авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 20 | 21 || 23 | 24 |   ...   | 26 |

«МИРОВОЙ КРИЗИС 1911 – 1918. Уинстон С. Черчилль. Сокращнное и ...»

-- [ Страница 22 ] --

Едва лишь он принял командование над армиями Франции, все обстоятельства немедленно сделались неблагоприятны. С самого начала карьеры Нивеля, политики Франции восторгались им более чем солдаты, а британский кабинет испытывал к нему даже и больший энтузиазм, нежели французское правительство. Новый главком, не теряя времени, принялся добавлять к обширной задумке Жоффра. Последний был осторожен и, планируя общее наступление против германского выступа, постарался обойти ужасный тридцатикилометровый участок от Суассона до Краона, вдоль Эны – место, памятное англичанам по 1914 году. Генерал Нивель приказал организовать дополнительные Стр. наступления на этом и на втором участке, восточнее, у Моранвиля. Жоффр хотел наступать как можно скорее, пусть даже в ущерб качеству подготовки. Но Нивель не только расширил операцию;

он тщательно довл подготовительные мероприятия до полного завершения и заплатил за вс это временем. При Жоффре, штаб формулировал цель операции так:

«стремиться к прорыву вражеской обороны»;

Нивель претендовал не менее чем на «уничтожение основной массы вражеских сил». Жоффр думал продолжить Сомму с большими силами, в лучших условиях, тремя или четырьмя обширными, последовательными атаками с интервалами в несколько недель;

Нивель проповедовал принцип внезапного генерального наступления с результатом – победой или поражением – через сутки, самое большее через сорок восемь часов. Наконец, Жоффр планировал приступить к делу в начале февраля;

дополнения Нивеля привели к задержке до апреля. В итоге, после изменений, внеснных Нивелем, план Жоффра разбух, принял более жестокий характер, стал уязвимее и задержался с исполнением.

20 декабря Нивель изложил Хейгу свои идеи, предложил союзнику пересмотреть прежний план и распространить правое английское крыло на дополнительный участок: от Бушавена до дороги Амьен – Руа. Дискуссии – хочется сказать «диспуты» - о распределении фронта между британцами и французами шли во все военные годы, стали постоянным, обычным делом и проходили всегда одинаково – французы оперировали километрами линий, англичане – числом противостоящих немецких дивизий;

затем в ход шла дополнительная аргументация, связанная с текущими обстоятельствами – каждый из оппонентов не мог ничего изменить, потому что как раз собирался либо приступить к решительному наступлению, либо оказать ему поддержку. Но на этот раз предложение французского командования нашло благоприятный отклик в британской штаб-квартире.

Хейг одобрял мысли о новом наступлении и был готов согласиться с размахом и направлением предложенной Нивелем операции. Более того, французы брали на себя всю тяжесть основного удара и просили о содействии – в такой просьбе трудно было отказать.

25 декабря Хейг написал Нивелю: «У меня нет принципиальных возражений;

мо искреннее желание - помочь вам в указанном секторе всем, чем только смогу». Затем он обязался к февраля распространить британский участок вплоть до дороги Амьен – Сен-Квентин. Тем не менее, Хейг и сотрудники его ставки очень сомневались, что французская армия способна исполнить свою часть амбициозной программы Нивеля. Помимо всех сомнений, британцев чрезвычайно беспокоила северная железная дорога – французы содержали е в недолжном состоянии и дорога, в свом настоящем виде, не могла обеспечить ожидаемых от английской армии важных операций. Хейг настаивал на исправлении коммуникаций и отказывался назначить дату британского наступления, пока не решена важнейшая, жизненная для дела проблема железнодорожного снабжения.

Пока дискуссии между командующими шли своим чередом, британский Военный кабинет получил первое известие об изменениях в жоффровском плане грядущего наступления на французском фронте. Двадцать шестого декабря приехавший в Лондон Рибо заявил, что новый командующий вынашивает мысль о прорыве на широком фронте с дальнейшим вводом в брешь резервной, манвренной армии и что для пользы этого начинания британцы должны растянуть свои линии на 30-40 дополнительных километров.

Ллойд-Джордж поначалу воспротивился новому наступлению во Франции, в особенности наступлению длительному, как это было на Сомме. Я придерживался таких же взглядов, и Ллойд-Джордж солидаризировался со мной при каждой нашей беседе, пока не стал премьер-министром. После восхождения к власти он в первую очередь попытался отыскать Стр. альтернативу наступательным действиям во Франции. В начале января, на конференции в Риме Ллойд-Джордж предложил атаковать на австрийском фронте, главным образом силами итальянских солдат при мощной концентрации англо-французских батарей.

Французы под влиянием Нивеля воспротивились этому предложению, Уильям Робертсон не поддержал Ллойд-Джорджа и план похоронили, отправив на изучение в штаб. Премьер уже сел в поезд и ожидал отправления на Северном вокзале, когда к нему явился лично Нивель с собственными планами и объяснениями. Первое впечатление стало обоюдно благоприятным. Нивель получил приглашение в Лондон;

15 января он встретился с членами Военного кабинета и одержал мгновенную победу. Британские министры никогда прежде не встречали генерала со способностью к сильному и связному аргументированию;

им не доводилось видеть французского военачальника, говорящего на понятном им языке. Нивель говорил не только бойко, он говорил по-английски. Он не только взял у врага Дюамон, но родился от матери - англичанки. Генерал объяснил собранию, что метод его – не возобновление затяжного соммского сражения, но один короткий, сильный, решительный удар. Сопротивление Ллойд-Джорджа изрядно ослабло после встречи на Северном вокзале Рима и Нивелю не составило дальнейшего труда привлечь премьера к числу своих пламенных сторонников. Вместе с французским главкомом в Лондоне оказался и Хейг;

его призвали на совет вместе с Робертсоном. В итоге, родился меморандум за подписью трх генералов. Официальная бумага санкционировала новое наступление во Франции с крайним сроком начала 1 апреля, при предварительном и обязательном расширении британского участка фронта.

До этих пор все пребывали в согласии, но премьер-министр, обратившийся из противника в сторонника наступления, пошл ещ дальше. Он давно утвердился в мысли – замечательной и простой – дать фронту единое командование. Теперь, как и весь Военный кабинет, Ллойд-Джордж увлкся персоной Нивеля и чистосердечно – если такое вообще возможно для его личности – решил содействовать французскому генералу. В те дни верили, что француз умеет лучше управлять войной и полагали – с большими, надо сказать, основаниями – что весь западный фронт необходимо поставить под одну начальственную руку. «Утверждение – сказал Ллойд-Джордж через несколько времени, когда он вс же добился своего – что один генерал лучше другого неверно ни при каких обстоятельствах. Но один генерал всегда лучше, чем два». На деле, Нивель уехал в Шантильи с обещанием британского премьера подчинить французам Хейга и английскую армию. Но эта деталь переговоров осталась сокрыта от Хейга и Робертсона – ни премьер-министр, ни Военный кабинет не уведомили их о дополнительном развитии соглашений.

В январе выяснилась острейшая нехватка подвижного состава на северной железной дороге и, 26 февраля, после резких протестов английской стороны, в Кале собралась очередная конференция. Французы представили детальный план организации объединнной союзнической Ставки: в состав нового органа управления входили французский главнокомандующий с его штатом - французскими офицерами Ставки - и британские офицеры под началом британского начальника штаба. Английский главнокомандующий оставался в Ставке с прежним наименованием, но при генерал адъютантской работе и безо всякого влияния на ход операций. Немедленный отпор британцев вынудил союзника пустить документ побоку, и ограничиться иным предложением:

предстоящей операцией руководит Нивель, на это время британская армия подчиняется его приказам. Хейг и Робертсон сочли за благо согласиться.

Стр. Этот эпизод – примечательный и сам по себе – серьзно испортил отношения между английским и французским командованиями. Британцы решили, что Нивель с благословения английского правительства покушается на верховное и даже на единоличное руководство всеми войсками. Сначала английские командиры с некоторым изумлением увидели назначение Нивеля через головы лучших, отлично известных всем французских генералов. Теперь Нивель воспользовался всей силой новообретнной власти. Он выслал Хейгу инструкции, составленные в тоне прямых приказаний, велел отказаться от задолго подготовленной атаки на Вими-Ридж и, вместо этого, действовать на другом участке, южнее Арраса. Хейг не стал повиноваться. Он обратился к британскому правительству с просьбой «дать разъяснения – действительно ли Военный кабинет желает, чтобы командующий Британским экспедиционным корпусом терпел подобное обращение от младшего по чину иностранного командира?» Отношения опасно напряглись. В конечном счте, удалось прийти к компромиссу, но долгое, дружеское, тесное сотрудничество между союзниками серьзно расстроилось, а в высших военных кругах Франции принялись критиковать Нивеля за провокационные, вредоносные действия.

В это самое время события приняли негаданный оборот – вмешался Людендорф, немцы сыграли на опережение. Германия обратилась к замечательному военному специалисту;

теперь он, в блистающей броне и под эгидой авторитетного Гинденбурга одним ударом разрушил всю стратегию генерала Нивеля. К концу февраля германцы начали эвакуацию целого сектора фронта от Арраса до Нуайона. Немецкие войска, прикрывшись стрелковой и артиллерийской завесой, оставили окопы и отступили на пятьдесят миль с опасного им выступа фронтовой линии в загодя, разумно и неспешно подготовленные укрепления, на тщательно продуманные оборонительные позиции, известные с того времени как «линия Гинденбурга». Германский генштаб назвал операцию «Альберих», по имени злонамеренного гнома из сказания о Нибелунгах. Немцы оставили противника среди кратерных полей Соммы и жестоко, даже варварски, в размерах сверх всяких военных нужд опустошили оставленное пространство топором и огнм.

