авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 17 |
-- [ Страница 1 ] --

Жизнь замечательных людей

Зак. 11345

Ольга Семенова

ЮЛИАН СЕМЕНОВ

Москва

Молодая гвардия

2011

УДК 821.161.1.0(092)

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

С 30

Издание второе,

исправленное и дополненное

© Семенова О. Ю., 2011

© Издательство АО «Молодая гвардия»,

ISBN 978 5 235 03487 7 художественное оформление, 2011 ПРЕДИСЛОВИЕ О том, что Юлиан Семенов — выдающийся писатель, со здатель жанра политического детектива у нас в стране, говорят его книги, переведенные на многие языки и прочитанные мил лионами людей, сценарии кинофильмов, которые просмот рели миллионы кино и телезрителей в десятках стран мира.

Достаточно назвать только сериал «Семнадцать мгновений весны», повторяемый по телевидению из года в год.

Но не только литературный талант сделал Юлиана Семено ва знаменитым автором. Он был широко образованным чело веком. Если бы Юлиан Семенов не был писателем, он мог бы стать и выдающимся дипломатом, и разведчиком, и политиче ским деятелем.

Еще одна черта, отличающая Юлиана Семенова, — это от сутствие конъюнктурного подлаживания под события, это не изменная принципиальность в оценке происходящего.

Я был дружен с Юлианом Ляндресом (Семеновым) еще со студенческих времен. И никогда не забуду, как он смело, пре небрегая угрозами, требованиями прекратить писать «во все инстанции», боролся за освобождение своего отца, арестован ного по политическому обвинению в начале 1950 х годов. Он поплатился — такие уж были времена — за это исключением с пятого курса института. Потом справедливость восторжество вала, и Юлиан окончил Московский институт востоковедения.

Много дней мы провели вместе с моим другом в разговорах о настоящем и будущем нашей страны. Он хорошо видел тене вые стороны тогдашней жизни, но никогда не замыкался в них, оставался настоящим патриотом. Эта любовь к своей стране, к людям, отдающим свои силы и знания ради ее благо получия, прошла через все его книги.

Академик Е. Примаков ДЕТСТВО Осенним днем 1931 года в приемном покое роддома на Землянке не находил себе места худой бледный молодой чело век с тонким профилем и взъерошенными черными волосами.

Вечером к нему вышел врач, подбодрил: «Не волнуйтесь, това рищ Ляндрес, все идет нормально. Вы бы сходили домой, от дохнули». «Ничего, я посижу», — слабо улыбнулся тот. На сле дующее утро медик не лукавил: «Ребенка спасти не удастся, будем вытаскивать вашу жену, она слабеет на глазах». Младен ца щипцевали, не особо ожидая результата, шлепнули по попе, а он возьми и закричи.

«Вот так, девочка, и появился на свет твой отец», — торже ственно заканчивала моя бабушка, Галина Николаевна Нозд рина, судорожно вздохнув. Эту историю она рассказывала мне часто, с удовольствием описывая cвои мучения и наслаждаясь произведенным эффектом. По семейной легенде в тот же день, 8 октября, привезли в роддом на сносях жену английского по сла. Она тоже разродилась мальчиком, и их положили в сосед нюю палату. Это совпадение впоследствии служило папе пово дом для розыгрышей, на которые он был мастер:

— Неудивительно, что я так хорошо говорю по английски — родной язык.

—?

— Нас в роддоме поменяли местами: советского младенца увезли в посольство, а английского, меня то бишь, отдали ро дителям коммунистам.

— Зачем?!

— Девочка, — говорил он заговорщически тихо, вибриру юще грудным голосом, подражая Галине Николаевне, навсег да напуганной сталинским режимом, — еще не все можно рас сказать.

Потрясенный слушатель замолкал, а отец разражался рас катистым, заразительным хохотом: никогда не встречала кого либо, умеющего так добро смеяться...

Папин отец, Семен Александрович Ляндрес, работал заме стителем Бухарина в газете «Известия», часто оставался в ре дакции до рассвета. Галина Николаевна преподавала историю в школе, а по вечерам допоздна засиживалась в библиотеках — готовилась к очередному заочному экзамену (была помешана на учебе, постоянно заочно училась) или повышала квалифи кацию. Дом держала ее мама, Евдокия Федоровна — набожная, добрая, чистоплотная, хозяйственная. Все звали ее баба Дуня. Из мещанок, восемна дцатилетней девочкой она влюбилась в мелкопоместного дво рянина. Тот обещал жениться, проволочку со сватовством объяснял необходимостью подготовить к неравному браку родителей, а когда Евдокия Федоровна поняла, что ждет ре бенка, явился с тонким золотым кольцом на безымянном пальце.

— Что это? — растерянно спросила она.

— Дунечка, родители заставили меня обручиться с другой, но поверьте, я вас по прежнему люблю, наши отношения...

Худенькая Евдокия Федоровна, не дослушав, вскочила, вы соко подняла стул над головой и тихо сказала:

— Вон отсюда, мерзавец. Немедленно.

...Дело происходило в 1905 году, незаконнорожденный ре бенок считался позором для всей семьи. Евдокия Федоровна уехала со своей старой няней в Москву и устроилась работать телефонисткой. Родившуюся девочку назвала Галиной. В теле фонистки тогда брали только барышень, поэтому существова ние ребенка держалось в тайне...

Как то няня вывела пятилетнюю Галочку на прогулку неда леко от работы Евдокии Федоровны. Та, закончив смену, вы шла на улицу вместе со строгой пожилой начальницей.

«Мамочка!» — весело закричала Галя, увидев издалека мать, и кинулась к ней на шею, бросив няню. Начальница, во оружившись моноклем, с неодобрительным изумлением раз глядывала ребенка.

— Насколько я понимаю, это ваша дочь, сударыня? — су рово спросила она.

— Что вы, это моя крестница! — неожиданно для самой се бя соврала Евдокия Федоровна. — Малышка так ко мне при вязана, что при встрече всегда называет мамой.

После этого случая няня с Галей гуляли от маминой работы как можно дальше.

В 1914 году Евдокия Федоровна вышла замуж и родила вто рого ребенка — дочку Люсеньку. Когда грянула революция, муж хотел увезти всю семью за границу, но Евдокия Федоров на побоялась отправляться в путешествие с маленьким ребен ком. Как и многие, не представляя размаха и последствий на ступавших изменений, надеялась, что все уляжется. Муж, при слав несколько отчаянных писем, пропал где то без вести. Ра ботая за двоих, баба Дуня быстро состарилась, подурнела, но осталась на редкость доброжелательной, спокойной и девочек своих постаралась вырастить такими же...

Папина мама в детстве была на редкость набожна, каждый день, до школы, затемно, бегая на заутрени. Но после револю ции обрезала косу, повязала красную косынку и бросилась в новую, сулящую коммунистическое счастье жизнь. Пламен ным коммунистом оказался и вошедший в семью Семен Алек сандрович (в тринадцать лет вступил в подпольную комсо мольскую ячейку), а вот баба Дуня продолжала, несмотря на укоризненные взгляды молодых, ходить в церковь и тайком жечь лампадку.

Как только родители принесли новорожденного домой и отлучились по делам, она поспешила с внуком в храм, где ба тюшка окрестил его и дал имя Степан. Узнав о крестинах, ро дители атеисты пришли в ужас, немедленно отнесли сына в загс и зарегистрировали под именем Юлиан — в честь импера тора Юлиана Богоотступника. Несмотря на столь радикаль ную меру, папа свое первое имя не забыл и дал главному герою нескольких, во многом автобиографических повестей фами лию Степанов. Убежденный социалист (выступал за социализм цивилизованный, европейский, с частной собственностью, бизнесом и открытыми границами, в компартию принципи ально не вступал), отец умудрился соединить несоединимое — в его рабочем кабинете в правом углу висела икона Богороди цы с младенцем, из левого — на всех входящих пытливо смот рели Ленин и Дзержинский. А на полках, среди множества книг на четырех языках, в соседстве с томами Маркса, Ленина, Герцена и Радищева, стояла на видном месте Библия, которую папа для нашего безбожного времени знал прекрасно, часто читал и ни одного важного решения в жизни не принимал, с ней не «посоветовавшись»: открывал наугад и читал первую попавшуюся фразу.

В начале тридцатых семья жила в коммунальной квартире в Спасоналивковском переулке, 19. В комнате наверху обитал какой то помешанный на музыке паренек — с раннего утра и до позднего вечера у него трескуче блеял патефон. Сначала маленький папа пронзительно кричал, потом к шуму привык и, как оказалось, на всю жизнь: как бы громко моя старшая се стра Дарья или я ни «врубали» в течение многих лет сначала «Битлз», потом «Пинк Флойд», затем итальянцев, Майкла Джексона и Мадонну, отец невозмутимо стучал у себя в кабине те на машинке, попыхивая двадцатой или тридцатой за день — спроси его, он и сам не знал, — сигаретой.

Семен Александрович не только с Бухариным работал, но и дружил: вместе сидели по ночам в редакции над выпусками, вместе выбирались с семьями на отдых, на охоту. Николай Ива нович Бухарин любил частушки и часто просил Галину Нико лаевну: «Спойте что нибудь, Галочка». Бабушка не заставляла себя упрашивать и звонко пела: «С неба звездочка упала цвета голубого;

При тебе люблю тебя, без тебя — другого». Очень Николая Ивановича эта незамысловатая песенка веселила.

Вспоминает мама Ю. Семенова Галина Николаевна Ноздрина:

«Николай Иванович был очень скромен, его всегдашний вид: кожанка, сапоги, кепчонка. Несколько раз Николай Ива нович заезжал в гости в нашу коммунальную квартиру в Спа соналивковском переулке. Рисовал он замечательно и раз по дарил свою картину, которую мы повесили в столовой.

Бухарин очень любил охоту, природу. Видно, ему эту лю бовь привил его отец, Иван Гаврилович. Пятилетний Юлик его очень полюбил. Мы как то поехали семьями на десять дней в Адлер, и Юлиан так и рвался к этому седобородому дедушке, умевшему удивительно имитировать пение птиц».

Вспоминает кузина Ю. Семенова, Галина Михайловна Тарасова:

«Прежде чем рассказывать о Юлике, хотелось бы вспом нить его отца и моего дядю — Семена Александровича.

