авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 17 |

«Жизнь замечательных людей Зак. 11345 Ольга Семенова ЮЛИАН СЕМЕНОВ Москва Молодая гвардия 2011 ...»

-- [ Страница 11 ] --

— Отец подарил нам с Борисом игрушечный театр, — заме тил Шаляпин, — не помню, может и к Новому году... Сцена, кулисы, круг, занавес, — все что угодно можно было выделы вать... Думаю, и графика Бориса, как никак он много лет оформлял нью йоркский “Тайм”, и моя работа в синема нача лись с этого прекрасного, потерянного, увы, театра... Право, это был самый счастливый день в жизни, мамочка жива, отец — рядом, он всегда казался нам очень большим и суро вым, дом на Новинском бульваре, громадные деревья возле окон, теплый кафель печек, слуга Ваня — китаец с косичкой, мы его любили, нежный был человек, а кто то грубо пошутил:

“скрываете очередного штабс капитана Рыбникова”...

— Твое увлечение синема началось именно с того детского театра? — спросил барон.

Шаляпин пожал плечами:

— Никто так остро не ощущает неминуемое предвестье смерти, как дети. Разве у тебя не случалось такого ужаса? Осо бенно ночью, после молитвы, когда мамочка благословит, а ты лишь закроешь глаза, как в безотчетном страхе вскинешься с кроватки, потому что явственно увидишь смерть...

Барон вздохнул:

— Я голодал в детстве, поэтому не о смерти думал, а о хле бушке насущном...

...А я вспомнил “Пахру”, пионерлагерь “Известий”, вы жженный солнцем луг, кузнечиков, которые перелетали с мес та на место, и ужас — внезапный, до темени в глазах, старче ский какой то, безысходный, — когда во мне взорвался вопрос: “Неужели вся эта красота — вечна и будет тогда, когда я исчезну?!”.

Потом уже, много лет спустя, я проанализировал тот дет ский ужас, и мне сделалось стыдно за грохочущий эгоцент ризм, сокрытый в нем;

лишь с годами обреченность отъеди нения от жизни, от сухой травы, трепещущих кузнечиков распространилась на тех, кого любишь и за кого несешь от ветственность самим фактом своего существования на этой земле.

Между тем Шаляпин задумчиво продолжал:

— Именно тогда, в нашем большом, теплом и добром до ме, где было столько таинственных уголков, — нет их слаще и не будет уж никогда, увы, — я понял вдруг, что наш маленький детский театр — единственное спасение от страха перед тем неминуемым, что есть смерть... Ведь только актер проживает не одну жизнь, а десятки разных, совершенно неповторимых, он устает от них, его угнетает трагическая разность пережито го, смерть не страшна уже, в какие то моменты она даже же ланна, как отдых после трудного пути, сон под ивой, — мгно венный, отделяющий все, что гнетет, — раз и навсегда, до ино го качества бытия, на который обречена любая душа челове ческая...

...Федор Федорович хрустко потянулся, глухо закашлялся, сразу же потянулся за сигаретой, несмотря на моляще состра дающий взгляд барона:

— Устал, сил нет... Я ж сюда прямо со съемок, от Феллини...

— Да неужели?! — барон по детски удивился. — Того са мого?

Шаляпин усмехнулся:

— Другого пока нет... Как то раз я снялся у него — почти без слов — в роли актера Руджери, забыл уж об этом, как вдруг он меня снова зовет: “Ты будешь играть Юлия Цезаря!” — “Помилуй, Феллини, но я ведь совершенно не похож на него!

Вспомни портреты императора!”. — “Ерунда! Я снял тебя в ро ли Руджери, а тот играл Цезаря, поверь, я чувствую ленту за долго до того, как она снята!”. И я поверил. Вообще талантли вому человеку нельзя не верить, ты замечал?

— Замечал, — согласился барон. — Ты очень верно это подметил.

— Ну, хорошо. Пришел я в гримуборную, раздеваюсь, заку сываю — никогда не ем после того, как положен грим, можно сломать рисунок, — и тут мне приносят парик Цезаря. Кудри, представь себе! Льняные кудри! Я человек сдержанный, но тут не выдержал, швырнул на землю парик. «Да как же вам, италь янцам, не стыдно?! Неужели вы не знаете, что ваш император был лысый? Заставил себя постричь... Обкорнали... Ладно...

Приносят венок. Грубятина, сделано топорно, на голове не си дит, какая то детская игрушка, отец такое выбрасывал в окно.

Ему Головин не только рисовал костюм, он на примерке ря дом с портным стоял. Каждую складку проверял... Ну с, как раз я этот самый обруч переделал, а тут Феллини. “Как дела, Федор?”. — “Да разве можно надевать такой венок?”. — “Ах, черт с ним! Не трать попусту силы, он все равно свалится у тебя с головы во время убийства!” — “Нет, я хочу, чтобы Це зарь умер, как и подобает императору... В тоге... С венком на голове...”. Ты думаешь, он стал со мной спорить? Доказывать что то, как это принято в нашем театре? Да нет же! “Если тебе так хочется, умирай хоть в короне!”.

Словом, сидим, я жду команды режиссера, готовлюсь к ра боте, мизансцена разведена, а Брута все нет и нет... И вдруг приводят древнего старикашку! Представь себе мой ужас! Я го ворю Феллини: “Но ведь Брут был незаконным сыном Цезаря!

А этот старше меня!”. Возникла пауза, все затихло на съемоч ной площадке. А Феллини пожал плечами и спокойно заме тил: “Но ведь это не доказано, это же гипотеза”. Говорит, а сам где то далеко, просматривает свою ленту. Мою греческую фра зу, конечно же, при монтаже он выбросил, оставил всего два плана из тех десятков метров, что снимал, а фильм вышел ге ниальный... Я ж говорю, невероятный талант, выплескивание дара — штука мистическая, непознанная.

— Как все это интересно, — тихо сказал барон. — Да и рас сказываешь ты удивительно. Словно бы рисуешь. Я все вижу, право! И иногда, особенно если падает тень, становишься очень похожим на отца.

— На отца никто не может быть похожим. Кстати, вы знае те, кто написал лучший его портрет? — Коровин. В жилете отец стоит. Я его в дар Родине отправил. Коровин этот портрет за двадцать минут сделал, он ведь стремительно писал... Отец, помню, торопился в Питер, у него было двадцать ежегодных спектаклей в Большом и двадцать в Мариинке, собирал чемо дан, расхаживал по комнатам в жилетке, а Коровин: “Ну ка постой, Федор, я сейчас, мигом!”. И закончил ведь! Мы потом на вокзал ехали, шофер так вел мотор, что отец буркнул: “Гос поди, хоть бы разглядеть, обо что сейчас насмерть разобьем ся”. Как мог Коровин ухватить такое сходство без рисунка, ки стью, до сих пор ума не приложу! Между прочим, я еще один портрет в Россию привез. Самый, пожалуй, забавный. Дело было так: начал — в очередной раз — Коровин писать отца, и все ему не нравится, все не так. Решил замазать, а отец говорит:

“Погоди, дай ка мне кисточку”, — он ведь сам рисовал пре красно. Коровин отдал, но и у отца ничего не вышло. А тут ба рон Клодт пришел, тоже кисть взял, и тоже ничего не получи лось: Коровин стал нервничать. “Все, — говорит, — замажу”;

а тут в гости заглянул Серов, помолчал, взял кисть, сделал три мазка и сразу же поймал сходство, Коровин не хотел этот пор трет подписывать, говорит Серову, мол, это он сделал, тогда Серов взял да и поставил две подписи: “Коровин и Серов”.

Этот портрет всегда был с отцом, сначала на Новинском, по том в его парижской квартире, потом у меня в Риме, а сейчас снова в Москву вернулся.

— Да неужели?! Какое чудо. Ты записываешь все эти исто рии, Федор?

— Собираюсь сделать книгу.

— Нельзя медлить — под Богом ходим!

Федор Федорович снова вздохнул:

— Помню, Теляковский разрешил отцу поставить “Дон Карлоса”. Такого не было ранее, чтоб певец стал постановщи ком... Но Теляковский позволял отцу все. И, знаешь, отец так работал с певцами, что они поднялись до уровня настоящих драматических актеров. А это ведь почти невозможно. Тенор Любинский, который до того и двигаться не мог толком по сцене, так заиграл, что люди плакали в зале... Да... А после пре мьеры отец пригласил всех на Новинский, мамочка накрыла три огромных стола, народу набилось — тьма. Отец, помню, поднял первый бокал и, оглядев всех, сказал сурово: “Вы же всё можете, абсолютно всё! Но вы же лентяи!”.

Барон вздохнул:

— Обломов не в Цюрихе родился... Здесь помер бы в одно часье.

Шаляпин пружинисто поднялся (я ощутил потом, как он собирался перед тем как вальяжно, вневозрастно встать), по дошел к камину, поправил дрова — взметнулся столб черно красных искр, продолжил.

— Я помню, как отец режиссировал в Парижской опере...

Если кто мешает делу или пассивен — это тоже помеха — не важно, кто был, директор или дирижер, но спуску никому не давал: работа прежде всего. Помню, приведет с собою Корови на и Билибина, ругает так, что люстры дрожат: “Окно нарисо вал не там! Эта дверь будет неудобна певцу! Как в этой мизан сцене со светом работать?!”. Невероятно был требователен к окружающим, потому что прежде всего был требователен к се бе. Я тогда жил у него в Париже, он на моих глазах работал над Кончаком, Боже, как это было поразительно! Во всем методе Станиславского следовал, боготворил его, а тот учил: коли не знаешь, как играть роль, пойди к товарищу и пожалуйся...

Начнется беседа, потом непременно случится спор, а в споре то и родится истина. Вот отец и выбрал меня в качестве “това рища спорщика”. Начинали мы обычную нашу прогулку от Трокадеро, там поблизости его квартира была, спускались вниз, и как же он говорил, как рисовал словом! Он великолеп но расчленил образ на три составные части: каким Кончак был на самом деле, каким он видится зрителям и каким его надоб но сделать ему, Шаляпину. Он ведь грим Кончака положил в день спектакля, без репетиции, это ж немыслимый риск, гос пода! А почему он на это пошел? А потому, что был убежден в своем герое, видел его явственно... Сам себе брови подбрил, сам подобрал узенькие брючки и длинную серую рубашку, ни чего показного, все изнутри. Он и на сцене то появился нео жиданно, словно вот вот спрыгнул с седла, бросил поводья слугам, измаявшись после долгой и сладостной охоты. Прошел через всю сцену молча, а потом начал мыться, фыркал, обли вая себя водою, наслаждался так, что все в зале ощущали си ние, в высверках солнца студеные брызги... И обратился то он к Игорю не торжественно, по оперному, а как драматический актер, продолжая умываться: “Ты что, князь, призадумался?”.

