авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 17 |

«Жизнь замечательных людей Зак. 11345 Ольга Семенова ЮЛИАН СЕМЕНОВ Москва Молодая гвардия 2011 ...»

-- [ Страница 10 ] --

«Наступил момент, когда наша контрразведка нащупала шпиона Александра Огородника. Долго за ним ходили, а ког да убедились в правильности наших предположений, я на свой страх и риск позвонил Юлиану. Увиделись мы с ним в ресто ране “Узбекистан”, что недалеко от Лубянки, и я рассказал ему всю историю. Юлиан моментально загорелся об этом напи сать. Андропов, который к нему прекрасно относился, сразу дал добро. Через несколько дней Юлиан зашел ко мне в коми тет. Я подготовил три тома дела и говорю:

— Вот, посмотри, а я отойду в столовую.

Прихожу через сорок минут. Его нет. Спрашиваю секре таря:

— Зина, а где же Семенов?

— Сказал, что все прочел, и ушел.

Я опешил: мы три года писали, а он за сорок минут прочел?!

При следующей встрече Юлиан мне объяснил:

— Документы я просмотрел, но мне легче выдумать, чем следовать за всеми этими “подслушками” и “наружками”. Ав тор — хозяин положения.

Через три недели вернулся ко мне в кабинет, положил на стол объемную папку и спросил:

— Где тут телефон Андропова?

Я показал. Юлиан решительно снял трубку, его сразу соеди нили, и я услышал знакомый голос (“кремлевка” очень хоро шо была слышна):

— Андропов слушает.

— Юрий Владимирович, Семенов докладывает. Роман “ТАСС уполномочен заявить...” написан за 18 дней.

На том конце провода воцарилась долгая тишина, а потом Андропов спросил:

— Юлиан Семенович, так быстро — не за счет качества, я надеюсь?

А Юлиан в ответ:

— Да что вы, разве Семенов пишет плохие романы?! Будете зачитываться».

Вторым контрразведчиком, многое тогда папе подсказав шим, был генерал лейтенант Виталий Константинович Бояров.

В романе он — генерал Константинов. Впоследствии Виталий Константинович и Вячеслав Иванович стали консультантами фильма «ТАСС уполномочен заявить». Бояров тоже много вре мени прожил за границей, провел не одну операцию. Потом ственный разведчик, он мог гордиться своим отцом. Тот в страшные годы репрессий был вынужден арестовать своего друга — крупного партийного работника, но первым же стал доказывать его невиновность. Через два года того освободили, и он пришел благодарить старшего Боярова за смелость и дру жество. Константин Бояров погиб в 1942 году, когда, попав в окружение, мог бы улететь на самолете, но предпочел отдать единственное свободное место тяжело раненому...

Закончив «ТАСС уполномочен заявить», папа ждал лишь зеленого света Андропова. Было лето, и отец повез нас в Крым.

По дороге в Коктебель остановился на недельку в небольшом винодельческом совхозе, у знакомого директора Вадима Кар пова. Вернувшись с моря, собирались сесть за стол, и тут тре вожно зазвонил междугородный телефон. Директор поднял трубку и услышал строгий голос: «Комитет госбезопасности.

Положите трубку!». Так повторялось три раза. Помощник Анд ропова прозванивался минут десять, находя, что связь недо статочно хороша. Когда Карпов в четвертый раз боязливо, как ядовитую змею, взял трубку и, судорожно вздохнув, тихо ска зал: «Алле», — попросили Семенова. Юрий Владимирович по вестью был доволен, сделал ряд незначительных замечаний и дал добро на публикацию. Но директора этот звонок травми ровал. В те времена комитета крепко боялись. За обедом он, как заклинивший робот, без конца разливал по рюмочкам, произнося один и тот же тост: «Выпьем за нашу Родину, таку большую, таку красивую!».

После выхода в свет «ТАСС уполномочен заявить...» добро желатели с удвоенным энтузиазмом повели разговоры о том, что Юлиан Семенов — агент КГБ. Что любопытно, папа и не думал никого ни в чем разубеждать. Даже, наоборот, эти слухи поддерживал и культировал. Думается, в этом был некий эле мент игры. Отец обожал играть.

Вспоминает академик Евгений Примаков:

«В начале 80 х я отдыхал в “Мицави”, это в Боржоми. При ехал секретарь райкома и говорит: “У нас в Бакуриани остано 11 О. Семенова вился Юлиан Семенов. Страшно вас просит приехать на завт рак”. Приехал. Юлиан был окружен грузинскими парнями, которые смотрели ему в рот. Они могли им восхищаться — в нем было столько обаяния, и это могут признавать или не признавать, но читали то его больше, чем других... И вдруг Юлика понесло, он опять начал играть. Я тогда никакого отно шения к КГБ не имел, а он говорит:

— Вы знаете, кто за этим столом сидит?

— Я — полковник КГБ, а Евгений Максимович — генерал!

После этого секретарь райкома решил, что я не открываю мою настоящую профессию, и стал относиться ко мне с огром ным почтением и чуть чуть бояться меня».

Вспоминает генерал майор КГБ Вячеслав Кеворков:

«В контрразведке у Юлиана было только два друга — я и за меститель руководителя контрразведки Виталий Константи нович Бояров. Мы и стали консультантами фильма “ТАСС уполномочен заявить...”.

Поскольку Юлиан общался с Андроповым, дружил со мной и Бояровым и, еще со времен “Семнадцати мгновений весны”, часто встречался с нелегалами — Бородиным, Удиловым и многим другими, консультировавшими его фильмы, то по ползли слухи о том, что Семенов — тайный агент. Видели, что Юлиан с нами общался, знали, что он пользовался какими то материалами, и делали “соответствующие” выводы. Никому и в голову не приходило, что у него могут быть человеческие от ношения с по человечески мыслящими людьми. Юлиан и не думал эти слухи опровергать. Наоборот, всячески их приветст вовал и сам же распространял. Он часто приходил ко мне на Лубянку и по полтора часа обзванивал своих знакомых по пра вительственной связи. Дескать: “Видишь? Если что то обо мне услышишь в будущем, не удивляйся. Я — близок к власти”.

А однажды произошла такая история.

Сидим мы с Юлианом в ресторане. Приходит мрачный, как ночь, Бояров.

— Что такое, Виталик?

— Да был вчера на приеме. Подошла ко мне вполне циви лизованная дама (жена одного сценариста) и говорит: “Вита лий Константинович, мы тут смотрели фильм по сценарию Юлиана Семенова. Ведь это же ясно, что он — ваш агент.

А мой муж тоже мог бы писать про шпионов”. Я в ответ: “Са ма постановка вопроса некорректна. Не хотел бы на эту тему говорить”.

И тут же предлагает:

— Давайте я завтра же выступлю по телевидению и как за меститель руководителя контрразведки заявлю, что Юлиан Семенов нашим агентом никогда не был.

Юлик вскочил:

— Только не это! Очень тебя прошу меня не дискредитиро вать! Если хочешь выступить, то, наоборот, скажи, что я — глу боко зашифрованный агент, выполняющий какие то сверхсе кретные задания, которые никому неизвестны».

В ГЕРМАНИИ Зимой 1979 года отец стал спецкором «Литературной газе ты» по Западной Европе и уехал в ФРГ. Молниеносно освоив шись, начал писать увлекательные статьи о выставках, полити ческой жизни, ярких личностях — его интересовало все.

Немцев сразу полюбил за умение работать и железную дисцип лину, но и соплеменников не забывал, компенсируя тоску по России тесным с ними общением.

Вспоминает актер Лев Дуров:

«Мы встретились в тот раз в Германии, на Мюнстерском фе стивале. Юлиан возник резко, сразу после нашего приземления в аэропорту, и тут же, “взяв в плен” меня и Леню Каневского, стал рассказывать о городе, о своей корреспондентской работе.

Рассказывал интересно, перебивая свой рассказ вопросами о делах и планах нашего театра. Юлиан снимал отдельный дом — странное бетонное здание, этакое бунгало, куда он нас и повез.

Там висели замечательные картины его дочери Дарьи, о творче стве которой мы выслушали увлекательную лекцию. Ему было мало, что мы безоговорочно признали Дарью потрясающим художником. Он договорился до того, что все импрессионис ты пошли от Дарьи. И хотя Юлиан рассказывал чрезвычайно увлеченно, в то же время он умудрился разжечь камин, поджа рить там какие то сосиски и... подготовить выпивку.

Леня Каневский, думая, что Юлиан богатый человек, сде лал попытку его “расколоть”: “Ой, говорят, здесь в магазинах есть замечательные плащи, а у меня всего 70 марок”. Юлиан без паузы, продолжая жарить сосиски, сказал: “Леня! Продай Родину, добавь 70 марок и купи себе плащ”.

А когда Юлиан показывал нам Бонн — городские досто примечательности и музеи, оказалось, что он прекрасный зна ток искусства и живописи. Я был потрясен его эрудицией и гордился наличием столь грандиозного гида».

1979 год.

ФРГ.

Дочерям Дарье и Ольге.

«Дорогие мои Кузовочки!

Сижу в деревне, тихо, — помните Твардовского, как он о Михаиле Исаковском сказал: “Вышел в поле — ни сукина сы на!”. Так же и у меня, один в пяти комнатах с внутренним са диком, соседи — как за бетонным занавесом, полная неком муникабельность, только маленькие немчики смотрят с затаенным интересом, когда я сажусь в свою серебряную ма шину, новый район, выдвинутый в полуполе полулес, вот ку да отец залез!

Что было интересного? Много. Во первых, вживание в здешнюю жизнь, это — любопытно, когда все надо самому.

Во вторых, сразу влез в любопытное дело: живет под Гамбур гом в деревушке Штелле старик с рассеченной губой, Георг Штайн, и ищет в течение 12 лет Янтарную комнату. Он — во время этих поисков — нашел сокровища Печерской лавры и безвозмездно нам их передал. А сейчас вышел на 350 картин, похищенных из харьковских и киевских музеев, причем там есть один Мурильо, подлинный, и все наше — начало ХХ ве ка, быть может, те самые авангардисты, которых мы с Дуняшей видели в Париже. Я включился в дело, оно связано с одним на цистом из штаба Розенберга. Описывать не стану — пока дело в раскруте, завтра иду в их МВД, говорить с министериальра том Гаснер р р ром.

А там — посмотрим.

Сработал Мюнхен — вроде бы ничего. Было занятно, вер но, тутошние ЦРУ с помощью Гладилина начнут меня хаять весьма громко. Ничего, привычен.