И в “Известиях”, и позднее в Огизе, в газете “Гудок”, в из дательстве “Иностранная литература” и в университете Семе на все любили. Он очень хорошо разговаривал с людьми. Если даже кому то за дело выговаривал, то это было не обидно, и че ловек понимал. Я старшеклассницей и студенткой часто к не му на работу заходила — поговорить, посоветоваться, и он ни когда, как бы ни был занят, не сказал мне “приди потом”.

Семен был бессребреником, много помогал родителям, сам жил скромно. Все его богатство состояло из маленькой спор тивной машины “Форд” — подарок Орджоникидзе за блестя щую подготовку выставки “Наши достижения” и книг. Книги он собирал всю жизнь и любовь к ним привил Юлиану.

С маленьким Юлианом я часто нянчилась. Он был толстый, весь в ямочках, как медвежонок нескладный. Когда чуть подрос, выводила гулять. Если кто то из детей пристально смотрел на игрушку Юлиана, он тут же того одаривал. Сначала подарит, а уж потом подбежит ко мне и спрашивает: “Можно я подарил”.

Раз мы остались одни на известинской даче на Сходне.

Юльке лет пять было, он в своей комнатке играл, а я на терра се Конан Дойла читала. Он подошел и спрашивает:

— Что читаешь?

— Жуткую историю.

— Страшно тебе?

— Очень.

— Тогда я сейчас принесу мое ружье и буду тебя охранять.

Так и сидел с игрушечным ружьем возле меня до приезда родителей.

Семена Юлиан очень любил. Они были неразлучны. Се мен, при всей занятости уделял ему много внимания, никогда не сюсюкал, старался дать что то новое, интересное. С работы он приходил поздно, уже ночью, Юлька спал, но, услышав сквозь сон отцовские шаги, просыпался и, как верная собачка, к нему бежал».

Однажды, субботней ночью, в редакцию «Известий» позво нил Сталин и попросил Бухарина к телефону. Тот уже ушел до мой к маленькому сыну, поэтому ответил Семен Александро вич. Сталин хотел внести замечания по выпуску и работе редакции и вызвал его к себе на дачу.

Следующим утром, с радостно бьющимся сердцем, Семен Александрович посадил пятилетнего папу в машину: «Сынок, мы едем к товарищу Сталину!» — и, счастливо улыбаясь, поле тел по еще пустой трассе.

На госдаче, оставив папу на травке возле рослых охранни ков, пошел к «творцу всех наших побед». Сталин работал в са ду, вскапывая землю. Деда, тогда 29 летнего, встретил друже любно, высказал свои замечания по работе газеты, велел не бояться статей с нелицеприятной критикой. Дал указание не понижать в связи с возросшей популярностью и увеличением тиража газеты, ее стоимость, как предлагал Бухарин, наоборот, повысить, а затем неожиданно спросил, есть ли у Семена Александровича дети.

— Есть, сын Юлька.

— Трудно содержать ребенка?

— Нет, товарищ Сталин, не трудно, — ответил дед.

— Могли бы содержать двоих детей?

— Мог бы, товарищ Сталин!

— Ну а троих? Честно отвечайте!

— Конечно, товарищ Сталин, смог бы!

Узнав, что маленький папа сидит один возле машины, Ста лин велел его привести. Отец не смог поднять глаз на вождя, потому что торжественное, цепеняще робкое смущение обуя ло его, но он увидел его небольшие руки, ощутил их тепло. Ста лин легко поднял отца, посадил на колени, погладил по голо ве и, кивнув на газету, что лежала на плетеном столике, сказал Семену Александровичу:

— Этот номер «Известий» возьмите с собой. Тут есть ряд замечаний по верстке. Может быть, пригодятся Бухарину и Радеку. Счастливой дороги.

Когда был принят указ, запрещающий аборты, дед ликующе говорил всем о мудрости Кобы, всегда сначала советующегося с рядовыми работниками, а потом уж санкционирующего указ государства. Бухарин молчал, грустно улыбаясь. А брат Семена Александровича, работник НКВД Илья, покачал головой:

— Сенька, ты что, как тетерев, заливаешься? Ты хоть зна ешь, где аборты запрещают? В католических странах, где по следнее слово за Церковью. А коммунисты поддерживают женщин, которые выступают за то, чтобы не власть, а они са ми решали, как им поступить... Кому охота нищих да несчаст ных плодить?!

В 36 м году, во время процесса над Каменевым и Зиновье вым, Бухарин с Семеном Александровичем были на Памире.

Узнав о приговоре, Николай Иванович отправил Сталину те леграмму с просьбой не приводить его в исполнение — неви данного мужества поступок.

Когда вскоре в «Известиях» напечатали сообщение об их расстреле, лицо Бухарина сделалось желтым, измученным, он лег на землю, взял свечку, зажал ее в руках, сложил их на щуп лой груди и, посмотрев на деда, усмехнулся: «Семен, я похож на покойника, а?».

Вскоре Бухарина вывели из Политбюро, Ягода по указанию Сталина установил за ним слежку, а потом посадил под домаш ний арест на сходненской даче, где Семен Александрович и Га лина Николаевна его навещали. Через несколько месяцев он был брошен к тюрьму и расстрелян.

Работу в «Известиях» Семен Александрович потерял, из партии его выгнали. Чудом не посадили. Зато забрали Илью...

Отец был уверен и написал об этом в «Ненаписанных рома нах», что все решилось на авиапараде в Тушине.

Сталин сидел на правительственной трибуне с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, Микояном и Ежовым. Бухарин приехал с Семеном Александровичем, на трибуну не пошел, остался на поле. Тогда то к ним и подошел Илья, отвечавший в тот день за деятельность ОРУДа. Наблюдая в бинокль за са молетами, Николай Иванович случайно увидел, что «Усатый»

неотрывно рассматривает его в бинокль, и, не оборачиваясь к Семену Александровичу, попросил его отойти. Вскоре Бухари на забрали. Забрали, обвинив в преступной связи с врагом на рода, и Илью. Он был осужден и этапирован в Магадан на руд ник «Запятая». Партию арестантов, в которую входил Илья, привезли на рудник зимой. Конвоиры выгрузили их на 30 гра дусном морозе в поле, швырнули брезент, несколько рваных простынь и сказали: «Обустраивайтесь!». Обливая брезент и простыни ледяной водой, моментально застывавшей на холо де, арестанты соорудили несколько палаток — там и жили.

Вспоминает Г. Н. Ноздрина:

«Вскоре после ареста Николая Ивановича моего мужа ис ключили из партии. Меня тоже выгнали из партии и с работы.

Период был сложный, ведь надо было еще помогать старень ким родителям мужа и моей маме, и младшей сестре. Как то, когда я шла домой, меня встретил горько плачущий Юлик.

— Мамочка, ведь это неправда, неправда, что мой папа — враг народа?!

— А кто тебе это сказал?

Плач еще больше усилился, слезы так и лились из глаз ма лыша (ему не исполнилось шести лет).

— Так сказал Генка Малов*. Это правда?!

Долго пришлось его уговаривать, что это не так. Но ведь до ма обстановка была напряженной, и Юлик, хотя мы при нем ни о чем не говорили, это чувствовал. Ночи стали бессонными:

я боялась, что муж что нибудь с собой сделает, всякий раз, ког да он шел в ванную или на кухню, оглядывала его — практиче ски стала его сторожем».

Семен Александрович и Галина Николаевна ждали неумо лимо настойчивого звонка в дверь каждую ночь. Самым страшным временем было три часа утра — тогда обычно при езжали. И только когда забрезживал рассвет, понимали, что им отпущен еще один день. И не могли они тогда знать, что к ним все таки позвонят, пусть не сейчас, через 15 лет, но позвонят обязательно. И Семен Александрович выходил с маленьким папой на пустынную еще улицу и шел по притихшей Москве в гараж мыть машины — это была его новая работа. И наступа ло утро, и вставало солнце, и было лето 1937 го...

После расстрела Ежова дед забомбардировал ЦК и НКВД письмами о невиновности Ильи, и того в сороковом выпусти ли: Берия, нарабатывая имя борца за справедливость, реабили тировал несколько тысяч заключенных. Илья попал в число счастливчиков, Семена Александровича восстановили в пар тии. В лагерях остались миллионы осужденных...

* Соседский мальчик.

Когда началась война, десятилетний папа убрал со стола учебник немецкого языка и твердо сказал, что язык врага учить отказывается. Галина Николаевна, ставшая к тому времени за вучем, была в отчаянии: «Мальчик (кстати, даже когда папа стал дедушкой, она продолжала его так называть), мальчик, ты ведь так любишь языки, почему?!».

...Языки папа действительно любил всегда, мелодику их хватал моментально и часто, дошколенком еще, забравшись на табурет, развлекал гостей, замечательно имитируя англий ский, немецкий, испанский, французский, арабский. Позд нее он освоил их все, за исключением языка Мольера, его про должал имитировать, и так удачно, что надолго ввел в заблуждение свою будущую жену и нашу маму (тогда только ухаживал за ней). Лингвистический обман открылся случай но: когда он в очередной раз эмоционально картавил, мама уловила слово явно не французское — «пирамидон» и все по няла. Но это было потом, а в 41 м папа немецкий отказался учить наотрез — так в первый раз проявился его бойцовский характер. Он даже забастовку класса устроил: старый учитель, немец коммунист Август Карлович, говоривший по русски с чудовищным акцентом, возмущенно тряс седыми космами:

«Бэссовэстный Ландрэс, вы портить мне всю работ класса, от правляйтесь немедленно в кабинет к директор!». Папа стоиче ски выносил муки у школьного начальства, но «сопротивле ние» продолжал, а в 44 м собрал в кулек шерстяные носки, рубашонку, носовой платок и паек хлеба и сбежал на фронт.

Его сняли с поезда в двухстах километрах от Москвы и верну ли домой. Он, наверное, сбежал бы опять, но наступил май 45 го, приехал друг Семена Александровича, полковник Кон стантин Корнеевич Лесин и забрал его с собой в Берлин (Се мен Александрович в то время был там военным корреспон дентом).

