной политики вычислений, итогом учта одних только материальных факторов войны. Но военный потенциал стодвадцатимиллионной цивилизованной нации, с е науками, ремслами, со всеми средствами нетронутого войной континента – то есть военная сила Нового Света – не могла быть измерена цифрами, учтом обученных солдат, умелых офицеров, отлитых пушек, кораблей и прочих военных изделий, сиюминутно наличествующих на другом конце земли в момент принятия решения. Не стоило сбрасывать со счетов стихийные силы, присущие огромным людским сообществам и, полагаясь на долгую безнаказанность, дразнить их механическим инструментом под названием «субмарина». И что за опрометчивость успокаивать себя тем, что крупнейшая – если не первая из цивилизованных стран мира – не поспеет на поле сражения! Союзники и без того превосходили врага числом;

сколь жестокосердно было обречь уставший, изнурнный войною немецкий народ на смертельную встречу с новым, свежим, могучим и, решившись раз, уже непреклонным антагонистом!

Нет нужды преувеличивать вещественную, материальную помощь союзникам от Соединнных Штатов. Вс, что удавалось подготовить за океаном, немедленно шло в дело, будь то люди, деньги, или корабли. Но производительная сила Америки не успела стать решительным или даже принципиальным фактором – война закончилась задолго до этого.

Победу на французской земле встретили более 2 000 000 американских солдат. Если бы война затянулась кампанией 1919 года, число их росло бы беспрерывно;

возможно, что и до 5 000 000 к началу 1920 года. Что значила бы при таком неравенстве возможностей даже – позвольте выразиться без обиняков – и сдача врагу Парижа? Если говорить о подводных лодках, о механической надежде германцев, то управой на них оставался наш флот - в то время более 3 000 вооружнных судов под эгидой сильнейших в мире линейных сил.

Но пусть вещная сила Соединнных Штатов почти не помогла разбить Германию;

пусть лишь несколько десятков тысяч врага пали от рук заморских солдат - моральные последствия американской интервенции действительно решили конфликт.

За три года войны, государственные организмы первых е участников напряглись до предела. На обеих сторонах, угрозы по линиям колеблющихся фронтов откликались другими опасностями в глубоком тылу. Россия погибла, не выдержав внутренних напряжений;

Австрия разваливалась;

Болгария и Турция ослабли;

Берлин, в самом пылу бов, вынужден был дать народу далеко идущие конституционные свободы и выборные права;

Францию охватило отчаянье;

Италия подошла к грани государственного краха;

и даже в англичанах – невозмутимых прежде людях! – стали заметны серьзные перемены в настроениях. И вдруг, нация в сто и двадцать миллионов человек развернула штандарт в лагере и без того сильнейшей стороны;

нам удалось привлечь США – нет, самая многочисленная на свете демократия сорвала мантию беспристрастного судьи и поспешила в бой по собственной воле! Выпавшая из строя Россия была забыта. Пораженческие движения тотчас утихли среди одного союза и разгорелись в противном лагере. Вширь и вглубь, по всему воюющему миру покатились два разноречивых отклика: «Весь мир против нас!» - «Весь мир на нашей стороне!»

Американским историкам придтся потратить много слов, чтобы объяснить будущим поколениям, почему Соединнные Штаты вступили в Великую войну именно 6 апреля года, а никак не раньше. Германские субмарины пускали на дно американские суда и до этого;

одно и то же число граждан США погибли на «Лузитании» и вместе с пятью Стр. кораблями, утопленными сразу же за американской декларацией о войне. И если принять за главную причину интервенции помощь союзникам, неясно - почему эта причина стала хороша в 1917 году, и не оказала действия в 1914? Добавим, что многие резоны высокой политики требовали от Америки оставаться в стороне и в 1917 году.

Союзники изнемогали среди смертельных опасностей, теряли кровь в борьбе с ненавидимым германским врагом и, самым естественным образом, изумлялись американскому поведению – зачем великая заатлантическая держава держится так холодно, взыскательно, отстраннно? Традиции и язык тесно связывают наши народы, и англичанам было особенно трудно принять американскую воздержанность. Но будет совсем несправедливо упустить из виду важнейшее обстоятельство – Соединнные Штаты не ощущали непосредственной угрозы. Время и расстояние закрыли им перспективу.

Американские люди предавались мирным трудам, разрабатывали нетронутые природные богатства унаследованного за основателями континента;

их занимали домашняя жизнь и внутренняя политика;

давние конституционные традиции предписывали держаться подальше от иноземных свар и умонастроение за океаном резко разнилось с европейским.