Ах, какой тогда был успех, какой успех... Но я тем не менее ри скнул сказать ему после премьеры: “С театральной точки зре ния ты бедно одет”. Отец не рассердился, промолчал, а потом купил на Всемирной выставке красивый, бухарский халат.

Его то и надевал после умывания. Театр — это чудо... Надо, чтобы люди воочию видели, как Кончак из охотника превра щается в вождя племени, в могущественного хана... Он, отец, ведь ни в библиотеках не просиживал, ни к ученым за консуль тациями не ходил, он мне тогда оставил завет на всю жизнь:

“Искусство — это воображение”.

— Отец избрал тебя в собеседники, оттого что ты был моло дым голливудским актером? — спросил барон.

Федор Федорович досадливо поморщился:

— Да нет! Я был его доверенным лицом, неким Горацио!

Русский и еще интересуется историей, сын, наконец, со мной можно было говорить, как с самим собой... Да и вкусы одина ковы... Только раз я испытал некоторую дискомфортность, когда сказал, что цирк — развлечение не моего вкуса. Отец да же остановился от изумления. Долго молчал, а потом грустно промолвил: “В твоем возрасте я был потрясен цирком... Вот что значит воспитание”. Отец рос среди подонков общества, а я — благодаря его таланту — в цветнике... Впрочем, Дягилев как то меня поправил: “Не в цветнике, а в самом утонченном розарии”. Кстати, вы знаете, господа, что Серж Лифарь наме рен пустить к продаже пушкинские письма из дягилевской коллекции?

Барон медленно повернулся ко мне:

— Ты слышишь! Это ужас какой то! Надо ехать к Сереже, срочно, хоть завтра! — и не сдержал себя. — Федор, неужели прах Шаляпина будет и впредь покоиться в Париже?!

Шаляпин не шелохнулся, вопроса будто не слышал, только лицо стало еще более собранным, напряженным...».

На фотографиях той поры я вижу папу и барона, что то энергично доказывающих худому, с длинным печальным ли цом Федору Федоровичу.

В перерывах между дебатами они по очереди готовили ужин и прибирали дом. Папа с бароном больше всего любили мака роны по флотски, делали их мастерски. Раз барон поджарил бифштексы, а сковородку бросил в раковину, Федор Федоро вич, отвечавший в тот день за мытье посуды, грустно на сково родку посмотрел: «Как досадно, Эдуард выбрасывает столько замечательного жира — он был еще пригодился!». И у папы сжалось сердце от жалости и нежности к этому не избалован ному жизнью, трогательному старому человеку и он повторил слова барона:

— Федор Федорович, Шаляпина так ждут в России. Да, много у нас горестного, сплошь и рядом происходит то, что и объяснить то нельзя, но ведь память по Федоре Ивановиче только дома хранят, где же еще?!

Накануне Рождества 1982 года, когда валил снег, радостно перемигивались во всех домах Лихтенштейна разноцветные лампочки на елках, и дети, прижимаясь носами к холодным окнам, нетерпеливо ждали Санту с гостинцами, Федор Федо рович сделал папе и барону самый замечательный подарок, подписав следующий документ: «Я, Федор Федорович Шаля пин, ставший после кончины моего старшего брата, художни ка Бориса Федоровича Шаляпина, главою семьи Шаляпиных, даю мое согласие на перевоз гроба с прахом отца из Парижа на Родину. Моя сестра Татьяна Федоровна Чернова, урожденная Шаляпина, как мне известно из беседы с нею, также присое диняется к этому согласию.

Федор Федорович Шаляпин.

Документ составлен в Вадуце, столице княжества Лихтен штейн, 24 декабря 1982 года в резиденции барона Эдуарда фон Фальц Фейна, моего друга.

Свидетели подписания этого документа, барон Эдуард фон Фальц Фейн и писатель Юлиан Семенов, удостоверяют его подлинность».

Вспоминает барон Эдуард Фальц Фейн:

«Затем мы поехали в Париж, Ширак хорошо отнесся к идее, но сказал, что так как Шаляпин обожал Париж и парижане его до сих пор знают и любят, то необходим компромисс: мэрия дает разрешение на перезахоронение праха, но перед этим на доме на рю де Ло, где Федор Иванович жил, мы должны уста новить мемориальную доску. Так и сделали».

Советскую бюрократическую машину папа взял на себя.

Поскольку перезахоронения добились не красные бюрократы, а старый аристократ эмигрант и беспартийный писатель, то неожиданно «возникло мнение», что принимать прах «преда теля Родины» будет нецелесообразно. Пришлось обращаться к тому, кого отец ценил за светлую голову.

Вспоминает писатель Валерий Поволяев:

«Юлиан Семенов был человеком дела и чести. Однажды он приехал в Союз писателей. Я тогда работал секретарем правле ния. Отвечал за правительственную связь.

— Старичок, мне надо позвонить по вертушке, — сказал он мне.

— Звони.

Трубку на той стороне провода поднял не секретарь, не ре ферент, не помощник, не советник, а сам хозяин телефона.

— Юрий Владимирович, я только что прилетел из Парижа.

Вопрос о переносе праха Шаляпина окончательно согласован с родственниками и с официальными лицами Франции. Те перь нужно ваше согласие. Согласны? Я буду держать вас в курсе дела. Хорошо?

Разговаривал Юлиан с Андроповым, тогдашним руко водителем страны, Генеральным секретарем ЦК КПСС. Через некоторое время прах Шаляпина был перевезен в Россию.

Совершено это было с помпой, с высокопарными речами.

Юлиана же, который все это сделал, откровенно оттеснили в тень. Юрия Владимировича к этому времени уже не стало.

Именно Юлиану Семенову мы должны поклониться за то, что прах великого певца вернулся на Родину. Юлиана Семенова много раз пытались задвинуть в тень, но и в тени такие люди, как он, выглядят ярко. А Юлиан Семенов был ярким чело веком».

Да, ни папу, ни барона на церемонию перезахоронения не пригласили. Барон обиделся по детски, чуть не плакал. Папа, тоже задетый за живое, молчал — он умел держать свои эмо ции при себе, к тому же знал: «Нет пророка...».

8 декабря 1984 года.

Барон Эдуард фон Фальц Фейн.

Вадуц.

княжество Лихтенштейн.

«Мой дорогой Юлиан.

Уж очень долго от тебя не было никаких новостей! Наде юсь, что дела у тебя идут лучше. Здоровье — это самое главное в нашей жизни.

О перезахоронении Шаляпина. Ведь все это начали мы с сыном Федора. Я в Париже ходатайствовал в различных ин станциях, чтобы наконец было исполнено желание всех рус ских. И вдруг, не сообщив мне ничего, тело перевезли в Моск ву! Мне бы доставило огромное удовольствие присутствовать на погребении! Я больше не понимаю мир...

О Янтарной комнате. Я веду большую переписку и частые телефонные переговоры. У Георга* действительно нет больше средств, чтобы продолжать свои поисковые поездки, и я * Штайна.

единственный, кто оказывает ему финансовую поддержку.

Возможно, очень скоро мы придем к положительному ре зультату. Будет досадно, если все, что мы сделали, не даст ре зультатов.

О Петриковском*: до конца января я пробуду у дочери, не далеко от него. Скульптуры моего зятя пользуются большим успехом, что позволило ему купить для моей Людмилы пре красную виллу. Я собираюсь обустроить ей там сад и буду час то навещать Петриковского и Шагала. Надеюсь, что там все хорошо получится.

Желаю тебе и твоей семье счастливого Нового года!

Эдуард».

1985 год.

Алекс Москович.

19. рю де Пресбург.

Париж.

«Господин Семенов.

Мне стало ясно из Ваших произведений, что вокруг Вас со здалась группа, в которую входит барон Фальц Фейн, господа Штайн, Рапи и другие.

Эта группа поставила перед собой цель вернуть в Советский Союз ценности, украденные нацистами во время гитлеров ской агрессии. Я буду счастлив присоединиться к Вашей груп пе и лично содействовать этому благородному делу.

В качестве первого вклада (прошу Вас об этом проинфор мировать ассоциацию “Дружба” и Союз советских журналис тов) я купил за 28 000 франков два портрета писателей И. Бу нина и А. Куприна кисти Малявина и буду счастлив подарить их одному из музеев Москвы.

С глубоким уважением, Алекс Москович».

История поиска Янтарной комнаты богата как на необъ яснимые смерти, так и на загадочные персонажи. Одним из них был восточногерманский историк Пауль Энке. Как оказа лось позднее, Энке был полковником Штази. Восточногер манская разведка очень интересовалась поисками Янтарной комнаты и мечтала получать информацию из первых рук. Вот почему Энке познакомился с отцом и Штайном и вел с ними переписку.

* Русский эмигрант и колекционер — знакомый барона и Ю. Семе нова.

1984 год.

Доктор Поль Энке.

Берлин.

«Дорогой Юлиан Семенович!

Я узнал, что, возвращаясь из Южной Америки, ты заехал в Вадуц. Надеюсь, что большое путешествие оказалось успеш ным. Твоих читателей и меня, конечно, интересовало бы, на шел ли ты следы Мартина Бормана. Гамбургский “Штерн” опять опубликовал легенду (в связи с лживыми дневниками Гитлера): Мартин Борман все еще жив. Я сейчас прочитал пе реписку Бормана с его женой. Письма наглядно показывают психологию этого преступника. Сейчас один из моих друзей писателей сообщил, что он нашел Герду Борман в Италии и беседовал лично с ней. Он уверен в том, что эта женщина яв ляется супругой М. Б. Ты знаешь мое мнение о таких “сенса циях”... не объясняюсь...

В прошлом месяце Георг Штайн был в Центральном Госу дарственном архиве в Потсдаме. Он хотел установить связи с П. Келером, но тот был на Кубе. Так я стал его заместителем и научным руководителем Штайна. Беседа с Штайном длилась 4 дня. Он подробно рассказывал о своей работе и о найденных следах Янтарной комнаты, оказавшихся иллюзорными. Мы дали ему всю информацию о фактах полиции, которую он смо жет использовать при поисках в ФРГ.