...На один из приемов — собирались офицеры армий по бедительниц — взяли и отца. Волновался он очень, и не удиви тельно: разноголосие, разноязычие, блестящие военные... За столом его усадили рядом с седовласым, пронзительно голу боглазым американским полковником в красивейшем парад ном мундире. Подали курицу. Вооружившись ножом и вилкой, тринадцатилетний папа начал сражаться с неподатливой нож кой, она выскользнула и, о ужас, брякнулась на выутюженные брюки полковника! Мундир был погублен, папа от смущения стал пунцовым, но полковник лишь улыбнулся. «Невер майнд, — дружелюбно сказал он, затерев пятна до хруста на крахмаленной салфеткой, и, наклонившись к папе, довери тельно тихо добавил на ломаном русском: — В следующий раз не мучься ты с этим ножом, сынок, бери пример с меня, — счи тай, что курица — не дичь, и ешь ее руками».

А потом папа смотрел на разрушенный рейхстаг и фотогра фировался: развалины, покореженная свастика в пыли на зем ле и на каменной глыбе — маленький мальчик с добрым, абсо лютно счастливым лицом, да и каким еще оно могло быть, если так пьянило ощущение Победы и так верилось, что теперь обя зательно все будет хорошо.

Вернувшись в Москву, он достал спрятанный учебник не мецкого и постарался наверстать упущенное. Учился легко, с удовольствием, не очень давалась математика, зато история, русский, география и литература стали родной стихией.

Библиотеку Семен Александрович собрал удивительную (у меня сохранилось дедовское многотомное собрание сочи нений Достоевского — дореволюционное, в голубой, с черно золотой вязью, обложке), и в детстве папа часами просиживал возле книжных полок, «заглатывая» русскую и зарубежную классику. Самым его любимым автором стал Пушкин — Се мен Александрович с малых ногтей читал сыну вслух «Евге ния Онегина». В 11 лет отец посвятил Семену Александровичу «Оду о лесе», начинавшуюся словами: «Деревья, устремленные в небо, как мачты, шумят и печально так шепчутся с ветром.

О, лес!». Семен Александрович с удивлением прочел стихи и хитро прищурился: «Признавайся, Юлька, у какого японского поэта списал?». Обиделся папа тогда очень... Надо сказать, это был первый и последний раз, когда Семен Александрович оби дел сына. Он был редким отцом: о его чувстве такта и деликат ности папа писал не раз.

Отрывок из рассказа Юлиана Семенова «Папа, прости меня, пожалуйста»:

«Самое страшное, это когда кричат на детей. Отец никогда в жизни не крикнул на меня. Он позволял спорить с ним, он терпел даже тогда, когда я начал повышать голос: если не хва тает логики, верх берут чувства — он обижался, затворялся в себе, но ни разу, сколько я помню его, не смел унизить меня окриком, потому что ребенок лишен права на защиту, ибо его защита — слезы, а это путь в трусость и бессилие».

Папу часто отправляли из школы на литературные конкур сы, викторины и конференции. На одной из конференций в 47 м году шестнадцатилетним мальчишкой он впервые повст речался с писателем Борисом Полевым, с которым впоследст вии неоднократно пересекался по репортерским и писатель ским делам.

Из дневника Ю. Семенова 1963 года:

«Первое знакомство наше состоялось в библиотеке имени Сталина на читательской конференции, посвященной “Пове сти о настоящем человеке”. На эту конференцию приехал Бо рис Николаевич.

Отец дал машину — маленький вишневый БМВ, и мы по ехали за Полевым в “Правду”, и я, молодой барчук, сидя в ма шине рядом с шофером, хвастал Полевому о том, как я жил в Германии в 45 м году. Он тогда, как я сейчас припоминаю, очень весело, с каким то забавным недоумением смотрел на меня, кивал головой и улыбался. Вот ведь любопытно, всегда этот человек ассоциируется у меня с улыбкой. А потом, в зале, я взял слово и стал выступать, причем выступал, как я сейчас вспоминаю, неприлично скучно и ему знакомо. Правда, наши матроны и ахали, и восхищались мною, но я то почти слово в слово повторял критическую статью о Полевом, которая была напечатана то ли в “Знамени”, то ли в “Новом мире”, то ли еще в каком то толстом журнале. Полевой чувствовал, что высту пает не читатель, а тот самый выступатель, которого готовят, как жеребца перед пробежкой, учитель литературы, комкаю щий в уголке платочек от нервного возбуждения, и библиоте карша с холодными от волнения руками.

Помню, я тогда сказал Полевому: “Вот, Борис Николаевич, у Вас в ‘Повести’ серьезная ошибка. Там написано, что Мере сьев полз по зимнему лесу и слушал, как куковала кукушка, а на самом деле кукушка зимой не кукует”. Это я, конечно, вы читал в критической статье. Мои слушатели захлопали.

А Полевой все с той же доброй, спокойной улыбкой смот рел на меня и кивал головой. Потом его прекрасное выступле ние в печати против лактионовского замазывания в живописи.

Против ларионовской картины, когда в новую комнату вселя ется семья и первой входит девочка, неся в руках портрет Ста лина. Он очень честно выступал в это время)».

Однажды старенькая Евдокия Федоровна вошла в дом, ве село, добро смеясь: «Галюша, я только что на улице столкну лась с твоим отцом. Старый престарый, еще хуже меня, а сра зу же узнал! Я от него — он за мной: “Евдокия Федоровна, постойте, выслушайте. За мою низость я был страшно наказан.

Я болен и одинок, умоляю, простите!”».

На деле убедившись в непререкаемой справедливости «Мне отмщение и аз воздам», баба Дуня обманщика от всей души простила, стала еще добрее и терпеливее с домашними, а через несколько месяцев тихо, как и жила, умерла... Папа, ба бушкой выращенный, долгое время не находил себе места, пи сал грустные, беспомощные стихи и начал тайком покуривать:

детство закончилось...

Вспоминает кузина Ю. Семенова Г. М. Тарасова:

«После смерти бабы Дуни (Юлиану было 16 лет) в семье по явились мелкие недовольства, потому что из за работы Галина не успевала заниматься хозяйством. А еще Семен не переносил появившийся у Галины, после того как она стала директором школы, менторский тон. Я помню ее первый конфликт с Юль кой. Она ему говорит:

— Ты прочел эту книгу?

— Еще не читал.

— А я, по моему, велела прочесть.

— Обязательно прочту.

— Вот сейчас возьми и начинай читать.

— Сейчас я дочитываю другую книгу.

— А я говорю, читай эту!

— Не буду!

И ушел в комнату плакать, а Галина отправилась к себе ры дать. Я сидела и не знала, какую позицию занять. Сказать что либо Гале, когда она в состоянии аффекта, нельзя — она сразу начнет читать длинную и нудную мораль. Юлиана пожалеть тоже нельзя. Но тут пришел Семен, и уже через десять минут конфликт был ликвидирован и все улыбались».

ДЕД Ты — гибрид из Спартака, Кюхли и, конечно, Дон Кихота. В моем пред ставлении такое сочетание — это идеал человека.

Из письма С. А. Ляндреса к сыну. 1953 год До шестнадцати лет отец мечтал о карьере дирижера и, закрывшись в комнате, самозабвенно дирижировал. Всегда считал музыку, наравне с живописью, совершеннейшим ис кусством — никаких языковых барьеров и зависимости от пе реводчика. Музыкантом не стал, но научился брать несколько аккордов и иногда напевал мне, маленькой, аккомпанируя на дребезжащем пианино модную в годы его юности песенку:

«Осторо о ожен будь, никто пока что не бы ы л в таинствен ной стране Мадагаска а р!»...

В последний год школы его потянуло в лицедейство, все рьез думал о ГИКе, а Семен Александрович папу тактично, до казательно и дружески отговаривал и просил пойти по стопам деда лесника.

— Получи профессию, — говорил Семен Александрович, — если есть в тебе искра, придешь в искусство, Нет ничего страш нее, чем быть к искусству приписанным — обидно это и не честно.

Отец сначала удивлялся: почему обязательно лесником?

Потом догадался.

Отрывок из рассказа Юлиана Семенова «Папа, прости меня, пожалуйста»:

«Напору техники стремительного нашего века сможет про тивостоять лишь природа, потому что техника однолика в своей устремленной мощи, а каждое дерево — это поэзия. Ста рик, видно, хотел приблизить меня к высокой культуре при роды, которая — единственно — и может открыть в человеке Слово. Парадоксальность поколения наших отцов заключа лась в том, что они, служа технике, “которая решает все”, бы ли романтиками в глубине души, а всякий романтизм произра стает особенно пышно там, где взору открыты долины, леса и снежные пики гор».

В лесники папа не пошел, но и актерство отверг, хотя ак тер из него получился бы великолепный, Как компромисс вы брал Институт востоковедения — там была и романтика дале ких стран и культур, и языки, к которым его тянуло... В том же 1949 году познакомился с прекрасными ребятами, учившими ся на разных факультетах: Женей Примаковым, Олегом Пере сыпкиным, Володей Цветовым, Сашей Быковым, Юрой Ви ноградовым, Валентином Александровым. Они организовали веселую компанию со смешным названием «Потуга» и прово дили вместе много времени. В Москве учились, ходили на ве черинки, танцы, устраивали процессы — так в то время назы вались драки. Летом уезжали в открытый папой небольшой поселок Архипо Осиповка, недалеко от Новороссийска — с огромными дубами на холмах, маленькими домиками и чис тейшим морем...

Вместе с будущими академиками Е. Примаковым и З. Бу ниятовым, журналистом К. Гейвадовым, послом А. Калини ным и многими другими студентами папа работал лектором МГК ВЛКСМ. Однажды его отправили выступать в рабочее общежитие в Орехово Зуево. Тема лекции типичная: угнете ние трудящихся капиталистами Запада. Материалы об этом имелись обширные, классифицированы и подобраны вполне искусно, оперировать ими было одно удовольствие. Посколь ку на Западе ни один из папиных друзей не бывал, а сам он хотя и провел в 1945 году три месяца под Берлином, в местеч ке Рансдорф, поражаясь количеству велосипедов и чистоте коттеджей, но ничего кроме ненависти к фашистам у него при воспоминании о том путешествии не рождалось, поэтому и выступали все молодые лекторы убедительно и искренно, что называется, заливались соловьями. Закончив просвещать ста риков и детишек, папа поклонился аплодисментам и предло жил задавать вопросы. Поднялся беззубый старик в ватнике и, комкая шапку в огромных, с синими жилами, измученных ра ботой руках, прокричал: «Спасибо товарищу Сталину за нашу свободную и счастливую жизнь! Ни в одной стране мира рабо чий человек не живет так хорошо, как на родине победившего счастья!». Старики и дети снова зааплодировали, вопросов не задавали, стали быстро расходиться...