Конечно, мировая справедливость взывала ко всем. Но позвольте спросить – насколько американцы разбирались в предмете конфликта, в ситуации, вопиющей к мировой справедливости? Для союзников вс было понятно и просто, но что можно сказать о людях Соединнных Штатов? Не страшная ли для политика ответственность - вовлечь огромное, невооружнное, удалнное от мирового действа сообщество в самую гущу такой схватки?

Но вс это – что впрямь удивительно - удалось преодолеть и слава тем, кто никогда не сомневался и с самого начала видел неотвратимость будущего пути.

Строгая конституция Соединнных Штатов, гигантские размах и сила партийной машинерии, жсткий отбор депутатов и государственных служащих наделяют президента Америки огромной, автократической властью;

никто из довоенных лидеров великих стран не пользовался такими же правами. Обширная страна, природное разнообразие мест обитания, огромное население из всяких людских типов со многими интересами, поощрение инициативы и индивидуализма в законах пятидесяти суверенных штатов – вс это затрудняет фокусировку общественного мнения и дат федеральному правительству изумительную свободу рук между жстко установленной череды выборных кампаний.

Немногие из современных Кабинетов столь же независимы от партийного мнения и, следовательно, от избирателей;

мало где сам глава исполнительной власти – правитель и, одновременно, лидер партии – в такой же мере независим от них.

Воцарение по праву наследования короля или императора случается примерно раз в четверть столетия, а это немалый срок;

добавим, что принц живт публичной жизнью и до трона. У подданных есть время изучить способности и намерения монарха, партиям и классам зачастую удатся провозгласить и применить на практике меры и контрмеры против персональных проявлений правителя. В конституционных монархиях обязанности власти возложены на премьер-министра. Народ, как правило, склонен выбирать на этот пост государственного чиновника, живущего обычной, открытой жизнью;

более того, электорат отдат предпочтение персонам с долгим сроком службы в органах законодательной власти и опытом постоянных, публичных отчтов о своей деятельности.

Но в Соединнных Штатах давнему, профессиональному политику нелегко – если вообще возможно – пробиться к президентскому креслу;

тому препятствуют размах и характер американских выборов. С течением лет, руководители партий вс более склоняются к иным кандидатам – известным гражданам с высокими персональными добродетелями и Стр. достоинствами, но без серьзного политического и административного опыта. На таком кандидате не лежат клеймы общественной неприязни, прошлых ошибок - обычные последствия долгой политической и административной деятельности, агрессивной и нервной. Зачастую победителя, будущего избранника десятков миллионов граждан с их идеалами и энтузиазмом отбирают среди людей, вовсе несведущих во внутренних делах государства и, в должный момент, запускают в блистательные выси. Закалнные в усобицах партийные ветераны со скверной репутацией останавливаются – после многих и яростных внутренних схваток – на фигуре невинной и почтенной по самой высшей мерке партийных стандартов. Они верстают кандидату программу, прокладывают политический курс и – при успехе выборной баталии – оставляют его на четыре года у рычагов государственной машины, с самой сильной на всм земном шаре исполнительной властью в руках.

Вышесказанное, как и любое краткое обобщение сложного предмета, допускает множество примечательных исключений. Но президент Вильсон исключением не был. Все его силы и слабости, все его доблести и страхи оставались – несмотря на долгую академическую карьеру и краткое губернаторство – неведомой и немеряной величиной для могущественного народа, сделавшего выбор в 1912 году. Более того, он был загадкой и для всего мира. Воздавая Вильсону должное, не будет преувеличением сказать: в страшные времена Армагеддона, едва ли ни одни только ум и воля американского президента побудили Соединнные Штаты к действию со всем воспоследовавшим откликом для мировой истории;


он, лично и непосредственно, повлиял на судьбы народов мира куда как сильнее прочих.

В этом свете особенно занимательны записки полковника Хауса – книга, открывшая нам персону президента. Здесь Вудро Вильсон, непроницаемый и непредсказуемый вершитель мировых дел, от слов которого зависели миллионы людских судеб, выставлен образцовым мыслителем – человеком семейного очага, простым и бережливым, наподобие Николая II. Он был затворник для всех, кроме друзей и близких сотрудников из числа выдающихся конгрессменов (да и последние могли достучаться до него далеко не всегда).

Он управлял страной «постоянно обращаясь к основным принципам» американской конституции и его администрация кажется мягким, не закалнным в горнах и под молотами общественного мнения инструментом.