Все таки очень жалко, что так называемый немецко не мецкий диалог и обмен мнениями о Янтарной комнате прово дился в Берлине, а не в Москве. Да, Россия в век космоса все еще далека...

У нас исследования продолжаются, так как все еще не ис ключено, что Янтарная комната находится на нашей терри тории.

Дорогой Юлиан, у меня еще одна просьба: “Комсомоль ская правда” опубликовала несколько глав твоей книги “Ли цом к лицу”. Можешь ли ты послать мне один экземпляр?

Я организовал для тебя один экземпляр моей книги о полиции ФРГ. Хотя книга написана несколько лет тому назад, она как раз во время правительства Коля актуальна. Как ты, наверное, из своего опыта можешь увидеть.

Герда и я были после отъезда Штайна в отпуске в Чехосло вакии. Там по телевидению показывали твой многосерийный фильм “17 мгновений весны”. Когда мы возвращались на ро дину, начали показывать 1 ю часть и по нашему телевидению.

Герда тебе предлагает организовать на нашем телевидении пе редачу и связать ее с поисками Янтарной комнаты. Идея хоро ша, т. к. Борман был, без сомнений, инициатором утайки Ян тарной комнаты. Половина населения ФРГ смотрела бы эту передачу. Подумай, пожалуйста, о таком мероприятии.

Я желаю тебе, дорогой Юлиан, твоей семье и всем твоим то варищам много новых успехов, счастья и здоровья.

С братским приветом».

Не знаю, каким образом Штайн догадался об обмане, но помню, что это вызвало у него настоящий шок: встретившись с папой и бароном, он страшно волновался. Поняв, что барон и отец так же, как и он, были «под колпаком» восточногерман ской разведки, Штайн успокоился и продолжил поиски, бла горазумно помалкивая теперь при встречах с восточными нем цами, но с арийской педантичностью информируя папу и барона.

23 мая 1985 года.

Георг Штайн.

Асхаузенерштрассе, 25.

Штелле.

«Мой дорогой Юлиан, мой добрый друг!

Это письмо, которое передал тебе барон Фальц Фейн, вы зывает новые вопросы. Между тем, как ты должен знать, наша статья в “Цайт Досье” о розыске Янтарной комнаты вызвала много откликов с новыми версиями, о которых мы оба теперь должны поговорить. Как ты смотришь на то, чтобы я в бли жайшее время приехал к тебе в Ялту? Я мог бы приехать в ию ле. Следы Янтарной комнаты ведут теперь на территорию ФРГ, где и будут продолжены поиски: шахты железной руды в ок руге Доннерсберг Кирххаймболанден на запад от Мангейма, Шпексер Майнц, руины замка Фалькенштайн, там также есть две руины, одна под Мангеймом и одна между Хам Регенсбург в Баварии. Кроме того, были начаты следующие поиски: ла герь Швебда при Ешвеге — место расквартирования герман ского имперского правительства, монастырь Банц при Бам берг — хранилище документов при государственном архиве в Нюрнберге. Обо всех этих поисках у меня будут сведения к концу июня.

Вместе с “Активен Фильм АГ” в Мюнхене мы намереваем ся снять документальный телевизионный фильм “Хищения произведений искусства в ходе Второй мировой войны”. Дого вор уже составлен и будет подписан на следующей неделе.

Я сам встречаюсь в начале июня в Северной Норвегии с члена ми норвежского движения Сопротивления, которые расска жут мне о выходе в море двух германских подводных лодок (тип, груз, размеры), вышедших из Лофотен в направлении Южной Америки. Может быть, мы могли бы встретиться там?

Это было бы тебе удобно: Мурманск находится рядом!

Если ты пригласишь меня в июле, я хотел бы посетить рай он Дагестана выше Дербента — страну “царя Шамиля”. Ну, на сегодня достаточно, позвони мне на ближайшей неделе, ста рина!

Твой ужасный Георг, но всегда твой добрый друг».

Добро — наказуемо, иначе не объяснишь трагедию, проис шедшую со Штайном. Он тратил на свои поиски всю пенсию, сбережения, в конечном итоге заложил дом и добился таки своего — целая партия уникальных икон из Печерской лав ры, пропавших из России во время войны, вернулись на Роди ну. Стоили они миллионы. Штайн не хотел никаких денежных вознаграждений, лишь попросил возместить расходы, с не мецкой аккуратностью составив смету: речь шла о двухстах тысячах марок — смешная сумма по сравнению с тем, что он дал России. Ему не ответили. Напрасно, пока судебные при ставы выносили из дома мебель, слал он отчаянные письма в Москву, советские чиновники забыли его, как забыли папу и барона при перезахоронении праха Шаляпина. Безжизненное тело старого смелого Георга было обнаружено в лесу с ножевы ми ранениями в животе и грудной клетке. Полиция заключи ла, что разоренный Штайн сделал себе харакири. Достаточно странный способ сведения счетов с жизнью для немецкого солдата.

А не подошел ли Георг Штайн лишком близко к разгадке тайны Янтарной комнаты? Или кого то слишком напугало но вое направление его поисков — Латинская Америка? Ведь ту да были вывезены ценности на сотни миллионов. Возможно, что отчаянный немец потревожил такое осиное гнездо, что по платился за это жизнью.

Архивы Штайна по просьбе отца выкупил и подарил Рос сии барон. Более они о них ничего не слышали. А в отцовских архивах сохранились письма «липовых» очевидцев и реальных свидетелей, планы подземелий, бункеров, карты и много вся кой всячины. Блестяще рассказал о поисках Штайна, папы и барона Виталий Аксенов в книге «Дело о Янтарной комнате», сам отец «отчитался» перед читателями в увлекательной книге «Лицом к лицу», поэтому добавить тут нечего. Но думается мне, хоть их поиск не увенчался успехом, в том, что в Питере изготовлена комната новая, такая же прекрасная, есть заслуга и этой замечательной тройки альтруистов. Умение отдавать да но не каждому — это привилегия добрых и сильных, Божий дар. Жаль только, что за счастье отдавать приходится так доро го платить. И жаль, что у нас подчас создают героев из тех, кто ничего героического не сделал, и целенаправленно замалчива ют тех, кто творил по настоящему добрые, нужные дела, всю жизнь руководствуясь не указаниями партийных бонз, а потом пожеланиями заморских «благодетелей» (как иные «герои»

перевертыши), но всего лишь любовью к России.

Я не жалею, что отдал, И то, что потерял — ко благу, Лишь только бы листок бумаги, А там хоть грохота обвал.

Центростремительность начал Уступит место центробежью, Так дюны шири побережья Предшествуют чредою зал.

Я не обижен ни на тех, Кто оказался слишком резким, Духовно крайне бессловесным, — Ведь мир подобен сменам вех.

Когда легко отдать кумира, Когда нетрудно позабыть, И то, что не было, что было:

В чреде мгновений — эры прыть.

Отчаянье — плохой советчик, На дне бокала истин нет, Осмыслен лед сквозь грязный глетчер, А жизнь людей — в тени планет.

В ГОРАХ МОЕ СЕРДЦЕ...

«В горах мое сердце» — так называется грустный папин рассказ. В нем он описывает несколько дней, проведенных в Закопане, в семейном пансионате, пропахшем свежевыпечен ным хлебом и кофе, у старенькой хозяйки с седыми буклями.

Отец приехал туда после журналистского визита Варшавской кардиологической клиники. Он ходил с главврачом по детско му отделению и смотрел на крохотных младенцев с голубыми ноготками и губами — все они были обречены.

Отрывок из рассказа Юлиана Семенова «В горах мое сердце»:

«Огоньки в горах уже не перемигивались, над Закопане ле жала тишина, и только где то далеко звенели бубенцы. Когда я лег в холодную постель, то вдруг почувствовал себя так, как од нажды дома, тогда я сидел ночью один и работал.

А передо мной стоял черный телефонный аппарат. Я позво нил приятелю и спросил:

— Ты знаешь мой новый номер?

— Нет.

Он записал.

— Пока, — сказал я и положил трубку. А через минуту он позвонил мне и спросил:

— Добрый вечер, старина, как поживаешь?

— Спасибо, уже лучше. А ты?

— А я, как всегда, хорошо. Спи.

Мне тогда стало спокойно и здорово после его звонка.

А сейчас я лежал, смотрел на горы и пытался уснуть. В дверь тихо постучали.

— Доброй ночи, пан, — раздался голос старенькой хо зяйки.

— Доброй ночи, пани! — ответил я, улыбнувшись, и сразу же уснул».

Из дневника Ю. Семенова 1963 года:

«Когда ехали мы из Бугров и за окном был черно белый снег, и бело черные деревья, и черное небо с рыжими звезда ми, я почему то вспомнил прошлый год, этот же февральский месяц, и вспомнил, как мы с Юрой Казаковым и Юрием Ос носом ехали из Польши в Чехословакию. Такие же были осле пительные снега, и такое же гулкое высокое небо, и такая же тишина вокруг, сонная тишина, но не в поезде, а в маленьком автобусе, в котором мы ехали от границы.

Приехали мы ночью в Татранский заповедник. Высоко в го рах фешенебельный отель. Где то далеко далеко под нами све тятся крохотные огоньки городка. Воздух, как хвойная ванна, весь пронизан запахом леса, снега и тишины. Мы поставили чемоданы и решили пойти перекусить. Было что то около две надцати.

В этом отеле отдыхали разные люди. Тут была финка с доч кой, несколько англичан, много немцев, организованных, как батальон, и вот — мы. Англичане сидели в большом холле, ря дом с рестораном, стайкой;

женщины вязали и разговарива ли, не глядя на вязанье, мужчины сидели, вытянув длинные ноги, и смотрели себе на колени. Странный ракурс — я пробо вал смотреть себе на колени;

по моему, это удивительно скуч но. Финка — необыкновенно женственная, белая, спортивно го толка — была здесь вместе с дочкой, у которой подозрение на туберкулез. В ней был какой то совершенно точный сколок ремарковской героини.