Несколько дней ходили слухи об отступлении германцев;

затем из британского сектора поступили определнные известия. 24 февраля немецкая артиллерия принялась класть снаряды на собственные траншеи. Британский патруль не нашл в окопах неприятеля. Тем же вечером в оперативной директиве по Пятой армии появилось: «По проверенным сведениям, противник отходит». Ночью на немецкой стороне поднялись густые облака дыма и засветились огни пожаров. Враг явно отступал, жестоко опустошая местность. По донесениям 25-го числа в некоторых секторах немцы отошли на глубину до 18 000 ярдов. 28 февраля британская разведка сообщила об отступлении противника на линию Гинденбурга.

Командующий может быть полностью погружн в мысли о собственных планах, но иногда необходимо принять в расчт и врага. Жоффр намеревался ударить по германскому выступу в феврале, и сегодня никто не сможет ответить, преуспел бы он в этом деле или нет. Нивель собрался атаковать тот же выступ, но куда как большими силами и в апреле;

однако случилось так, что уже к началу марта выступ попросту исчез. Полоса опустошнной земли отделила от целей три армии из пяти назначенных Нивелем к операции;

вражеская передовая далеко отодвинулась от тылов трх союзнических армий, от всех их дорог, рельсовых путей, складов. Чтобы перенести обеспечение ближе к фронту, восстановить связь тылов с передовыми войсками понадобились бы минимум два месяца. На долю двух Стр. других армий остались одни только бессвязные лобовые атаки против сильнейших участков старой германской линии.

Напомню, что Нивель распоряжался и английскими войсками. С учтом наступивших обстоятельств, весьма интересна его директива для британских армий.

Ставка, 6 марта 1917. Для маршала.

Отход неприятеля перед фронтом Пятой британской армии ставит нас перед новым фактом. Необходимо рассмотреть, насколько он может повлиять на совместное франко британское наступление.

К настоящему времени, неприятель отошл перед фронтом одной Пятой армии.

Возможно, он расширит полосу отхода и отодвинется назад в районах Соммы и Уазы, но пока не видим никаких к тому признаков, не можем предполагать подобных действий на фронте ваших Третьей и Первой армий и, тем более, не видим их на участке Резервной группы. Более того, с учтом нового расположения немецких позиций, главные удары на британском и французском секторах придутся во фланги так называемой линии Гинденбурга и позволят обойти е с тыла.

В этом отношении германский отход – если он даже и станет общим - служит к нашему преимуществу;

с учтом этого я принимаю первое решение – не вносить никаких принципиальных корректив в согласованный к настоящему времени генеральный план. Подчеркну, что дата начала наших атак остатся без изменений.

Вместе с тем необходимо признать, что некоторые из намеченных действий придтся вести по иному;

я, в сво время и после должного изучения, сообщу, какие меры следует принять на фронте британских сил и Северной группы.

Дистанция, численность, направление – вс изменилось и, тем не менее, мы видим заявление – основа неизменна, дело будет продолжено.

Читатель знает, как Нивель изменил тактические параметры плана Жоффра:

гигантское увеличение масштаба операции;

сходящиеся удары по германскому выступу;

поминутная детализация действий и изучение каждого шага всем личным составом;

наконец, важнейшее из условий нового плана, сам характер дела – сильнейшая, взрывная, внезапная, яростная атака. Из этих четырх условий, масштаб теперь уменьшился вдвое, а германский отход парировал сходящиеся удары по выступу. Остальным двум условиям – детализация и внезапность - суждено было войти в обоюдное противоречие и взаимно уничтожиться.

Ход обширных приготовлений на участках британского и французского фронта, где вс ещ предполагалось наступать, не мог укрыться от немецкой разведки с воздуха.

Германцы знали, что «Альберих» обезопасил от союзнических атак 150-ти километровый фронт – он начинался к югу от Арраса и заканчивался к югу от Суассона. Опасными участками остались 20-ти километровый отрезок напротив Арраса и 100-километровый в Шампани. И немцы день за днм наблюдали, как именно там собирается шторм. Отлично налаженная разведка и наблюдения с воздуха почти не оставляли сомнений в Курсив автора Стр. расположении целей готовящегося главного удара;

по сути, враг не имел нужды в дополнительных источниках информации. Но в скором времени германцы получили и дополнительные сведения, весьма определнные и точные.

Нивель желал, чтобы каждый – независимо от должности и чина – уяснил план атаки и проникся е духом. И батальонные, и даже ротные командиры должны были знать не лишь о своих задачах, но обо всей операции в целом. Для этого Нивель издал множество документов конфиденциального содержания и пустил их циркулировать среди войск на передовой. Я уже цитировал здесь первый такой материал – знаменитый меморандум от декабря о новых принципах наступательной операции. Кое-где нейтральная полоса между траншеями противников не доходила и до 100 ярдов, предоставлять такие бумаги передовым войскам было неразумным делом;

вскоре последовало и наказание. Роковой документ попал в руки врага третьего марта, по ходу рейда немецкой дивизии из армии кронпринца. «В захваченном меморандуме – пишет кронпринц192 – оказались чрезвычайно ценные сведения. Теперь нам стало ясно, что речь идт не об атаке с ограниченными целями, но о прорыве, о широкомасштабном наступлении. … Помимо этого, меморандум открыл некоторые подробности и прежде всего способ, каким атакующие собирались обеспечить за собою внезапность. Документ ссылался на какие-то наблюдения за оборонительными действиями германских батарей – как правило, наша сторона слабо отвечала на артиллерийскую прелюдию к атаке. Тем самым французы могли не трудиться над земляными укрытиями для атакующих войск, в особенности для артиллерии. … Граф фон Шуленберг … немедленно пришл к логическому выводу: наши батареи должны не только и вполне ответить на артиллерийскую прелюдию врага, но вступить в дело заблаговременно, то есть опередить наступление неприятеля и подавить все распознанные приготовления к атаке концентрированным огнм. Мы рискнули предположить, что именно такой метод лучше всего парирует внезапную атаку и вырвет жало у первой – по всему предыдущему опыту сильнейшей и самой подготовленной – волны наступления».

Весь месяц март Нивель готовился произвести неожиданность, а немцы пристально следили за каждым его шагом. «К апрелю – пишет кронпринц – большая часть обильных разведданных не расходились во времени и местах главных ударов: в самом ближайшем времени, на южном фронте Седьмой армии и к западу от Аргонн на фронте Третьей армии.

Разведка подтвердила прежний, изложенный в захваченном ранее французском меморандуме, сценарий французского наступления. … Высочайшая концентрация артиллерийских сил, огромные запасы снарядов, бесчисленные батареи около самых передовых линий противника, никаких земляных укрытий для артиллерии – одна только маскировка;

полное прекращение всяких активных действий до начала наступления. …» И опять: «6 апреля после искусной атаки 10-й резервной дивизии у Сапиньля мы получили в руки приказ о наступлении по Пятой французской армии. Документ поимнно перечислял все задействованные в деле части. Пятая армия должна была выйти на линию Пруве – Провизь – Оменанкур. [Позицию] Бримон предполагалось взять охватывающим движением с севера. Приказ вооружил нас свежими сведениями о методе готовящейся атаки. Теперь не оставалось никаких сомнений относительно французского наступления».

Обширные, превосходные разведданные подгоняли германские работы над обороной. Неприятель внс изменения в управление войсками. В феврале, когда немцам Мои военные опыты Стр. впервые открылись планы Нивеля, командование кронпринца распространили на восточный от него участок, на Седьмую армию из группы принца Рупрехта. Тем самым, угрожаемый отрезок фронта получил единое руководство. В марте между Седьмой и Третьей армиями встала полнокровная Первая армия. Кронпринц перевл штаб-квартиру из Стене в Шарлевиль. Весь март к его армейской группе беспрерывно шли подкрепления. Пулемты, артиллерия, боевые аэропланы, средства разведки и рабочие батальоны широким потоком текли на угрожаемый фронт. Отход с выступа сократил германские линии, высвободил войска и позволил выставить дополнительные силы против неизбежной французской атаки.

Неутомимые немцы яростно зарывались в землю, работы шли денно и нощно. Возможно, что германские позиции от Суассона до Реймса и за Реймсом стали теперь сильнейшими на всм фронте: тому способствовали и их природные особенности. Неустанные труженики превратили Краонское плато, длинную, горбатую спину высот Шмен-де-Дам, лесистые хребты и гребни Аргонн в сплошной лабиринт траншей и туннелей, насыщенный батальонами, пулемтами, сплошь оплетнный колючей проволокой. В начале года здесь стояли каких-то восемь или девять немецких дивизий;

теперь Нивеля с его усовершенствованным и неожиданным ударом ждали сорок дивизий – немногим меньше, чем собирались пустить в дело на этом участке атакующие французы.

Тем временем, положение самого Нивеля осложнилось. Он стал выбором французского правительства;

теперь на него опирались репутация и само существование парижского Кабинета. Нивель имел верную поддержку в премьер-министре Бриане, и в Лиоте, военном министре. Ни одно правительство не посмеет отказаться от командующего, принудительно назначенного на пост через головы именитых военных начальников. Но эта несокрушимая поддержка вдруг рухнула. В начале марта генерал Лиоте повздорил с парламентом, немедленно ушл в отставку и тем утопил Бриана вместе со всем правительством. Власть перешла к персонажам, с которыми Нивель не водил дружбы, а напротив – враждовал. В правительстве Рибо военным министром стал Пенлеве.