Первое и главное: от начала, всегда, и до конца Вильсон оставался человеком партии. Великое политическое объединение, поднявшее Вильсона на высокий пост, пользовалось его безусловной преданностью. По искреннему убеждению президента, процветание родной партии замечательно помогало всему человечеству. В дни наивысшего накала военных усилий, когда страна без оглядки на партии и классы готова была отдать правительству вс без остатка, Вильсон, в полной душевной гармонии, использовал положение президента чтобы повлиять на выборы и пропустить в Конгресс одних только представителей из списка демократов. При его режиме, вспышки межпартийных склок причины многих бед воюющей Европы - ничуть не меняли курса Америки. В военные времена, меняющаяся череда министерских чинов и партийные функционеры в огромной степени сосредоточили власть, авторитет всего американского народа в своих офисах.

Отсюда пошла ненависть – люди другой партии были не меньшими патриотами, жертвовали деньгами не скупее властных начальников, сыновья политических оппонентов сражались бок о бок, в одних боях – и ненависть эта обернулась крахом для Вильсона и всех его надежд. Помимо партийного членства, президент был добрым гражданином, учным либералом, искренним противником насилия и жестокостей войны. И эта гармоничная Стр. личность оказалась брошена в средоточие ударов европейского несчастья, докатившегося через Атлантику, во все внутренние распри американской политики. Вильсону пришлось справиться с четырьмя вопросами – они приходили один за другим и требовали всех его сил душевных. Как удержать Соединнные Штаты от войны? Как выиграть выборы 1916 года?

Как помочь союзникам победить? Каким правилам должен следовать послевоенный мир?

Он мог бы избавиться от многих трудностей, разобравшись в правовых корнях европейской войны. События подобные маршу немцев по Бельгии или гибели «Лузитании»

не допускали двусмысленного толкования – мир увидел в происходящем неограниченное, безжалостное, нацеленное на один только бескомпромиссный результат применение военной силы. Перспективы такой войны напрямую затрагивали интересы и, несомненно, безопасность Соединнных Штатов. Вслед за торжеством Германии с естественным исходом – вымарыванием Франции и Британской империи из списка великих держав – невооружнное и мирное американское сообщество неминуемо, хотя и не сразу, оставалось один на один с победившей доктриной ничем не ограниченных силовых акций. На несколько лет после победы тевтонские страны остались бы сильнее Соединнных Штатов на земле и морях. Они смогли бы без труда перетянуть к себе Японию;

тогда противостоять их притязаниям в Южной Америке стало бы затруднительным делом. Рано или поздно, но Америке пришлось бы пойти на огромное развитие вооружнных сил. Будущее готовило Соединнным Штатам новый конфликт, войну против вражеского союза, но уже без собственных союзников.

Германия применяла силу безо всяких стеснений, но первые два с половиной года войны Вильсон не помышлял о сдерживании агрессора и уж совсем не думал о чрезвычайных последствиях тевтонского успеха. Можно сделать вывод, что он поначалу не видел в европейской схватке угроз для Америки и не позволял теснившимся в сердце сантиментам брать над собою верх: ни после бельгийских событий, ни после гибели «Лузитании». Президент не смог понять настроений своего народа. Бытующее среди американских людей глубокое, несиюминутное чувство солидарности с европейскими союзниками не нашло в нм должной оценки. И лишь когда Вильсон понял, к какой главной воле сводится – впрочем, и сводилось с самого начала – вс разноголосие мнений обширной нации, прозвучало знаменитое военное послание Конгрессу. Но пока понимания не пришло, Вильсон оставался недвижим, и лишь затем пошл вперд, убежднно и с уверенностью;

он помешкал, прежде чем облачить дело союзников в новые, не превзойднные ни одним политиком Антанты, формулировки;

он осознал волю народа и только после этого объявил собственное мнение, признал мировое право за одной из сторон;

объяснил, отчего американские жизни и материальные выгоды затронуты войной в Европе.

В конце концов, отчаянные действия немецких военных лидеров не оставили Вильсону и щлочки для отхода. Тридцать первого января Германия оповестила Соединнные Штаты о намерении развернуть неограниченную подводную кампанию. февраля германский посол в Вашингтоне получил паспорта, американский посланник был отозван из Берлина, и президент объявил Конгрессу о разрыве с Германией дипломатических отношений. Но вслед за тем Вудро Вильсон отступил на следующую линию обороны. Он отказался верить, что намерения Германии выльются в какое-то «явное действие». К 26 февраля угроза германских атак практически застопорила американское судоходство и вынудила президента обратиться к Конгрессу за разрешением вооружить морских торговцев. 26 февраля в море погибло американское судно, восемь американцев Стр. утонули. Тем временем, британская разведка выяснила, что господин Циммерман – министр иностранных дел Германии – передал немецкому послу в Мехико инструкции о союзе на случай германо-американской войны;

добычей для Мексики должны были стать куски территории США: Техас, Аризона и Нью-Мексико. Документ, между прочего, предусматривал и возможное выступление Японии против Соединнных Штатов. 1 марта американское правительство опубликовало телеграмму Циммермана. За март ко дну пошли четыре судна США, погибли двенадцать американцев. Первого апреля был потоплен «Ацтек», Америка потеряла двадцать восемь жизней. 2 марта президент Вильсон объявил Конгрессу о состоянии войны между Германией и Соединнными Штатами.