Мы сели за низенький столик втроем. Настроение у нас с Казаковым было какое то звонкое, электрическое. В Польше нам заплатили очень много денег. Мы красиво — по шляхет ски — пили, сидели с писателями и редакторами до утра в ноч ных ресторанах, вознося и драконя и мировую, и современную литературу. И вся эта наша поездка шла некоей музыкальной фразой: тихо, громко, еще громче, совсем громко, невозмож но громко.

Денег у нас в Чехословакии, на границе, было очень мало.

А у Юры Осноса — ему 50 лет — у него все время подерги ваются веки и сводит лицо тиком. Причем чем дольше мы еха ли, тем больше его сводило тиком. Мы с Казаковым понима ли, что смеяться над этим нельзя, но мы смеялись, смеялись до хрипоты, и он сам помогал нам в этом. У Осноса — идефикс.

Перед отъездом жена ему написала на двух страницах, что ему надо купить (жена его — совсем молоденькая женщина, вдвое моложе его). Ему там денег нигде не заплатили, и поэтому ни чего из поименованного в списке Оснос купить не смог — ему на жизнь не хватало. Тогда он, старый теннисист, загорелся од ной идеей, он был маникален в этой идее: мечтал купить скар петки, то есть шерстяные носки, необходимые при игре в тен нис. Мне кажется, что даже в ювелирных магазинах, не говоря уже о продуктовых и аптеках, он всюду задавал свой сакрамен тальный вопрос: “Прошу, пане, не имеете ли вы скарпеток?”.

У Казакова начинались судороги, когда он слышал слово “скарпетки”. И вот здесь, в Татрах, Оснос, желая сэкономить свои скудные валютные сбережения, но стараясь сохранить при этом ту долю львино светской элегантности, которая во обще то его определяет, попросил подошедшего официанта:

— Попрошу вас два очень крепкого чая.

— Какой изволите? Может быть, египетский?

— Египетский, — согласился он.

— С вареньем розовым?

— С вареньем розовым, — согласился Оснос.

А мы с Казаковым попросили:

— Дайте ка нам двести граммов водочки и пару бутылок пива.

Когда мы пили водку и запивали ее пивом, Оснос, прихле бывая черный чай, смотрел на нас с животной завистью. А ког да принесли счет, мы с Казаковым начали кататься по креслам от хохота: оказывается, египетский чай считается здесь дели катесом и необыкновенно дорог. Так что двойной заварки чай вышел Осносу в два раза дороже, чем наша водка с пивом.

Когда мы поднялись наверх, к себе в номер, Оснос устроил нам с Казаковым истерику. Он кричал нам:

— Все равно вы обязаны купить мне шерстяную рубашку!

Почему мы обязаны, почему именно шерстяную, понять никто не мог, но в Праге мы ему купили две шерстяные ру башки».

Горы папа любил всегда, несколько раз вывозил всю семью в Домбай, но на горные лыжи впервые встал поздно, в 49 лет, в Швейцарских Альпах. Толчком послужило интервью со ста рым нацистским преступником штандартенфюрером СС Кар лом Вольфом. Прозрачноглазый крепкий старик, лично под писавший приказ об уничтожении в газовых камерах 150 тысяч славянских и еврейских женщин, детей и стариков, заявил тог да, что собирается в горы — кататься на лыжах. И отец, только благодаря высокому журналистскому профессионализму в те чение всей встречи сдерживавший себя от желания вмазать на цисту хорошенько, с яростью подумал: «Этот фашистский гад каждый год ездит кататься на горных лыжах, а я не умею?!»

И уже через неделю отец, на какой то маленькой горнолыж ной станции в Альпах, с решительностью пастора Шлага обу вался в тяжелые горнолыжные ботинки. Его понесло по скло ну, и он врезался в «горнопляжницу», спокойно загоравшую в шезлонге. Напугал ее, в кровь разбил себе нос. Тогда и дал се бе слово научиться кататься. Начал, вернувшись в Союз, в Ба куриани в 1982 году. Затем он почти всегда выбирал Домбай, где останавливался в отеле у Магомета Конова и Юры Примы.

Там собиралась большая разношерстная компания. Нейрохи рург, академик Коновалов, кинооператор с «Мосфильма»

Игорь Бек, молоденькая актриса Александра Яковлева с мужем и двумя детьми, известный в те годы в Москве Валера Барунов, поставлявший западные видеоновинки всем знаменитостям, до черноты загоревший старый физик, начавший кататься еще в 1960 х, которого, несмотря на преклонный возраст, знакомые звали Санечка, и несколько коренастых бородатых мужичков, похожих на гномов: — все в дорогих спортивных костюмах, тя желых перстнях, с холеными женами — столичные валютчики.

Раз один из них — самый коренастый — не приехал. «Чалится парень?» — авторитетно спросил отец остальных. Уважитель ные крепыши в унисон закивали головами: «Чалится, Юлиан Семенович, — и с гордостью добавили: — Старшенький его тоже утюжить пошел у “Националя”, мы за ним приглядыва ем!». Папа не пользовался их профессиональными услугами — у него, несмотря на бандитские замашки ВААПа, забиравшего у писателей 99 процентов гонорара за заграничные публика ции, набиралось достаточно долларов на валютном счете: ро маны о Штирлице печатались с большим успехом в США, Ан глии, Испании и Франции;

но искренне им симпатизировал, не квалифицируя их деятельность как преступную. Он спра ведливо считал и писал, что, намеренно запрещая дело наибо лее толковым и предприимчивым, государство само толкает их в валютную спекуляцию и теневую экономику, а значит, и ви нить кроме системы некого. Зато жалел, что у нас не введена публичная смертная казнь за изнасилование или убийство ребенка. Первым узнавая от друзей — сыщиков с Петровки — об этих жутких преступлениях, обычно очень миролюбивый, жаждал крови: «Четвертовать бы пару раз на лобном месте убийцу и насильника — другим подонкам неповадно станет!».

Просыпался отец в горах затемно, еще раньше обычного, прокурив до синевы номер, правил рукописи, привезенные из Москвы, потом пил настой трав: зверобой, шиповник, груд ной сбор — сам его придумал, свято верил в целебность, а по сле натягивал джемпер, темно синий лыжный костюм, и мы отправлялись к подъемнику.

В феврале в горах почти всегда солнечно, небо так лазурно, что даже вода в лужах на извивающейся змеей мокрой асфаль товой дороге становится голубой.

Тают огромные сосульки, свисающие с крыш деревянных домиков, разбросанных по склону, в воздухе тянет дымком и талым снегом, а в шум ветра, гуляющего среди высоких сосен, вплетается простенькая песенка синичек. Идти трудно: ботин ки, висящие на шее, тяжелы, лыжи режут плечо. Отец останав ливается, прищурившись, глядит на солнце:

— Ночью шел снег. Склон сегодня замечательный, поката емся на славу. Вперед.

— Я устала. Жарко.

— И не думай снимать джемпер, пар костей не ломит. И, кстати, способствует похудению. Я тебе уже говорил — нет ни чего прекраснее преодоления самого себя. Вперед!

По канатке поднимаемся к вершинам. Кругом только пере ливающийся на солнце снег. На склоне красным, синим, зеле ным сверкают костюмы лыжников. Они спускаются коротень кими зигзагами, такими стремительными, что снег за их спинами взмывает маленькими буранчиками. Надо съезжать и мне. Я — новичок, на горном жаргоне «чайник».

— Валяй, Кузьма, бесстрашно. Не размахивай палками и не отклячивай попу.

Спускаюсь из рук вон плохо, трусливо приседая и подолгу выбирая место для поворота. Дождавшись, пока я останов люсь, отец отталкивается палками и не спеша съезжает сам.

Без пижонства аса, без судорожности новичка, по боксерски собравшись, достойно. К полудню, когда солнце начинает не щадно жечь, и глаза, если не надел темные очки, слезятся и горят, будто засыпанные песком, мы возвращаемся в отель.

Вечером отца заваливают приглашениями. Иногда удается от вертеться, чаще — соглашается, «неудобно обидеть людей, приготовили стол». Гудит он до полуночи, накачиваясь люби мой «Смирновкой», произнося потрясающие, каждый раз но вые тосты, отплясывая с поклонницами в баре. Добравшись до номера, обваливается в постель. Стаскиваю с отца, спяще го, ботинки, прикрываю дверь его комнаты (иначе не заснуть, храпит он по богатырски). Полнолуние. В холодном лунном свете заснеженные горы таинственно, нереально красивы.

Поблескивают голубым ледники. Звезды близки и ярки — за втра будет солнечно, а значит, мы снова пойдем на самый верх...

Когда идешь в крутой вираж И впереди чернеет пропасть, Не вздумай впасть в дурацкий раж.

Опорная нога — не лопасть.

Когда вошел в крутой вираж И лыжи мчат тебя без спроса, И по бокам каменьев осыпь, Грешно поддаться и упасть.

Прибегни к мужеству спины, К продолью мышц, к чему угодно.

Запомни: спуски не длинны, Они для тренажа удобны...

Иди в вираж, иди смелей, Ищи момент врезанья в кручу, Судьба еще готовит бучу Тем, кто Весы и Водолей.

И наконец опор ноги, Буранный снег под правой лыжей, И солнца отблеск сине рыжий, Но самому себе не лги.

Не лги. Иди в другой вираж, Спускайся вниз, чтобы подняться, Не смеешь просто опускаться, Обязан сам с собой сражаться, Чтоб жизнью стал один кураж, Когда смешенье света с тенью Несет тебя, как к возрожденью, А в снежный пелене — мираж.

В Карловарских горах, в 1985 году папа пишет пронзитель но грустную вещь «Научный комментарий о последних днях Владимира Маяковского». Это четвертое произведение в се рии «Версии», но оно настолько точно и ярко передает состо яние поэта, что, когда я перечитываю его, у меня неумолимо создается впечатление, что это не версия вовсе, а документаль ная запись всего происходившего с Маяковским в далекие ап рельские дни 1930 года. Под очарование «Научного коммента рия» попала не я одна.

1988 год.

Василий Иванович Катанян, кинорежиссер.

«Уважаемый Юлиан Семенович!

Мы очень внимательно прочли Вашу “Версию 4”, и хочет ся Вам сказать, что это, по моему, единственное правдивое и точное изображение последних дней поэта*. Я, вообще, про тивник прямой речи исторических персонажей, но здесь это сделано художественно, и всему веришь. Да так оно и было.