Поль Пенлеве, интеллектуал, страстный общественный деятель, знаменитый математик и стойкий боец левого крыла не страдал политической зашоренностью и вполне сообразовывал собственные правила с требованиями общественного интереса. В прежнем министерстве Бриана Пенлеве работал министром образования и, помимо прочего, занимался экспертизой интересных для войны изобретений. В этом качестве он часто ездил на фронт и обсуждал с видными офицерами не только пользу той или иной новинки, но и военные планы армий. Он знал всех военачальников, все военачальники знали министра образования, и большинство военных командиров уважали его за ясный ум. Пенлеве разглядел дарования Петэна. Последний навлк на себя сильнейшее неудовольствие влиятельных кругов холодностью и замкнутостью перед визитрами парламентских комиссий, но Пенлеве восхищался независимым поведением Петэна и, возможно, пользовался взаимной признательностью генерала. Именно Пенлеве предлагал заменить Жоффра Петэном. В конце октября 1916 года Бриан реорганизовал правительство с намерением уволить Жоффра в почтную отставку и возвести к командованию Нивеля.

Пенлеве получил предложение остаться в офисе, но отказался, не скрывая причины – протеста против назначения Нивеля. После отказа от должности – серьзный шаг для любого политика, особенно в военное время - бывший министр пришл в Палату и был встречен аплодисментами не только с левых скамей, но почти от всего собрания.

Теперь он стал военным министром при престарелом премьере, то есть важнейшей фигурой во французской администрации. Вместо Бриана, повенчанного с успехом Нивеля Стр. главнокомандующий получил в шефы Пенлеве. Новый военный министр остался лоялен к подчиннному, но, как и прежде не скрывал, что считает назначение Нивеля ошибкой.

Но мнение Пенлеве о Нивеле не было одной только личностной оценкой. В то время, новый военный министр принадлежал к политической силе, открыто выступавшей против больших наступлений на западном фронте. Он и Петэн одинаково полагали, что нация может истечь кровью;

что надо беречь французских солдат;

что прорвать фронт на западе в этом году невозможно;

что надо умерить желания и методично захватывать кусок за куском последовательными, локальными, атаками;

что текущая военная политика должна исходить из ограниченных целей и примата экономии французских жизней. Нивель настаивал на противоположном, на наступлении огромного размаха с французами в авангарде уверенные в победе армии бросаются на врага;

германские линии рушатся на огромном фронте;

в брешь идут манвренные армии;

захватчики изгоняются с французской земли в открытом сражении. И это не был какой-то схоластический спор о принципах. Нивель деятельно планировал небывалое по масштабу наступление во Франции, а Пенлеве, военный министр, нс ответственность перед парламентом и историей за все начинания Нивеля. Трудно сказать, кто из двух оказался в более неприятном положении.

Если бы военный министр последовал своим убеждениям – правильным, как то выяснилось впоследствии – он должен был бы уволить Нивеля и назначить на командование Петэна, тем более что Пенлеве Петэну доверял и вместе с однопартийцами полностью разделял военные взгляды генерала. Если бы Пенлеве решил именно так и смог довести дело до конца, оставшись при этом у власти, то стал бы славен. Но ничего подобного сделано не было – сказались практические трудности и всякие веские соображения. Военный министр стал ловчить, приспосабливаться к ситуации, выдумывать лучшие, по его мнению, ходы. Он склонился – а кто из людей на высоких постах не гнул спины? – перед логикой обстоятельств, согнулся под ежедневным нажимом, не устоял в зловещем потоке событий. Он уступил Нивелю;

он утвердил планы генерала – планы, успевшие к тому времени далеко зайти.

Обстоятельства оборачивались против Нивеля, жестокие удары сыпались на него со всех сторон, безостановочно, с нарастающей силой, но генерал выказал удивительную стойкость. В феврале он убедился в скептицизме Петэна и сомнениях британского генералитета. Когда исчезли все сомнения в отходе германцев, генерал Мишле - человек самого командующего, специально отобранный Нивелем для руководства войсками главного направления – написал шефу: теперь вс изменилось;

стоит ли в новых обстоятельствах полагаться на «стремительное движение вперд»? Нивель ответил апреля. «Сила, жестокость и быстрота безусловно необходимы. Успех прорыва зависит от скорости и неожиданности удара, внезапного и быстрого прохода пехоты до третьей и четвртой позиции неприятеля. Никакие соображения, могущие замедлить атаку, неприемлемы». Нивель располагал сведениями о полной готовности германцев;

он, ещ до сигнала к атаке знал, что подробные планы наступления попали в руки врага, но продолжал превозносить панацею Внезапности. На стороне командующего стояли полковник д’Алленсон, полумертвец с горящими глазами, и страхолюдный, свирепый, воинственный Манжен, уверенный, что к вечеру первого дня его кавалеристы погонят противника по Ланским равнинам. Но по кабинетам ставки и штабам армий вовсю гуляли пронизывающие ветерки сомнений и неверия.

Стр. Пенлеве стал военным министром 19 марта, когда каждый понимал, что наступления не избежать. «Уже 20 марта – пишет Пенлеве – не успев пробыть в министерстве и дня, я узнал, что могу говорить во всеуслышание – наступление назначено на 8 апреля;

британцы, соответственно, атакуют у Арраса 4-го числа». Затем установилась неудачная погода, и наступление откладывалось из дня на день вплоть до 9-го и, соответственно, 16-го апреля.

22 марта министр Пенлеве впервые встретился с Нивелем и объявил ему о полной поддержке – действительно, он предпочитал другого кандидата на должность главнокомандующего, но это дело прошлое. Вместе с тем, Пенлеве указал, что первоначальный план операции серьзно поколеблен серией перворазрядных событий.

Положение кардинально изменилось – произошли германский отход, русская революция, несомненное и неизбежное теперь вмешательство Соединнных Штатов в войну с Германией. Военный министр от имени правительства предложил Нивелю высказаться – дать обзор положения, заново и свободно разобрать планы, не стесняясь ничем – ни собственными, прошлыми обещаниями, ни ожиданиями других. «На новую ситуацию следует посмотреть свежим глазом».

Но Нивель не воспринял аргументацию министра. Он остался непоколебимо самоуверен. Со слов Пенлеве193 командующий выразился так: манвр германцев его не смущает. Отход высвободил больше французских солдат, нежели освободилось немецких.

Он и сам бы не смог выдумать за германцев лучшего, благоприятнейшего для союзников движения. Чтобы компенсировать сужение фронта атаки, в наступление будут вовлечены некоторые части французского правого крыла и стоящие против Моранвиля войска армейской группы Петэна. Вражеские линии будут прорваны, можно сказать бескровно. Что касается Краонских высот «они у Нивеля в кармане» и командующий боится лишь одного – как бы германцы не улизнули. И чем больше вражеских сил собертся против него, тем грандиознее станет французская победа – надо лишь не ослаблять нажима. Возможно, на третий день после тридцатикилометрового преследования стоит перевести дух у Сера, но «когда войска спущены с поводка, их трудно осадить» и прочее в том же духе. Таково было настроение генерала Нивеля.

Но к новому военному министру уже текли советы противоположного смысла.

Штабные офицеры высочайшей квалификации слали Пенлеве – тайно, рискуя головой – серьзнейшие, аргументированные предупреждения о неизбежном несчастье после исполнения отданных Нивелем приказов. Все три командира армейских групп, Франше д’Эспере, Петэн, даже Мишле в выдержанных, но категоричных словах открестились от плана внезапного, яростного прорыва вражеских линий. Но вместе с тем, все трое опасались перехода инициативы к врагу. Содержательную альтернативу предложил один только Петэн: по его мнению, надлежало дождаться германского удара и развить французское контрнаступление как контрудар огромного размаха.

Военный министр созвал совещание. Вечером 3 апреля у него собрались премьер министр, командующий и несколько министров. Пенлеве обратил внимание Нивеля на сомнения ближайших его подчиннных. Но Нивель держался до конца. Полная виктория несомненна. Первые две немецкие линии будут пройдены ценой малых потерь. Неужели государственные мужи подозревают, что он, Нивель не знает – прежде чем взять третью и четвртую позиции надо сначала пройти две первые? Он – автор метода наступления и лучше всех понимает значение погодных условий. Вс будет решено за двадцать четыре Comment j'ai nomme Foch et Petain Стр. часа, в худшем случае – за сорок восемь. «Ни в коем случае – объявил Нивель – я не пойду на повторение Соммы». Наконец, если министры в нм не уверены – пусть назначат преемника. Генерал ошеломил собрание победительными речами и покинул министров в уверенности, что последнее слово осталось за ним.