Президента, шаг за шагом, загоняли в тупик. Судьба не знала милосердия, и он медленно уходил от собственных, сокровенных надежд, решал против сердечных предпочтений, действовал вопреки самым мрачным предчувствиям. Все его слова, все поступки и бездействия за тридцать месяцев военной резни, не имели уже никакого значения;

теперь Вильсона вынудили дать сигнал к ужасному, отвратительному для него делу. Долгое время президент не мог возвыситься до главного настроения американского общества. Основой его политики были размышления, основательные логические резоны и всякий отдаст должное мотивам государственного деятеля, желавшего уберечь страну от трат и ужасов войны. Но все слова Вильсона после марта 1917 года, никак не мирят нас с его прежними властными наставлениями. То, что он предпринял в апреле 1917, могло быть сделано уже в мае 1915 и выигранные годы стали бы временем, отнятым у мировой бойни, у военных терзаний - скольких руин удалось бы избегнуть, какие катастрофы предотвратить!

Сколько миллионов мужчин усаживались бы вечерами у домашних очагов – сегодня их кресла пусты;

как отличался бы потряснный мир от мира сегодняшнего, общей юдоли победителей и побежднных.

Так или иначе, но час пробил. Куда подевалась прежняя, оскорбительная фразеология: «Пьяная драка», «Мир без победы»? Наступило второе апреля. Президент, среди цоканья копыт кавалерийского эскорта, прибыл в Сенат с посланием Конгрессу и всему человечеству. Развернм свиток на знаменитых фразах, подтвердивших, наконец, праведность союзного дела.

Суда всякого рода, какие бы то ни было - врагов Германии и дружественных нейтралов, под любыми флагами, с любыми фрахтами и портами назначения отправляются на дно, топятся беспощадно, без предупреждения, без единой мысли помочь людям на борту. На дно идут суда, отмеченные специальными, безошибочными знаками: плавучие госпитали и даже перевозчики грузов для страдающей от лишений и болезней Бельгии – само германское правительство дало этим последним гарантии безопасности в запретных водах, но и они топятся, безжалостно и беззаконно. … Война или мир, свобода или несвобода зависят сегодня от деспотических правительств, опртых на штыки и вольных применять силу не по воле граждан, но по собственному усмотрению. … Мир должен быть спасн для народовластия. Права человека важнее невоенного состояния, и мы сегодня обязаны воевать за то, что всегда близко нашим сердцам – за демократию, на стороне тех, кто желает иметь голос в собственных правительствах;

за права и независимость малых народов;

за господство всеобщего закона среди содружества свободных людей – за вс, что освободит, наконец, наш мир от принуждения и даст всем народам безопасность и спокойствие.

Стр. 6 апреля, в ответ на речь Вильсона, Палата представителей официально объявила состояние войны с Германией и поручила президенту «использовать все средства страны для успешного завершения конфликта».

Вся Америка, от атлантического до тихоокеанского побережий ответила и откликнулась на призыв. Суровый закон о воинской повинности для подавляющей части населения, усугублнный жсткими дисциплинарными требованиями нашл единодушное одобрение. Никто не смог устоять против потока. Пацифизм, равнодушие, сопротивление – вс было сметено с пути, искоренено самым жестоким образом;

яростный, нарастающий гул общественного голоса перекрыл всякий протестующий выкрик. Американский народ поднялся к оружию.


Стр. Глава 46. Эксперимент генерала Нивеля.

Между тем, на высотах Вердена под удары пушечных громов всходили новые фигуры с предназначением переменить ход событий. Самым успешным из верденских командиров Петэна стал генерал-артиллерист Нивель. Личная храбрость и обходительность проторили ему дорогу из средних чинов к начальствованию над армейским корпусом. В свою очередь, правой рукой Нивеля стал генерал Манжен – личность последнего не может обойтись без некоторого здесь описания. Манжен служил в колониях и сделал имя в Марокко и Тунисе.