Папа попросил деда показать его квартиру. Он с радостью согласился, повел по тюремному коридору, остановился возле покосившейся двери, отпер ее (замков было три), пропустил первым: «Заходи, товарищ лектор, гостем будешь!». Комната была узенькая, как пенал, одна стена — фанерная, оконце под потолком, маленький кухонный стол, покрытый клеенкой, че тыре табуретки, две раскладушки у стены, возле двери — керо синка и умывальник. Над койкой висел портрет вождя, выре занный из журнала.

— Вы тут давно живете? — спросил папа.

— Да ведь уж давно, — живо откликнулся дедок, — с три дцать второго... Раньше то в деревне жил — ни водопровода тебе, ни электричества с радиом, — он кивнул на черную ле пешку репродуктора, — ни обратно лавки, бабка сама хлебы пекла, спину гнула от зари до зари, а теперь счастье настало, никаких забот рабочему человеку, только трудись на благо ро дины!

От старика 19 летний отец вышел с ощущением потаенно го ужаса: шесть человек в шестиметровой комнатенке, одна уборная на этаж — не менее как двести человек, строили еще при царе, только при Сталине комнаты перегородили в «пена лы», а старик о счастье... Позднее записал: «Мысль, появив шись, покою не дает, это верно. Но когда тебя, студента второ го курса, принимают за твои лекции в члены соревнователи общества “Знание”, платят за час молотьбы языком пятьдесят рублей (два обеда в ресторане), недопустимо крамольная мысль про то, как ужасно живут люди в стране “победившего счастья”, уступает место иной, отъединяющей тебя, ставящей в положение верховенства, приобщенности к элите. Притча о тридцати сребренниках никогда не умрет из за людского не совершенства, рожденного честолюбивой корыстью. Нас не столько обманывали, сколько покупали — умело и расчетли во, такова правда, и надобно ее сказать себе открыто и честно.

Ведь нет ничего чище, чем исповедь...».

Тогда отец начал серьезно тренироваться в «Спартаке», в боксерской секции Виталия Островерхова. Секция помеща лась на Бауманской, в старой приземистой церкви. В 1930 е го ды в ней устроили овощной склад, потом передали под нужды секции боксеров и тяжелоатлетов — там он три раза в неделю и выходил на ринг. Бокс научил его бесстрашию: сколько се бя помню, отец никогда ничего не боялся. Хотя вот вопрос:

есть ли вообще люди, лишенные страха? Может, есть лишь те, кто умеет страху не поддаваться, хорошо его скрывать, — не знаю...

Вспоминает артист Василий Ливанов:

«Наша первая, очень необычная встреча с Юлианом про изошла в конце далеких пятидесятых. Как то летней ночью я с моим другом — будущим знаменитым композитором Генна дием Гладковым шел пешком со студенческой вечеринки.

Вдруг, повернув на улицу Немировича Данченко, мы увидели такое зрелище: прислонившись спиной к стене дома, один парень отбивается от четверых головорезов. Драка была страшная: получив, они откатывались, потом снова налетали.

Мы с непечатным текстом ввязались, и головорезы (явно при езжие, не центровые), поняв, что оказались на чужой террито рии, убежали.

Мужественный парень поблагодарил нас и, оторвав от пач ки сигарет кусочек бумаги, написал на нем свое имя — Юлиан и номер телефона. Я положил этот кусочек в карман рубашки и забыл. А через полгода случайно наткнулся и решил позво нить. Поднял трубку сам Юлиан. Он прекрасно помнил всю историю и тут же пригласил меня к себе в гости. Я поехал. С тех пор нас с ним связала очень крепкая мужская дружба».

На третьем курсе отец уже вовсю говорил и писал на пушту, удивляя мудреной арабской вязью друзей сияющего от гордо сти Семена Александровича, и в совершенстве овладел анг лийским, освоив пижонское оксфордское придыхание: специ ально собирались с ребятами после занятий шлифовать акцент.

Когда сидели у папы, заказывали Галине Николаевне ее корон ное блюдо — жареную картошку с луком...

К Семену Александровичу привязались все папины друзья.

Худой, с тонким профилем, мудрыми грустными глазами, не расстававшийся с маленькой трубочкой, он сразу производил впечатление рафинированного интеллигента и эрудита и дей ствительно был настоящей ходячей энциклопедией. Ему мож но было задать любой вопрос — он знал ответ. Что любопытно:

в МГУ деду попасть не удалось, начал работать в 15 лет, закон чил рабфак, прослушал курс лекций у Бухарина на кафедре красной профессуры, в 1934 году окончил факультет эконо мики Промакадемии, а потом занялся самообразованием и стал блестящим знатоком литературы и истории. Вскоре после смерти Сталина Семена Александровича назначат главным ре дактором толстого московского журнала «Вопросы литерату ры», шутливо называемого «Вопли»...

...Белорусский еврей, родился он в маленьком местечке Бо ровино. В семье было 13 детей, выжило 5. Дедовский отец, Александр, появлялся дома лишь к зиме, всю весну, лето и осень, до первого ледка, сплавляя по быстрым, темным рекам лес. Честно воевал он в Русско японскую войну, а когда часть попала в окружение, провел с однополчанами несколько меся цев в плену. Вернувшись домой, объявил, что японцы — самые чистоплотные в мире люди, и велел жене Марье Даниловне каждый день до ломкой хрусткости крахмалить белые вафель ные полотенца, чтобы было в их крохотной комнатке в комму налке чисто и уютно, как у японцев.

Из дневника Ю. Семенова:

«К деду Александру Павловичу меня обычно привозили под вечер. Старик вышел на пенсию, но без дела жить не мог и поэтому устроился в какую то махонькую артель, которая вы пускала слоников, странных австралийских кенгуру, медведей и зайцев из того матово блестящего материала, который дети называют золотом. Дед откладывал в сторону своих зайчиков и слоников, скрупулезно пересчитывал их и раскладывал по ко робочкам. Потом бабка наливала нам чаю. Дед доставал из кармана квадратные карманные часы и начинал мне рассказы вать свои истории. Он знал, о чем я больше всего люблю слу шать. Он рассказывал мне про Японию.

Мы все начинаем корить себя за то, что не записывали, не за поминали. Только по прошествии лет, когда уже, собственно, этот укор нематериален — так, сожаления, да и все. Собственно в данном случае я от себя этот укор отвожу, потому что в те годы писать я еще не умел и о литературе, естественно, не думал.

И, стало быть, дед мне рассказывал о Японии. Я запомнил главное: я запомнил его влюбленность в японцев. Мне это тог да казалось странным. Во дворе во время игр мы все время вое вали против самураев, которые вместе с Гитлером готовили войну против нас. Я тогда не мог понять, почему дед с такой нежностью говорит об этой далекой стране. Еще я запомнил, как дед говорил мне про японскую чистоплотность, про то, как поразительны японские бани, про то, как нужно уметь по япон ски держать слово. Бери пример с японца, говорил мне дед. Ес ли японец сказал “да”, это будет “да”. А уж если японец сказал “нет”, то это будет “нет”, и ничего ты с этим не попишешь».

Семен Александрович пошел в своего отца, всю жизнь был тружеником, чистюлей и аккуратистом.

Умер он в шестьдесят с небольшим, в 1968 году, от рака под желудочной железы. Понимал, что не выздоровеет, но держался молодцом. Он был не только интеллигентом и эрудитом, но и мужественным человеком. Последние месяцы лежал в больни це Академии наук. Папа постоянно к нему ездил с друзьями. Те устраивались в палате с гитарами, пели песни. Дед вымученно улыбался, тихонько говорил моей маме: «Вот, Катенька, живу в обнимку с болью». Отпускало только после укола морфия.

Тогда мечтал уехать на дачу, лечь в траву и увидеть мураша...

Из дневника Ю. Семенова:

«Отец лежал в клинике Академии наук, напротив Дворца пионеров на Воробьевых горах. После операции он стал сов сем желтым, пергаментным и как никогда красивым. Вышел сигнальный экземпляр книги об Орджоникидзе, там были и его воспоминания о работе с наркомом. Отец держал в своих руках тоненькую синюю книжку нежно, словно она была хруп кой и от прикосновения могла рассыпаться. Он надписал мне этот первый экземпляр: “Сыну и другу в дни моего возвраще ния к жизни”.

Я приезжал к нему каждый день — утром и вечером. В крес ле около окна обычно сидел Илья. Старик и дядька вспомина ли детство.

— Сенька бедовый был, — медленно говорит Илья, часто отворачиваясь к окну. — Я в тифу лежал. В сарае, на чердаке, в сене... А меня белые разыскивали (Илья был командиром эс кадрона. Его ранили неподалеку от деревни Боровино, где ро дился отец, это его и спасло: нашли соседи и ночью перенесли в сарай). А у нас постоем поляки стояли. Они запрещали коро ву доить — все молоко себе забирали. Специального сторожа в сарае поселили, он даже спал там. Я наверху — в бреду... Сень ка ночью дождется, пока старик солдат заснет, пролезет в сарай и тихонько корову выдаивает. Струйки молока о стенки вед ра — дзинь дзинь... Надоит литра три и ко мне лезет, отпаивает”.

Я смотрю на моего седоволосого красивого Старика и ни как не могу представить его крестьянским мальчишечкой воз ле коровы. Я, помню, заслушивался рассказами отца о конях, но думал, что это в нем от службы в кавалерии. Он, как никто другой, умел чувствовать природу: мальчишкой вывозил меня ранней весной в лес, садился на пенек и, замерев, подолгу слу шал пение птиц, рассказывая мне удивительные истории о си ницах и малиновках. Мне всегда казалось, что эта обостренная любовь к природе рождена в нем городом — я то с рождения помнил его горожанином... А на самом деле в нем, видимо, жи ло изначальное, крестьянское, обостренно нежное тяготение к природе и особое, “тщательное”, я бы сказал, ее понимание.

Последние годы отец все чаще и чаще говорил о своей мечте — поехать в родную деревню. Он знал, что знакомых там не оста лось, а родственников тем более: эта белорусско литовско ев рейская деревушка была стерта с лица земли гитлеровцами, жители угнаны в рабство или расстреляны. Но он все равно мечтал посмотреть родину, ибо в этом огромном мире у каждо го человека есть своя маленькая, единственная родина.