Накрутил уже четыре тысячи верст, ездить устаю, чувствую себя так сабэ. Погода здесь адовая: оказывается, в начале века сюда, в Бонн, привозили на месяц солдат: — выдержат перепа ды давления — отправят в Южную Африку, нет — похоронят с почестями.

О некоторых встречах — с директором Круппа, со стран ными ребятами из американо европейской партии, с профес сором Мэнартом, отец которого был управляющим фабрики шоколада “Красный Октябрь”, с моим шефом в Мин. прессы графом Ламсдорфом, внучатым племянником последнего пристойного русского министра иностранных дел — расскажу дома, боюсь выговариваться, книга не получится тогда.

Пока никак не могу подобраться к сценарию о 1917 годе, который обещан Ленинграду. Мечтаю о днях, когда, закончив “янтарное дело”, скроюсь в горы, где нибудь в Швейцарии или Австрии, и в полнейшем одиночестве надиктую или наша рахаю на машинке 150 страниц.

Но — проклятие журналистики, запродал душу Мефисто фелю, право. Хоть “Литгазета” и тактична, по мелочам не тре вожит, но ведь самость свою не переделаешь... Будь проклята человеческая обязательность, право! А может — нет? Хорошо быть Костиковым, а? Но для этого требуется абсолютная уве ренность в полнейшей национальной, общегосударственной надобности делаемого тобой в литературе. Сие — принадлеж но, как правило, начинающим писателям. А я ужо старый.

С перепадом давления. Таперя о вас. Что с маленькой зоологи ней? Как новеллы? Что с уроками труда? Олечка, ты пишешь прекрасные вещи, я горжусь тобой. Давай издадим твои новел лы в Бонне (это я шучу, конечно, важнее издаться дома). Что с КЮБЗом? Ты уже действительный член или все готовишься, раздувая ноздряшки от напряжения?

Пожалуйста, пришли мне, во первых, все твои новые про изведения и, во вторых, напиши большое подробное письмо про свои дела, про Кайфа*, про хомяка, про псов. Жду.

Дунечка, красавец мой. Первое: как дела в мастерской?

Только без мазохизма — правду. Отстраненную, как обратная сторона зеркал. Второе: что с личной жизнью? Отпиши — по советую ведь. Как твои культуртрегерские дела? Отведи своих охломонов к Спесивцеву. Дай ему мой адрес и пусть напишет, чертенок.

Было бы славно, если бы ты могла приехать вместе с Оль гой — пораньше, а? Я очень боюсь брать сюда Багалю — дей ствительно, давление страшное, не погубить бы старушку.

Позвони, Кузя, Боре Григорьеву. Клебанову в этом верить трудно, старик субъективен, — спроси Борьку, как дела с акте рами на Петровке и Огарева. Позвони Игорю Влад. Шатрову, дай мой адрес, спроси про актеров. Пожалуйста. Пусть напи шет. Боря Григорьев тоже.

Все время вспоминаю Лилипута** — чем дальше, тем боль ше вспоминаю, как он кричал врачам: “Сделайте же что ни будь! Мне надо закончить картину!”.

Думаю, наберу множество материала к новому циклу — “Пресс центр” и “Террорист”. Влезаю винтом в проблема тику.

Это ставит под сомнение окончание — на этом этапе — цикла о ФЭДе.

Ладно, это я снова о своем.

** Волнистый попугайчик.

** Лилипутом Ю. Семенов называл Р. Л. Кармена.

Дунчик, прошу тебя всячески поддерживать Окочкины ли тературно зоологические начинания, я очень в них верю.

Очень. Олечка должна понять, что уверенность в успехе — не есть самоуверенность вовсе.

Передержка временем, желание довести до ультрасовер шенства хороша лишь отчасти, в вашем нынешнем положении, в любом ином — она, эта передержка, может быть трагичной.

В творчестве категория риска так же необходима, как и крова вое исхождение над темой. Но не автору решать, не автору!

Это относится и к тебе, старший Кузовок, а от тебя это должно идти к Окочке. Когда Стейнбек приехал в Москву, он в «Юности» обратился к тогда еще молодым писателям: «Ну ка, покажите ваши зубы, волчата!».

Художник обязан состояться в 16—20 лет! Это — точно. По том — 20 лет сытного, обжорного творчества, а потом, коли Бог даст, — новое переосмысление себя, всего тобою сделан ного, и, если силы остались, — новый этап творчества. Бога ради только не вздумайте позволить кому бы то ни было трак товать сытность творчества пошло, не по моему. Сытность эта кровавая — и когда творишь, и когда заставляешь себя бесст рашно показывать свою работу другим. Вот к этому бесстра шию я и призываю Окочку.

А ты, Дуняша, должна чувствовать ее локоть. Мама права:

пусть Олечка утвердится в школе как первая литераторша со чинительница, это верно, но только, пожалуйста, постоянная работа дома — для себя. Вернее — и для себя.

Ладно, записался я. Уже полночь, а завтра будет звонить “Литературка”, а потом, после того как отдиктуюсь, надо ехать по поводу янтаря, а потом в библиотеку Бундестага.

Да, кстати, сегодня первый день пришла ко мне секретарь:

девочка Эрика, 16 лет, ученица 9 го класса, нашел ее мне один славный немец.

Приехала как три года с родителями из Риги. Мечтает учиться на секретаря. Все таки немцы — особая нация. Я объ яснил девочке (очень, кстати, похожа на молодую Багалю), как и что надобно делать с газетами. Она просидела у меня с 9 до 13.30 и сделала вырезки из 70 газет, разложив все по “мапам” — слова уже путает, “папка” у нее “мапа”. Смешно говорит:

“немцы масла не едят, нур мандарины, берегут фигуру алле цайт”. А сама — немка. Славная девочка. Умение организо ванно работать — врожденное у них. Порядок навела за день, какое там, за полдня — невероятный.

Это, видно, не наработаешь в себе, это — черта националь ного характера. Хотя Чернышевский утверждал: “Будет гово рить об особенностях национального характера, уберите при чину болезни сначала, а потом уж рассуждайте!”. Хотя, кто знает, я, вспоминая себя молодым, все же должен констатиро вать полнейшее разгильдяйство. Но, с другой стороны, я себя отдрессировал творчеством, ответственностью — за вас. А как объяснить эту набрасываемость на работу у этой девочки?

Потом напишу еще об очень интересном — как немцы объ ясняют тебе дорогу в городе, когда ищешь улицу, это — фанта стика, в этом — тоже нация. Целую вас, мои золотые дочень ки, кланяйтесь низко маме, позвоните Багале и всем моим режиссерам. Да, пусть Клебанов позвонит в Ригу, Кубланову, главному редактору студии, и даст мой телефон, а тот немед ленно пущай отзвонит, как дела с “Испанским вариантом”.

Старый Лыс* — Юлиан Семенов».

Из дневника Ю. Семенова:

«Сегодня, 10 марта, все газеты вышли с некрологом, умер ла кинозвезда Ольга Чехова, жившая в Мюнхене.

Ей была посвящена передача именно в день ее смерти, где собрались все ее коллеги, старики актеры из УФА;

с ней вмес те выступала в лентах и Марика Рокк. ТВ, казалось, угадало день ее смерти.

Сегодня съездил за отложенной книгой, купил для Сыра** леску, звонил в Гамбург, торопил Льва, надо получить матери алы Штайна, чтобы проверить их к 9 Мая. Потом отправил почту, звонил Фридриху, просил написать его материал к 9 Мая о поколении 35 летних.

Наладился ездить пить чай к Танечке и Василию Сорокину и Лене в консульство — там постоянно чай и кофе с прекрас ными сушками и печеньем.

Сенсация на ТВ: Брежнев прислал свой ответ Шмиту по по воду Афганистана. Предстоят выборы в ландтаг Бад Вюртен берга, ТВ особенно выделяет Геншера: от того, как пройдет ФДП, зависит судьба коалиции;

о “зеленых” — молчат, будто их нет, вот что значит ТВ — в руках правящих.

Сегодня Квиц звал в Дортмунд, на открытие мирового кон курса по фигурному катанию. Не смог, плохо чувствую себя.

Вчера было счастье — поговорил с Кузей***. Главное, что бы работала вхруст, отдавая себя отчет в том, кто она есть.

Очень боюсь, что этого не будет при ее самонеуверенности.

А талантище могучий, гордость моя».

*** Лысом Ю. Семенов иногла в шутку называл себя и дочек.

*** Журналист Сырокомский.

*** Кузями и кузьмиными Ю. Семенов называл дочерей.

Письмо Ю. Семенова дочери из ФРГ:

«Дорогие мои Кузьмины!

Неожиданная оказия — едет жена нашего посланника Ин га Квицинская за своими дочерями — в Первопрестольную.

Возвратится в конце июня. Еще один шанс. Вчерашний раз говор по телефону меня несколько огорчил, но, я думаю, все образуется. Пожалуйста, Дуняша, напиши мне письмо с точ ным распорядком твоих дел на май—июнь. Сделай это неза медлительно. Если есть какие то трудности с оформлением — позвони Вячеславу Ивановичу — 224 64 03 — он включится*.

Позвони Виталию Александровичу Сырокомскому — 200 14 05.

Посоветуйся с Татой, прислушайся к ней — думается, она меня поддержит, Олечку надо отправлять ко мне с Верой. Да же если я буду до 20 го в Вене, она поживет день у Верушки, та ее ни на шаг от себя не отпустит, зато потом мы будем с ней по стоянно вместе — до приезда Дуни. Ответ по поводу коллед жа при французском посольстве я должен дать до конца мая, потом — ваканс, месье директор, вуаля авек Пари... Думаю, что сентябрь, который у Дуни тоже свободен, Ольга бы могла проучиться в колледж ля Франс, в языке бы крепко поднатас калась.

Времени нет, оказия — неожиданна, еду передавать письмо и жду от вас звонка до 21 го — потом начинаются мотания.

Дед Ю. С.».

Папа с нетерпением дожидался лета, когда наступят кани кулы и наша «троица» объединится. Его мечтой было отпра вить меня поучиться во французский колледж. Но этому, увы, воспротивилась мама, и я грызла кремень науки в советской посольской школе.

Небольшой папин домик в деревеньке Лиссем, в предмес тье Бад Годсберг под Бонном, был светел и ультрасовременен:

много стекла, мало стен, функциональная мебель. В крохот ном садике при входе росли под березой, выстроившись по росту, три волнушки. Окна столовой и детской выходили на маленький внутренний дворик, где Дарья любила рисовать.