После школьных сочинений Никулькова или Ал. Михайлова это, на мой взгляд, первое немемуарное сочинение, достовер * В. Маяковского.

ное, насыщенное персональной тревогой, передающее безвы ходность и безысходность.

И — впервые — никакой пошлости в отношении с женщи нами (у него пошлости не было, разумеется, пошлость была у тех, кто писал об этом). И документальное послесловие — на конец то!

Спасибо Вам. И откуда Вы все это знаете?

Если Вы будете это переиздавать, то свяжитесь со мной, я Вам дам много интереснейшего материала и фото, которые Вы при желании сможете использовать. У отца описана вся “Опе рация ‘Огонек’” — с письмами протеста, с борьбой, с ворон ковщиной и фальсификацией, с Симоновым и Сусловым...

Будем рады, если Вам это пригодится.

С интересом читаем, вырывая друг у друга, Ваши “Ненапи санные романы”.

И последнее: “Невы” у нас нет, нам дали почитать. Нет ли у Вас экземпляра? Мы собираем всё. Если нет, то не страшно, мы сделаем ксерокс.

Еще раз спасибо. С пожеланиями успеха и здоровья.

Инна кланяется.

Уж вечер, облаков померкнули края. 20. 3. 88. ХХ век нашей эры».

МУХАЛАТКА С начала 1980 х годов папа все чаще наведывался в Крым, в Ялту, где в отличие от Абхазии ему удавалось избегать шум ных пиршеств. В Ялте отцу легко дышалось и радостно рабо талось.

Вспоминает журналистка Татьяна Барская:

«В августе 1982 года в Доме творчества Союза писателей, как всегда, был полный аншлаг. Этот литературный Олимп хранил память о Паустовском, Маршаке, Фадееве, Твардов ском, Луговском, Каверине, Окуджаве, Вознесенском. Легче назвать тех, кто тут не бывал. Проходя мимо нашей редакции газеты “Советский Крым” (ныне “Крымская газета”), которая размещалась тогда на полпути от Дома творчества к набереж ной, писатели непременно к нам заглядывали, приносили от рывки из будущих книг. Мы их печатали на традиционной ли тературной странице “Воскресное чтение”.

Юлиан Семенов появился неожиданно. Он вообще оказал ся непредсказуемым. Экспромт, импровизация были свойст венны его натуре. Этим он был интересен и привлекателен.

Накануне взволнованный фотограф Валерий Махинько рас сказал мне, что встретился на Ялтинской киностудии с Семе новым и сфотографиловал его! На следующий день во дворе редакции появился плотный комплекции бородатый человек в рубашке защитного цвета с большими карманами на груди, из которых выглядывали авторучка и пачка сигарет. Представил ся: “Юлиан Семенов. Прошу любить и жаловать”. Все после дующие годы нашего с ним общения и сотрудничества были верны этому призыву: любили и всегда жаловали. На протяже нии многих лет на страницах нашей газеты печатались главы из его будущих книг, над которыми он работал в гостинице “Ялта”, в Доме творчества писателей, в санатории “Россия”.

Все гонорары просил перечислять в Фонд мира. Вскоре Семе нов стал своим человеком в городе. Он вникал во все пробле мы, связанные с развитием туризма, культуры, музеев, в част ности очень близко к сердцу принимал судьбу Ливадийского дворца. Предлагал создать при нем Центр международных ис следований “Восток — Запад”.

...На читательскую встречу с Юлианом в кинотеатре “Са турн” в декабре 1982 года собралось более тысячи зрителей. Он появился на сцене легко и стремительно. Контакт с залом воз ник мгновенно. Его слушали, затаив дыхание. Ни один вопрос не остался без ответа. Любимой формой общения оставался диалог. Зрители даже не подозревали, что перед ними стоит че ловек с температурой 39о, простуженный, буквально за не сколько минут до встречи поднявшийся с постели. Когда мы, организаторы встречи, пришли к нему в Дом творчества и уви дели, в каком он состоянии, стали уговаривать перенести ее на другое время. Он решительно сказал: “Ни за что! Ведь там же собрались люди!”. Помимо писательского таланта он еще об ладал огромным даром любви и уважения к людям, какого бы звания и положения они ни были...

Поражали его общительность, открытость, неуемная ра ботоспособность и вместе с тем какая то моцартовская лег кость. Юлиан будто жил вне времени. И я не удивлялась, ког да в двенадцатом часу ночи раздавался телефонный звонок и он, хриплым голосом произнеся свою обычную фразу: “Зна чится так”, начинал диктовать поправки к очередной газетной публикации».

В 1983 году папа написал в Ялте третий роман из цикла «Версии» — об убийстве Столыпина.

Вспоминает актер Лев Дуров:

«В отеле “Ялта” я оказался однажды в постели Семенова.

“Зайди ко мне!”. Зашел. Огромный номер и огромная дву спальная кровать болотного цвета. Вокруг этого болота груды книг и исписанной бумаги. “Ложись, — сказал он мне, — так как сидеть негде”. Юлиан ложится рядом и спрашивает: “Хо чешь, я тебе прочту несколько глав из книги о Столыпине?”.

И начал читать. Это было безумно интересно. Художествен ное историческое исследование. Сколько материала перело патил! И эти груды книг были маленькой толикой его источ ников.

Три дня я провел в номере Юлиана. Он читал мне “Столы пина”. В доме отдыха “Актер” меня считали исчезнувшим, а когда я вернулся, то честно сказал: “Три дня провел в постели Юлиана Семенова”».

...В Крыму папа старался вести правильный образ жизни:

избегал компаний, мало ел, не курил. Без сигарет он продер жался два года, что было для него — заядлого курильщика — настоящим подвигом. А бросил он курить вот почему. Раз в Германии, в Лиссеме, ночью, отец очень отчетливо услышал во сне суровый мужской голос: «Дурак, брось курить, детей си ротами оставишь!». Проснулся в холодном поту, решил, что услышанное — совет свыше, и наутро о сигаретах забыл. Про должал бегать трусцой, причем некоторые пробежки отлича лись оригинальностью.

Вспоминает актер Лев Дуров:

«Я снимался и жил в доме отдыха “Актер”. При этом регу лярно ходил в гостиницу “Ялта”, в которой был бассейн.

И вот однажды, только я спустился по лестнице, увидел пробегающего таким мелким мелким шажком в трусах и май ке Юлиана Семенова. Мельком взглянул на меня и бросил через плечо: “Левочка, присоединяйся”. Я почему то присое диняюсь и таким же мелким шажком бегу по бетонной до рожке.

“Я каждое утро бегаю трусцой. Ты бегаешь?” — обращается он ко мне. Смущенно говорю, что нет. “Вот теперь будешь бе гать”. Итак, мы бежим, а он говорит: “Сейчас добежим до па латки, а потом побежим в обратную сторону”. И только мы подбегаем к палатке, оттуда моментально “высовываются” два фужера с апельсиновым соком. Юлиан комментирует: “Так, принимаем коктейль ‘Юлиан Семенов’ и бежим обратно”.

Я начинаю пить и понимаю, что это не совсем апельсиновый сок, а сок с чем то очень крепким! Но рассуждать некогда — надо бежать в обратную сторону. Так, а обратная сторона где кончается? Правильно, у той же палатки с коктейлем “Юлиан Семенов”. Не помню точно, сколько кругов мы сделали, но мне сделалось уже совсем жарко, а чувствам — возбужденно».

...Папа проводил в Крыму больше времени, чем в Москве, и встал вопрос о приобретении там жилья. Ни один человек в Союзе не имел права покупать собственность в союзной рес публике. Живешь в РСФСР, значит, дом в Крыму купить не мо жешь.

А уж если купил, то изволь отдать государству московскую квартиру и прописаться на Украине. Папа же, мечтая о даче под Ялтой, совсем не хотел терять жилье в Москве. В конечном итоге он стал первым и, думаю, последним человеком, добив шимся двойной прописки. Началась эпопея с покупкой дома в Мухалатке.

Вспоминает актер Лев Дуров:

«Когда после “горячительной пробежки” Юлиан сказал мне: “Меня там кое кто ждет в номере, и я надеюсь, что ты примешь участие в одном деле”, об отказе с моей стороны не могло быть и речи. В номере его действительно ждал человек крупных габаритов с огромным портфелем*. Увидев его, Юли ан скомандовал: “Едем покупать дачу!”. Втроем мы сели в ма шину и поехали в Алупку. Товарищ с портфелем был директо ром карьера, приятелем Юлиана, приглашенный, так же как и я, поучаствовать в одном деле. Наконец мы подъехали к како му то зданию с часовыми. Нам козыряют и открывают ворота.

Далее коридоры, кабинеты, в одном из которых произносится:

“Товарищ Семенов, все в порядке, все оформлено, печати есть, подписи есть, пожалуйста!”. Вручаются какие то документы.

В ответ произносится “Спасибо” и начинается обратный ход по коридорам. Все это сопровождается бесчисленным козыря нием и демонстрируемым почтением. Садимся в машину и едем в деревню Мухалатку. Оказывается, мы были в каком то “компетентном органе”, без санкции которого в то время в Крыму невозможно было ничего ни купить, ни продать. Оче видно, оказать услугу для Юлиана Семенова, который доста точно серьезно и много писал о работниках этих органов, им было весьма приятно.

И вот мы выезжаем в Мухалатку, образно говоря, на руины бывшего дома. Продавец руин, по лицу давно и сильно пью щий мужчина, просто счастлив был избавиться от своей не движимости. Он с радостью подписывает бумаги, а подошед шие представители местной власти тоже ставят свои подписи.

При этом последние говорят: “Только, товарищ Семенов, вы знаете... Вы должны придерживаться параметров вот этого...

вот этих... этой руины. Вы не имеете права расширяться”.

Я, вспоминая наш прием в “компетентном доме”, ожидаю от Юлиана полного разворота и в словах, и в действиях, а он без паузы, твердо так: “Хорошо. Пойдем вверх!”. Не знаю, во сколько этажей он выстроил дом в Мухалатке, но главное — вверх, а не вширь. По закону, а не по беспределу.

На обратном пути в гостиницу мы встретили на шоссе по нурую группу киношников, снимавших какой то фильм с участием Андрея Миронова. Стоп! Юлиан выскакивает из ма шины и залихватски командует: “Вперед! Танки вперед! Кава лерия вперед! Ура! И потом все в корзину!”. Киногруппа опе шила, оживилась, а Юлиан тут же прыгнул в машину и сказал:

“Поехали!”. Я только в зеркальце разглядел в недоумении рас * Крымский друг Ю. Семенова Василий Шайдук.