В США я должен был улетать 25 мая, в день рождения Ста рика. Год назад мы отмечали его шестидесятилетие в мрамор ном зале ресторана “Москва”. Старика наградили орденом, пришли издатели, литераторы, военные — все его друзья. Он был по настоящему счастливым человеком, у него всегда бы ло много друзей.

— Я отказался от полета в Штаты, — сказал я Старику.

— Почему? — спросил он.

Как же мне было ответить ему? Я то знал, что дни его со чтены, я то знал, что врачи отпустили ему месяц, от силы два месяца жизни. Я то знал, что операция длилась полчаса: раз резали и зашили...

— Летит группа, Старик, целая группа писателей и кинема тографистов... Я не умею путешествовать с группой.

— Это глупо... Организуешь для себя программу, будешь смотреть то, что интересно тебе, и встречаться с тем, с кем те бе важно встретиться. Разве это трудно отладить на месте? Не глупи и отправляйся, тебе после Вьетнама и Лаоса надо побы вать в Штатах, цепь обязана быть замкнутой.

Он пытливо смотрит мне в лицо — логика его доводов аб солютна. Это ужасно, когда надо играть с отцом.

— Хорошо, — говорю я, — ты прав. Полечу.

Я знаю, что не полечу. Скажу, что опоздал на самолет в кон це концов.

Но тогда он заставит меня вылететь следующим рейсом.

Ничего. Придумаю отговорку. Только не здесь, не под его взглядом. Я не могу ему врать. Я должен буду приготовить се бя к тому, что вру смерти, а не моему Старику. Посмотрел на ча сы: надо встретить Валеру и Мишу. Они обещали приехать к двум часам. Ждал их в садике клиники. Минут через десять ко мне подошел доктор. Закурил. Долго молчал, разглядывая свои ботинки.

— Ваш отец просил меня “случайно” встретиться с вами и уговорить лететь в Америку.

— Я не полечу.

— Он пока держится на наркотиках. Но они перестанут действовать... Не сразу, но через какое то время. А в Нью Йор ке сейчас появился препарат, который отличается “психоген ным” фактором: человек чувствует боль, но не реагирует на нее. Если вы привезете этот препарат, отец будет жить дольше.

И потом...

— Что?

— Да в общем то...

— Договаривайте.

— По моему, ваш отец знает, что у него рак.

...Подъехали Миша с Валеркой. Я подружился с Валерой Куплевахским в Ханое. Это он сейчас стал литератором. Печа тается в “Знамени”, “Неделе”, “Огоньке”, а в Ханое он был нашим военным специалистом, самым молодым из всех. Там он начал сочинять свои песни, их потом пела вся колония — геологи, дипломаты, летчики, моряки.

Я попросил Валеру взять с собой гитару. Мы поднялись к Старику. Мишаня откупорил бутылку коньяка: в канун дня рождения можно выпить по рюмке. Валерка тихонько запел:

По джунглям мы идем, Тропинка узкая, тропинка узкая.

С дороги не свернем Мы парни русские, мы парни русские.

Мимо разбитых монастырей, Мимо сожженных домов и полей На перекрестке далеких дорог — Спаси нас, Россия и Бог!

Старик смотрел на Валеру сияющими глазами.

— Тише, ребятки, чуть тише, здесь же вокруг больные, мы им можем мешать. Вчера два соседа умерло. Я то выздоравли ваю, а другим плохо.

Неужели он играет? Неужели можно так играть? Глаза его светятся нежностью, и нет в нем тревоги и ожидания. Не мо жет быть. Врач врет. Старик верит, что выздоравливает.

— Семен Александрович, — говорит Валерка, — я вам спою самую тихую песню, я ее Бороде посвятил. Мы еще и зна комы не были. Прочитал “При исполнении служебных обя занностей” и сочинил песню.

Он прилаживается к гитаре и чуть слышно поет:

Полярный самолет уходит завтра в рейс, Уходит навсегда, совсем, совсем, совсем.

А боль моя со мной, а боль моя при мне, Полярный самолет приснился в красном сне.

...Поздно вечером, когда мы уходили, Старик сказал:

— Задержись на минутку. — И ребятам просительно: — он сейчас вас догонит...

Старик показал рукой на кровать. Я сел рядом с ним.

— Юлька...

Он зачем то долго кашляет, массирует лицо, потом излиш не долго закуривает, чуть отвернувшись к стене.

— Юлька, — продолжает он, — мы с тобой бывали в раз ных переделках... Не привыкать. Если ты не полетишь завт ра — значит, мое дело каюк. Значит, ты остался ждать самой последней хреновины. Ты — не надо... Ты — слушай меня...

Я очень хочу за город... мураша вблизи посмотреть. Послу шать, как птицы поют. Соловьи — ну их к черту, не люблю я их, больно рисуются. Я к твоему возвращению, я постараюсь быть молодцом. И ты отвезешь меня в деревню. Захомутай себя, скажи себе твое любимое “надо”. И лети. Мне будет спокой ней. Я правду тебе говорю. Ведь ожидание — это тоже лекарст во... Лети, бородушка, очень тебя прошу, лети...

...Я вернулся в Москву с лекарствами, которые отделяют “боль от сознания”. Я понесся с этими лекарствами в клинику к моему Старику, который так мечтал увидеть мураша. Он умер через несколько минут после того, как приземлился самолет.

Он спросил Илью:

— Где Юлька?

— Он уже едет к тебе, — ответил Илья.

...Так же умирал мой дед. Он спросил перед смертью (у не го тоже был рак поджелудочной железы): “Где Илья?”. А Илья тогда был очень далеко*. И отец тоже, как дядька сейчас, ска зал ему: “Илья уже едет”. И дед тоже чуть улыбнулся и умер спокойным.

Илья сказал мне потом:

— За два дня перед смертью Старик шепнул мне на ухо, ког да уже начинал терять сознание: “Это хорошо, что я заставил Юльку уехать. Ты ему объясни. Не надо ему было видеть, как я буду помирать... Пусть он запомнит меня живым...”».

...Я всегда вспоминаю моих деда и прадеда, которых знаю лишь по рассказам и фотографиям (деда не стало, когда мне был год с небольшим), читая Бориса Слуцкого — отвоевавше го, тяжело раненного, отсидевшего и писавшего горько и та лантливо:

Евреи хлеба не сеют, Евреи в лавках торгуют, Евреи раньше лысеют, Евреи больше воруют.

Евреи — люди лихие, Они солдаты плохие:

Иван воюет в окопе, Абрам торгует в рабкопе.

Я все это слышал с детства, Скоро совсем постарею, Но все никуда не деться От крика: «Евреи, евреи!».

Не торговавши ни разу, Не воровавши ни разу, Ношу в себе, как заразу, Проклятую эту расу.

Пуля меня миновала, Чтоб говорилось нелживо:

«Евреев не убивало!

Все воротились живы!».

* Был политзаключенным. Отбывал срок в лагере под Магаданом.

...Известный французский адвокат Серж Кларсфельд, сде лавший имя на защите жертв нацизма и отлове вместе со своей женой — дочкой эсесовца военных преступников, сказал как то: «Быть евреем — трагедия, быть русским евреем — трагедия двойная». Он знал, о чем говорил: его родители были евреями, между собой говорили по русски и до последней минуты (от ца, участника Сопротивления, сожгли в Освенциме) тоскова ли не по Франции, где жили, а по России, где родились...

Русский — по матери, еврей — по отцу, кем ощущал себя папа?

По беззаветной преданности русской культуре и языку (словарь Даля держал на рабочем столе, часто консультировал ся, литературный язык его по праву считался одним из самых богатых среди российских писателей) чувствовал себя рус ским. По безумной, до самопожертвования доходившей люб ви к нам, дочкам, всю жизнь оставался идеальным еврейским отцом. По умению работать по 16 часов в сутки и железной дисциплине походил на немца или японца. А по степени от крытости, раскованности и внутренней свободы был гражда нином мира и убежденным космополитом.

Национальная принадлежность определялась для отца гражданской позицией и реальным добром, которое человек приносит своей стране, а никак не процентным соотноше нием славянской и семитской крови, формой черепа, цветом глаз и прочим фашизоидальным бредом... Как идеальный при мер решения национального вопроса приводил биографию Левитана, напечатанную в Советской энциклопедии: «Великий русский художник Левитан родился в бедной еврейской семье».

Часто вспоминал правдивую историю об американском и совет ском чиновниках, беседующих на международном музыкаль ном фестивале. Советский с гордостью говорит американцу:

«Известно ли вам, что в нашем оркестре 80 процентов музы кантов — еврейской национальности? А еще рассказывают, что мы, русские, антисемиты! А как у вас?». «А у нас, — с недо умением отвечает американец, — никому и в голову не придет наводить справки о национальности наших оркестрантов...».

...Папа никогда не скрывал еврейского происхождения Семена Александровича, слишком любил он своего Старика и гордился им, а уж как реагировали люди — дело другое. По мню, в 1980 году мы с ним ехали в ФРГ, где он возглавил кор респондентский пункт «Литературной газеты». В поезде по знакомились с милым советским дипломатом, красивым открыточной, голливудской красотой. В Бонне тот пригласил папу домой на ужин. «Дипломатическая» жена принялась рас спрашивать о родителях. Когда дело дошло до Семена Алек сандровича, лицо дамы вытянулось в печальном изумлении.

«Как, — горько выдохнула она с таким видом, будто ей сооб щили, что дед болел какой то постыдной, заразной и передаю щейся по наследству болезнью, — ваш отец был евреем?!».

Сколько же таких лиц перевидал папа на своем веку...

Но вернусь к далеким пятидесятым. Наступил 1952 год. Уже несколько лет, как зверски убили Михоэлса, вовсю шла война с «безродным космополитизмом», начались процессы против агентов «Джойнта» и произошло разоблачение врачей убийц...

Катились по вновь притихшей стране волны арестов — брали всех, от мала до велика, забрали и Семена Александровича...

Из воспоминаний Г. Н. Ноздриной:

«Это случилось 29 апреля 1952 года. В институте у Юлиана устраивали первомайский вечер. Он предупредил меня, что придет домой поздно, чтобы я не волновалась. Около 12 часов ночи раздался звонок в дверь. Я подумала, что сын вернулся с вечера, и открыла. На пороге стоял незнакомый человек сред них лет, в штатском, с очень неприятным лицом и бегающим взглядом. Не представляясь, он вошел и сказал, что нужно про верить документы всех, кто проживает в квартире в связи с тем, что наши окна выходят на правительственную трассу. Я вынес ла ему в прихожую свой и Юлика паспорта. Он спросил:


— А где паспорт вашего мужа?