Именно он возглавлял передовые отряды Маршана в Фашодском инциденте 1898 года. С началом войны Манжен командовал бригадой и отличился при Динане и Шарлеруа. Первые, вопиющие неудачи французов откликнулись массовым уходом некомпетентных военачальников;

тогда Манжен поднялся в должности. Он получил павшую духом дивизию после отставки прежнего, потерявшего доверие командира. «Вслед за ходячей развалиной – пишет молодой роялист, работник дивизионного штаба – мы получили одного из лучших генералов французской армии».188 Манжен не посрамил этой репутации. Манжен-герой и Манжен-мясник, Манжен-триумфатор и битый Манжен – его называли по-всякому;

он был вышедший из верденского горнила угрюмый, загорелый человек, с густой, чрной, щетинистой щткой волос, орлиным профилем, со сверкающими глазами и ослепительным оскалом;

бодрый и деятельный, яростный, падкий на пышность;

любимец вышестоящих и любитель всякого добра – одно время, пока Манжен командовал всего лишь полком, он и его свита разъезжали на дюжине реквизированных (частью и у неприятеля) автомобилей.

Когда Манжену удавалось увильнуть от командирских дел, он бежал в строй и шл впереди своих солдат с винтовкой в руках;

иначе оставался на командном пункте и выкрикивал в телефонную трубку неумолимые приказы для подчиннных или перечил вышестоящим – если то было необходимо.

Одним из первых дел Гинденбурга – Людендорфа стало прекращение верденского наступления. В конце августа, к великому облегчению кронпринца германские войска у крепости перешли к одной лишь обороне. Дуумвират принял мудрое в сложившихся обстоятельствах решение но, вместе с тем, оставил французам отличную возможность преуспеть. После многомесячной борьбы, немецкие линии вклинились во французскую оборону, и самое острие вклинения остановилось за фортом Дюамон. Форт немедленно стал ближайшей и самой желанной целью французов. Нивель и Манжен полностью отдались этой задаче;

им удалось отбить Дюамон, дело прогремело на целый свет и как ничто другое посрамило все усилия германцев под Верденом.

Операцию готовили скрупулзно и долго. К артиллерийским средствам верденской армии добавили 530 тяжлых орудий, в том числе и новые шестнадцатидюймовки Крезо;

вся эта мощь собралась против кончика германского клина, по орудию на каждые 15 ярдов атакуемой линии. Три отобранные для дела и предельно усиленные дивизии отошли в тыл и месяц с лишним специально готовились к штурму.

В середине октября на оборону и управление германцев обрушился яростный огонь.

Главной целью была немецкая артиллерия. К 20 октября французы вывели из строя более трети германских батарей. 22-го числа, в два пополудни, огонь внезапно утих, затем сдвинулся вглубь немецких позиций. Уловка удалась. Враг обманулся, увидев в De Sauret la Honte, a Mangin le Boucher. Henry Dutheil, p. 88.

Стр. перемещении огня вглубь признак начала атаки. 158 скрытых до сих пор немецких батарей открыли стрельбу и выдали собственные позиции вместе со всей системой артиллерийской обороны. Когда началась настоящая атака, из 158 германских батарей уцелели лишь 90.

Три дня кряду стояла отличная погода, но в день, назначенный для штурма – октября – на землю лг густой туман. Во французской ставке заспорили, не стоит ли отложить атаку? Но Манжен справедливо рассудил, что туман одинаково вредит и атакующим, и обороне. Его точка зрения возобладала. Новое боевое средство, французские траншейные миномты, стянутые на место тайно и в небывалом количестве, открыли губительный огонь по германцам, скорченным в снарядных кратерах – вс, что осталось от оборонительных траншей немецкой линии;

после двухчасовой бомбардировки;

пехота в холодном азарте расчтливого рвения двинулась на извечного врага Франции. Ещ через два часа дело было кончено. Германский клин отсекли, над фортом Дюамон вновь взвился триколор, Манжен забрал 6 000 пленных. Форт, хвастливо и поспешно окрещнный врагом «замковым камнем крепости Верден» перешл к прежнему владельцу, а сам Верден утвердился в истории как величайшая неудача германской армии.

Из этой замечательной победы, как мы увидим вскоре, выросли памятные всем огорчения.

Жоффр составил для кампании 1917 года очень простой план. Он думал продолжить сражение на Сомме, взяв по возможности краткую передышку на суровое время зимы.

Сходящиеся удары британцев и французов должны были взломать выступ германской линии. Жоффр не предполагал никакой задержки для перегруппировки армий;

никакого ожидания дружественных подкреплений;

никакого промедления на время развртывания новых союзнических программ производства артиллерии и боеприпасов и назначил битву на 1 февраля, не допуская отлагательств. Все готовые к сроку британские войска и северная группа французских армий должны были наступать в восточном направлении – англичане на участке от Вими до Бапома, французы между Соммой и Уазой;

в то же самое время, другая французская армия из центральной группы действовала севернее, от Реймса.

Затем, после двух недель полноразмерного сражения - когда германцы оказывались если не разбиты, то вполне скованы - Пятая французская армия из Резервной группы при поддержке всех войск группы наносила решительный удар и выигрывала союзникам победу.