В кабинете стоял внушительных размеров стол, заваленный рукописями, журналами и газетами. Быт в Германии папе был не в тягость. Раз в неделю приходила пожилая немка в выутю женном халате, наводила порядок в ванной и на кухне, пыле сосила светло серое ковровое покрытие, а со всем остальным он справлялся сам. Возил меня в посольскую школу, стирал на * В. И. Кеворков.

ши и свои джинсы в стиральной машине, ездил в супермаркет, забивал холодильник овощами и йогуртами на всю неделю, ли хо жарил на обед ребрышки. Перед тем как сесть за стол, от крывал килограммовую банку икры и давал мне чайную лож ку — как рыбий жир. Вообще то пограничники позволили ему провезти эту икру для представительских целей, но он — иде альный родитель — подкармливал и меня... Раз надо было при нять графа Ламздорфа — будущего культурного атташе в Сою зе. Он приехал с женой и двумя маленькими сыновьями, и папа придумал замечательное угощение: разрезал пополам несколь ко авокадо, вынул косточки и положил по ложке икры. По скольку стоимость двух килограммов черной икры равнялась в ФРГ стоимости неплохого «мерседеса», графская семья была от папиного приема в восторге.

По вечерам мы надевали спортивные костюмы и чапали (папа — с удовольствием, я — с большой неохотой), старатель но обегая важных слизняков, неторопливо ползших по узкой асфальтовой дороге, через поле, по которому, смешно подки дывая попки, прыгали зайцы, мимо не спеша прогуливавших ся соседей, при каждый встрече — обязательное «гутен абенд», в лес.

...Шумят высоченные, как корабельные мачты, сосны и ели, загадочно шелестят пронзительно зеленые папоротники, клубится в лучах заходящего солнца туман, самозабвенно кур лычат в чаще дикие голуби. Мы пробегаем километр, два, три, четыре. Открылось второе дыхание, и я уже не злюсь «на злого пасю», вытащившего на пробежку. Время от времени он оста навливается, отец отжимается от деревьев, и мы чапаем дальше.

Папа бежит небыстро: «Не надо пижонить, Кузьма. В пробеж ке важна не скорость, а возможность хорошенько пропотеть».

Возвращаемся. Темнеет. В домах за чистыми оборчатыми занавесками зажигается свет. Мы переходим на шаг, идти уди вительно легко и радостно. «Никогда не бойся выйти на про бежку, — говорит отец, — даже если на улице холодно и про мозгло, натяни кеды, ветровку и чапай. И если идет дождь, чапай, ничего. Поверь мне, преодолей себя. И пусть улица пу стынна, и лужи кругом, и деревья гнутся от порывов ветра, и свет фонарей отражается в ряби луж. Ты будет чапать и в какой то момент обязательно почувствуешь, что счастлива, потому что шум дождя и преодоление самого себя — это прекрасно».

Все чаще папа говорил о краткости времени, ему отпущен ном, все позднее засыпал, за полночь засиживаясь за письмен ным столом, все раньше просыпался — в шесть часов полоска света пробивалась сквозь приоткрытую дверь комнаты — он читал. У него пахло табаком и лекарствами: на столике возле кровати стояла сумочка, доверху набитая сосудорасширяющи ми снадобьями. Чуть только менялась погода — у отца схваты вало затылок. Он проглатывал пригоршню таблеток, и боль от пускала. Зайдя к папе, я присаживалась на краешек кровати, и он читал мне наизусть «Евгения Онегина», любимым был от рывок «А мы, ребята без печали, среди заботливых купцов...» и «Мцыри». Читал без актерской аффектации и надрыва, очень спокойно, тихо и грустно. И жаль мне было Мцыри до слез.

Из дневника Ю. Семенова:

«Запарковал машину в Бонне около “Генерал Анцайгер”, проехав под кирпич. “Как же Вы решились? Это же вообще нельзя!”. Так я на это и рассчитываю: полиция не может себе представить, как это допустимо: въехать под кирпич, под столь видное “нельзя”! Вышел из кнайпы — три часа машина про стояла и — никакого штрафа.

Криминальная серия “Деррик”. Чудовищно. Отец видит, как его дочь целует в машине юноша, едет следом, начинает скандал и потом, в порыве — бьет его кирпичом по голове на смерть. Час передают чудовищную мутоту — и ведь смотрят!

Право, впору закричать: “Да здравствует цензура!”.

Поездка на Казимира Малевича в Дюссельдорф. Там же — выставка узников гитлеровских лагерей.

Почти никто в городе не мог подсказать Хельге Энгель брехт* и мне, как найти музей. Даже полицейские в машине пожали плечами (слава Богу, что я взял в отеле адрес и карту, иначе бы не нашли).

Выставка — ничего;

сильнее куда как выставка узников ла герей. После нее Малевич — слишком сытый, тешится, изоб ретает...

...Каждый человек — особенно в старости — клад нереали зованных возможностей. Ужас за несделанное, ощущение не хватки времени может задавить, замучить, изничтожить (само убийство, алкоголь).

Жизнь — что хоккей, только б дотянуть и не сдаться. С каж дом годом все страшнее ощущаешь невозвратимость времени, понимаешь всем нутром, что программа на ТВ, самая пустяко вая, была, прошла и канула, умерла, не вернется. Все...

...На прием 21 го не смог пойти — так был плох;

руки и морда отекли, лицо оплыло, а туда приехали Штайны. Жаль.

Прилетел 20. 02. в весну. А сегодня, выйдя погулять, — пы таюсь переломить свою хворобу, — поразился солнцу и голу * Немецкая журналистка, подруга Ю. Семенова.

бизне неба. Сегодня же поражен — увидел в окне двух кома ров! И это в феврале то! Что с климатом?!».

В тот период отец не только познакомился, но и успел по дружиться с двумя удивительными людьми: Георгом Штайном и бароном Фальц Фейном.

Георг Штайн, бывший немецкий солдат, прошел всю войну, был тяжело ранен, попал в плен, вернувшись домой, в одно прекрасное утро сказал: «Мы, немцы, виноваты перед русски ми. Все вместе и каждый в отдельности. И я виноват, и хочу искупить свою вину». Он начал собирать документы, под тверждавшие хищения нацистами огромного количества куль турных ценностей из российских музеев, и требовал эти цен ности Союзу отдать. Соседи принимали его за безумца, друзья тревожно заглядывали в глаза: «Дорогой Георг, подумай о себе, о сыновьях, пусть русские сами разбираются со своими икона ми и картинами». Штайн был неукротим, продолжая поиск и добиваясь справедливости. Отец написал о нем статью «Граж данин ФРГ из деревни Штелле», и они подружились.

О бароне отец узнал случайно. На «Сотби» в Женеве ему сказали, что есть, мол, такой состоятельный господин из Лих тенштейна, собирает русские картины и архивы. Барон — из рода Епанчиных по матери, Фальц Фейнов по отцу. Их близ кими родственниками были Достоевский и Набоков. Родился он в 1912 году в селе Гавриловка на берегу Днепра в имении Ас кания Нова, впоследствии ставшем заповедником. В 1917 го ду оказался с родителями за границей. Принц Лихтенштейна, знавший и ценивший эту семью, подарил им надел земли в по четной близости от своего замка, сказав госпоже Епанчиной:

«Вот подрастет Ваш сын, сделает состояние и построит здесь дом — будем рады соседству». И барон (редкий случай для пер вой волны эмиграции) сделал таки большое состояние, от крыв магазин сувениров и пункт обмена валюты. На дожидав шемся его участке земли построил просторную виллу, назвав ее «Аскания Нова». С годами заполнил ее бесценными полотна ми русских мастеров и архивами, купленными на аукционах.

Первый дар России, сделанный бароном, был уникален: часть библиотеки Дягилева — Лифаря;

затем архив Соколова, хра нивший тайну расстрела царской семьи;

потом портрет По темкина для Воронцовского дворца. Папа приехал знакомить ся к барону в Лихтенштейн, и они стали друзьями.

Вспоминает барон Эдуард Фальц Фейн:

«Юлиан часто приезжал ко мне в Лихтенштейн, места эти он обожал — никто его здесь не беспокоил телефонными звонками, не действовал на нервы. Я с утра уходил в офис, он весь день писал. Вначале я его приглашал в свободное время поработать со мной в саду, но он не отрывался от пишущей ма шинки. Здесь он начал свою книгу “Лицом к лицу”. Здесь, в Вадуце, ему пришла идея создать газету “Совершенно секрет но”. Как то вечером, за водочкой (мне то мама алкоголь упо треблять запретила, так я ее никогда не пил, а Юлиан любил) он мне говорит: “Эдуард, я мечтаю основать газету, в которой можно было бы публиковать секретные архивные материалы.

Большинство из них по истечении определенного срока — тридцати, пятидесяти лет — рассекречивают. Представляешь, как такая газета была бы для всех интересна!”. Так и получи лось».

Но это произошло несколько лет спустя, а тогда у папы воз никла идея создать Комитет за честное отношение к произве дениям русской культуры, оказавшимся на Западе. Его давно волновала судьба уникальных русских архивов, картин и книг.

Из статьи Юлиана Семенова:

«Одни видят в русском искусстве явление, достойное созер цания, преклонения. Говорю так не потому только, что речь идет о культурном наследии моего Отечества, но и потому, что на Западе прекрасно понимают: без Петра Ильича Чайковского, Сергея Васильевича Рахманинова, Сергея Сергеевича Проко фьева, Игоря Федоровича Стравинского современной музыки быть не может. Как не может быть современной живописи без Врубеля или Кандинского, Шагала или Малевича. А театра — без Фокина и Нижинского, Дягилева и Карсавиной. Так вот, они видят в этом явление, а другие в явлении видят деньги, ко торые туда можно вложить и получить прибыль, палец о палец не ударив. Это если рассечь по одной плоскости.

Есть и другое рассечение. Первые считают, что произведе ния русской культуры суть национальное достояние и должны быть возвращены, как память;

другие же полагают, что вправе лишить народ и достояния, и памяти. Авось забудут, а ежели забудут, то за беспамятство ударим, еще раз докажем: нет про рока. Но вот беда — не забываем;

чтим и бережем от забвения».

О своих планах папа рассказал Таточке.

Из письма Ю. Семенова Н. П. Кончаловской:

«Я тут начал поиск картинных галерей Киева и Харькова, украденных нацистами. Дело это чуть рискованное, но необ ходимое. На днях перешлю Сырокомскому один материал — попробуй быть моим экспертом. И попроси украинцев подо брать русский или украинский каталог похищенных картин — их там более 300!!! Вот бы вернуть хоть часть, а?».