— Муж ночует у своей мамы, — ответила я.

— Давайте адрес.

Он вышел, запретив мне подходить к телефону и входить в комнату сына. Скоро вернулся с каким то военным, дворни чихой и пожилым мужчиной. Велели идти в мою комнату и не выходить. Я слышала, как они стали что то выносить из ком наты сына. Догадалась, что это могли быть немецкие журналы, привезенные его отцом из Германии в 1945 году. В голове мелькнуло: это криминал!

Около четырех утра раздался звонок в дверь. Я поспешила открывать. Пожилой незнакомец шел следом, приказав ниче го не объяснять сыну. Юлик вошел веселым, румяным, улыба ющимся. Видно, после вечера в институте провожал домой сокурсницу. Лицо его изменилось, когда он увидел рядом со мной пожилого незнакомца. Не успел опомниться, как воен ный обыскал его и... обнаружил стартовый пистолет. Его одол жил сыну заведующий военной кафедрой, чтобы отпугивать по вечерам хулиганов. Я заплакала и стала утверждать, что это не настоящий пистолет, а стартовый, а Юлик не выдержал и за кричал:

— Что ты перед этой сволочью унижаешься и плачешь?!

Мужчина в военной форме рявкнул на него:

— Сиди и молчи!

...В 6 часов утра вернулся тот, что в штатском, с бегающи ми глазами, и объявил:

— Ваш муж арестован. Сейчас будем производить у вас обыск.

...В кабинете у Семена Александровича вся стена была ус тавлена книжными полками. Эту библиотеку с любовью он со бирал многие годы. Они брали книги, трясли их и бросали на пол. Если что то из них выпадало, скомкав, бросали. Такого варварского отношения к книгам я нигде и никогда не видала.

На столе лежал наш семейный альбом с фотографиями. Они тщательно просмотрели и его. На одной из них увидели фото мужа моей тети в модной красивой шляпе Семена Александро вича. Спросили:

— Это что за иностранец?

Пришлось назвать фамилию. Потом стали разглядывать фотографию сына, снятую в Гороховецком военном лагере, где все студенты проходили военную подготовку. Юлиан был на ней запечатлен в форме, в пилотке набекрень, небритый...

— Это что за военнопленный?

Тоже пришлось объяснять. Обыск продолжался с шести ут ра до двух часов следующего дня. Лазали повсюду, даже бед ные цветы подвергались экзекуции: горшки протыкали чем то острым, разрезая тем самым корни растений. На полу среди книг, разбросанных документов и фотографий лежал приказ по Наркомтяжпрому о награждении Семена автомобилем, подпи санный Серго Орджоникидзе. Юлиан увидел эту бумагу и но гой подвинул под тахту, Все фотографии с Серго, Константи ном Симоновым и Ворошиловым увезли, кабинет опечатали».

Из дневника Ю. Семенова:

«В одиннадцать утра в дверь постучали. Я знал, что это Сашка по кличке Солоб, его брата Сахарозу, внука первого на родного комиссара юстиции Дмитрия Ивановича Курского, забрали незадолго перед этим: 20 лет, вполне сформировав шийся «террорист». Подполковник Кобцов, руководивший “налетом”, приказал нам молчать, подкрался к двери и спро сил отвратительно ласковым голосом: “Кто там?”: “Я”, — от ветил Солоб. Кобцов распахнул дверь, сухо сказал: “Входите”.

Солоб от волнения не бледнел, а краснел: никогда не забуду, как его лицо (18 летний парень) сделалось старчески апоп лексическим, синюшно красным. Его повернули лицом к стенному шкафу, обыскали, приказали сидеть, не переговари ваясь со мной. Когда обыск закончился, мы бросились в лом бард: Кобцов сказал, что отцу можно дать передачу, 200 руб лей. Мы успели заложить часы, получили триста, стольник пропили в одночасье, хмель не брал, только трясти переста ло. Солоб процедил сквозь зубы: “Живем, как немецкие под польщики во времена фюрера — хватают одних коммунистов, ничего, а?!”».

ПРОТОКОЛ «от 30 апреля 1952 года.

Подполковник Кобцов И. М.*, майоры Моисеев П. М. и Коптелев А. Д. на основании ордера Министерства Государ ственной безопасности СССР за номером Ч 85 от 29 апреля 1952 года, руководствуясь статьей 175 185 УПК РСФСР, про извели арест Ляндреса Семена Александровича.

Изъято для доставления в МГБ СССР следующее:

1. Медаль «За победу над Германией в Великой Отечест венной войне 1941—1945 гг.» и к ней удостоверение № на имя Ляндреса С. А.

2. Медаль «За оборону Москвы» и к ней удостоверение № 037144 на имя Ляндреса С. А.

3. Медаль «За взятиеБерлина» и к ней удостоверение № 071331 на имя Ляндреса С. А.

4. Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.» и к ней удостоверение № 414966 на имя Ляндреса С. А.

Патроны к пистолету разные — 10 штук.

Патроны к охотничьему ружью 16 калибра — 7 штук.

Копия письма Ляндреса С. А. на имя секретаря ЦК ВКП(б) т. Суслова по вопросу устранения имеющихся в работе изда тельства недочетов.

Список телефонов Московского Кремля.

Материал для книги Уэверли Рута «Секретная история вой ны», отпечатанный на пишущей машинке.

Материал Ляндреса С. А. по вопросу воздействия на чело веческое сознание, отпечатанный на пишущей машинке, на 11 листах.

Краткий курс истории ВКП(б) с пометками и надписями на полях.

* Много лет спустя Ю. Семенов даст фамилию Кобцов негативному персонажу в романе «Майор «Вихрь».

Опись имущества, на которое наложен арест:

Кровать никелированная, б/у.

Матрац волосяной, б/у.

Машинка пишущая «Rheinmetrau».

Часы настольные 2 го часового завода в деревянном фут ляре.

Чемодан фибровый черного цвета.

Стеллаж для книг сосн. 41,5 м.

Книги разные 310 штук».

...Ночью папа вскрыл форточку в комнате деда и достал из под тахты спрятанный им утром приказ Серго. Потом это во многом помогло делу: отпало одно из самых серьезных обви нений — получение подарка от троцкистского диверсанта Бу харина...

Вспоминает Галина Тарасова:

«Утром Юлиан приехал к нам. За эту ночь он из веселого, жизнерадостного паренька превратился во взрослого мужчину.

Зашел и сразу спросил меня:

— Ты что нибудь понимаешь?

— Понимаю, Юлинька.

— Что понимаешь?

— Что это недоразумение. Через несколько дней все обра зуется.

— Я не хочу, не могу больше жить, если происходит такое!

— Что ты говоришь! Подумай о маме. И жди отца. Ты дол жен его дождаться. Его скоро освободят.

Юлик, конечно, хотел мне верить, но шли дни, и ничего не менялось. А когда я узнала, что Семена забрали по двум расст рельным статьям 58.10 — контрреволюционная пропаганда и агитация и 58.11 — участие в контрреволюционной организа ции, решила: “Все. Семена мы потеряли. Точно расстреляют”.

Юлиану я, конечно, ничего не говорила — ждала приговора.

Галину сразу вызвали в райком партии и заставляли в пись менном виде отречься от мужа. Она сказал: “Ни за что. Я по знакомилась с Семеном Александровичем двадцать лет назад.

Мы тогда вместе работали на заводе ‘Коммунар’. Его портрет как организатора первых пионерских отрядов на Красной Пресне висит на Пресне в музее. Он — честный человек”. “Че стный человек? Тогда вон из партии и из директорства”. И от правили учителем в школу рабочей молодежи, а в квартиру подселили инвалида пьяницу с женой.

В тот период Юлиан и стал меня сторониться, не навещал, к телефону не подходил. Я не понимала, в чем дело. Потом подловила его и говорю:

— Юлик, что происходит. Ты же так любил у нас бывать. И я тебя люблю. Ты по прежнему мой братик.

— Пока ситуация с отцом не прояснится, я к вам больше не приду.

— Почему?!

— Не хочу рисковать твоим положением и положением твоего мужа.

А Семену дали 8 лет лишения свободы. В переводе на язык юристов (я в юридическом училась) это означало — ничего не накопали».

...Папа в то время встречался с дочкой высокопоставленно го начальника. Узнав об аресте Семена Александровича, отец девушки запретил ей даже смотреть в сторону сына врага на рода. Папу не удивила реакция начальственного отца — ин стинкт самосохранения, ничего не поделаешь, но поразила легкость, с которой предала его подруга, моментально подчи нившись родительскому требованию... Хотя долго отец о лю бимой девушке тогда не думал, все мысли были заняты Семе ном Александровичем. Началась его бесконечная переписка с властями, которую я приведу ниже. Приведу и переписку отца с дедом. Их письма — не только доказательство мудрости Се мена Александровича и преданности ему молодого отца, но и живое свидетельство той страшной, трагической эпохи, забы вать которую нельзя, ибо забвение трагедий в масштабах стра ны чревато их рецидивом.

«11.8.1952.

Генеральному прокурору Союза ССР Тов. Софронову.

ЖАЛОБА 29 апреля 1952 года органами МГБ СССР был арестован мой отец Ляндрес Семен Александрович. 4 июня 1952 года ре шением Особого совещания он был по 58 ст. п. п. 10 и 11 осуж ден на 8 лет тюремного заключения в Александровской тюрь ме. 6 августа я получил письмо из пересыльной тюрьмы из Ярославля, написанное чужой рукой. Письмо было от отца.

Я выехал в Ярославль и там получил свидание. Моего отца вы несли на руках двое заключенных в сопровождении медсест ры... Его разбил паралич, сидеть он не может, ходить — тем бо лее. На спине у него сплошные волдыри, чтобы перенести его с места на место, его тащат под руки. И вот этого больного че ловека после вынесения ему приговора направляют в Александ ровскую тюрьму. Его в теплушке везут в Александровск, оттуда в Ярославль, Кострому, Киров и, наконец, снова в Ярославль...

В Вологде и Костроме отец лежал 4 суток на каменном полу и не имел, кроме куска черного хлеба, никакой еды... Это безоб разное нарушение основного закона нашей Родины — закона об уважении человека... Прошу Вас дать указание прокурору г. Ярославля немедленно перевести моего отца в Ярославскую больницу, где бы ему смогли обеспечить соответствующий уход...