Если германский фронт не выдерживал, противник оказывался в гигантском мешке или клещах и немцам пришлось бы выбирать между огромной брешью во фронте – е невозможно стало бы залатать - и огромными потерями в людях и военном имуществе.

16 ноября 1916 года на конференции в Шантильи предложения Генералиссимуса Франции легли перед государственными и военными руководителями Антанты;

инструкция Жоффра от 27 ноября повторяла тот же план со всеми подробностями. «Я решил прорвать неприятельский фронт общим наступлением между Соммой и Уазой одновременно с аналогичной операцией британских армий между Бапомом и Вими. Подготовка к наступлению должна быть полностью завершена к 1 февраля, точная дата будет сообразована с общим военным положением союзников».

По ходу дальнейшего рассказа читатель увидит, что грандиозная операция, начавшись в любой из дней февраля, застала бы германцев в исключительно неблагоприятном для них положении. Наконец-то, после множества огорчительных заблуждений и просчтов, Жоффр смог бы завоевать неоспоримые лавры. Но все эти Стр. возможности остались во мгле неизвестного - к новому году Жоффра отставили от должности, и командование перешло в другие руки.

Пресса и пропаганда всего света трубили о Вердене и Сомме, но информированные круги в Париже не тешились иллюзиями. Слава Вердена принадлежала солдатам Франции, именно они под началом Кастельно, Петэна, Нивеля и Манжена отстояли честь страны.

Расследования небрежностей, недостатков оборонительных систем крепости Верден недвусмысленно указывали в сторону главнокомандующего. Его поразительная переписка с Галлиени в декабре 1915 года была зачитана депутатам на июльской, секретной сессии Палаты;

тогда Бриан поддержал Жоффра, но дал ясно понять – когда наступит более подходящее время, перемены в командовании обязательно вернутся в повестку дня.

Премьер министр настаивал: битва за Верден в самом разгаре, совместное с британцами наступление на Сомме едва успело начаться и смена главнокомандующего – до исхода Соммы и разрешения всех связанных со сражением надежд – не пойдт Франции на пользу.

Теперь сражение на Сомме завершилось. Последние бои были отыграны – почти бесплодно, несмотря на все солдатские героизм и жертвенность. Германская линия устояла под жестоким давлением. Более того, некоторые из немецких частей189 громили Румынию, прибыв на Балканы с западного фронта. Румыния пала, германцам удалось закончить кровавый, обильный бойнями год с восстановленным реноме. Настало время подбить итог.

Каждая великая нация в пору кризиса находит собственный способ выдерживать политическую линию. В Германии взирали на кайзера – на Его Всемогущество, чь слово и было закон - но не упускали следить и за нижестоящими лицами. Изменчивая группа именитых персонажей около имперской власти служила чем-то вроде имперского оракула при верховном божестве. У нас, в Англии есть свои обычные примы – возможно, самые запутанные среди прочих стран и иностранец затруднится понять их;

в целом, наши методы можно характеризовать как неразвитые, нелогичные, нескладные. Тем не менее, они работают. Есть свои способы и во Франции. Каждый, кто сядет за изучение французской военной политики, немедленно найдт е неимоверно сложной. Описания событий заводят в тупик, сама политическая история утомляет – множество действующих лиц с запутанными отношениями, постоянные, удивительно быстрые и вместе с тем гладкие перемещения портфелей между персонажами. Французская политика напоминает роение пчл: все издают совокупный гул, но каждая – или почти каждая пчела – высказывает собственную, конечно же оригинальную и превосходную идею о практических мерах по обустройству улья.

Теперь предстояла первая с начала войны смена командующего. Бриан должен был найти проходную и способную к делу фигуру вместо Жоффра. Трое великих полководцев Франции, три боевых коня сражающегося фронта, бессменные с объявления войны начальники над армиями и армейскими группами – Фош, Кастельно, Петэн – не годились по причинам, весомым для того времени. Социалисты левого крыла считали Кастельно чересчур религиозным человеком. После визитов в штаб-квартиру Петэна, члены парламентских комиссий и прочие важные лица обвиняли полководца в невежливости.

Говорят, что Саррайль, беседуя с Клемансо в августе 1915 года, отозвался о Петэне так:

«Он не один из нас» - на что старый политик ответил: «Что мне до этого, если он выиграет нам победу?» Но время Клемансо ещ не пришло, и мнение Саррайля пометило Петэна скверным клеймом. О Фоше ходили распространнные слухи неизвестного происхождения:

Альпийский корпус и 187-я бригада Стр. «Здоровье его подорвано, самообладания никакого, нервы расшатаны. Ему конец». Этого оказалось более чем достаточно для судеб Кастельно, Петэна и Фоша.