В основанный по инициативе отца комитет вошли, помимо барона и Штайна, Жорж Сименон, Джеймс Олдридж и Марк Шагал. День, когда Шагал дал свое согласие, я помню очень хорошо, потому что была в доме живописца с отцом.

Юг Франции, городок Сан Поль де Ванс, лето, полуденный зной. Воздух напоен поразительным ароматом трав и цветов, дорожка, извивающаяся между кустарниками, ведет к большо му светлому дому Шагала. Живописец, барон и отец сидят за столом — двери в сад открыты, поют птицы, пляшут солнеч ные зайчики по мраморному полу и высокому потолку, и висят на стенах огромные, в человеческий рост картины Шагала, и каждая поражает бесконечностью толкований. В разговоре отец обмолвился о своем возрасте, дескать, много уже. Шагал, чуть заметно улыбнувшись, поинтересовался:

— Сколько же?

— Сорок девять, — ответил отец.

— А мне на двадцать больше, — неохотно признался барон (он подкрашивал волосы, ездил на гоночном «мерседесе» и уверял знакомых девушек, что недавно отпраздновал свое 39 летие).

Шагал улыбнулся уже открыто:

— Мальчишки вы.

Только вот глаза у него так и остались печальными. Жи вописцу тогда было девяносто два, и он писал, и хотел успеть сделать все, что задумал, и понимал, что это невозможно: толь ко сытая посредственность прикидывает, как бы убить еще один день, а гению времени всегда не хватает. Говорили долго.

И о том, как начинал, еще в начале века Марк Григорьевич в России, и о том, как было потом, на Западе. Фальц Фейн рас сказывал о поисках культурных ценностей, похищенных гит леровцами, о Штайне. Отец говорил о России, о той России, начала 80 х — помпезной, нищей и все таки прекрасной, как всегда. А Шагал, о котором в энциклопедическом словаре ска зано: «Французский живописец, автор фанатических ирраци ональных произведений», сухонький, смуглолицый от жаркого солнца, с седыми, но по детски беззащитно взъерошенными волосами, слушал жадно, как ребенок — сказку. Глядя на него, я вспомнила одно интервью с Барышниковым. Элегантный, по королевски достойный, он сказал: «Здесь у меня работа, дом, друзья, все. В России я оставил только маму, собаку и воз дух»... Рядом с Шагалом сидела его жена — Валентина Брод ская — хрупкая седая дама. Они поженились в 1952 году.

Именно тогда 67 летний живописец начал серию библейских сюжетов, состоящую из семнадцати полотен. Вначале не ре шался (страх не успеть!), она была уверена в его силах и не ошиблась: ныне эти шедевры выставлены в специально для них выстроенном национальном музее в Ницце. Подле Шага ла была и его рослая, статная, рыжеволосая, жизнерадостная дочь от первого брака. Замуж она не вышла, жила с родителя ми, растворившись (папино слово) в творчестве отца.

Я была слишком мала, чтобы ощутить всю необратимость, а значит, трагичность времени, но подумала: «Что с ней будет потом?». А возвращаясь в маленький отельчик недалеко от Ниццы, где мы остановились, спросила об этом.

— Что будет потом? — переспросил папа.

— Да, как она сможет жить совсем одна? Что останется?

Одиночество — это же так страшно.

— Нет, — ответил отец, — страшно не будет. У нее останут ся воспоминания. Если проживать все снова и снова, одиноче ство не подступится. Запомни, Кузьма, пока у нас есть па мять — у нас есть все.

Есть возраст? Есть. А если нет?

Отвергни однозначность истин, Тебе сегодня столько лет, Как в Безинги подводных быстрин.

Есть возраст? Нет. А если да?

Но в Безинги бурлит вода, Она умчит тебя туда, Куда не каждому повадно, Но ощущение отрадно:

Прозрачна с выси быстрина.

Я сам себя пугаю тем, Как промелькнули мои годы, Но в Безинги бушуют воды Обильем лермонтовских тем, Оставим их, пожалуй, тем, Кто катит с круч за нами следом, Ответ на мой вопрос неведом Ни им, ни нам. И насовсем Ничто на свете невозможно, Хрестоматийность истин ложна;

Все, что прошло, придет затем.

Перед возвращением из Ниццы в Бонн мы с папой съезди ли в русскую церковь и на русское кладбище. Отец молчаливо водил меня от могилы к могиле, и, читая надписи на скромных табличках, я в свои 13 лет поняла, что место это — средоточие самых блестящих имен и трагических судеб России.

...Первой совместной акцией барона и папы стала покупка уникального гобелена с изображением Николая II с семьей.

История этой покупки очень интересна.

Вспоминает барон Эдуард Фальц Фейн:

«В один прекрасный день Юлиан звонит мне в Вадуц и го ворит: “Эдуард, на аукционе во Франкфурте продается уни кальный гобелен — портрет царской семьи. Подарок персид ского шаха Николаю II к трехсотлетию дома Романовых. Ты обязан его купить!”.

В тот момент я не мог выехать во Франкфурт. И тогда Юли ан предложил торговаться на аукционе за меня, держа со мной связь по телефону. Я, конечно, согласился. И Юлиан купил го белен. Так благодаря ему гобелен вернулся “домой”, в Крым, в Ливадийский дворец».

Из дневника Ю. Семенова:

«Ремонтировал “Форд”. Ездил по всему Бонну, пока на конец смог найти мастера, кто в пятницу согласен сменить фару, — узкие специализации. Мастер долго разбирался, как заменить стекло, потом понял: его окружили другие масте ра, уже кончившие работу, и любовались его трудом и умело стью, а не торопились пить водку. Пиво будут пить позже.

В кнайпе...

...Дюссельдорф в субботу пуст. “Я ненавижу Нью Йорк в воскресенье” — по Маяковскому, но там по другому. Здесь си дят дома, пьют чай или вино и смотрят ТВ. Отдых стал формой работы — скучно.

Поездка в Вайнгартен, на загрузку 200 тонного пресса.

Приехал Вадим Останкин, мы были с Эдиком и Верушей*.

Сказочное баденское вино, таких я нигде не пил вообще, Гер мания — матерь лучших вин, особенно на границе со Швейца рией, на Бодензее. Был от Отто Вольфа Амеронгена Хельмут Рейнольд, который заключал с нами сделку. Потом Эдик уехал в Бонн, а я, после заезда на Бодензее, проехал мимо Дорнье — для моего поколения это слово страшное, бомбежки, а тут вполне мирный маленький заводик. Что значит корректура временем. Отправился в Мюнхен, снова поселился в “Метро поле”, попросил окна во двор, уже год возле вокзала строят, спать нельзя, если окна на улицу.

* Коррсепондент Эдуард Мнацаканов с женой — двоюродной тетей Ю. Семенова.

С Фридрихом был в пивной — огромный зал сделан под бочку, там выступал Гитлер. Вместе с Дж. Олдриджем и амери канкой Сандрой Янг слушал выступление Гюнтера Грасса, Карла Эмери. Расцеловался с Озеровым и Слуцкисом, они бы ли на обсуждении темы “Писатель и границы” в Штадсмузеум...

Вообще, создается впечатление, что Штраус демонстриро вал всем перед выборами: “Вот как я умею с интеллигенцией!

Она меня поносит, а я ее не боюсь, даже деньги ей даю на съезд.

Вот как надо с этими скандалистами работать”.

Назавтра в Штадсмузеум, в самом центре, открылся съезд.

Переизбран Энгельман. Коллег было жалко: лягнув нас за Аф ганистан, начинали по настоящему иметь Бонн и Штрауса: и за ужас на ТВ, и за одурачивание нации в газетах Шпригера, и за то, что из людей делают бездумное общество с хорошими ав томобилями. Писатели — особенно Кошунке — выступали хорошо, цитировали законы о цензуре, жаловались, что писа телей не пускают на ТВ, засилье американской массовой куль туры. Волновались ужасно, для них это — огромное событие.

А у нас базлают, как хотят, никакого волнения, привыкли к ау дитории и интересу общества.

Вылет Шмита в Белый дом к Картеру, пресса здесь недо вольна: “Никаких заявлений, понять пока ничего нельзя, слишком обтекаемы заявления канцлера”. Фашисты из “На ционал Цайтунг”, зацикленные на евреях, которые захватили мир, и на измене Брандта, поносят нас на чем свет стоит.

25.12.79. Умер Руди Дучке! А я и не знал об этом. Помню, как яростно он кричал в зале канцлера, когда во время визита Хуа Беллине не дал ему спросить Хуа о чем то. Умерла эпоха молодой Западной Германии, кстати говоря. Надо выяс нять — что с ним случилось.

Первое заседание СП на Бутермельчерштрассе, во дворе, в здании бывшего завода, где ныне маленькая картинная гале рея. Из за экономии электричества свет был лишь на сценке, где сидели два писателя — Мария из Португалии и Любомир Левчев, новый председатель СП Болгарии. Народа было чело век 40. Здесь это — немало! Олдридж сказал мне, что такое (!) в Англии сейчас немыслимо, люди абсолютно отброшены от культуры.

...Приемы предвыборной борьбы: в северном Рейн Весте в воскресенье выборы, а в социал демократическом Бриенне была присяга и прием с Карсетенсоном по поводу 25 лет учас тия ФРГ в НАТО. Новые левые устроили потасовку, 250 поли цейских ранено, один убит, была война на улицах, коктейли Молотова. Кто подтолкнул левых к бойне? Причина выступле ния молодежи — благородна, против солдатчины, ракет, НАТО, но форма исполнения типично маоистская, бунт, неподготов ленная, безлозунговая арархия. Но явно видна режиссура.

Правая режиссура. Но как до этого докопаться? Тоже — тема для одного поворота в романе.

...Договорился с Рибек и Галлом о встречах во Франкфурте по янтарю.

...(о телевизионной программе) Особенно заметна разби тость нации, ее половинчатость. Ужас национального, подчи ненность его классовому, сиречь по настоящему идейному.

Есть замах на память 53 года, но замах. Удара нет. И рыбку съесть и на хер сесть. Ни одного кадра хроники о событиях то го года.

Зато много Баха. Но и Бах не посвящен трагической памя ти: там и рок Бах, и губная гармоника Бах, и весь он из Аме рики. По ЦДФ репортаж “ГДР ищет себя”. Сделан репортаж вместе со Штерном. В это же время по первой программе вы ступают перебежчики, жалуются. Один читает текст, укрытый на коленях, очень смешно. Идейность не нуждается в шпар галке. И нуждается ли ФРГ в беглецах, которые не могут гово рить без подсказки?