После ареста отцу предъявили обвинение в том, что он якобы является запасным руководителем правотроцкистско го, бухаринского блока, основываясь на том, что мой отец в пе риод 1934—1942 гг. работал в газете “Известия”, причем до 1937 года отец был помощником ответственного редактора га зеты Бухарина. Но люди, ведшие следствие по делу моего отца, по видимому, не учли, что есть документы, подтверждающие участие моего отца в разгроме троцкистской оппозиции в 1927 году. Это обвинение отец отверг и опроверг.

Следующее обвинение: отец — участник какой то под польной националистической организации. Во все время следствия отец ни разу, ни с кем не имел очной ставки, ему ни разу не предъявили ни одного документа, изобличающего его связь с какой либо организацией. Отец отверг и это обвине ние. Однако в приговоре пункт фигурирует.

Далее: отца обвинили в том, что он якобы говорил о том, что “плохо дело обстоит с укрупнением колхозов”. Это, конеч но, неправда. По возвращении из Галиниково Собакино — опытной станции МГУ им. Ломоносова — отец на заседании партбюро сказал: “Жалуются колхозники окрестных деревень, что председатель колхоза — пьяница и срывает укрупнение колхоза”. Вот все обвинения, которые были предъявлены отцу.

Никаких документов, уличающих моего отца в преступлении, нет. Нет ни одного человека, который бы мог подтвердить пре ступление моего отца по 10 пункту 58 статьи.

Работники МГБ СССР во время следствия по делу моего отца безобразно нарушали установленные нормы поведения в СССР. Они нарушили Конституцию. Во первых: мой отец подписал 206 статью в полубессознательном состоянии, когда у него были разбиты очки.

Во вторых: во время следствия, несмотря на неоднократ ные требования отца, он не смог ни разу поговорить с глазу на глаз с прокурором. В третьих: на 12 й день после ареста отца разбил паралич, и на допросы его возили в кресле. В четвер тых: работники МГБ СССР угрожали ему тем, что они засадят его навсегда в сумасшедший дом...

Прошу Вас дать указание, во первых, в порядке прокурор ского надзора затребовать и пересмотреть дело моего отца и, во вторых, до пересмотра дела, если возможно, дать указание освободить моего отца из под стражи с тем, чтобы я имел воз можность ухаживать за ним и подправить его здоровье.

Товарищ Генеральный прокурор!

Мой отец — честный коммунист, даже из тюрьмы он мне пишет записку: “Сынок, верь нашей партии, верь товарищу Сталину”. Я верю, мой отец будет реабилитирован и в дальней шем своей работой докажет свою абсолютную честность.

Очень прошу Вас, товарищ Генеральный прокурор, как можно скорее разобрать дело моего отца и, до разбора его де ла, дать указание о переводе его в Ярославскую больницу».

Письмо С. А. Ляндреса сыну:

«12 августа 1952.

Дорогой мой мальчик!

Я все еще в Ярославле. Видимо, ожидают на меня наряд из Гулага МВД. Сейчас главное для меня — научиться ходить и предотвратить дальнейшее катастрофическое высыхание ру ки... Физическая полноценность укрепит меня в противостоя нии всем преследователям, и я сумею наконец собраться с силами и мыслями, чтобы написать по существу моего пустяч ного и тенденциозного дела.

Целуй всех очень крепко.

Папа Сеня».

Письмо Ю. Семенова отцу:

«Август 1952 года.

Дорогой папулька!

Помнишь, твоей первой книгой, изданной в Госкомиздате, была книга тов. Фучика... Папулька, будь стоек! Самую боль шую боль мне доставляет то, что мне товарищи из охраны го ворят, что ты плачешь. Папулька, милый, возьми себя в руки.

Я надеюсь, что тов. старший лейтенант передаст мне от тебя бодрое письмо. Еще раз — самое главное — обуздай нервы.

Не расстраивайся, будь настоящим коммунистом, каким ты был всегда. Свидание, конечно, нам с тобой здесь товарищи дать не могут. Даже первое свидание нам дали только из за 2 О. Семенова любезности начальства. 13 сентября нам дадут свидание обя зательно.

Я был на приеме у зам. Главного Военного прокурора Сов.

Армии т. Китаева. Я передал ему свою государственную жало бу. Исход возможен такой: либо тебя восстанавливают во всех правах, ты снова становишься полковником, членом партии, либо тебя освободят по состоянию здоровья.

Должен тебе сказать, что первое гораздо более вероятно. Ты сам обязательно напиши тов. Косыгину, Берия, Ворошилову.

В своей жалобе я писал о состоянии твоего здоровья, о твоем деле и о нелепости его и о ведении следствия. В отношении ве щей — не беспокойся, я был у т. Ермакова — нач. ОИТК, и он сказал, что все твои вещи будет нести конвой, сколько бы ве щей ни было. Еще раз прошу тебя, если ты хочешь, чтобы я спокойно и твердо боролся за тебя, а если за тебя, то значит и за себя, то не плачь, не нервируй себя. В этом залог моего спо койствия и твердости. Нужно очень желать, и тогда все жела ния сбудутся...Мое спокойствие зиждется на уверенности в том, что ты будешь молодцом.

Сейчас я шлю тебе 4 пачки “Москва Волга”, других, к со жалению, нигде не смог найти, и 100 рублей.

Папуля, свидание нам сейчас дать не могут, и обижаться на это нельзя. Я скоро с тобой увижусь, и мы водку пить будем, а как же!

Пиши, что тебе надо, все пришлю или привезу. Напиши, куда, что и в каком аспекте писать еще.

Крепко целую.

Будь молодцом. Твое здоровье — мое здоровье. Твое спо койствие — мое спокойствие.

Юлька».

«Министру Внутренних Дел СССР тов. Круглову.

ЖАЛОБА Мой отец Ляндрес Семен Александрович, 1907 года рожде ния, 4 июля по приговору Особого совещания был осужден на 8 лет тюремного заключения в Александровской тюрьме Ир кутской области. Как мне стало известно, на 12 й день следст вия отца разбил паралич. Однако это не помешало начальнику Бутырской тюрьмы обмануть моего отца, сказав ему, что его отправляют в г. Александров под Москву “на излечение”.

Отца, который не может двигаться, без сопровождающего отправляют в Александров, затем в Ярославль, в Вологду, в Ко строму, в Киров и, наконец, снова в Ярославль.

В Ярославле отец объявил голодовку, и после этого по ре шению врачебного консилиума его было запрещено дальней шее движение к месту “излечения”.

Я очень прошу Вас, тов. министр, дать указание в ГУЛАГ МВД немедленно перевести отца в Ярославскую больницу и там создать врачебную комиссию, которая решит, возможно ли дальнейшее пребывание моего отца в тюрьме.

Сейчас у меня создается впечатление, что кто то хотел от делаться от отца. А о порядке ведения следствия и об “обвине ниях”, предъявленных отцу, я подал жалобу Главному Военно му прокурору.

Сейчас отец находится, по существу, при смерти, и я очень прошу Вас отцу помочь».

Письмо С. А. Ляндреса сыну:

«15 августа 1952 года.

Дорогой мой сынок!

После свидания с тобой я все пытаюсь собраться с мыслями и написать Ген. прокурору и тов. Поскребышеву, но физичес ки я этого сделать не могу, а продиктовать здесь на пересыль ном пункте некому. Главное (5 строк вычеркнуто тюремной цензурой) бы я был в состоянии, мне не составило бы труда из ложить, как ловко воспользовался следователь моим состоя нием и абсолютной честностью и изобразил меня групповщи ком. Когда я это понял, то попросил свидания с прокурором 5 го управления подполковником Старичковым, но ему, види мо, не сообщили нарочно, и опять являлся следователь с во просом: “А зачем вам прокурор?”. Так я с прокурором наедине и не поговорил, а при подписании 206 й я дело только про смотрел, т. к. очков у меня не было и, кроме того, был приступ.

Если Ген. прокурор посмотрит оригинал дела, то увидит, что подпись “ознакомился и прочитал” написана рукой следо вателя».

«23 августа 1952 года.

гр ну Ляндресу Ю. С.

Подтверждая получение Вашего заявления, сообщаю, что нами дано указание об обеспечении Ляндреса С. А. необходи мым лечением. Начальник отдела МВД СССР».

Письмо Ю. Семенова отцу:

«Сентябрь 1952 года.

Дорогой мой старичок! Ничего страшного, если на пере сылке воруют вещи, — новые вышлю. Что г. Владимир — за мечательно! Значит, Прокуратура СССР очень помогла. Не сколько зароков:

1. Держись молодцом, как никогда.

2. В клинике требуй помещения в отделение для легких больных.

3. Главный упор: встать на ноги, выйти из под опеки врачей и начать работать.

4. Ничего, что на пересылке было трудно, все наверстается в больнице. Главное, старайся в больнице встать на ноги и на чать понемногу ходить. Значит, необходимо вложить все свое старание, всю свою волю, всю любовь ко мне в одно великое желание — встать. Тут же по приезде подай заявление о свида нии и немедленно сообщи. Передал тебе варежки, шарфик и гимнастическое трико. Очки вышлю дня через два. Все у нас живы здоровы. Как только приедешь во Владимир, вышлем деньги и посылку тут же. В общем, дальше Владимира ты уже никогда не поедешь. Владимир — пункт твоего назначения.

Как только себя почувствуешь лучше, требуй отправления на работу по специальности (таково постановление Совета мин. — заключенных использовать по специальности). Дома все в полном порядке. Если, повторяю, было трудно на пересылке, во Владимире будет легче. Главное тебя поставить на ноги.

Ведь у тебя только явления послепараличного характера и только. Ведь так я понимаю?! Судя по истории болезни, у тебя явления после паралича, головных болей нет, галлюцинаций тоже. Значит, твоя болезнь заканчивается. Тебе надо встать, начать ходить, начать работать. Итак, еще и еще раз: на что ты должен акцентировать внимание врачей — пусть тебя подни мут на ноги. Из больницы пиши сразу же: что надо, каково по ложение, когда можно получить свидание.

Крепко целую.

Твой Юлька».

Письмо С. А. Ляндреса сыну:

«3 сентября 1952 года.

Дорогой мой мальчик!