На страницах этой книги несколько раз встречалось имя генерала Мессими, и всегда в связи с решительными делами – худыми или добрыми. Мы видели, как в 1911 году военный министр Мессими вывел пророка – Мишеля – на генеральский синедрион и отправил его в царство теней. Мы видели как 25 августа 1914 года Мессими, опять на вершине власти, послал Жоффру официальный приказ: направить самое малое три армейских корпуса для обороны Парижа, в то время как Жоффр собрался объявить Париж «открытым городом» и вовсе оставить столицу. Мы видели, как всего через несколько дней, после одного из бесчисленных и удивительных для иностранца извива французской политики, Мессими ушл из военного министерства;

ушл в самый разгар первого, тяжелейшего кризиса войны, но ушл не прежде, чем приказал оборонять Париж, не прежде, чем обеспечил город необходимым гарнизоном и отнял важнейшее дело защиты столицы у старой своей жертвы – Мишеля – в угоду Галлиени. Затем Мессими получил бригаду и скрылся на два с половиной года за пылью и сумятицей войны, но вдруг объявился снова: 5 апреля 1917 года Рибо получил от Мессими крайне невыдержанное письмо. Генерал собрал все возможные аргументы против наступления. «Да, вы захватите пленных;

да, вы захватите орудия;

займте узкую полосу земли – 10 или 12 километров – но огромной ценой и без всякого стратегического результата. Необходимо не медля отдать приказ об отмене атаки до наступления хорошей погоды». Письмо – заявлял автор – писалось «чуть ли ни под диктовку Мишле» и полностью отражало убеждения «знаменитейших военачальников Франции».

Но час уже пробил. Огромные приготовления повсеместно прошли точку возврата.

Нивель завоевал британский кабинет. Английскую ставку удалось убедить. Кооперацию с Британией, великим союзником, в конце - концов и с великими трудами наладили;

никто не хотел снова насиловать эти отношения. Отмена планов, увольнение командующего значили теперь не только министерский и парламентский кризис – пусть даже и фатальный для правительства – но полный пересмотр всей годовой кампании и переход – не обязательный, но возможный – инициативы на германскую сторону. Нивель и Пенлеве, два новых во власти человека почти одновременно вознеслись на высокие посты, получили удовлетворение самых нескромных своих амбиций и тут же оказались в обоюдно несчастливом положении;

судьба надсмеялась над суетными иллюзиями министра и генерала. Командующий должен был идти на смертельный риск со скептическим шефом за спиною;

министр нс ответственность за страшную бойню, за распоряжения генерала, в чьи способности он не верил;

Пенлеве пришлось проводить военную политику, в недальновидности которой не сомневался. Такова тщета власти!

Французское наступление началось 16 апреля. Британцы предварили дело превосходными действиями при Аррасе и захватили всю возвышенность Вими-Ридж. Мне нет смысла описывать ход событий – к услугам читателя множество превосходных работ:

французских, английских и германских. Достаточно будет сказать, что французы атаковали с присущей им храбростью и при неблагоприятной погоде. На части фронта главной атаки им удалось вклиниться до 3-х километров. С 16 по 20 апреля, французы захватили 21 пленных, 183 орудия, потеряли более 100 000 человек и не добились никакого стратегического результата. Внезапность и успех сопутствовали союзнику на фронте против Стр. Моранвиля и на Суассон – Краонском участке, то есть в секторах, добавленных Нивелем к атаке после захвата немцами секретных документаций. К вечеру 16-го надежды покинули Нивеля, его самоуверенность улетучилась, и приказы командующего на 17 апреля не просто уточняют тактику второго дня сражения, но подменяют прежние стратегические цели куда как более скромными задачами.

Дальнейшие фазы сражения прошли во многом успешнее его начала;

соотношение французских и немецких потерь не оказалось столь же устрашающим, как в Жоффровых наступлениях. На деле, предприятие Нивеля обернулось для французов меньшим уроном – и в абсолютном, и в относительном выражении – нежели они теряли во всех прежних наступательных операциях. Но генерал не смог уйти от последствий собственных пламенных заявлений. Он непрестанно декларировал, что бесполезно продолжать операцию, если тотальный и скорый прорыв не будет достигнут за «двадцать четыре или сорок восемь часов», расписывал всякие обстоятельства и подробности этого самого прорыва. Прежде все только сомневались. Теперь не сомневался никто. Посыпались преувеличенные обвинения – генерал затеял бойню, горестную для скудеющего населения Франции. В войсках пошли волнения, в столице поднялась буря негодования. Нивель предложил умерить масштаб операции до более скромного размера, но его уже никто не слушал. 29 апреля начальником главного штаба Франции и экспертом Кабинета по всем военным вопросам стал Петэн.

Крах наступления Нивеля поставил англичан в неожиданное положение. Мы знаем, что британцы успешно и отважно отыграли важнейшую роль в общем замысле. Победа у Арраса, с захватом всей гряды Вими-Ридж, с трофеями в две сотни орудий и тринадцать тысяч пленных обошлась скромными потерями. Первоначально Хейг планировал закончить операцию со взятием Монши-ле-Пр и тотчас после этого попытаться очистить береговой сектор, то есть отобрать у германцев Мессинские и Пашендейлские высоты. Но во французской армии и Париже царили такие настроения, что нельзя было остановиться и ослабить напора даже и на пару недель. Продолжение атак стоило англичанам очень дорого и не привело ни к каким значимым успехам. В те дни германцы впервые применили новый метод обороны. Они держали на передовой совсем немного людей, оставляли основные силы в глубине, в руках у командования, и чуть ли не после каждого вклинения Хейга переходили в мощные контратаки, лишая англичан всех приобретений.

Стр. (Щелчок мышью откроет полноразмерное изображение) Стр. Ллойд-Джордж недальновидно увлкся и одобрил Нивеля с его наступательными планами и настроениями;

провал серьзно скомпрометировал главу британского кабинета, но он остался непоколебим. Английская армия безропотно пойдт в битву на изнурение, французов должно заставить драться на пределе возможностей. Командования союзных армий думали одинаково с Ллойд-Джорджем и нашли в нм сильную поддержку. Но нельзя судить о распоряжениях премьер-министра без оглядки на текущее положение дел. Шли тяжелейшие дни. В апреле германские субмарины побили очередной рекорд и пустили на дно 800 000 тонн английского судоходства. Кривая фатальных потерь стремилась вверх и доминировала над всем прочим в британских умах. По стране гуляли слова: «Дайте армии драться, пока у нас ещ остатся время» и знаменитая фраза лорда Фишера: «Сможет ли армия выиграть войну до того, как флот е проиграет?» Премьер, командующий, и Уильям Робертсон вместе отправились во Францию. На совещании в Париже 4 и 5 мая Ллойд Джордж как никогда энергично настаивал на продолжении наступления перед Рибо и Петэном. Недавно Мерме напечатал протоколы конференции в одной из своих превосходных книг.194 Это поразительная глава межсоюзнических отношений и биографии Ллойд-Джорджа.

Повелительный валлиец настоял на свом и вырвал у правительства Рибо все желательные обязательства вопреки окончательному решению французского штаба и фактам сложившейся обстановки. Битва продолжилась, за следующие две недели удалось взять Краонское плато и Шмен-де-Дам. Но уже в самые дни парижской конференции прозвучало тревожное предупреждение. Французская дивизия отказалась идти на передовую. Офицерам удалось уговорить солдат вернуться к исполнению долга, и дивизия ушла в бой без бесчестья. Но это была лишь первая капля.

Французская армия теряла боевой дух. Неверие в лидеров, горькие потери и активная пораженческая пропаганда привели к спазму, конвульсиям деморализации среди всех чинов и званий. По шестнадцати армейским корпусам пошли мятежи – зачастую опаснейшего характера. Беспорядки начались и в некоторых отборных частях. Дивизии избирали солдатские советы. Полки в полном составе поднимались и шли на Париж с требованиями мирных переговоров и большего срока для отпусков домой. Ещ до революции, около 000 русской пехоты прибыли во Францию для вооружения и экипировки. Люди эти были увлечены развитием политических дел в собственной стране. Перед 16 апреля солдаты пустили на голоса вопрос – должны ли они идти в сражение - и большинство высказалось в положительном смысле;

французы использовали русский корпус самым безжалостным образом, погибли около 6 000 человек. Выжившие подняли восстание. Одна из фраз провозглашнного мятежниками манифеста отмечена высочайшим пропагандистским мастерством: «Нам говорят – так начинается претензия – что мы посланы во Францию в уплату за снаряды для России». Восставшую часть удалось привести к покорности и затем расформировать только после продолжительного артиллерийского огня.

Французская нация достойно встретила тяжелейшее испытание. 15 мая отвергший добровольную отставку Нивель был попросту снят с поста, командующим стал Петэн.

Верные войска окружили мятежные части. К разъярнным фронтовикам вышли с уговорами пожилые территориалы, отцы семейств. Беспорядки были утихомирены или подавлены.

Происходящее закрыли непроницаемым пологом тайны;

волнения охватили тысячи французских солдат, но к врагу не просочилось и шепотка. Дошедшая к Хейгу информация Нивель и Пенлеве Стр. осталась надолго похоронена среди ближайших его сотрудников. Петэн смог исправить положение как не справился бы никто другой. За несколько месяцев он объехал сотни дивизий, говорил с офицерами и солдатами, выслушивал обиды и жалобы, умерял жестокость фронтовой службы, увеличил сроки отпусков, ослабил боевые усилия на французском фронте до требований разумной необходимости. Так, до конца года Петэн сумел укрепить дух и дисциплину славной армии, мучительно претерпевшей в трх страшных кампаниях, в главных боях за освобождение Европы.

Стр. Глава 47. В министерстве вооружений.

16 июля 1917 года премьер-министр предложил мне войти в новое правительство и дал на выбор два назначения – министерство вооружений или новообразованное министерство авиации с одним условием – если я выберу последнее, он должен ещ до полудня провести несколько важных персональных переназначений в администрации. Я тотчас выбрал вооружения, и дело в немногих словах было решено.