Мнацаканов вернулся в мажоре и миноре: “Что происхо дит? Педерасты на каблуках против Штрауса, мальчики с Ле ниным на пиджаках продают Сталина, краткий курс и Мао, при этом выступают в защиту боннской демократии, но одно временно жгут флаг ФРГ. Куда идут?”. Я полагаю, что ведут очень умно: чем больше разность мнений, тем больше необхо дим арбитр власти.

Мучаюсь с пьесой. Обсыпан аллергией. Вижу про себя сны:

то рыбу чищу, то голый хожу. Не окочуриться бы до отъезда.

Сегодня в бундестаге снова дебаты, несмотря на праздник.

Диалог Шмит — Коль. Каждый боится подставиться. Преиму щество оппозиции: всегда выступают вторыми...

...А заложников Хомейни не отпускает. Цинизм мира — это перестало тревожить, так, “хохма”.

Письмо Ю. Семенова дочери Дарье из ФРГ:

«Дорогая Кузочка! (проклятая машинка! Пардон за орфо графию, мон шери).

Вспомнив церемонию проводов, ахи Солодина по поводу твоего рисунка тушью мамы, я пришел к наитвердейшей убеж денности: ты должна сделать цикл портретов по памяти — Се менов, Тата, Михалков, Никита (или по фото, но не цепляясь за него и не мучая себя и всех — богдановщина!), Оля, Рустам, Шепелев, Беляев, Высоцкий, Софронов. Помнишь, про Оста па Бендера: “он почувствовал талию” (имеется в виду талия в банке казино). Я почувствовал твою талию сегодня ночью, вспомнив восхищения моих мужиков. Значит, эти твои работы вызовут восхищение сотен им подобных, а это и есть общест венное мнение, это и есть молва. Понятно?! Я прав, Дуня, я прав, ибо в цвете ты опрокинешь академиков — убежден, но они не дадут тебе пока что опрокинуть общество в целом. А в портретах тушью ты ускользаема! Помнишь, как Шурик вос хищался морщинкой на шее у мамы? (имею в виду рисунок).

Помнишь слова Солодина о том, что это — гениально! И они не льстили мне. О живописи они говорили мне наедине: “Чер товски интересно, занятно, куда она пойдет дальше”. А про рисунок — опрокинуты. Верь мне. Я их, чертяг, знаю.

По поводу маминого увлечения Сибирью. Дело это стоя щее. Советовал бы тебе порекомендовать маме написать пись мо Мелентьеву (зовут его Юрий Серафимович) в том смысле, что “пора воздать должное единственному русскому художни ку, рожденному в Русской Азии, в Сибири, недалеко от грани цы с Китаем”.

В этой связи было бы разумно продумать вопрос о постоян ном — пусть небольшом — филиале музея Сурикова в Москве, где туристы из СССР и зарубежья могли бы видеть сибирского Сурикова. Всякого рода «главвторсырье и заготтярпромы» за нимают в Москве золотые первые этажи, где при умных то экономистах должны были бы быть блинные,пирожковые, пивные, — нет их, так хоть бы нашли три комнаты для экспо зиции в честь Сурикова. А то рубахи на груди рвем: “зажимают русских”, а как до дела — тут “ищи жида, он пробьет, без него туго”. Пусть мама подчеркнет, что она готова работать безвоз мездно, фонд зарплаты (105 руб. в месяц) пробивать через Гос план и СМ РСФСР не надо, пусть это будет филиалом Сибир ского музея великого художника России и Европы и Азии!

Ежели мамин пыл не иссякнет и не начнется пора новых туров с черными силами магии, пришли мне черновик ее пись ма Мелентьеву, я готов внести свои коррективы, подсказать что то, авось пойдет на пользу делу. Повторяю: отправные по литические пункты, которыми можно пробить нашу бюро кратию обломовского, столь маме милого типа: 1) Сибирь, ро дина гения. 2) Художник, принадлежащий миру, Европе, рожден в Азии! 3) Москва должна постоянно напоминать сво им гостям о том, что Сибирь — исконный поставщик русских талантов.

Пишу стремительно, ибо уезжаю сейчас с Ольгой в Утрехт, на Пагоушскую конференцию в какой то замок Гамлета, где сидят 21 сов. академик и звонят в Бонн, требуя моего присут ствия: пошла у серьезных людей мода на автора полицейских сочинений!

На связь выйду — может аж с Парижу.

Кузя, твое будущее будет сказочным, коли сейчас 3 года от дашь себя творчеству (из них — 6 месяцев туши). Это я тебе го ворю ответственно, “официально заявляю” (Алябрик).

Целую тебя, мой самый близкий, дорогой и интересный друг.

Твой Юлиан Семенов».

В Париж папа поехал, чтобы взять интервью у дряхлеюще го, но по балетному подтянутого Сержа Лифаря. Останови лись мы тогда в пыльной, очаровательно запущенной квар тире Джульетты — лучшей подруги Таточки. Джульетте было 87 лет. Год назад сбылась ее давняя мечта — она искупалась в Байкале при температуре воды +8о. В то лето Джульетта уехала погостить в замок к сыну, в Прованс, а ключи оставила нам. За несли чемодан в квартиру и побежали на Елисейские Поля.

Елисейские Поля начала восьмидесятых — не теперешние — ухоженные и упорядоченные за то время, что Ширак работал мэром Парижа. Тогда это было сплошное, хаотичное, беспо рядочное мелькание огней реклам. Я невольно сжалась от не онового полыхания, а отец шел чуть сзади, добро посмеиваясь надо мной, растерявшейся. Одет он был в свою «униформу» — вытертые джинсы, кожанку да еще серебряная серьга в ухе.

Кто то ему сказал, что серебро обостряет зрение, и, страдав ший от необходимости носить очки, он поддался, проколол левое ухо. Серьга оказалась призывным знаком для голубых.

Папа с ужасом понял это на первом же брифинге в Бонне: мо лодые люди с тонкими голосами так и льнули к нему, похлопы вая по спине и нежно улыбаясь. Серьгу папа со свойственным ему упрямством продолжал носить, молодым людям давал же сткий отпор. Вот и на Елисейских шуганул вихляющей поход кой подплывшего юношу в костюме из розового шелка и ми гающих лампочек.

В полдень августовский Париж зноен, асфальт раскален, устало перешептываются поникшие от жары деревья на буль варах. Город парижанами брошен до сентября, под палящим солнцем бродят туристы.

Сначала отец водит меня по местам Хемингуэя, потом по Лувру. После покупает на площади перед музеем заводного го лубя, который летает, тревожно трепеща хрупкими крыльями из блестящей фольги, и мы отправляемся в музей Родена на рю Варенн. И отец открывает мне великую нежность «Поцелуя», трагическую неистовость скульптуры Бальзака, бесконечную печаль «Мыслителя» и подводит к знаменитому триптиху. Ма ленькие карабкающиеся по отвесной скале человечки, срыва ющиеся в пропасть, поражают меня, тринадцатилетнюю, но не под силу мне провести трагические параллели (да здравствует неведение отрочества и как следствие его — радость бытия!).

А потом, в маленьком кафе в саду при музее, за белым столи ком под полосатым зонтом папа угощает меня черничным тор том. Солнечно, пахнет розами и кофе. Важно, как парижские рантье, расхаживают по посыпанным гравием дорожкам го луби и суетливо купаются в пыли воробьи. Отец молчит и улы бается.

Срок — веселью, грусти — мера, Смысл порочного примера, Необъятность бытия, И непознанность причины, В чем то наподобье мины, Или таинству огня, Или алогизму слова...

Что то подтолкнуло снова К рассуждению меня.

Письмо Ю. Семенова Сержу Лифарю:

«Уважаемый Сергей Михайлович!

Сердце мое разрывалось от боли, когда я видел, как русская культура расходилась по миру в Лондоне.

Спасибо барону, он спас для России Коровина, Шервашид зе, Ларионова, да и самого Лифаря, купив Ваш портрет Кох но, — все это будет выставляться у Бахрушина и, понятно, в Третьяковке.

Теперь по поводу писем Пушкина и стихов Лермонтова.

Сергей Михайлович, Россия просто не сможет простить, если это уйдет в частные коллекции, Вы же знаете, как Пуш кинский дом ждет их.

Я обращаюсь к Вашему русскому сердцу, Сергей Михайло вич! Жизнь человека — это память по нем.

Если Вы подарите Пушкина и Лермонтова России, память о Вашем благородстве будет вечной, а не преходящей, как в иных странах и весях: пока на виду — все говорят, а стоит отой ти от дел — полнейшее забвение.

Я убежден, что Пушкинский дом устроит постоянную экс позицию дара Сергея Лифаря Родине. Разве это не жизнь в па мяти народа?!

Жду Вашего письма. Возможно, у Вас есть какие то пред ложения или условия. Изложите их мне.

Все таки Дягилева издали в Москве, а не здесь, на Западе, Сергей Михайлович.

Ваш Юлиан Семенов.

P. S. Очень, очень жду Вашего ответа, каким бы он ни был»*.

Тем временем Штайн искал Янтарную комнату. Искал ув леченно, порой одержимо, как напавшая на след гончая, пере езжая из страны в страну, проверяя любые, самые смелые ги потезы.

16 января 1982 года.

Георг Штайн.

Асхаузенерштрассе, 25.

«Мой дорогой Юлиан!

По всей видимости, мы прибудем в Москву 15 февраля. Так как я себя не очень хорошо чувствую, то возьму со мной обоих моих сыновей. По известным обстоятельствам самолет я опла чу сам.

По делу Бернштейна Циммера мы значительно продвину лись вперед, как это видно из письма госпоже доктору Сторо менко. Пожалуйста, сообщи об этом господину Барабас. Мы должны об этом хорошенько посоветоваться. Возможно, мне будет необходимо лично поехать в Калининград, чтобы выяс нить дело на месте.

Устрой, пожалуйста, приезд специалистов из Калинингра да. Дело теперь становится по настоящему увлекательным — твои специалисты искали не там, где надо.

С наилучшими пожеланиями.

Твой Георг».

Вспоминает барон Эдуард Фальц Фейн:

«Писем приходило огромное количество. Некоторые писа ли, что им известно, где спрятана Янтарная комната, и проси ли прислать сумму для последних поисков. Вначале мы с Юли аном по русской легковерности все принимали за чистую монету, и я финансировал каждого. Потом стал осторожнее.

И когда ко мне обратился немец Хайм Манн, жуликоватый, на мой взгляд, господин, выдумавший мемуары Гитлера, уверяя, что имеет неопровержимое свидетельство пятнадцатилетнего * Лифарь ответил Семенову, что переговоры с властями ведутся еще со времен Фурцевой, а «воз и ныне там».