ставленные руки Андрея Миронова. Когда приехали в “Ялту”, в огромном портфеле нашего коллеги по экспедиции оказа лись не бумаги, а много вкусного и веселящего».

Извивающаяся среди дубов, лавров и кипарисов узкая гор ная дорога, крошечные покосившиеся домики, крик петухов на рассвете, притворно сердитый лай собачонок и молчаливые старухи в стоптанных кроссовках на босых, коричневых от за гара ногах, копошащиеся на огородах, — вот она, деревня Му халатка, называемая еще Олива.


Дуров был прав, дом не мог превышать по размеру крохот ную, еле заметную в зарослях лопухов и малины руину — 22 квадратных метра. Негусто, если учесть, что папа мечтал о столовой, кабинете и трех спальнях! Но самое печальное выяс нилось позднее: вверх идти тоже было нельзя! Жили то, как он горько шутил, в «Нельзянии». Отец почесал в затылке, вспом нил свое любимое: «Что не запрещено, то разрешено» — и на шел таки выход из критического положения, прибегнув к ма гическому термину «нежилое помещение». Так на плане первого этажа будущего дома возникли одна жилая комната в 22 метра и две маленькие мастерские (на самом деле кухня столовая и кабинет), а низенький второй этаж с тремя неболь шими комнатками прошел, как книгохранилище. Сейчас то туристы, заходящие в дом (десять лет назад я открыла его для бесплатного посещения), умиляются: «Батюшки, такой был знаменитый писатель, а как скромно жил!». Но тогда это было невиданной роскошью! И как же эмоционально объяснял па па строгим товарищам из бесконечных комиссий, бюро и уп равлений, что без мастерской и книгохранилищ писателю «ни как нельзя», и как же радовался, когда те, многозначительно помычав, поставили желанные закорючки в нужных бумагах и планах и благополучно отбыли со стопками «мгновений»!

И тут началось самое страшное — стройка. Насколько отец был проницателен в построении сюжета и хитросплетении интриг, настолько наивен и доверчив в строительных делах.

Возле него появился полковник Беликов, одновременно воз водивший в Форосе огромный гостиничный комплекс для партийной верхушки — с джакузи, бассейнами, мраморными плитами и прочими буржуазными излишествами. Папе из этих роскошеств не перепало ничего, кроме рабочей силы. Под на чалом Беликова находилось бесчисленное множество солдати ков из стройбатов. Сам же Беликов подчинялся, в обход воен ным и партийным иерархиям, одному человеку — своей жене Валентине. Ее он уважал, любил и панически боялся. Мадам Беликова носила высокие прически и яркие платья с выреза ми, щедро обнажавшими грудь, в строгости воспитывала дочь и постоянно ездила с шофером на мужниной «Волге» раски нуть картишки к старой мухалаткинской гадалке Раисе Алексе евне Вензель. Поняв, что папа будет клиентом непривередли вым и щедрым, Беликова (в молодости штукатур) решила тряхнуть стариной, облачилась в серый комбинезон и возгла вила стройку в Мухалатке, с уверенностью маршала Жукова ко мандуя подчиненными мужа. Отсутствие строительных навы ков заменялось у солдатиков молодой энергией и энтузиазмом:

из кругленьких сумм, выдаваемых папой Беликовым, что то перепадало и им, и трудились они подчас с излишним рвением.

В результате дом построили на века, но глупо и бездарно.

Кирпичные стены оказались толщиной в метр, окно в кухне столовой — крохотным, вагонка на потолке была прибита ог ромным количеством гвоздей — десятки блестящих шляпок сияли по центру каждой доски, печка не грела, потолок в «ки нохранилище» оказался так низок, что, входя, мы чуть не сту кались об него головами. По настоящему хорош был только камин в кабинете — высокий, выложенный бело синими из разцами, и вид из окна: кипарисы, море и цепь гор.

На небольшом, очень крутом участке за домом папа сделал пять бетонных террас, сразу же посадил на них яблони, череш ни и персики, а в маленьком дворике перед домом — две паль мы, кипарис, вьющийся виноград и розы. Все это немедленно принялось, зазеленело, закустилось и заблагоухало, и казалось, что небольшой домик, завитый виноградом, стоял здесь с не запамятных времен.

Папа был в Мухалатке абсолютно счастлив. Нисколько не переживая из за неказистости дома, он его моментально об жил, на стенах развесил фотографии Хема, Кармена, Шаляпи на, Шпеера, барона Фальц Фейна, хвалебные письма Симено на, Хаммера, Джона Стейнбека и Юрия Бондарева в рамочках, картины Дарьи, расписные тарелки, шпаги, пистолеты и но жи. На камине расставил любимые сувениры: обломок амери канского самолета из Вьетнама, бумеранг из Австралии, копье аборигенов с отравленным наконечником, огромный рог с ин крустацией и деревянную фигурку монаха в плаще, горестно облокотившегося на посох. Установил по всему дому полки с книгами. На втором этаже на таких же полках красовались ряды светившихся на солнце банок с вареньем. Его варила ху денькая, по старушечьи сморщенная соседка Елена Констан тиновна, (для всей деревни — Леля), не расстававшаяся с «Бе ломором». Леля стала папиной «домоправительницей» — так он ее называл, не терпя выражение «домработница», и блестя ще вела хозяйство, а также занималась садом. Леля обожала поддать, но на работоспособности ее это никак не отражалось.

Дом сверкал чистотой, на широченном, во всю небольшую кухню дубовом столе каждое утро стояли свежий букет выра щенных ею цветов и тарелка только что собранных персиков и черешни.

Папа проводил в Мухалатке часть весны, лето и осень. Мы приезжали на летние каникулы. Он встречал нас, сияющий, загоревший, в шортах и шлепанцах на перроне в Симферо поле, усаживал в свою длинную желтую «Вольво» (когда та одряхлела, поменял на оранжевый «жигуленок») и вез по вос хитительно солнечной трассе, мимо беззаботно зеленевших виноградников, не догадывавшихся о грозящей им вырубке — начиналась борьба с алкоголизмом. В дверях дома встречала Леля, в переднике, крепко целовала, обдав перегаром. Радост но скакал коньком горбунком Рыжий. Этого толстого щенка с большими лапами — помесь волка и овчарки — подарили па пе пограничники. Трогательный комочек быстро превратился в огромного пса, с поджатым по волчьи хвостом, светящими ся голубыми в темноте глазами и черным — признак злости — нёбом. Преданный отцу, к нам с сестрой он относился снисхо дительно покровительственно и иногда, чтобы показать рас положение, начинал не больно, но очень щекотно покусывать ноги — искал блох. «Рыжий, прекрати немедленно!» — визжа ли мы, и пес, со скорбным недоумением поглядев нам в глаза, шумно вздыхал и, обиженно ворча, укладывался спать в углу комнаты.

День в Мухалатке начинался рано. На рассвете истошно кричали петухи, потом слышалось неторопливое постукива ние копыт по асфальту — это вела на горное пастбище корову хозяйственная соседка Тамарочка, позвякивали ведра соседа Миши Леднева: он нес воду с родника, потом яростно мела узенькую улочку дворничиха Люба Люба (муж по пьянке избил ее раз так сильно, что она помешалась и повторяла любое сло во два раза, с тех пор деревенские и прозвали ее Люба Люба).

Папа вставал в шесть часов утра, гулял в горах с Рыжим и са дился за письменный стол. Когда жил один, к морю не спус кался, но ради нас брал пишущую машинку, кипу чистых лис тов и ехал в Форос. Разумеется, у отца был пропуск на пляж партийных бонз, но он предпочитал сидеть на лодочной стан ции, за белым пластиковым столом, под большим зонтиком, специально для него установленным местными ребятами. Там было так тихо, что слышимо перекатывалась галька в малень ких шипучих волнах и поскрипывали сосны, чуть покачиваясь на теплом ветру. Наработавшись, отец вставал, заходил по ко лено в море, с брызгами нырял и долго плыл под водой, а вы нырнув, шумно, как морж, отфыркивался.

Закончив очередную вещь, устраивал отдых: приезжали крымские друзья — директор гостиницы «Ялта» Владимир Михно, директор карьера Василий Шайдук (он сыграл роль директора завода в «Противостоянии»), Георгий Авраамов — директор образцового винодельческого совхоза — делал такое вино, что западные виноделы приезжали перенимать передо вой опыт. Раз заскочила Пугачева и спела на два голоса с Лелей любимую папину песню «Летят утки и два гуся». Гостивший тогда барон (неисправимый дамский угодник) косился на мо лоденькую Аллу Борисовну и горестно вздыхал — рядом очень некстати сидел ее муж Болдин.

По утрам Эдуард Александрович загорал за домом на тер расе, под персиковым деревом, довольно приговаривая: «Это место — рай небесный», после обеда уезжал осматривать крымские достопримечательности — папа постарался устро ить ему интересные экскурсии, чтобы хоть как то загладить хамство советских чиновников, не пригласивших барона на перезахоронение Шаляпина. Отец то к такому отношению привык, его власти «отшвыривали» не раз, а Эдуарду Александ ровичу сие было в новинку.

13.06.1985 года.

Генеральному директору Крымского «Интуриста» тов. Мих но В. В.

ГАРАНТИЙНОЕ ПИСЬМО «Настоящим гарантирую оплату экскурсионных поездок по Крыму барона Эдуарда фон Фальц Фейна, который был гостем Госкоминтуриста в Москве и Ленинграде, а здесь, в Ял те, является моим гостем.

Его благодарная работа по возвращению культурных цен ностей, принадлежащих нашей Родине, его финансирование исследовательских работ по изысканию мест укрытия наших ценностей легли в основу моей книги “Лицом к лицу”. На до бро надо отвечать добром: именно поэтому я и беру на себя его содержание в Крыму.

С глубоким уважением, Юлиан Семенов».

К ночи заходил поддатый сосед Коля Дацун. Худой, по пе тушиному жилистый, с падающей на глаза прядью седых во лос, он подсаживался к столу, после третьей рюмки довери тельно шептал: «Юлианчик! Брат во время войны без вести пропал, а теперь вот в Японии объявился. Фирму открыл, стер вец, машины делает», “Дацун” назвал, помоги связаться». Вер нувшись в свой домик, Коля добавлял еще, залезал в трусах на крышу, раскидывал сухие руки и, глядя в звездное небо, хрип ло кричал на всю деревню: «Ити вашу мать, сейчас полечу!».