О назначении объявили на следующее утро и среди тех, кто взял в привычку относиться ко мне с враждебностью, начался переполох. Комитет Консервативной партии заявил немедленный протест, а депутация влиятельных юнионистов тотчас принесла гневную жалобу лидеру партии. Но Ллойд-Джордж успел подготовить почву со своей обычной ловкостью. Лорд Нортклифф отъехал с правительственной миссией в Соединнные Штаты и выбыл из местной игры. Эдвард Карсон и генерал Смэтс относились ко мне с симпатией. Группа министров, успешно отскших меня от правительства при его формировании, уже не была единым целым. Одни успокоились, другие уступили. А Бонар Лоу – всегдашний друг – резко осадил депутацию однопартийцев. Я был переизбран в Данди с огромным перевесом и без промедления принялся за новое дело. Время планов для меня прошло, теперь надо было делать оружие.

Я вернулся в правительство после двадцатимесячного перерыва, ещ больше прошло от времени моего морского министерства. За это время снарядная промышленность, да и вся структура британской исполнительной власти в огромной степени изменились. В первый период войны, по крайней мере, до конца 1915 года, британское производство с лгкостью отвечало на любой запрос. Всякая потребность армии или флота могла быть удовлетворена – достаточно было вовремя разместить заказ и не ошибиться в объме. Трудности со снабжением имели другую причину – не все успели раскрепостить ум и сообразоваться с гигантским аппетитом современной войны. В те дни мегаломания стала добродетелью. И, тем не менее, добавить кроху или крохи к любому заказу или производственному плану было чрезвычайно сложно, для этого нужны были доблестные, отчасти героические усилия. Теперь вс изменилось. Трхлетняя борьба востребовала чуть ли ни все народные силы. Производство разнообразного военного снаряжения развилось до гигантских масштабов. Наш остров превратился в арсенал.

Огромные государственные фабрики, заложенные Ллойд-Джорджем едва успели приступить к работе. Профсоюзы долгое время протестовали против использования неквалифицированной рабочей силы, но это препятствие удалось преодолеть. Сотни тысяч работниц выделывали гильзы и взрыватели лучше и дешевле умелых довоенных мастеровых. По комнатам роскошных отелей – в них поселили министерство вооружений – сновали государственные служащие;

здесь водворился бодрый, стремительный дух британской индустрии. Прежние струйки и ручейки военного производства стали теперь полноводной рекой.

Но требования фронтов легко и быстро перекрывали вс, что мы могли произвести.

Перед нами вставали новые запросы – обязательные для исполнения и одновременно безмерные;

мы, наконец, разглядели предел производственных возможностей страны.

Осенью 1917 года производство вооружений лимитировалось четырьмя факторами, предметами моей заботы, именно: корабли (тоннаж), сталь, опытные рабочие, доллары.

Стр. Проблема с долларами в значительной мере смягчилась после выступления США на стороне Антанты. Но до этого решающего события нам пришлось продать американских бумаг на тысячу миллионов фунтов стерлингов и заключить тяжлые займы для продовольствования и вооружения самих себя и союзников. К началу 1917 года Британия практически исчерпала заатлантический кредит. Теперь положение с долларами облегчилось. Наглухо запертая дверь приотворилась. Тем не менее, наша платежеспособность в американских и канадских долларах имела свои пределы, и при планировании любой программы нельзя было обойтись без директивных ограничений.

Нужда в тоннаже приняла острейший характер. Редеющий от подводной войны торговый флот едва справлялся с обслуживанием армий на всех театрах, с перевозкой продовольствия, остатками британской морской торговли, нуждами союзников, растущими потребностями Соединнных Штатов, импортом военного сырья. В те дни, наше военное производство стеснял главным образом тоннаж. Затем шла сталь, материал напрямую связанный с войной. За время войны производство стали Великобританией выросло почти вдвое. Открылись невыгодные по мирному времени шахты. Но главный поток руды шл от северного побережья Испании, а это был очень опасный для судоходства морской маршрут.

Суда с испанской рудой часто шли на дно. Мы докупали готовую сталь и полуфабрикаты снарядных гильз любой степени готовности в США и Канаде, тратя на это чуть ли ни последние доллары.

Министерство вооружений страдало сильнейшей болезнью роста. Год назад, его создатель – Ллойд-Джордж – ушл в высокие сферы. За ним пришли два одарнных министра, мистер Монтегю и доктор Аддисон - они решали проблемы «с колс», принимали обязанность за обязанностью, громоздили департамент на департамент, привлекали к делу отрасль за отраслью, но не выстроили центральной организации, и управление министерством осталось без изменений с самого времени его создания, с периода проб и метаний. Все важные и бесчисленные вопросы стекались за решением к самому министру.

Мне достался персонал из 12 000 работников, организованных в пятьдесят – если не больше - главных департаментов;

все департаменты нуждались в прямом доступе к шефу, и каждый настаивал на быстрых решениях по самым запутанным вопросам со многими перекрстными взаимосвязями. Я спешно принялся бороться с опасной концентрацией власти, начал делить и распределять управление.

По установленной при мне новой системе, пятьдесят департаментов были сгруппированы в десять больших направлений, и глава каждого направления докладывал напрямую министру. Десять начальников направлений входили в Совет – нечто вроде Кабинета. Членам Совета вменялось в обязанность: во-первых, управлять подчиннной группой департаментов;

во-вторых, сообразовывать деятельность своего направления со всей работой министерства. Они должны были проводить «мнение Совета» и не замыкаться только в своей работе. Каждое направление получило наименование – литеру. Так, «D»

обозначало конструкторов, «G» - орудия, «F» - финансы, «P» - снаряды, «X» - взрывчатые вещества и так далее. Теперь дело шло как по нотам – какие-то литеры складывались в комитеты по частным вопросам, а за всем ходом работы следил координирующий, «опоясывающий» комитет. «Большим бизнесменам», членам Совета помогали опытные государственные служащие;

для этого я вызвал из Адмиралтейства двух старых моих друзей, сэра Уильяма Грэхем Грина и мистера Мастертона-Смита. Так мы соединили инициативу, энергию, напористость и практические знания людей из мира свободной Стр. конкуренции с квалификацией отборных государственных работников, их опытностью, методичностью, и чиновничьей методичностью в ведении дел.

И пришло немедленное облегчение. Я больше не корпел над грудами пухлых папок.

Каждый из десяти моих Советников самостоятельно принимал важные и окончательные к исполнению решения по своему столу. Ежедневный Совет сводил Советников вместе и наставлял в общей линии;

система комитетов быстро справлялась с частными вопросами.

Организация набрала обороты, дальнейших изменений не требовалось. Теперь я не продирался пешком через джунгли, но с удобством оседлал учного слона – он мог вырвать хоботом дерево и, с равной лгкостью, управиться с канцелярской скрепкой, а я видел с седла полную картину всех дел.

Я сосредоточился на нескольких вещах: распределение работ;

контроль над ходом заданий;

важность и приоритеты поставок;

внимательное изучение военных программ;

инициирование специальных начинаний. После пяти месяцев работы в реорганизованном министерстве я мог сказать: «Доклады Совета почти всегда выходят от меня без поправок.

Я согласен с каждым словом, хотя читаю документы очень тщательно и вижу, что если бы я сам сидел над каждым вопросом по нескольку дней кряду, то решил бы дело куда как хуже Советников».

В министерстве вооружений я работал с самым многочисленным и самым квалифицированным за всю мою предыдущую жизнь персоналом. Здесь собрались лучшие деловые головы страны;

они трудились в полную силу, бескорыстно, на пользу общественного блага;

работа в министерстве стала их главным занятием. Многие – если не большинство – первостепенных моих сотрудников прежде управляли собственным делом:

когда-то невеликим, теперь огромно разросшимся на нуждах войны и сами, добровольно отказались от великой фортуны – если бы эти люди остались частными дельцами, деньги текли бы к ним рекой. Они работали на государственной службе из-за одной только чести.

Они видели, как во главу созданных ими предприятий встают люди меньшего калибра, как прибывают чужие теперь богатства, как бурно развивается их прошлый бизнес. Они сохранили дух конкуренции, соревнования на коронной службе и состязались за высший приз – а им, по общему у нас мнению, было положение Советника. Закон об учреждении министерства сосредоточил всю власть в руках министра, но на деле Совет стал органом коллегиальной ответственности.

В последнем донесении 1919 года Хейг пишет: «Что касается снабжения: до середины лета 1916 года обеспечение артиллерийскими средствами совершенно не отвечало нуждам главных операций. Вс время битвы на Сомме, снаряды пришлось отпускать с величайшей бережливостью. В сражениях 1917 года боеприпасов хватало с избытком, но положение с орудиями непрестанно нас беспокоило. И только в 1918 году мы смогли использовать артиллерию без каких-либо ограничений за исключением транспортных».

Я с гордостью пишу о замечательных успехах Совета, но главные заслуги в деле производства вооружений принадлежат не нам. Прежде всего, это слава Ллойд-Джорджа – именно он собрал это множество достойных людей;

это его дальновиденье вызвало к жизни национальные фабрики, основу всего дальнейшего выпуска военной продукции. Это слава работников – тех, кто делал само дело - ломал камни, тесал камни;

неутомимые, пылкие, изобретательные труженики заслужили непреходящую признательность армии и народа.