жителя Кенигсберга, якобы видевшего, как загружали Янтар ную комнату в один из бункеров, я ответил: “Найдите — за плачу полмиллиона долларов. А до этого — нет”. Тогда два американца провели в тех местах два месяца. Увы, безрезуль татно. Так мы потратили с Юлианом на поиски годы, веря, что комната найдется».


Письмо Ю. Семенова в редакцию «Литературной газеты»:

«Дорогие товарищи!

Я получил письмо директора издательства и главного бух галтера, изучил его и принял к сведению. Я готов возместить перерасход. Но хочу при этом обратить ваше внимание на сле дующее:

1. На содержание автотранспорта и перемещения мне от пущено по смете 700 марок на квартал. Однако стоимость страховки автомашины в год составляет 3800 марок, то есть на 1000 марок больше, чем мне отпущено на перемещения. Пере мещаться, следовательно, я не могу, не на что, но — я все таки перемещаюсь, ибо иначе незачем быть корреспондентом на несколько стран Западной Европы. Видимо, следовало бы поз волить мне — поставив об этом в известность Мин. фин. и до бившись от него выделения особой смены на страховку, — пе ребрасывать из других статей, в которых я могу экономить, в статью “перемещения” и “командировки”.

2. Что касается командировок. Мне отпущено на эту статью 750 марок в квартал. Поскольку интересы газеты распростра няются на 4 страны, проведем подсчет:

а) Ночевка в отеле — особенно в Голландии и Швейца рии — составляет не менее 50 марок в сутки (это — прости те — без туалета). Если разбросать на квартал всего 10 (!) дней командировок, то я уже выхожу из графика, учитывая коман дировочные!

б) Поиск следов похитителей нашего культурного богатст ва предполагает мобильность — аукцион может состояться то в Швейцарии, то в Амстердаме, то в Нюрнберге;

бывшие раз бросаны по всей ФРГ, по телефону с ними не очень то пого воришь, на письма не отвечают, боятся, следовательно, путь один — командировки, встречи, неторопливые беседы.

Поэтому очень прошу ходатайствовать перед Минфином о разрешении перебрасывать средства из других статей, не ис прашивая средства на дополнительное финансирование кор пункта, в статью “командировки”.

С уважением, Юлиан Семенов».

Письмо Ю. Семенова дочерям:

«Дорогие Кузьмины!

Вернулся замученный от СС обергруппенфюрера Вольфа (привет Лановому!), просидел за рулем полтысячи верст, сды хаю от усталости, но еду провожать Александра Борисовича Чаковского.

Подробно писать ничего не стану — право, сил нет.

Рассказ Олечки — прекрасен, я его получил только что, с Чаковским. Право, в ней живет святое, чувствования ее неве роятны, и — что важно — юмор у нее присутствует не только в строке, в каждом слове. Жми, маленькая моя Кузьма!

Конечно, старшая могла бы написать поболее, твои отпис ки, а вернее — оттиски, свидетельствуют о небрежении к Ста рому Лысу, который, подобно любому ссыльному, жадно ловит каждое слово из дома.

Пробуду до 23 марта в Бонне. Потом уеду в Хайдельберг к рейхминистру Шпееру, а оттуда — в Швейцарию и Австрию.

А потом — в Берлин и на 5 дней домой, на Пасху, полагаю.

Затею с собакой Нелькой полагаю авантюрной, но тем не менее ничего не попишешь. Только не подумали вы, что у Ти гры тоже должны быть щенки. Правда, дома такого щеночка не удержишь, но глядите, чтобы Нельку не пожрали ревнивые псы. Могут.

Да, у меня на балконе в мастерской осталось мясо лося. На добно его эвакуировать срочно, не то вороны поселятся на бал коне, и начнется чистый Хичкок. Есть у него такое кино. Тоже, “Птицы”.

Дуняша, позвони еще раз Бобру* и скажи, что мне звонят все киногруппы, даже Рига. Неужели ему так трудно заказать разговор с вечера на 9 утра? Пусть закажет из дома, ему ж сту дия оплатит — по предъявлении бумажки с почты.

Позвони, доченька, в издательство «Советский писатель», спроси — готова ли верстка? Объясни — или попроси объяс нить Вас. Романовичу Ситникову, что опубликованную руко пись в лице верстки можно послать мне сюда. Позвони в “Друж бу народов”, Инне Соловьевой или Лене Теракопян (зам.

гл. редактора), скажи, чтобы срочно отправили мне верстку “ТАССа” и скажи, что в апреле — если ничего не случится не предвиденного — буду дома. Пусть Саша Беляев позвонит в Воениздат, спросит, как дела там, запустили ли в набор?

Вот вроде и все задания.

Целую вас, мои любимые человечки.

* Режиссер А. Бобровский.

Да, Кузьма, тут продается книга, которую кое как можно купить: “История мирового искусства”. Надо? Тогда разорюсь.

Кланяйся маме.

Позвони Бабе.

Подарки — кои мерить не надо — привезу сам.

Юлиан Семенов».

В Бонне мы время от времени заезжаем к папиной кузине Вере и ее мужу Эдуарду Мнацаканову: оба добры, деликатны, интеллигентны. Эдик — корреспондент ЦТ и еженедельно, смешно тараща глаза, обстоятельно вещает на Москву о поли тическом бесправии, безработице и забастовках, а по вечерам шепчется с Верой об ужасе, творящемся дома. Когда им при ходит мысль привезти на каникулы двухлетнюю внучку, ока зывается, что нужно просить разрешения в ЦК. Эдик просит, с замиранием сердца ждет ответа. Продолжает делать репор тажи о капиталистических беззакониях. Трагическая дву личность эпохи, что страшнее компромисса с собственной со вестью?

Раз в Мюнхене отец навещает запойного — глаз не видно — русского эмигранта Лебедева. Попав в плен, он остался в Гер мании, женился на немке. Весь вечер мы слушали его расска зы о фронте, лагере, послевоенных мытарствах, а тихая фрау «Лебедефф» жарила к ужину грибы, собранные нами утром в лесу...

На улице папа сказал мне: «Горестна ложь, но полуправда еще горестнее и страшнее. Бедняга оттого пьет по черному, что никому не может рассказать всего».

В этом отношении счастливым человеком была Багаля. Она ни в чем не сомневалась, ничего не таила, не задавала себе лишних вопросов. Плакала, когда в программе «Время» сооб щали об очередной поездке Леонида Ильича в капиталистиче ский лагерь: «Умница, летает, работает, — все для нас!». Шту дировала передовицы, свято веря во все, что читала. Когда приехала в гости к папе и он ее спросил: «Мамочка, что бы те бе хотелось посмотреть в ФРГ больше всего?» — она, ни се кунды не раздумывая, ответила: «Музей Карла Маркса!».

Так, в один воскресный день, мы поехали в Трир, на роди ну беспокойного бородача. К торжественному случаю Багаля надела свое самое красивое платье. Вообще то она была вели ким аскетом: деньги, которые папа ей регулярно давал, берег ла (пригодятся внучкам), отказывалась покупать новые вещи, годами донашивала старомодные наряды, будто сошедшие с рекламных плакатов пятидесятых, но тут принарядилась, даже чуть подмазала губы и всю дорогу возбужденно сверкала гла зами. Она была коммунисткой с пятидесятилетним стажем и с гордостью носила значок «50 лет в партии», но папа утверж дал, что по степени сознательности бабушка в рядах уже лет семьсот.

Зайдя в музей, мы водим Багалю от экспоната к экспона ту — она глубоко дышит, глаза ее предательски поблескивают.

Возле генеалогического древа семьи Маркса, восходящего к XVI веку (один из родоначальников — всеми уважаемый рав вин), она уже не может сдерживать переполняющих ее чувств и начинает громко рыдать. Отец (так никогда в ряды не всту пивший) сочувственно похлопывает бабушку по плечу и отхо дит в сторону, я давлюсь от смеха. Просветленная Багаля выти рает слезы и счастливо улыбается.

— Мамочка, а что же делать с прадедушкой Маркса — рав вином? — шутит папа.

— Тише, мальчик, это империалистическая пропаганда!

Возвращаемся в Бад Годсберг. По дороге отец останавлива ется в раскинувшихся по берегу Рейна маленьких деревеньках, славящихся своим виноделием. Заводит меня в сады виноделов, и в холодных темных подвалах, заставленных почерневшими от времени винными бочками, перехваченными зелено мед ными обручами, хозяин с мозолистыми руками и командным голосом обстоятельно рассказывает нам об урожае, о замороз ках, хвалит виноград и наливает в крохотные рюмочки моло дое, сразу же ударяющее в голову вино.

Помимо Барона и Штайна у папы в Германии появился еще один хороший друг.

Клаус Мэнарт был худ, стар, горбонос, а густые, кустистые бровки придавали ему вид хрестоматийного немецкого про фессора. Он и был профессором, специалистом по славянско му миру, выросшим до революции в России — его дедушка был управляющим конфетной фабрики «Красный Октябрь». Его дом в Шварцвальде (Черном лесу) стоял среди высоченных разлапистых елей, и редко когда солнцу удавалось осветить ог ромную библиотеку и по немецки уютные спальни. Жена про фессора давно умерла, и последние годы существование 75 летнего Мэнарта скрашивала 30 летняя пухленькая Аника, которую Мэнарт неизменно называл полным, несколько пом пезным именем Анна Лиза. Эту хорошенькую веселую немоч ку со вздернутым носом он часто брал с собой в путешествия.

Из Египта Аника вернулась с синяками на попе и спине — ис щипали темпераментные местные жители. Больше всего ее огорчило то, что ни одному из нахалов не удалось дать поще чину. Щипали на улице, и когда она с возмущенным визгом оборачивалась, то натыкалась на невозмутимые лица прохо жих — попробуй угадай: кого бить?!

Оттого ли, что Аника искренне восхищалась старым муд рым Мэнартом, оттого ли, что он относился к ней скорее как к дочери, нежели как к женщине, смотрелись они не смешно, а трогательно.

Я заметила, что стоило отцу почувствовать в ком то ис кренний интерес к России, как он моментально проникался к этому человеку симпатией. Так получилось и с Мэнартом.

Очень быстро папа и Николай Германович (как он сам пред ставился на русский манер) сдружились и стали часто ви деться.

01.09.1980.

Клаус Мэнарт.

Шемберг. Фройденштадт.

ФРГ.

«Дорогой Юлиан Семенович!

Я очень рад, что Вы приедете на следующие выходные...

Верхняя квартира в Вашем распоряжении на сколько хотите.