Но теперь появилась новая фигура. Нивель доблестно выиграл последние бои за Верден, это под его началом Манжен отобрал у неприятеля знаменитый форт Дюамон.

Жоффр, ещ при делах и повинуясь минутному настроению, решил заменить Фоша на Нивеля. Поток парижских знаменитостей двинулся по дороге на Верден, важные люди свели первое знакомство с новым командармом. Визитры нашли в Нивеле скромность, индивидуальность, логику в речах, почти универсальное личное обаяние. Затем поток двинулся в обратном направлении, в столицу, с хвалебными отчтами. Нет сомнения, генерал Нивель сумел произвести впечатление на многих и искушнных политиков. Бриан с его министрами, делегации Палаты немедленно прониклись личностью генерала;

Ллойд Джордж и британский военный кабинет подпали под его обаяние несколькими месяцами спустя. Добавьте к приятным личным впечатлением блеск недавних и неоспоримых военных побед, и все элементы нового главнокомандующего окажутся налицо – чего искать более!

27 декабря Жоффру присвоили звание маршала Франции и отрешили от командования. Умелое перо Пиерф обрисовало сцену прощания с маршалом в светлом и трогательном духе, хотя автор ведал Жоффра как никто другой и обычно критикует его.

Изыскания Пиерф построены на доскональном знании событий и на сведениях из первых рук;

он, более чем все французские исследователи с их разоблачениями и выпадами, повредил легенде о Жоффре. Но среди жестоких картин Пиерф много искусных и человечных зарисовок. Он не чурается забавных подробностей двухлетней жизни Жоффра в Шантильи среди бушующих ужасов времени: «в офисе нет карт», «на столе нет бумаг»;

командующий часами отвечает на хвалебные, превозносящие его письма со всех концов света;

уютный, безмятежный быт;

атмосфера спокойного досуга;

прекрасный аппетит и регулярные привычки шефа;

полновесный, не прерываемый ничем ночной сон вдали от громов жестокой канонады;

«жизнь богатого рантье в самый разгар войны». Он рассказывает нам, как Жоффр – если случались трудности с неприятелем или правительством – похлопывал себя дланью по массивной голове и восклицал на шутовской лад: «Бедный Жоффр»! Пиерф описывает адъютанта главкома, капитана Тузель:

маленький офицер, неотъемлемый атрибут Ставки того времени беспрерывно сновал между отделами, туда, сюда, и был повсеместно называем «Ту-Ту». В минуты доброго расположения, Жоффр ласково называл его «пройдоха Тузель». Ценность таких подробностей для истории неоспорима;

увы, но краски со временем выцветают, и истинная картина событий скрывается от зрителя.

Свеженазначенный маршал собрал на вилле Пуаре главных офицеров для прощания:

церемония вышла грустной. Собравшиеся болезненно переживали грядущую разлуку с прославленным человеком, давним их начальником. Каждый в глубине души тревожился о будущем, перспективы казались безрадостными. Ранг маршала позволяет держать при себе трх ординарцев, и Жоффр спросил: кто из присутствующих желает сопровождать его в отстранении от дел? Руку немедленно поднял один только Тузель. Маршал огорчился, но Гамелен мягко сказал ему: «Не злитесь на тех, кто хочет сделать карьеру». И надо отдать Жоффру должное - он не разозлился. Офицеры разошлись;

маршал в последний раз обошл дом, где пережил столько славных часов, усмехнулся, дружески хлопнул по плечу Стр. верного Тузель, провл рукою по лбу и произнс любимое: «Бедный Жоффр – пройдоха Тузель». Назначение Нивеля было очень спорным предприятием. Весьма опасно ставить во главу национальной армии или флота сравнительно молодого офицера, с несомненными, но второстепенными заслугами. До возвышения генерал Нивель командовал одной только армией в течение каких-то пяти месяцев. Теперь он обошл не только Жоффра, но Кастельно, Фоша и Петэна;

его назначение могли оправдать лишь экстраординарные результаты. Обстоятельства сложились бы счастливее, если Нивель, с его несомненными дарованиями военного начальника, пришл бы к главному командованию обычным путм, ступень за ступенью.