Стр. Когда я вернулся в правительство, британская армия стояла накануне нового, гигантского наступления. 7 июня тщательно подготовленная атака на Мессинские высоты прошла точно по плану и окончилась отличным успехом;

теперь Хейг предполагал ударить от Ипра на Остенде. На деле, британский командующий вернулся к мыслям Френча года об очистке приморского фланга, но Хейг планировал с большим размахом и думал действовать новыми методами. Сорок дивизий встали от горы Кеммель до бельгийского фронта. К участку прорыва подвезли горы снарядов, концентрация артиллерийских сил превзошла все прежние достижения. Британская ставка не сомневалась в успехе;


военное министерство и Уильям Робертсон по обыкновению держали сторону Хейга. С другой стороны, позиции неприятеля на участке атаки были неимоверно сильны. Враг полностью подготовился. Германцы искусно и изобретательно укрепили волнообразные скаты Пашендейл-Клеркенских высот. Повсюду стояли железобетонные бункера – доты, как их стали вскоре называть – с установленными внутри пулемтами, обвитые колючей проволокой, стойкие к самым тяжлым артиллерийским ударам. Железнодорожные линии за германским фронтом были так же хороши - если не лучше – как железные дороги на английской стороне. Германцы собрали на этом участке тройную смену дивизий под командованием принца Рупрехта – то есть в три раза больше дивизий, чем требовалось для обороны, и предусмотрели вс необходимое для отдыха войск после передовой. По голландским железным дорогам беспрерывно шл гравий для бетонных работ, строительство второй оборонительной линии не останавливались ни на день.

Помимо надежд на решительную победу – надежды крепли с каждым шагом уводящим подальше в тыл от английских передовых линий;

так, за дверьми разведывательного отдела царила уже полная уверенность – британское командование приводило два аргумента в оправдание будущих, жестоких солдатских мук. Во-первых - со слов английских военачальников - французская армия выдохлась и оцепенела после поражения в апрельском наступлении Нивеля;

во-вторых, взятие Остенде и Зебрюгге должно парализовать или как-то помешать германской подводной войне. Первый аргумент страдал некоторым преувеличением. Несомненно, Париж стремился всячески сберечь силы, но таблица потерь показывает, что в 1917 году французы нанесли германцам такой же урон, что и наши, английские войска. Ссылка на подводную войну оказалась лишена оснований. На Адмиралтействе лежит тяжкая ответственность – именно моряки обманули Хейга с его штабом в истинной ценности Зебрюгге и Остенде для субмаринной кампании.

Два этих порта стали удобными передовыми базами для немецких подлодок, оперирующих в Канале, но ни в коем случае не были неотъемлемой частью подводной войны. Германские субмарины ходили вокруг британских островов, могли оставаться в море на целый месяц, и вражеским подводникам более чем хватало времени для походов с домашних баз на Эльбе, Везере, Эмсе или из передовых, прекрасно укреплнных портов Бельгии. Подводная война опиралась главным образом на гавани самой Германии. В мае 1918 года, после того как флот запер и Остенде и Зебрюгге, потери торгового флота от немецких субмарин превысили апрельский урон, когда два этих порта работали в полную силу. Но как бы фальшивый аргумент ни повлиял в действительности на наступательные планы Робертсона и Хейга, он совершенно сбил с толку премьер-министра и Военный кабинет. Министрам показалось, что армия может защитить нас от субмарин. Вопрос предстал в неверном свете, совет обманулся, недоверчивые онемели перед силой ложного утверждения, благоразумие оказалось посрамлено;

мы встали на путь безвозвратных издержек, потеряли человеческие жизни, пали духом.

Стр. На юго-восточном театре, в войне с турками дела шли не лучше – трудно и с большими затратами. Турки под предводительством Джемаль-паши укрепились в Газе, между пустыней и морем и успешно противостояли Алленби. Британский генерал продвигался вперд медленно, с огромными расходами, вытягивая железнодорожные пути и водопровод из самого Египта. На следующий год сопротивление турок удалось смять и обойти, но теперь Робертсон не соглашался на обычный в таких обстоятельствах манвр – он не желал высадить армию в турецком тылу и считал такой план непрактичной авантюрой.

Пока я был вне правительства, премьер-министр не стеснялся обсуждать со мной военную ситуацию. Теперь я получил офис, и он посвятил меня во вс. Случай с Нивелем избавил Ллойд-Джорджа от иллюзий. Премьер вернулся к прежним взглядам и снова говорил, что на западе нельзя наступать без должного преимущества или подходящего метода – читатель знает, о чм идт речь. Казалось, нам удалось справиться с субмаринами – потери пошли на убыль. Сухопутные надежды обманули нас, но и морские страхи не оправдались. Теперь Ллойд-Джордж думал выждать и не предпринимать ничего на главном театре до высадки американских армий. Он хотел, чтобы Хейг до конца текущего года ограничился активной обороной и позаботился о сбережении сил. Вместе с тем, действия в Палестине и укрепление Италии английскими и французскими дивизиями могли привести к важным успехам против Турции и Австрии;

в любом случае, активность на этих фронтах обошлась бы куда как дешевле операций во Франции. Но между верными мыслями и верными делами лежит пропасть. Сэр Уильям Робертсон и весь генштаб под его началом без устали требовали дальнейших, неотложных усилий. От их настояний в Кабинете начались трения. Дискуссии шли весь июнь. В конечном счте, премьер-министр не смог устоять против комбинаций Хейга-Робертсона. Он сдался с горькой верой в провидение.

Итальянские планы пришлось отбросить. В третью неделю июля Робертсон вырвал у Кабинета и отослал Хейгу уверения в «искренней»195 правительственной поддержке пашендейлского наступления.

Я узнал обо всм слишком поздно - решение уже приняли - и понадеялся хоть как-то смягчить возможные последствия. 22 июля я дал совет:

Черчилль премьер-министру.

Большое спасибо за предоставленную возможность ознакомиться с интереснейшими документами. Возвращаю все материалы с этим письмом. В общем, я согласен со Смэтсом, но вынужденная уступка желанию военных возобновить наступление на западном фронте огорчает меня так же, как и Вас. Силы сторон равны. Положа руку на сердце, германцы сильнее нас. У них больше резервов и нет недостатка в снарядах. Наступление встретится с неодолимыми трудностями – мы стоим против бесконечных рядов всемерно укреплнных линий, перед нами готовая к затоплению местность, природные и очень тяжлые препятствия. Идут последние дни июля. Даже если нам и удастся выиграть три или четыре битвы – таких, как за Мессинские высоты – положение на западе не претерпит серьзных изменений до конца года.

Мне, впрочем, ясно, что остановить готовящуюся попытку уже не в человеческих силах. Теперь особенно важно дать строгое определение так называемого «успеха» или Робертсон, Солдаты и политики, т II, с 249.

Стр. «значительного результата», то есть цели, оправдывающей новое решение о дальнейших атаках после отыгрыша первой и второй фаз наступления. Мне кажется, что такое определение должно включать три условия, именно: сами цели;

затем, потери;

и, третье (очень важное) условие, – время, запрошенное или необходимое для подготовки очередного удара. Последнее позволит точно понять, сможем ли мы добиться «значительного результата» после, предположим, шести недель бов и до начала зимы.

Положение на востоке ясно, как божий день. Необходимо взять от Салоник английскую или франко-английскую армию в шесть дивизий и высадить е в тыл Джемалю.

Тогда турки капитулируют и все союзные войска в Сирии и Палестине, вместе с силами Алленби, могут спокойно сесть на корабли и успеть в Италию либо во Францию к весне следующего года.

К тому времени премьер-министр уже предлагал командование в Палестине генералу Смэтсу. Смэтс поразмыслил и согласился, выставив одно лишь условие, именно: позволить ему высадить десант в турецкий тыл и тем перерезать вражеские коммуникации. Когда этому проекту не дали хода, Смэтс отказался от назначения, но в Палестину нашлся другой военачальник – Алленби - личность и умения которого позволили сначала потеснить, а затем и разбить турок в Сирии, не прибегая к большой десантной операции. Назначение Алленби скоро изменило положение в Палестине. Истина требует упомянуть, что и он требовал невозможных подкреплений и умело развртывал перед правительством картины всех стоящих перед ним трудностей. Но именно Алленби манвром и боем победил превосходящие силы Джемаля, с его советником – Фалькенхайном. В последнюю неделю октября, британский военачальник, обманув противника отвлекающим выпадом по Газе, внезапно атаковал Беэр-Шебу силами двух пехотных дивизий с одновременным широким обходом конными и верблюжьими частями. Он выиграл у врага фланг в пустыне и покатился на запад, сминая в яростных схватках отлично укреплнные турецкие линии. Газа сдалась ноября. В плен попали 10 000 турецкого войска, не менее того вышли из строя убитыми и ранеными. Преследование набирало силу, неприятель очистил порт Яффу и весь прибрежный район. Теперь мы получили новую морскую базу и альтернативные, короткие коммуникации для снабжения армии. Затем Алленби повернул на северо-запад, на Иерусалим. Он гнал перед собой Седьмую и Восьмую турецкие армии, предоставив отступающую Четвртую собственной участи. 8 декабря 1917 года, после 400-летнего срока губительной оккупации турки оставили Иерусалим. Британский военачальник въехал в город среди ликующего населения. Здесь Алленби остался на зиму. Положение требовало щепетильных мер: окрест полыхало и росло арабское восстание, поднятое удивительным Лоуренсом;

за зиму надо было перегруппироваться и подготовиться - весной Алленби ожидали куда как большие дела. Пока же он, со своими 150 000 победил 170 000 турок под германским управлением: выбил их из новой Плевны – с позиций, укреплнных трудами многих лет;

нанс врагу огромный урон в людях и орудиях;

занял важные территории.