Привезите с собой печатную машинку! Но прежде всего Вашу Ольгу и, что меня особенно радует, Вашу маму! Места доста точно.

Наилучшим участком дороги к нам является, из моего опы та: из Карлсруэ по автомагистрали Штутгарт — Мюнхен, из Пфорцхейма на запад и через Кальмбах, Безенфельд до Фрой денштадта.

До скорого свидания, надеюсь увидеться с Вашими двумя дамами.


...Насчет Польши Вы правы: никакого восстания, но зато еще больше проблем.

Кандидат в канцлеры Франц Йозеф Штраус в дебатах в бун дестаге в четверг цитировал слова Бисмарка: “Была ли внеш няя политика правильной или нет — обычно это выявляется только через 50 лет”. Это может быть также справедливо по от ношению поездки канцлера в Москву. Что бы у нас ни думали о политике и намерениях советского руководства, сохранение мира является для русских самым важным. Как раз потому, что Федеративная Республика твердо стоит в западном союзе, мы, западные немцы, можем позволить себе ясно сказать русским, что мы их ценим и что мы с ними, хоть и с разными системами и ценностями, хотим жить в мире и дружбе.

Об отсутствии немецких спортсменов на Олимпийских иг рах меня ни разу не спрашивали. Когда же спрашивал я, то рус ские махали рукой с миной на лице: “Ах, оставим это”. Из ко свенных наблюдений я извлек подтверждение моим предполо жениям о том, что русские обвиняют в неутешительных обсто ятельствах Игр в конце концов не столько собственное руко водство, сколько злого Картера. Они говорят: “Государство затратило миллиарды рублей на Олимпиаду, а теперь Картер ломает все наши планы, портит праздник, да еще заставляет другие страны участницы не приезжать”.

Последнее и очень частное наблюдение — дом моего де душки Юлия Хойсса, в котором он когда то жил со своей боль шой семьей (моя мама была одиннадцатой из двенадцати де тей), еще стоит, кстати, в самом прекрасном месте Москвы, напротив Кремля, на набережной реки Москвы, которая ранее была названа в честь святой Софии, а теперь по имени фран цузского коммуниста Тореза. Это скромный дом, отнюдь не чудо архитектуры, но городские жители, которые после рево люции были так истовы к разрушениям и нововведениям, ста ли — как и все русские — осознавать историческую обуслов ленность развития человеческого общества и хотят сохранить старый центр. Сегодня, пожалуй, уже ни у кого больше не воз никает мысль на той же самой набережной, на которой стоит дедушкин дом, построить кошмарное здание, подобное тому, что дало приют советским политическим деятелям и было так впечатляюще описано в романе Трифонова “Дом на набереж ной”. Люди стали если не консервативными, то консерваци онными.

До скорого свидания.

Ваш Николай Германович».

Николай Германович Мэнарт работал в тот период над кни гой «Что читают русские?» — о литературных вкусах россиян, и папа помогал ему, как мог. Педантичный Мэнарт писал кни гу, как серьезный научный труд, несколько раз ездил в Россию, встречался с писателями, читателями, библиотекарями и архи вариусами;

много говорил с папой, а в результате получился увлекательный бестселлер, раскупленный в Германии за не сколько дней. Мэнарт тогда ликовал. Незадолго до этого папа приехал со мной к нему в Шварцвальд, Аника гостила у роди телей, и старый профессор дурачился, как мальчишка. Во вре мя прогулки по пахнувшему смолой, хвоей и грибами лесу пря тался за елкой и появлялся, сгорбившись, натянув на голову плащ и опираясь на корявую клюку.

— Ха ха ха, Олечка. Ты знаешь, кто я? — противным голо сом вопрошал он меня. — Да а а, я Баба Яга!

И пускался за мной вдогонку.

Из романа Юлиана Семенова «Межконтинентальный узел»:

«Потом Мэнарт начал работать. Ах, как же великолепно ра ботал старик! Сначала он хотел раздавать свои анкеты читате лям городских библиотек: “Кого из современных писателей вы любите? Кого нет? За что? Какие книги вам наиболее интерес ны? Почему?”. Сотня вопросов распечатана на двухстах анке тах;

у себя в деревне на ксероксе отшлепал. Я ему тогда заме тил: “Москва — показатель, верно, но вам надо и в Братск слетать, и в Волгоград, и куда нибудь в рязанский колхоз съез дить, где есть сельская библиотека”. — “А пустят?” — “Чего ж не пустить, пустят”. Я ему в Братск записку написал, в управ ление культуры исполкома: мол, помогите немецкому профес сору... Народ у нас добрый, приняли хорошо, только сразу ста ли называть “товарищ Мэнарт”;

решили, что коммунист, раз я прошу ему помочь... Это, кстати, его и перевернуло до конца.

Он же все время слежки ждал, проверок, провокаций, а там:

“товарищ Мэнарт” да “товарищ Мэнарт”... Он потом еще три раза в Союз прилетал, у меня жил, много ездил: в Калинин — на электричке, в Смоленск — на рейсовом автобусе, все норовил побыть с народом. Языкового барьера, как у большинства сове тологов, не было, говорил без акцента и обо всем говорил... Гла за перестали быть серо цепкими, сделались добрыми, голубы ми, стариковскими, хотя продолжал крутить роман с женщиной моложе его на добрых сорок лет... Последний раз я был у него здесь, во Фрейденштадте, месяца за три перед выходом его кни ги “Что читают русские, каковы они есть?”. Пошли гулять, шу тили, смеялись чему то;

а он смеялся и плакал. Слезы льются, а он смотрит добрыми голубыми глазами: “Вы чего?”. — “Нет, нет, ничего”. — “Может, пробежимся?”. — “Врачи запрети ли”. — “А что такое?”. — “Ерунда, пустяки, пройдет”.

А потом стал очень серьезным, каким то торжественным да же, вытер слезы и сказал: — Вы себе не представляете, какое это было для меня счастье — работать в России и писать книгу о ва шей литературе, то есть о народе. Знаете, чем я ее закончил? Тем, что ваши книги взывают к миру, не требуют экспорта революции, полны ненависти к войне, напоены духом гуманизма и содруже ства к другим народам. Мои издатели — и в Штатах, и здесь, в Штутгарте, — были, говоря откровенно, удивлены... Но ведь я написал правду, я не мог иначе, я верующий человек, чту запо ведь: «Не солги!». Не могли же организовать для меня спектакли во всех десятках библиотек, где я говорил с тысячами людей?! Да и писатели, с которыми я совершенно откровенно беседовал, не статисты, а личности... Боже мой, как же это важно — присталь ность! Если бы люди научились пристально вглядываться в гла за друг другу, скольких бы трагедий избежало человечество!».

1983 год.

Интервью «Фройденштадт Шемберг»

«Я ЛЮБЛЮ ЭТУ СТРАНУ»

«Русский писатель в гостях у профессора Мэнарта.

Семенов — один из наиболее известных писателей Совет ского Союза. Его книги читаются миллионными тиражами.

Он такой, какими, собственно, и представляют себе рус ских: добродушный, дружелюбный, с глубоким убаюкиваю щим голосом. Юлиан Семенович Семенов — писатель, пишет социально критические детективные романы. 10 000 писате лей входят в настоящий момент в Союз писателей СССР;

24 наиболее известных из них выбрал писатель и русовед про фессор Клаус Мэнарт, чтобы описать их жизнь и работу, а вме сте с тем и литературу в России в своей новой книге “Что чи тают русские”. Один из этих 24 писателей и, наверное, самый известный в России — Юлиан Семенов. На прошлой неделе он был в гостях у Мэнарта в Шемберге.

Юлиан Семенов и профессор Мэнарт знакомы вот уже три года.

Особую радость доставил Мэнарт Семенову, показав ему такие важные для русского человека города Баден Баден и Ба денвейлер. В Баден Бадене жили Гоголь, Тургенев и Достоев ский, в Баденвейлере умер Чехов. Со своим гостем Менарт го ворил, конечно, о ситуации в русской литературе и среди писателей.

“Уже в три года я начал писать песни”, — уточнил Семенов с немного лукавой улыбкой. Интересуется он прежде всего ис торией ХХ века и политикой, поэтому его романы сочетают в себе современную историю и остросюжетность. В них он опи сывает работу милиции и затрагивает другие темы, например, такие как бандитизм и наркобизнес в Москве, коррупция, кра жи бриллиантов и спекуляция. Юлиан Семенов не пишет об этих, присущих также и России, проблемах в передовых стать ях, а посвящает им свои романы. Поэтому его детективы пол ны социальной критики.

На вопрос о том, как относятся к немцам в России, Юлиан Семенов ответил, что во всем мире по прежнему много про тивников немецкой нации. Считается, что немцы слишком организованны, не умеют по настоящему развлекаться, толь ко и делают, что работают, и все у них до невозможного упоря дочено. Когда Семенов впервые приехал в Германию три года назад, у него было такое же мнение о немцах. В то время в нем были еще живы воспоминания о войне, а с ними и предубеж дения. Однако вскоре он увидел, что, к примеру, развлекаться немцы умеют даже очень хорошо.

Юлиан Семенов: “Теперь я очень люблю эту страну и как писатель стараюсь рассказать своим соотечественникам о нем цах. Не о политике, а о самих людях”».

Отец не лукавил, когда говорил, что полюбил немцев.

Именно в Германии он задумал роман о Петре Первом — яро стном реформаторе, ценившем в немцах дисциплину и умение работать. Острое, полное тревоги за будущее России и любви к ней произведение «Смерть Петра» стало вторым в серии исто рических романов «Версии». Отец был убежден, что государь умер не своей смертью — его убили, чтобы помешать завер шить превращение России из отсталой азиатской страны в ве ликую державу со школами, мануфактурами и флотом. Убили российские консерваторы, страдавшие по прекрасной старине и проклинавшие «Антихриста», но смерть эта была прежде всего угодна Европе, начавшей опасаться российской мощи.

В этом романе мне больше всего нравится фраза: «Ну кто, ког да и где придумал, что истинно русский только тот, кто еван гельскому несопротивлению прилежен, жив созерцанием, а не делом, угодным только царству западного антихриста?! Кто и когда это сочинил, пустив в оборот? Не русский, только не рус ский! Тот, кто страшится русского замаха, русского дела и спо ра русского!». Написав роман во время каникул в Бакуриани, отец немедленно отправил его Мэнарту.

17 июня 1983 года.

Клаус Мэнарт.

Шемберг. ФРГ.

«Уважаемый Юлиан Семенович,...Ваш роман о Петре прочитал с огромным интересом.

Я нахожу его великолепным, смелым и весьма актуальным.