Папа счастливо улыбался: «Рассея».

В свободное время отец с удовольствием принимал участие в жизни деревни, выступал судьей в спорах между жителями, всех мирил и проводил политинформацию для молодежи.

Я уже говорила о папиной сумасшедшей любви к нам, дочкам.

Иногда из за этой любви, в сочетании с его богатой фанта зией, происходили казусы. Самый смешной приключился в Мухалатке. Напротив нас жил все лето с семьей профессор Се галов — хирург из Симферополя. Его сын — Миша, студент медицинского факультета, безнадежно влюбился в Дарью и ре шил меня задобрить, чтобы в дальнейшем получить союзника.


— Ольга, — непринужденно сказал он раз, — после обеда мы идем с друзьями в заброшенный парк Гамалею, ты знаешь, это в трех километрах, хочешь с нами?

— Очень! Только спрошу у папы.

Папа сидел в кабинете в клубах густого сигаретного дыма и печатал на машинке.

— Пася, можно мне в парк с Сегаловым?! — прокричала я с порога в смог.

— Да да, — ответил папа, поглощенный работой и, как я позднее поняла, не расслышавший вопроса.

Обойдя парк и прослушав Мишину лекцию о его истории, вся компания решила отдохнуть у костра и зачарованно гляде ла на красно голубые язычки пламени, лизавшие сухие ветки можжевельника. В горах темнеет рано — в семь вечера мы за тушили костер и потихоньку пошли в сумерках домой. Вдале ке послышались крики и топот солдатских сапог. «Что это за шум?» — встревожились Мишины друзья. «Учения, — авто ритетно пояснил он, — загоняли солдатиков». Над нашими головами пролетел вертолет и, перекрывая его рев, раздался на весь лес папин зычный голос: «Оленька а а! Миша а а! Ребя та а а!». Залаял Рыжий.

В сгустившейся темноте мы разглядели быстро приближав шегося к нам папу с ружьем наперевес, Рыжим на поводке и еле поспевающую за ними Лелю. «Да вот же они, Юлиан Семе нович, целые, живые!» — закричала она, первой нас разглядев.

«Где же вы были?! — сердите басил папа. — Я всех военных по ставил на ноги, авиацию задействовал, вас ищут солдаты, я так за вас волновался!». Миша с ошарашенной компанией пере глядывались: часы показывали начало девятого... Оказыва ется, полностью поглощенный работой папа толком моего вопроса не расслышал, а когда оторвался от машинки и обна ружил мое «исчезновение», страшно испугался. Года за два до этого из крымской колонии сбежали двое опасных преступ ников и долгое время скрывались в местных лесах. Потом их благополучно поймали, но папа инцидент запомнил. Сразу за работало богатое писательское воображение: «Новый бандит ский побег, вся компания в заложниках... Финки, угрозы, кровь! О ужас, дочь в опасности! Может быть, уже убита». Тут и последовала «массовая мобилизация».

В километре от нас, на правительственной даче в Нижней Мухалатке, каждое лето отдыхал Андрей Андреевич Громыко и однажды пригласил папу с нами на ужин. Особняк в центре сада показался мне огромным. Громыко в легких брюках и ру башке встречал отца на пороге. Рядом стояла его жена, светив шаяся доброжелательностью. Мы прошли с Андреем Андрее вичем по бесконечным залам с лепными потолками в большую столовую. Казенная мебель дом очень портила, но ужин, при готовленный опытным поваром, был хорош, и атмосфера уста новилась веселая и непринужденная. Папа, как всегда, не за мечавший, что ел, весь вечер держал стол, в то же время успевая «вытягивать» нужную информацию для будущей книги (гото вился тогда к «Экспансии» — продолжению серии о Штирли це, оказавшемся в Латинской Америке).

Громыко, опытнейший дипломат, долгое время работал по слом в США и рассказывал много интересного о том времени.

Он был человеком с юмором, вкусом и хорошо, а главное — сам написал свои мемуары. Вспоминается смешной эпизод, опи санный Андреем Андреевичем. В бытность его в Америке один тамошний крупный политик озабоченно заявил в публичном выступлении: «Америка должна больше думать о маленьких странах, об их интересах и проблемах. Вот, к примеру, мы сов сем не уделяем внимания небольшому государству Юнеско!».

В Крыму Громыко ценили за демократичность. До сих пор старожилы с ностальгией вспоминают, как он пешочком хо дил играть с отдыхающими в волейбол в соседний санаторий:

ни охраны, ни машин с мигалками... При проездах Кучмы и его свиты движение на трассах полностью останавливали, загоняя машины на обочины и держа людей под палящим солнцем по три четыре часа. В кустах, через каждые сто метров, стоял сол датик в полной боевой готовности — не дай Бог кто на драго ценного президента покусится...

То же происходило и при борце за все украинское Ющенко (почему то, правда, отдавшего собственных детей в элитную американскую школу, где большинство предметов велось на английском, а вовсе не на мове). К сожалению, нет изменений и при президенте Януковиче.

...Когда Громыко не стало, папа, узнав, что его похоронят на Новодевичьем, грустно заметил: «Обманули». — «Поче му?» — не поняла я. «Андрей Андреевич хотел лежать только у Кремлевской стены, и ему это в ЦК обещали».

Папу, помимо огромного количества несправедливостей и несуразностей с живыми, удивляли несуразности с усоп шими.

К примеру, он не мог понять, почему у Кремля оставлен Вышинский: «Это то же самое, что закопать там Гиммлера!».

...А времена потихоньку менялись — еще далеко было до перестройки, но в гнилостной атмосфере застоя нет нет да и чувствовалось дуновение ветерка первых изменений. Читате ли политизировались, рос интерес к детективному и полити ческому роману. И однажды к папе приехала из Ташкента мо лоденькая ученая филолог Тавриз Аронова, решительно заявившая, что собирается писать диссертацию по его творче ству. Проштудировав все произведения отца, она заключила, что он — живой классик детективного и политического жанра и заслуживает внимания научной общественности.

Вспоминает кандидат филологических наук Тавриз Аронова:

«На первую встречу с писателем я не шла, а буквально лете ла, обуреваемая каким то сумасшедшим восторгом и ощуще нием, что вот он то меня поймет, поддержит, подскажет, на правит, но главное, оценит результаты моей предварительной работы. Мною были собраны и обработаны сотни статей, очерков, газетно журнальных публикаций о детективах и по литических романах, которые хоть и не считались высокой ли тературой, но были настолько увлекательны и любимы наро дом, что нуждались в объективной научной оценке.

На встречу я пришла не одна. Меня сопровождал мой науч ный руководитель Алексей Васильевич Терновский. Настоя щий ученый, воплощавший лучшие качества русского интел лигента: высочайшую порядочность, редкое благородство, действенную, а не слезливую доброту, энциклопедические знания, такт и какую то совсем несовременную по советским меркам кротость.

По дороге мы условились, что говорить в основном будет Алексей Васильевич, а я, так сказать, на подпевках. Ни страха, ни неуверенности я почему то не ощущала. Было безумно ин тересно.

13 О. Семенова Юлиан Семенов встретил нас подчеркнуто вежливо, но в его лице мы не заметили ни малейшего интереса ни к нам, ни к моей, такой замечательно смелой (с моей безапелляционной точки зрения) идее. Даже Алексей Васильевич считал эту за думку слишком дерзкой, хотя и интересной. Сам Юлиан Семе нов, похоже, не испытывал никакого желания подобрать хоть какие то эпитеты к моему проекту. Он равнодушно слушал, кивал, отвечал на вопросы, оставаясь при этом несколько от страненным. Я совсем пала духом и, понимая, что заколачи ваю последний гвоздь в крышку гроба, в котором уже лежала моя идея мечта, вдруг ринулась в бой с самим Семеновым.

Я категорически отказывалась принимать его мягкое недо верие, скепсис и полное отсутствие каких либо эмоций. Это был не тот Семенов, образ которого угадывался во всех его книгах, каким я его видела в телепередачах. Мой эмоциональ ный взрыв неожиданно помог мне. Писатель вдруг включился в разговор, отбросив свое меланхолическое недоверие. И, за жигаясь каким то внутренним азартом, торопливо заговорил.

Как же он говорил! Сколько страсти, любви и трепетной нежности, ненависти и разочарования, тоски и едкой иронии, веры и усталого безверия прозвучало тогда. И мы, слушая его, ужасались и негодовали, печалились и оскорблялись, хохотали и не верили, улыбались и верили, любили и ненавидели, рас творялись и отторгали, взмывали в восторге и камнем падали вниз. Это было какое то почти осязаемое единение душ. Ког да мы прощались, он, чуть улыбаясь, сказал: “Что ж, милое ди тя, пиши, а вдруг и получится”...»

Папа, конечно, не случайно не выказал заинтересованнос ти в начале встречи. В душе то он очень радовался появлению молодого, умного и энергичного сторонника, но одновремен но и тревожился. Не та весовая категория. Каково будет девоч ке идти «против течения»? Не заклюют ли матерые идеологи ческие костоломы?

Головастенькая аспирантка, азартно начавшая работу над диссертацией, оказалась «первой ласточкой». Буквально через несколько недель в доме появился представитель «тяжелой артиллерии» российской критики. И тоже из за политическо го романа.

Вспоминает писатель Лев Аннинский:

«Ранней осенью 1983 года на заседании редколлегии жур нала “Дружба народов” главный редактор Сергей Баруздин в свойственной ему манере объявлять важные новости как бы между прочим обронил:

— Журналу в отделе публицистики необходим материал о важности в наше время жанра политического романа.

Я решил, что могу пропустить эту реплику мимо ушей. Во первых, я работал в отделе публицистики, а не в отделе крити ки. Во вторых, жанр политического романа мало интересовал меня как объект анализа, но вызывал что то вроде аллергии.

И в третьих, когда я слыхал оборот “в наше время”, уши мои захлопывались почти автоматически (теперь такую реакцию у меня вызывает выражение “на сегодняшний день”).