Эти операции – великолепные и экономные – стоят любой похвалы и надолго останутся эталоном для театров войны с возможностью манвра. Тем не менее, блестящий результат не упростил решения главной проблемы. Задача, наоборот, усложнилась. Теперь появился альтернативный фокус военного интереса, никак не связанный с попытками добиться решающего войну результата. Если бы действия в Палестине прошли энергичнее и с большим размахом, мы предотвратили бы постоянную и серьзную утечку на восток Стр. людей, снарядов и транспортов. Краткость и законченность – вот универсальные, применимые не к одному периоду, но ко всему военному времени критерии оценки любого выпада против Турции. Долгие, растянутые операции на удалнных и разрозненных театрах, будь то топтание у Салоник или блестящий, резвый пролом обороны войсками Алленби в Палестине никак не относятся к мудрой военной политике. Больший риск с целью решить дело в короткие сроки обошлся бы дешевле и стал бы оправдан прочными результатами. Нельзя было пренебрегать преимуществом на море. Если бы, пока Алленби держал турок у Газы, мы высадили основательно подготовленный десант в Хайфе или где то ещ на побережье, во вражеском тылу;

если бы в сентябре новая армия в шесть или семь дивизий перерезала единственный источник снабжения осман – железную дорогу, война в Сирии закончилась бы одним этим ударом. К февралю утечка сил и средств на восток прекратилась бы полностью и все британские войска в Палестине могли успеть против грядущей, страшной беды на французском фронте. Но в Палестине – как и при Галлиполи – столкновение восточной и западной военных школ привело к одним только невнятным полумерам. Восток стал причиной опасного рассредоточения войск, и вместе с тем отосланные на восток силы ни разу не смогли привести к итогу тамошние дела.

Будущие поколения просто не поверят в кромешную слепоту стратегов островного народа, не сумевших найти ключ к наступлениям в благословенной уникальной, верховной власти над морями.

В действительности, как то увидит читатель, в 1918 году наступление Людендорфа мгновенно рассыпало в прах все планы Алленби на весеннюю кампанию. Дыру двадцать первого марта надо было чем-то заделывать;

из Палестины немедленно и без всяких церемоний забрали не меньше шестидесяти батальонов со многими батареями. Раздетая армия Алленби оставалась в опаснейшем бессилии до августа, пока из Месопотамии не прибыли две индийские дивизии. Но и в таком положении он ухитрился захватить Дераа, Дамаск, Алеппо, и ещ до перемирия вымести из Сирии все следы былого могущества турок, военного и гражданского. Дела эти стали одним из памятнейших военных достижений.

Тем временем развртывалось горькое дело под Пашендейлом. Ужасный артиллерийский огонь одновременно крошил германские траншеи и местные дренажные сооружения. Войска, с великим рвением и ужасными потерями сделали несколько малых зарубок на линии вражеского фронта. За шесть недель на некоторых участках удалось продвинуться на четыре мили. Затем полили дожди;

обширные кратерные поля превратились в море густой грязи;

люди, животные и танки безнаджно барахтались и гибли в зловонной жиже. Несколько троп через трясину выметались постоянными обстрелами;

всю ночь по ним шли бесконечные транспортные колоны. Возить снаряды далеко по грязи было немыслимо, все полевые и средние батареи вытянулись по обочинам единственной дороги, без всякой возможности укрыться за маскировкой. Германский огонь перебил множество артиллеристов и почти все конные упряжки.

Огорчение от ничтожного продвижения скрашивали рассказы о тяжлых германских потерях. Конечно, не стоит преуменьшать понеснного немцами урона. Сам Людендорф признал это в своих записках. Жестокие, непрерывные удары потрясли самое основание вражеской обороны. Но германцы всегда теряли меньше нашего. В кипящем котле сражения всегда варились меньше немцев, чем британских солдат. Мы теряли по две жизни за одну, и враг задорого отдавал каждый дюйм земли.

Стр. В октябре премьер-министр ещ раз попытался закончить операцию. Он зашл настолько далеко, что пригласил Генри Вильсона и Френча независимыми от генерального штаба «техническими советниками» Кабинета. Робертсон написал об этом простодушные строки196 - Френч, после критики стратегии и тактики Хейга-Робертсона «на двадцати страницах из двадцати шести» рекомендует «повсюду встать в обороне, предпринимать наступательные акции лишь в помощь обороне, ожидать развртывания американских войск и в то же время изнурять врага подрывом его экономики». Ясно, что премьер-министр официально обратился к внешним советникам, добиваясь отставки начальника имперского генерального штаба. Но отставки не последовало. Кабинет не был готов к такому решению, итогом стало только обоюдное недоверие.

Итак, борьба во Фландрии не остановилась. На смену потрпанным дивизиям пришли новые. Лил дождь, море грязи ползло вширь. Воля командующего и армейская дисциплина не дрогнули. Пашендейл был взят ценою огромных жертв. Но дальше и далеко вдаль прострлись новые, нетронутые и неприступные фортификации Клеркена. Прошл август.

Прошл сентябрь. Наступили последние дни октября. На страшное поле битвы пала лютая фландрская зима. Менинские ворота Ипра безостановочно изрыгали пехоту и снаряды – корм для вечно голодных пушек. Ещ в октябре британский штаб планировал новые наступления и выражал совершенную уверенность в решительном исходе дела. И только в конце ноября военачальники признались в окончательном фиаско. «Боши это скверно, грязь это скверно - сказал Фош, в то время не более чем очевидец событий – но боши и грязь одновременно… О!» И он поднял руки вверх.

Нельзя сказать, что «солдатам» - если так можно назвать штабных – не дали развернуться. Они довели свои горькие опыты до конца. Британия дала им вс просимое.

Они истрепали человеческую силу и артиллерию английской армии чуть ли не донельзя.

Они действовали вопреки очевидным предостережениям, не умели ответить оппонентам вразумительными аргументами. Сэр Дуглас Хейг не потерял в уверенности, но сэр Уильям Робертсон постепенно сползал к сомнениям. Он принял на себя главную ответственность.

Он посчитал неверным как-то уклониться от ноши. «Я был более чем советником. … Я был профессиональным главой британских армий и Хейг был тем же во Франции. Они смотрели на меня, вся империя смотрела на меня и все были уверены, что им не предложат совершить невозможного и никогда не поставят под удары без нужды».197 И снова (23 июня):

«Я несу немалую ответственность, настаивая на продолжении действий по плану вопреки его [премьер-министра] тяжелейшим сомнениям…» Наконец, Робертсон - Хейгу (27 сентября): «Вам известны мои взгляды. Я всегда был «оборонцем», если дело не касалось западного фронта. Теперь Россия вышла из войны, и мне трудно отстаивать прежнюю точку зрения. Признаюсь, что мною движут скорее не какие-то весомые аргументы. Я настаиваю на свом за неимением лучшего;

настаиваю, следуя интуиции».199 Ужасные слова. За ними стоят четыреста тысяч смертей.

Тем временем пренебрежение Италией в угоду Пашендейлу неожиданно и самым жестоким образом ударило по союзникам. 24 октября начался кошмар Капоретто. Шесть германских дивизий проделали быстрые ночные переходы к Изонцо и укрылись в глубокой долине за линией фронта. Прибывшие на место немецкие войска и генерал фон Белов Робертсон, Солдаты и политики, т II, с 256.

Робертсон, Солдаты и политики, т I, с 188.

Там же, т II с Там же, т II с Стр. воодушевили многочисленных австрийцев. Умелая атака по горным дорогам передала неприятелю ключевую позицию. Вслед за внезапным обстрелом тяжлыми и газовыми снарядами, враг пошл в общее наступление по всему фронту;

немецкие войска возглавили атаку в главных пунктах. Австро-германцам помогла сильная пораженческая пропаганда среди итальянских передовых частей. Всего за двенадцать часов армия генерала Кадорны потерпела полный и решительный разгром. К ночи более миллиона итальянцев бежали от линии фронта. Большая часть армии рассеялась. За три дня преследования неприятель забрал 200 000 пленных и 1 800 орудий. Закрепиться удалось в 80 милях западнее, вдоль реки Пьяве. Ко времени стабилизации нового фронта цвета Италии недосчитались 800 человек – умершими, ранеными, больными, пленнными, дезертирами и, более всего, пропавшими без вести. Теперь Британия и Франция должны были не медля откликнуться на великое несчастье.

Новости застали меня на отдыхе, в Кенте. Премьер распорядился по телефону:

немедленно садиться в автомобиль и ехать в Уолтон Хит. Там он показал мне телеграмму:

осторожный текст не мог скрыть сути, мы потерпели грандиозное поражение. Пашендейл обескровил британскую армию, французы вс ещ восстанавливались после наступления Нивеля со всеми его беспокойными последствиями, и перспектива выделить большие силы для Италии ничуть нас не обрадовала. Ллойд-Джордж выказал обычное умение держать удар. Он отлучился на несколько дней в Рапалло, на созванную им же встречу с французскими и итальянскими военными и политическими руководителями. Одновременно пять французских и пять английских дивизий под началом генералов Файоля и сэра Герберта Пламера – лучших, опытнейших командиров западного фронта – стремительно прошли тоннелем под Альпами. С 10 ноября англо-французские части начали появляться на итальянском фронте. Они вполне могли отправиться в путь и несколькими месяцами раньше: тогда события приняли бы совсем иной оборот, даже при ограниченных результатах англо-союзнического наступления.

Перед нами замаячил призрак Канн, но именно в этот час воссияло вс величие итальянского народа. «Оборончество» сгорело в пламени национальной решимости. Италия понесла страшные потери, но именно после Капоретто принялась воевать в полную силу.