Роман этот не только вызов всем сторонникам традицио нализма, но и бюрократии в вашей стране. Он звучит как при зыв к новому НЭПу. Так же в романе Вы подняли тему, соглас но которой российские традиционалисты убивают великого реформатора, что легко можно применить к современной эпохе.

Называется ли роман “Версия”? В случае заглавия на не мецком языке нельзя сказать про “Версия” (“Version”), может быть, “Die Version” или “Die andere Version”?

Мои перемещения теперь точно определены. 3 июля я при бываю в “Шереметьево 2”... Было бы замечательно, если бы мы встретились в Москве уже вечером и поговорили бы обо всем.

Дружески жму Вам руку.

Ваш Николай Германович».

...В июле, как и договаривались, Николай Германович при ехал в гости к папе в Москву, привез нам с Дарьей украшения из серебра с лазуритом и бирюзой из Латинской Америки, был весел и улыбчив.

— А где же Аника? — огорчилась я, поняв, что в этот раз он приехал один.

— О, я купил ей книжный магазин, — гордо улыбаясь, от ветил профессор, — у нее теперь много работы.

Я порадовалась и чуть позавидовала Анике, которая могла теперь целыми днями сидеть в собственном магазине, прини мая умных посетителей и читая любые книжки, поблагодари ла Николая Германовича за подарки и больше его не видела, занятая школьными делами. А всего через несколько месяцев, в ноябре, папа получил по почте письмо с черной каемочкой:

«Сорок лет назад ясновидящая индианка в Нью Дели сказа ла мне, что я доживу до восьмидесяти четырех лет, то есть до 1990 года. Она оказалась плохой предсказательницей. Когда вы прочтете эти строки, меня не будет.

Этим летом у меня обнаружили рак желудка, и стало ясно, что смерть близка. Чтобы не обрекать себя на бездействие в госпитале, которое могло бы продлить мою жизнь на несколь ко недель, я решил уйти сейчас. Закончив книгу о русских, ко торую прочла вся Германия, я писал статьи, выступал по радио и телевидению и порой чувствовал, что у меня просто нет вре мени умереть. Но теперь финал близок. Разумеется, я бы пред почел, чтобы сбылось индийское предсказание. Я хотел бы жить, радоваться прекрасному и не жаловаться на тяжелые вре мена. Но я умираю, как часто говорят, после насыщенной жиз ни. Я не испытываю страха. Скорее любопытство. Что будет?

Увижу ли я моих родителей, братьев и мою любимую Энид, ко торая, умирая, прошептала мне на ухо “до завтра”? Или я буду спать без снов, как спал всегда после тяжелого дня работы?

Или это будет абсолютно отлично от всего, что мы себе пред ставляем? Когда вы прочтете эти строки, я уже буду знать.

Мои мысли обращаются ко всем вам — моим друзьям и коллегам. В большой мере благодаря вам я стал счастливым че ловеком. Я желаю вам всего самого лучшего. Храни вас Бог».

Это письмо, как пример настоящего мужества, папа берег среди самых дорогих своих бумаг.

Вспоминает барон Фальц Фейн:

«Однажды Юлиан сказал мне: “Эдуард, ты будешь героем России, если поможешь перевезти прах Шаляпина из Парижа на Родину. Ты во Франции учился, связи у тебя там большие.

Давай действовать”. А русские уже вели до этого переговоры с французским правительством. Безрезультатно. Тогдашнего мэра Жака Ширака я знал. Но вначале было необходимо полу чить письменное согласие наследников. Мы с Юлианом по звонили моему давнему другу — сыну Шаляпина, Федору Фе доровичу, жившему в Риме, и он согласился приехать».

Барон волновался страшно, и даже папа не был уверен в благополучном исходе встречи.

Из рассказа Юлиана Семенова «Барон»:

«И вот мы встречаемся в туристическом офисе барона. Он бледен, руки — ледышки, лицо — растерянное, оглядываясь по сторонам, шепчет:

— Шаляпин приехал, пошел мыть руки, сейчас поднимет ся, я пригласил его на Рождество, будет жить у меня, я купил мяса, только не торопись начинать разговор. Федор очень су ровый, может рассердиться, тогда фсе полетит насмарку...

— Но ты ему сказал, о чем пойдет речь?

— Ти с ума сошла! (когда волнуется, акцент особенно заме тен). Ти не знаешь здешних русских! Они не такие, как на Ро дине! Там все немножко хамят друг другу и всего боятся, зато здесь ничему и никому не верят. Бедные мы, бедные, отчего нам такая горькая судьба?!

...И тут подошел Федор Федорович Шаляпин — очень вы сокий, сухой, с орлиными глазами, хрящеватым носом, в жел том пальто ангорской шерсти, пальцы — длиннющие, лицо (сходство с отцом поразительное) совершенно непроницаемо...

Барон засуетился, как то неловко, смущаясь, познакомил нас и сразу отбежал к кассе: приехал автобус американских ту ристов, надо продавать сувениры, менять деньги;

прокричал нам, что скоро поедем наверх, пировать, “отна минютошка”;

Федор Федорович смотрел поверх голов, словно был здесь один;

надмирен;

впрочем, сухо заметил:

— Адова работа, я б не смог... Суетно, не для русского...

Когда мы приехали на виллу “Аскания Нова” и барон стал к плите, ощущение напряженности не пропадало, хотя звуча ла прекрасная рождественская музыка и елка серебрилась в ог ромном зале, увешанном русскими картинами и фотография ми заповедника Аскания Нова (предки барона — ее истинные создатели, теперь, слава Богу, об этом говорят открыто).

12 О. Семенова — Кстати, господа, — сказал барон, переворачивая шипя щее мясо, — давайте заранее договоримся, что каждый из нас эти три дня будет готовить и мыть посуду в свой черед: сего дня — я, завтра и послезавтра — вы... Это, конечно, адова ра бота, суетно, но — ничего не попишешь...

И тут Федор Федорович хохотнул:

— Ну и слух у тебя, Эдуард! Я это тихо сказал в твоем офи се, да и народу было множество...

— Ах, Федор, мне это так часто говорили, что я эти слова скорее угадываю, чем слышу... Тычут папочкой Фальц Фей ном, забыв про мамочку Епанчину! И не хотят помнить, как мы с мамочкой и дедушкой голодали, как я зарабатывал на жизнь тем, что биль профессиональным гонщиком на велоси пед и чемпион Франции на гоночных авто... Сначала я жил, как все русские, Федор! Но когда я понял, что мамочка может умереть с голода, пришлось стать европейцем! Да, да, при шлось! Это ведь так сладостно удобно бить настоящим рус ским: мечтать, строить планы, грезить и софсем не работать...

А что такое самая трудная работа? Колоть дрова? Нет, это гим настика! Мыть пол? Физические упражнения... Работать — это придумать то, что даст прибыль... И я придумал! И получил за это деньги и титул барон!

— Ну и как же это было? — Федор Федорович наконец за интересовался, хоть и снисходительно.

Барон обернулся ко мне:

— Юлян, бери водку из мороза, русская, не какой нибудь “Попофф”.

Я достал бутылку из морозилки, мы сели за стол на застек ленной веранде, засыпанной мягким декабрьским снегом;

на лице Шаляпина младшего играли отраженные тени от пламе ни в камине, и поэтому он казался нежным, суровым и безза щитным Дон Кихотом;

барон, разлив водку в диковинные хрустальные рюмки на глоток, заметил:

— За всю жизнь я не выпил и бутилки алкоголь, професси ональный спорт требовал постоянной формы. Я не знаю, что такое табак, — он осуждающе посмотрел на наши с Шаляпи ным пепельницы, — поэтому за мной до сих пор бегают девки.

Я им начинаю рассказывать про то, как биль чемпионом, увле кусь, пробольтаю, что впервие выиграл приз в тридцать первом году, они хватаются за голову: “Когда?! Моя папа родился в тридцать третьем!”. Конец любви! Учу себя бдительности, мы все такие доверчивые болтуны, настоящие русские... Ну, с Бо гом, господа, за Рождество Христово!

Мы с Федором Федоровичем выпили, барон пригубил, не скрыв гримасы отвращения.

— Так вот, как же я стал богатым? — продолжил он. — По сле войны, когда американские туристы ринулись в поездки по Франции, Италии, Швейцарии и Австрии, я наскреб денег и отправился в Нью Йорк, к великому туристу Куку: “Хотите во зить свои стада — за те же деньги — не в четыре страны, а в пять?” — “Конечно! Но ведь это нереально!” — “Давайте при гласим адвоката и заключим договор: вы получаете пятую страну — бесплатно, а я — то, что продиктую в соглашении”.

И в присутствии юриста я продиктовал: “За остановку турис тов в княжестве Лихтенштейн я получаю от фирмы ‘Кук’ ис ключительное право на обмен валюты и приобретение суве ниров лишь в моем магазине”. Казалось бы, просто, но ведь с этого начался туристский бум в нашем княжестве, с этого на чался спортивный бум, я стал президентом нашего Олимпий ского комитета и был удостоен титула барона... Конечно, адо ва работа, но ведь благодаря этой суете я покупаю книги и картины, чтобы возвращать их мамочке России, правда, Юлян?

— За Россию, — тихо сказал Шаляпин, — пусть Господь будет ей в помощь...

И тут барон не пригубил, а выпил.

Шаляпин поглядел на меня и улыбнулся.

Барон облегченно вздохнул:

— Ну, слава Богу, господа, какое счастье, что мы сидим за одним столом в маленькой русской Аскании Нова!

После того как мы выпили по третьей, я сказал:

— Федор Федорович, а я в Москве с вашей сестрой был знаком...

— С Ириной? — он царственно повернул свою орлиную го лову. — Где встречались, в чьем доме?

— У Натальи Кончаловской...

— Я ее обожал, — лицо его помягчело, расслабилось. — Та кая душка, русская красавица... Мы ведь и в России встреча лись, и в Париже, в середине двадцатых, когда русские могли свободно путешествовать... И ведь никто не бежал, а?! — он горько засмеялся. — Кончаловские то всей семьей на Западе жили, Петр Петрович, Ольга Васильевна, Наташа и Миша...

Поработали — и вернулись к родным пенатам, что там ни го вори, а дым Отечества нам сладок и приятен...

— Какой у вас самый счастливый день? — спросил барон, когда мы перешли к камину, поближе к маленькой елке, укра шенной звездочками, свечками и блестками (привычных мне игрушек, которые наши дети затаенно достают с антресолей каждый год 31 декабря, когда в комнате сладостно и бездумно пахнет убитой елочкой, не было здесь).



Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 | 12 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.