Между тем, ещ на закате времени Жоффра, французский штаб успел разработать новую тактическую концепцию. Удобный – хотя отчасти и бесплодный – принцип 1915 и 1916 годов «артиллерия завовывает территорию, а пехота занимает е» отринули в очень многом в пользу большей смелости. Французы взяли за образец октябрьский подвиг Нивеля – Манжена под Верденом. На этом фундаменте покоилась не только слава Нивеля, но все его убеждения, вс его мессианство. Нивель сотоварищи верили, что сумели изобрести наджный и быстрый метод прорыва германской линии. Более того, генерал считал свой метод чуть ли ни беспредельно масштабируемым. Он полагал, что если увеличить масштаб атаки в десять или пятнадцать раз, достигнутый результат умножится свыше простой пропорции. Фалькенхайн, замышляя Верден, всегда помнил о Горлице-Тарнувском прорыве;

год спустя, Нивель строил все свои надежды и резоны на успехе у Дюамона.

Никто не может отрицать тактики, принесшей победу 24 октября. Е разработали боевые генералы под сильнейшим огнм неприятеля. Но на войне – как и в иных сферах человеческой деятельности – способ, работающий в малом, не обязательно окажется хорош и в большом. По мере разрастания боевой операции, она становится неповоротливой, и фактор времени приводит к непростым последствиям. Там где на подготовку хватало дней, теперь требуются месяцы. Секреты можно утаивать сутками, но вряд ли месяцами кряду. С каждым приготовленным к атаке дополнительным солдатом или пулемтом тает надежда заполучить ключ к победе – неожиданность. В методах Нивеля Манжена, в их движителе - наступательном духе - крылись некоторые элементы решительного успеха. Но авторы не смогли применить прежние примы к необходимым теперь действиям гигантского размаха;

помимо этого, в 1917 году в руках у бывших верденцев не оказалось и должного превосходства в боевых силах разного рода. На деле, 21 марта 1918 года замысел Нивеля реализовал Людендорф: он действовал решительно, но не поступился непреходящими военными ценностями: он долго готовил наступление, но обеспечил секретность;

он наступал пятьюдесятью дивизиями, но сумел добиться стратегической внезапности. Конечно, это сравнение нельзя принять безо всяких оговорок из-за разных обстоятельств Нивеля и Людендорфа.

Нивель принял назначение 12 декабря. 16-го он прибыл в Шантильи. В тот же день аппарат главного командования распространил меморандум о новых (верденских) методах наступления. Не стоит сомневаться, что документ был написан заранее, в последний месяц власти Жоффра, с намерением приветствовать нового шефа. Нивель, не теряя времени, изложил тот же предмет собственными словами. 21 декабря, он пишет в письме Хейгу и в инструкциях для собственных армий:

Pierrefeu: «G.Q.G.,» Section 1.

Стр. Целью франко-британских сил должно стать уничтожение основной массы вражеских войск. Такой результат может дать лишь решающее сражение… 24 декабря, в дальнейшем указании командирам французских армейских групп документ сообщн штабу британских сил – Нивель настаивает:

…что можно прорвать фронт (выйти в тыл основных артиллерийских сил неприятеля) одним ударом, внезапной атакой за 24 или 48 часов.

29 января, в послании генералу Мишле – Нивель поставил его над тремя армиями главного удара, – главком подчркивает: «наступление и, в особенности первая фаза прорыва должны быть по своему характеру сильными, непреклонными и быстрыми».

Схожими цитатами пестрят инструкции и призывы Нивеля, его верденских соратников и исполнительных сотрудников ставки;

многие недели поток подобных наставлений изливался на французские армии и на союзников.

Читатель вспомнит полковника Гранмезона - начальника оперативного отдела за несколько лет до войны - апостола наступления с его непременными и всегдашними «в штыки, беспощадно» etc. Война призвала своего жреца – тело Гранмезона успело сгнить в земле, в почтной могиле и никто не положит охулки на его репутацию, не опорочит память о храбром, страстном человеке, отдавшем жизнь за отечество и собственные теории.

Гранмезон пал;

но дух его ненадолго переместился в грудь полковника д’Аленсона, начальника штаба Нивеля. Пиерф дал живое описание этого офицера, с его неожиданной, скоротечной и трагической ролью в военной истории. Он был неимоверно высок и тощ, тмен волосом, землист кожей – молчаливый и мрачный живой труп, сжигаемый неистовым, подавленным внутренним огнм;

человек, всецело поглощнный идеями и догмами.

Удивительный взлт Нивеля вывел Аленсона – сопутствующую звезду – в зенит военного неба. Должно отметить одно обстоятельство: жить ему оставалось всего один год, времени оставалось на одну только игру. Аленсон был в последней стадии чахотки и знал, что от жизни остались самые крохи, но на последний, короткий срок, выпало дерзание, сулящее прочную славу. Если судить дело обычными, общепринятыми мерками подобные персональные обстоятельства не слишком благоприятны для должностных обязанностей начальника штаба.

Фортуна вознесла Нивеля на самую вершину и тут же повернулась к нему спиной.



Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.