Жестокие наказания восстановили пошатнувшуюся дисциплину, в строй встали пылкие резервисты и добровольцы. Но вс это требовало времени, и несколько месяцев судьба Италии висела на волоске. Тевтоны вполне могли наводнить север страны;

могли выбить Италию из войны;

могли развернуться против Франции на швейцарском фронте. К счастью, «деревья не вырастают до неба» и самые успешные наступления со временем теряют силу, растекшись по захваченной земле.

Слушатель военной академии с пользой для себя может заняться изучением вопроса:

как пошли дела, если бы Германия усилила импульс первого удара заблаговременно подготовленными дивизиями – двенадцатью или четырнадцатью с исчезнувшего теперь русского фронта? Но Людендорф лелеял иной план, обширнейший, амбициознейший, обернувшийся крахом Германии. Ко времени Капоретто, ум генерал-квартирмейстера занимали мысли о грандиозном наступлении в 1918 году. Италия была для Людендорфа одним лишь отвлекающим ударом;

возможно, Рим и стоил «костей померанского гренадра», но отказаться от классической теории, от главного удара по сильнейшему из врагов он не мог. Что касается союзников, падение Италии, первоклассной державы с сорокамиллионным населением, имело бы для нас худшие последствия, нежели весь германский триумф 21 марта 1918 года. После разгрома Италии, Центральные державы Стр. могли с уверенностью предлагать переговоры о мире. Напрасные надежды британского командования на Пашендейл возымели ценный результат – германские военные умы прониклись зрелищем наших монотонных атак. Чуть ли ни неисчерпаемые английские силы и средства, умение преодолевать нечеловеческие трудности, упрямые командиры, несгибаемая британская пехота, способность снова и снова рушить немецкие передовые линии и собственные, понеснные германцами потери – вполовину наших и, тем не менее, значительные – вс это приковало взор Людендорфа к западному фронту. Бог не дал всем нашим жертвам стать совсем бессмысленным, несоразмерным, тщетным делом!

Здесь я оставлю отвлечнные рассуждения и верну читателя на круги моей собственной истории.

Теперь Франция и Англия обязаны были перевооружить Италию всем, чем только могли. 18 ноября я выехал в Париж для совещания с Лушром и итальянским министром вооружений, генералом Далолио. Это был тяжкий опыт - возможности наши были невелики, нужды огромны - и тут разверзлась итальянская брешь. В те страшные дни никто из союзников не мог смириться с поражением. Все мы по очереди испытали на себе пренебрежение под маской вежливости и сочувствие, едва ли восполняющее обиду. И здесь я обязан отдать должное одному из нас, итальянскому министру - его достоинству, спокойному мужеству, его умеренности в просьбах, с учтом сложившихся для Италии обстоятельств.

Пашендейлское наступление успело почить в грязи и крови, когда, неожиданно для всех в секторе против Камбре британцы сыграли сражение, совершенно непохожее ни на одно из боевых дел за всю историю войн. Войска впервые сумели эффективно использовать внезапность, достигнутую механическим методом. Борастон трактует этот бой как опровержение «тех, кто ложно называет наши методы во Франции 1916-1917 гг незрелыми, бесталанными, неискусными, чрезмерно кровопролитными».200 Камбре, по мнению автора, прекрасный контрпример использования научной новинки и отважной тактики по гениальным начертаниям военных умов. Действительно, авторы всех этих начертаний разработали не только идею - они детализировали е как метод, даже как инструмент – и два года тщетно стучались со всем эти богатством в двери британского командования. План атаки у Камбре – неотъемлемое свойство самого замысла танка. Для такого и только такого применения и был создан танк.

После неразумной демонстрации новой машины на Сомме в 1916-м, танки выходили на поле боя много раз и поступали в армию во вс больших количествах. Командование Танкового корпуса поняло смысл нового оружия и с тщанием разработало оригинальные тактические методы использования танковых сил, но высокое командование долго не разрешало испробовать теоретические разработки на практике. Машины ходили в бой малыми группами, как вспомогательное средство, довесок к пехоте и артиллерии. Танки ковыляли по кратерным полям под шквальным огнм немецких пушек или тонули в грязи Пашендейла. Боевым аппаратам не предоставили шанса выйти в бой, задуманный для них, применнный к их особенным возможностям;

в дело, где танк смог бы использовать свои уникальные, врожднные способности, сво предназначение.

Британское командование скверно распоряжалось новыми машинами и само же негодовало на них;

танки попали в немилость и вс более раздражали военное начальство.

Командование сэра Дугласа Хейга, т.1, глава XV, стр. 283.

Стр. Возможно, судьбу Танкового корпуса решил успех нескольких машин во вспомогательной операции при Пашендейле - командующий армейским корпусом генерал Максе применил машины правильным способом и, судя по всему, спас их репутацию. Как бы то ни было, результат воспоследовал. «Около трх месяцев назад штаб Танкового корпуса разработал план атаки, провл должные приготовления и с тех пор упрямо стоял на свом;

теперь этот план получил одобрение. Дело назначили на 20 ноября».201 Наконец-то сошлись все звзды.

Танки должны были идти по грунту, не вспаханному артиллерией и против врага, не готового встретить наступление. Внезапность прежде всего! Одним только танкам предстояло открыть атаку. Сэр Джулиан Бинг, командующий армией у Камбре, полностью положился на авторов плана и приказал орудиям умолкнуть - даже не пристреливаться пока все машины не выйдут в поле и артиллерия искусно помогла невиданному способу войны безо всякого ущерба для собственных войск.

Поминутно расписанный план Танкового корпуса имел целью «Пройти четыре траншейные системы в несколько часов без всякой артиллерийской подготовки».202 В руках были около 500 машин. «Завтра – писал генерал Эллис, командир Корпуса в особом приказе по своей части – Танковый корпус получит шанс, которого ждал много месяцев – мы пойдм в бой по хорошему грунту, во главе сражения».

«Атака – говорит историк Танкового корпуса (полковник Фуллер) – принесла изумительный успех. Все машины пошли вперд, в тесном сопровождении пехоты;

вражеская оборона совершенно потеряла устойчивость и те, кто не бежал в панике с поля, сдались после незначительного сопротивления, или вообще не сопротивляясь. … К часам 20 ноября одна из самых удивительных битв мировой истории была выиграна и тактически завершена в том, что зависело от Танкового корпуса: при полном отсутствии резервов большего ждать не приходилось».203 За короткое время ноябрьского дня, вся система германских траншей была прорвана на шестимильном фронте;

британцы захватили 10 000 людей неприятеля и 200 орудий при собственном уроне до 1 500 солдат. «Зададимся вопросом – заявляет штабной офицер, – какой из ударов на западном фронте принс нам больше территории и лучший результат, чем ограниченная по замыслу битва при Камбре?». Но отчего же - если вс так – мы ждали так долго? Почему мы не сделали этого раньше и в большем масштабе? Если бы у британских и французских военных лидеров нашлись – нет, не гениальные способности: все возможности нового оружия немедленно открывались каждому, кто изучал танковый вопрос – но дальновидность и понятливость, то есть свойства, которые мы вправе предполагать в маститых командирах великих армий?

Тогда что-то подобное делу у Камбре могло быть сыграно и годом раньше или, лучше того:

три или четыре скоординированных сражения по образцу Камбре могли бы начаться одновременно весной 1917 года. Несомненно, что вражеские линии были бы немедленно прорваны в трх или четырх местах;

возможно, весь 50-мильный германский фронт тогда бы не устоял. Вслед за танками из глухого военного тупика вырвались бы и все союзнические армии.

Полковник Фуллер, Танки в Великой войне, глава XIX, стр. 140.

Полковник Фуллер, Танки в Великой войне, глава XIX, стр. 141.

Там же, стр 148, Командование сэра Дугласа Хейга, стр. 392.

Стр. (Щелчок мышью откроет полноразмерное изображение) Стр. Но мне обязательно возразят, что подобные утверждения не учитывают многих практических трудностей, что опыт приходит со временем, что в большом деле скрыты много тонкостей, что необходимы должные организация и дисциплина. Найдутся и примеры – могла ли промышленность произвести 3 000 танков к весне 1917 года? Возможно ли было найти и отозвать с фронта достаточное число людей для танковых экипажей? Как их учили бы новой тактике - в тылу, без контакта с врагом? Возможно ли это? Как сохранить тайну?

Разве враг не заметил бы приготовлений такого размаха, пусть даже и за линией фронта?

На это мы ответим так – к весне 1917 года высокие военачальники могли с лгкостью справиться со всеми указанными трудностями, если вложили бы в дело одну десятую умственных трудов, затраченных на подготовку старомодных наступлений;

если прибегли бы к одной двадцатой доле усилий, ушедших на обработку колеблющихся правительств в пользу этих наступлений;

если сберегли бы для новой работы одного из каждой сотни загубленных в этих наступлениях солдат. Теперь предположим, что германцы прослышали, как британская армия в массовом порядке обучает бойцов вождению бронированных гусеничных машин через учебные траншеи за линией фронта – что бы дало им это знание?

Как бы они использовали его? Как использовал Людендорф точную информацию – не слухи, не сомнительные разведданные, но ужасное открытие, очевидное появление танков на Сомме, в сентябре 1916 года? Британские и французские военачальники выказали себя недальновидными, хотя и доблестными солдатами, но германские были попросту слепы. В этой мысли можно найти грустное утешение. На деле, это командиры одной школы. Хейг встал на новый путь раньше соперников, успел продвинуться дальше них и заслужил в конце концов щедрый приз после всех метаний и задержек.



Pages:     | 1 |   ...   | 20 | 21 || 23 | 24 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.