Вот и начался твой новый, 4 й учебный год! Пройдет всего лишь 96 недель, а если исключить каникулы, то через 72 неде ли ты получишь диплом. Сколько нужно выдержки для того, чтобы полностью исключить легкомыслие при сложившейся ситуации, с успехом преодолеть все трудности и, несмотря на то, что я явился источником твоих небывалых огорчений, на деюсь, что ты меня не подведешь и так хорошо организуешь свое время, учебу, общественную деятельность, включая лек ции, что будешь примерным на курсе. Если этого не будет, то ты меня обрекаешь на такое угрызение, которое можно срав нить только с пережитым. Ты этого, конечно, мой дорогой сын, не допустишь. Очень важно знать цену людям, памятуя, что во многих живы проклятые шопенгауэровские черты и по вадки небезызвестного статского советника, показанного в произведении А. К. Толстого. Забыв это (особенно теперь), ты можешь в своем лице лишить меня единственной опоры, на дежды и причинить огромные дополнительные неприятности маме. Одним словом, памятуй: “В многоглаголании несть спа сения”.

Поцелуи и нежные объятия — это не те слова, которые мо гут выразить мои чувства к тебе. Будь здоров, мой хороший, будь умным, не зарывайся, береги себя. Каждая моя кровинка и слеза с тобой теперь, как и прежде. Кланяйся, желай здоро вья и дружбы всем родным.

Твой папа».

«22 сентября 1952 года.

Главная Военная Прокуратура Советской Армии Гр ну Ляндресу Ю. С.

Ваши жалобы по делу Ляндреса С. А., поданные на имя председателя Центральной ревизионной Комиссии ВКП(б) тов. Москатова и переданные на разрешение в Главную Воен ную прокуратуру Советской Армии, рассмотрены.

Проверкой установлено, что Ляндрес С. А. за совершенное им преступление осужден правильно и оснований к пересмот ру решения не имеется.

Ваши жалобы как неосновательные оставлены без удовле творения.

Зам. Главного Военного прокурора Советской Армии генерал майор юстиции Д. Китаев».

Вспоминает выпускник Института востоковедения, ученый Валентин Александров:

«Сказать, что на нашу долю досталось нелегкое время, бы ло бы большой банальностью. Во первых, легких времен не бывает, а во вторых, как соизмерить весовые показатели ку сочков металла, одни из которых, угодив в грудь, могли обо рвать жизнь, а другие, оказавшись на груди, как бы приобща ли к бессмертию.

Трагедии общества прокатывались через наши судьбы. Да вящий рок был общим, но реакция на него — индивидуаль ной, поскольку у каждого по своему болит душа, и положение того, кто харкает кровью, не то, как у смотрящего со стороны.

Характер человека формируется в экстремальных условиях быстрее и определеннее складываются его черты.

Помню, как на третьем курсе Юлиан круто изменился. Пы шущий благополучием баловень процветающей среды в одно часье потерял блеск и лоск. Еще вчера он являл пример устой чивого понятия золотой молодежи, а сегодня — посеревший парень с повернутым вовнутрь взором.

Такие трансформации нередко проходили тогда в среде московской интеллигенции. О точных причинах не всегда знали. Но в общем догадывались: кого то из близких “взяли”.

На нашем курсе, из нашего учебного потока ребят с опрокину той жизнью оказалось несколько. У Юлиана — отец, у друго го — брат, а чуть подальше почти из аудитории взяли и нашего товарища.

В Институте востоковедения все студенты знали, что есть на втором этаже комната с железной дверью, рядом с отделом кадров. Никто, мне думается, туда добровольно не заглядывал.

Находился за той дверью человек с голой, как биллиардный шар, головой, о котором только и знали, что его надо сторо ниться.

Находит меня какая то девчонка из деканата и сообщает, что надлежит немедля за ту дверь зайти. Иду. Комната, какими, наверное, бывают камеры. Решетка на окнах, хотя на второй этаж с земли не допрыгнуть. Закрывшаяся дверь щелкнула замком, не предвещая пустопорожнего разговора.

— У вас на факультете учится Ляндрес?

— Да, Юлиан, на афганском отделении.

— Он всюду бьет пороги, клевещет на советские органы, пишет, что его отца неправомерно осудили. Разве у нас допус тимы ошибки в приговоре? Как может такой клеветник учить ся в институте, разлагать окружающих, да еще состоять в ком сомоле? Гнать надо взашей сначала из комсомола, а потом из института. И не возражайте, что он имеет право. Нет у него права клеветать, а у вас, комсомольского вожака, — прикры вать его. Идите. Потом сообщите мне о решении. И больше никому ни слова.

Вышел я из той зарешеченной комнаты, как выпотрошен ный. Несколько дней переваривал выслушанное, не представ ляя, что придумать.

Много лет спустя, встретившись с Юлианом как то в Доме кино, мы вспоминали, как долго кружили мы тогда по двору института, и он рассказывал мне о своих хождениях от инстан ции к инстанции, о преодолении множества преград к встрече с отцом. “Не может он быть против Советской власти. Я гово рил с ним, как я могу ему не верить? Как я могу не добиваться пересмотра? Разве не было ошибок в прошлом? А вся ежовщи на не об этом говорит?”.

Логичная и не вызывающая сомнений позиция сына и про сто честного человека. Пусть хлопочет. Это так естественно.

Дело окружающих — не мешать ему.

Преподаватели словно не замечали сплошного отсутствия Юлиана на занятиях. Товарищи помогали проскочить зачеты и экзамены.

Мы были воспитаны на книжном примере Павлика Моро зова. Но жизнь сложнее вдалбливаемой схемы. И когда для Юлиана наступил выбор, он был сделан в пользу сыновних чувств, которые дали уверенность и гражданскому мужеству.

Не побоюсь высокопарности, но думаю, что здесь находится первый общественный урок из фактов его биографии».

Письмо С. А. Ляндреса сыну:

«8 октября 1952 года.

Спасибо, родной мой, за поздравления с днем твоего рож дения... В эти часы 8 октября 1931 года я рыскал у окон родиль ного дома, в котором шла борьба за жизнь мамы, а тебя, безна дежного, вытащили щипцами, вывернув тебе руку, и с рваной раной на лбу и около уха... При этом голову тебе вытянули, как гамбургскую колбасу, и сделали ее круглой, как кочан. Боже, сколько тревоги, страдания и счастья. Затем, к ужасу моему, я обнаружил, что ты совершенно плешив, и украдкой от мамы стал тебе, годовалому пузырю, брить голову... А потом я обдал тебя холодной водой, как то повис с тобой на одной руке над глубокой речкой, а в Малаховке напоил пивом, а в Клепиках посадил в самолет “У 2” и заложил над озером глубокий ви раж, и тебе было три годика и разное другое. Все это встает пе ред моими глазами и заполняет все мое существо мыслями о тебе и счастьем, что ты есть и будешь многие десятилетия и це леустремленным трудом увековечишь в делах своих на пользу народа память о своем взбалмошном романтике отце.

Учись, сынуля, будь крепок, уплотняй мозг знаниями и дисциплиной. Знай, институт сам по себе знаний не дает. Зна ния надо брать с бою, трудом, наблюдательностью, невозмути мым спокойствием и жаждой преодолеть трудности без внеш ней аффектации, памятуя белорусскую мудрую поговорку:

“Не радуйся в счастье — не бедуй в беде”.

Обнимаю тебя, мой славный мальчик, дорогой мой друг.

Папа твой».

«10 октября 1952 года.

г ну Ляндресу Ю. С.

На Ваше заявление от 3 октября 1952 года в адрес начальни ка Управления МВД Ярославской области сообщаю, что сви дание Вам с Вашим отцом может быть разрешено только по прибытии последнего к месту наказания.

Начальник части Малков».

Письмо С. А. Ляндреса сыну:

«12 октября 1952 года.

Здравствуй, дорогой Юлианка!

Вчера вечером получил твое заказное письмо от 7.10. Боль шое спасибо, сынок. Твои письма помогают мне жить и выкараб киваться из болезни. Спешу просить тебя о следующем: не вы сылай мне лыжного костюма и валенок. Это пока лишняя обуза.

Если же в будущем понадобится, то я напишу. Надеюсь, эта от крытка дойдет своевременно и тебе не придется зря трудиться.

Юля, здесь какой то тип ко мне привязался (Гавриков) — фальшивомонетчик, и, чтобы отвязаться, я дал ему твой теле фон. Выслушай его (но не дома) вежливо и отшей. Это опас ный грязный тип и, видимо, легавый. Вообще должен тебе ска зать, что я пользуюсь уважением у урок, пацанов и фашистов (58 ст.). Беру спокойствием и молчанием. Был случай, когда один урка меня обобрал, появились два других, разоблачили его как урку без закона (есть законные и незаконные), объяви ли пацаном и заставили его все вернуть. О некоторых типах я тебе напишу, если цензор пропустит. Больше курева не посы лай. Появились папиросы в ларьке.

Целуй и обнимай Броничку, Иду, Зяму и Илюшу, Гальку, Ирочку, Кларочку, Юрку и других.

Всегда твой папа».

Отец тогда ночами подрабатывал грузчиком, по вечерам шел на ринг.

Однажды я спросила его, в каком бою ему сломали нос.

— В платном, Кузьма (так он меня и сестру часто назы вал), — нужно было заработать.

— А разве такие бои были, — удивилась я.

— Конечно, — весело ответил он, — выпускают против те бя боксера порядка на четыре сильнее, ты стараешься продер жаться достойно и как можно дольше, чтоб было зрелище, а после боя получаешь тридцадку — огромный гонорар по тем временам — и понимаешь, что жизнь прекрасна, и черт с ним, с этим носом, не это главное.

Главным тогда для папы было добиться освобождения отца.

С трудом полученные в боях тридцатки шли на жизнь и на передачи Семену Александровичу.

Ю. Семенов отцу:

«26 октября 1952 года.

Мой милый, дорогой папулек!

Сейчас иду на почту посылать тебе посылку и бандероль.

В посылке:

4 банки сгущенного молока 2 пачки сахару 1 банка с русским маслом, перемешанным с луком 400 гр. конфет мятных 3 лимона 9 витаминов С 9 пачек папирос “Спорт” 1 пачка печенья 1 банка шпротов 1 банка “Лещ в томате”, — когда начнешь кушать — пере ложи в блюдечко.

В бандероли посылаю тебе:



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.