— Мне удалось договориться, что у нас на эту тему высту пит Юлиан Семенов, — продолжал Баруздин. — Юлиан со гласился принять нашего корреспондента... Сергей Алексее вич покосился на меня. Я изобразил внимание. Он закончил нарочито скучным голосом....Но поставил одно условие: что бы в Крым съездил побеседовать о жанре политического рома на Лев Аннинский. Раздался общий хохот: члены редколлегии кинулись поздравлять меня с поездкой на курорт в самый что ни на есть бархатный сезон. Я дисциплинированно поломался и пошел оформлять командировку. Через несколько дней я со шел с поезда и стал осматриваться. Вагон был хвостовой и ос тановился далеко от здания вокзала. Народ схлынул, перрон опустел. Похоже, меня никто не встречал. Вдруг из за какой то привокзальной постройки вынырнул сверкающего вида автомобиль (теперь сказали бы “иномарка”) и с победным ры ком подскочил, как мне показалось, по рельсам прямо к дебар кадеру. Я успел разглядеть на капоте эмблему “вольво” прежде чем того, кто сидел за рулем, но и не разглядев его, я понял: за рулем Семенов. Мы обнялись, и “вольво” рванула.

Осенние красоты Южного берега понеслись перед глаза ми, как в кино. Попутные машины Юлиан обдирал, не цере монясь. На сиденье рядом с ним лежал полосатый милицей ский жезл, как я понял — подарок благодарных почитателей, незаменимая палочка выручалочка на крутых крымских по воротах.

Через полчаса Юлиан показал мне свой только что достро енный (но не совсем до конца) дом. По стенам висели портре ты — от Сименона до Шпеера. В столовой хлопотала дочь Юлиана художница Дарья. Во дворике сидел возле конуры на толстой цепи огромный пес, имя которого я уже запамятовал.

Этот пес поразил меня тем, что днем спокойно сидел в ошей нике, иногда скуля от “невозможности освободиться”, ночью же преспокойно и самостоятельно освобождался и бегал, где хотел, а под утро влезал в ошейник добровольно и тоже само стоятельно и далее изображал роль узника. Но это — детали.

Нам надо было сделать с Юлианом главное: диалог о полити ческом романе. Я предложил начать так: “От чего я оторвал вас?”. Он мгновенно понял и подхватил игру:

— Почему “вас”? Разве мы не дружим? “Вас” — это для дипломатов.

— Хорошо... От чего я оторвал тебя?

— От пишущей машинки. Только что вернулся из поездки в Западную Европу. По прежнему занимаюсь проблемой про павшей Янтарной комнаты и сотен тысяч экспонатов из на ших музеев.

— Это будет политический роман?

— Как пирог ни называй, только в печь поставьте.

— Я бы хотел назвать пирог по имени. Меня интересует твое отношение к политическому роману как к жанру совре менной литературы.

— Политический роман — дитя эпохи научно технической революции. Радио, телевизор в каждом доме. На полках — по литические биографии. До дыр зачитываются книги Труханов ского и Молчанова, “Августовские пушки” Барбары Такман, книга адмирала Кузнецова “Накануне”. Все эти бестселлеры нашего времени, как и ожидаемая всеми “Международная па норама”, как еженедельник “За рубежом”. Сегодня перелет за двенадцать часов из “Шереметьево” в Манагуа — реальность.

Меня волнуют не жанры, а скорости. Вековые страсти челове ка в пересчете на новые скорости. Я боюсь литературоведения с его окостеневающими на глазах формулами.

— Но все таки, считаешь ли ты жанр политического ро мана (то есть жанр, в котором традиционная романтическая “интрига” — история индивида, история душ, история выде ленной из общего потока конкретной человеческой жизни сопоставлена не просто с “достоверным фоном”, но с карти ной политической жизни нашего времени), считаешь ли ты этот жанр принципиально новым или видишь его предшест венников в истории литературы? Почему ты уверен, что совре менности нужен именно этот жанр?

— Я в этом уверен, потому что исхожу из того, как лучше воплотить структуру современной реальности, а не из того, в каком жанре это сделать. Главное, завоевать читателя. Как в каждом случае удобнее, эффективнее, так и делаешь, а какой при этом получается жанр, пусть решат критики. “Интрига” “интригой”, а политическая реальность нашего времени обя зательна.

— Но предшественников своих литературных ты можешь назвать? Ориентиры у тебя есть?

— Разумеется. Джон Рид, “Десять дней, которые потрясли мир”. Михаил Кольцов, “Испанский дневник”. Что поражает у Рида: описывая революционную борьбу, он ставит друг перед другом достойных противников. При всей своей тенденциоз ности (без которой не может быть политического писателя) Джон Рид сохраняет объективность, и поэтому ему веришь.

Михаил Кольцов тоже отлично знает, на чьей он стороне. Но и он не знает, не хочет знать готовых ответов на сложнейшие во просы реальности. Он анализирует, он доискивается причин, он — как медик — выслушивает действительность и ставит ей диагноз: точность его диагнозов я мог в какой то степени про верить сам, когда в 60 е был в Испании и интересовался ее проблемами. Тогда я оценил Кольцова как политического пи сателя: он великолепно почувствовал структуру политическо го сознания своего времени, он дал художественное исследо вание политической реальности. И дело не в том, роман ли это, или поэма, или очерк — дело в чувстве реальности, которая в наш век насквозь политизирована.

— Стало быть, предшественников современного политиче ского романа вовсе не обязательно искать среди романистов.

— Именно! Я их и нахожу среди поэтов и драматургов. Ве личайшим политическим писателем был Шекспир: “Король Лир” — трагедия огромного политического темперамента, пронизанная интересом к человеку, осуществляющему себя именно как “существо политическое”. Пушкин был величай шим политическим поэтом.

— А “История Пугачева”? А “Капитанская дочка”? Что те бе все таки ближе?

— И “История” и “Капитанская дочка”: и там и там он по литический художник, хотя в “Истории” тончайшим образом придерживается исторических фактов, а в “Капитанской доч ке” соединяет вымышленных героев с историческими фигура ми Пугачева и Екатерины. Дело опять же не в эффекте такого “жанрового соединения”, а в том, что у Пушкина между сторо нами политического конфликта идет серьезная борьба, и каж дый чувствует себя правым, так что Петруше Гриневу действи тельно приходится решать, с кем он, а не присоединяться к готовой правоте одной из сторон.

— Само соединение реальных исторических фигур с вымы шленными не предвещает ли у Пушкина современный худо жественный тип романа?

— Предвещает, но почему только у Пушкина? “Война и мир” — величайший политический роман, где историческое соединено с вымышленным: все дело в том, что и вымышлен ное у Толстого исторично по внутренней задаче.

— Где же начало политического романа в европейской ли тературе?

— Начало пусть ищут историки литературы. Я думаю, что и в античности можно найти образцы художественно политиче ского письма. Хотя установки на увлекающее читателя дейст вие у тогдашних политических авторов не было.

— Зачем же тебе эта внешняя установка?

— Старый спор! Теперешнего читателя — массового, заня того, надо завоевывать. Надо его держать и покрепче! Нужна интрига, нужна тайна, нужно расследование. Роман обязан быть очень интересным. Альберт Бэл, латышский прозаик, не побоялся назвать свой роман “Следователь”, не побоялся чи сто детективного сюжета, хотя речь там идет о глубоких и се рьезных вещах: и герой, и автор размышляют над историей страны.

— Кого бы ты назвал из современных писателей, чьи рабо ты лежат в русле политического романа?

— Замечательными политическими писателями я считаю Владимира Богомолова и Василя Быкова. А знаешь, какая ли ния делает политическим роман Бондарева “Берег”? Линия Княжко! Выстраданная убежденность человека, прошедшего войну, прошедшего через ненависть к немцам, утверждающе гося в необходимости добра, в необходимости диалога с нем цами. Это история современного политического сознания.

В “Буранном полустанке” Чингиза Айтматова очень важно постоянное стремление писателя подняться “над горизон том”, увидеть событие с глобальной точки зрения: эта тенден ция точно передает ситуацию современного человека, кото рый чувствует, как уменьшился земной шар. Я назвал бы Алеся Адамовича, автора “Карателей”. Колоссально важен опыт Льва Гинзбурга, автора “Бездны” и “Потусторонних встреч”: — этот автор поистине болен политическими проблемами — отсюда и художественная убедительность его работ. Но почему мы ищем узкие жанровые аналогии? Я, например, считаю сегодня одним из самых политических художников поэта Ивана Драча.

Считаю таковым поэта Олжаса Сулейменова, поэтов Андрея Вознесенского и Егора Исаева, поэта Евгения Евтушенко.

— А прозаика Евгения Евтушенко?

— Нет, поэта! Именно поэт Евтушенко, с моей точки зре ния, придал современной литературе эффект непрерывного, живого, острого отклика на политическую реальность, и этот непрерывный отклик обозначил судьбу лирического героя.

— Валентин Распутин назвал роман Евтушенко “Ягодные места” агитационным. Тебе не кажется, что это определение перекликается с определением “политический роман”?

— Не кажется... Мне не надо, чтобы меня “агитировали” за готовые истины. Мне надо, чтобы автор искал истину вместе со мной, исследовал современные структуры, откликался на вопросы, еще не имеющие решения. Здесь то и лежит главный внутренний признак политического романа: не в том, что речь идет о политике, а в содержании “речи”.

— Так, может быть, дело просто в качественном уровне письма? Может быть, всякая отлично написанная вещь сего дня с неизбежностью окажется художественным исследовани ем политического сознания?

— Вовсе нет. Василий Белов, например, пишет отлично и широко читается, но я считаю его художественный мир непри частным к жизни современного политизированного человека.

Этот мир слишком замкнут в своем местном своеобразии, они ориентирован на такое замыкание.

— А если взять западную литературу? Тут какие ориентиры?

— Дюма отец, “Три мушкетера” — блистательный полити ческий роман своего времени.

— Нет, поближе.

— Габриель Гарсия Маркес. “Сто лет одиночества”.

— Жорж Семенон?

— У Сименона есть прекрасный политический роман “Президент”.

— А цикл о Мегрэ?

— Опять ищешь “жанровые параллели”? Да, серия рома нов об инспекторе Мегрэ — пример художественного пости жения сегодняшней насквозь политизированной реальности.

Но для этого постижения вовсе не обязательно иметь в осно ве сюжета криминальную интригу. Хотя я предпочитаю ее иметь.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.