авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 17 |

«Жизнь замечательных людей Зак. 11345 Ольга Семенова ЮЛИАН СЕМЕНОВ Москва Молодая гвардия 2011 ...»

-- [ Страница 13 ] --

Потом принц говорит о французской литературе, велико лепно трактует Рабле и посвященные ему работы Анатоля Франса. Сейчас принц говорит, как филолог. Он цитирует Раб ле в подлиннике, он сравнивает итальянский, испанский, французский языки и латынь. Обороты его речи парадоксаль ны и изящны. Я понимаю, почему даже враги относятся к нему с почтительным уважением: воистину один из самых просве щенных интеллигентов Юго Восточной Азии — руководитель народа, сражающегося за свободу и мир...

Если во Вьетнаме американские бомбардировщики чувст вуют себя теперь отнюдь не так вольготно, как в первые дни агрессии (недаром в Таиланде в барах на военных базах вошел в моду “смертельный коктейль” под названием “Миг 21” — шампанское с водкой!), то здесь, в Лаосе, где нет того шквала заградительной противовоздушной обороны, который так пу гает американских летчиков во Вьетнаме, ВВС США упражня ются в бессмысленной жестокости. Действия американской авиации здесь нельзя расценить иначе, как продуманную под готовку лаосцев к рабству. Днем ревут реактивные смертонос цы, ночью надсадно, как бормашина у стоматолога, нудит в черном звездном небе “АД 6”. Этот подолгу вертится на одном месте, прежде чем сбросить свой груз бомб, и в отличие от “Ф 105” и “тендерчифов”, тщателен в выборе объекта бомбо метания. Однажды ночью мы пробирались по узенькой лощи не в скалы, где сейчас расположена школа. В кромешной тьме ночи плавали зеленые светлячки и надрывно трещали цикады.

Если бы не комиссар охраны Сисук, вышагивавший впереди с автоматом на груди, то и светлячки эти, и цикады, и громад ное тихое звездное небо — все это походило бы на Кавказ.

И кажется: вот вот повернешь за скалу — и замелькают впере ди огоньки селения, и веселый горец скажет: “Гамарджоба, ге нацвале, ругу рахар”, и поведет тебя на освещенную террасу дома, и нальет стакан вина, приглашая к неторопливой бесе де. Мы действительно свернули за выступ скалы и увидели вы соко в горах красный огонь костра, видимо, жарили оленя, чтобы не разводить костер утром: дым в голубом небе заметен издалека, особенно сверху. Одновременно с этим багровым светом высоко в скале мы услыхали поначалу далекий, но все время приближающийся звук “АД 6”. Комиссар охраны Сисук обернулся и крикнул по цепи:

— Фонари!

И мой товарищ Понг Сурин Фуми, и Ви Лай выключили фонарики, а Сисук вдруг неожиданно громко закричал, сло жив ладони рупором:

— Эй, в пещере, костер тушите!

Его там, видимо, не слышали: сидят себе люди у костра.

Смотрят завороженно, как выстреливают острые красные ис кры в ночную тьму, как жар ломает хворост и как обжаривает ся, запекаясь розоватой корочкой, оленья нога.

Самолет теперь ныл уже где то совсем рядом. Сисук стащил с груди автомат и выпустил очередь метров на сорок выше ко стра, полыхавшего в пещере сине багрово, дымно и жарко.

Я увидел, как вокруг костра заметались зыбкие, расплывчатые тени людей. Пламя на мгновение сделалось очень ярким, а по сле в том месте вырисовался жутко зеленый провал темноты, — так бывает, если долго тереть закрытые глаза, после их резко открыть, — и в это же время в мир пришел новый звук, знако мый мне с августа 45 го.

Сисук что то крикнул, видимо, велел ложиться, мы, попа дав, успели чуть отползти от тропы к скале, и в это время зем ля дернулась словно от острой боли, громыхнуло сразу в не скольких местах, — сработало эхо, стало на мгновение мертвенно, сине светло, будто бы сверкнули сотни магниевых фотовспышек.

Я запоздало закрыл глаза и открыл рот: в горных лощинах, где кидают тяжелые бомбы, были случаи, когда от взрывной волны выскакивали глазные яблоки и рвались барабанные пе репонки, — но Сисук уже поднялся, проворчал что то вслед улетевшему самолету и сказал:

— Можно идти, он улетает...

Так что, как я убедился, у ночных “АД 6” точность бомбо метания исключительная: где есть огонь, там, значит, еще жи вут люди — это и бомби! Самыми первыми жертвами “АД 6” во время их ночных налетов стали буддистские храмы: люди приходили туда ночью, весь Лаос сейчас живет ночью, а “точ ные” американские летчики кидали свои тонные бомбы на эти огоньки света в храмах. Бнха Ки Кэо, глава ассоциации будди стов в провинции Самнеа, рассказал мне о том, как авиация США воюет с религией. В пагоде Бан Бан в Самнеа шла служ ба. В это время налетели “АД 6”. Они сначала сбросили осве тительные ракеты. Стало светло и холодно. Бонза Ин Тхонг и пять молодых монахов начали уводить верующих в убежище.

Они в общем то не очень верили, что будут бомбить: хотя аме риканские летчики и христиане, но все равно они верующие люди — нельзя бомбить храм бога, даже если он имеет иной цвет кожи, нежели чем у Христа. Но когда стало особенно светло, самолеты сбросили тяжелые бомбы. Бонза Ин Тхонг и пять монахов были убиты, десять молившихся, не успевших спрятаться, тяжело ранены. В провинции Самнеа за последнее время разрушено 26 пагод, разбито 1660 будд — каждый из них принадлежит не только Лаосу, эти произведения народного искусства, имеющие двухтысячелетнюю историю, принадле жат мировой культуре. Во время бомбежек только в провинции Самнеа было сожжено более девяти тысяч бесценных буддист ских рукописных текстов, по истории восточной медицины, философские трактаты, ботанические наблюдения, собирав шиеся столетиями. В провинции Луанг Прабанг разбиты две старинные пагоды, памятники мировой культуры. — это Ват Там Нханг и Мыонг Гноу;

в провинции Луанг Там Тха разбито восемь пагод.

...Девочку зовут Тонг Лыонг. Ей 13 лет, она учится в 3 м классе. Тонг Лыонг говорит чуть хрипловатым голосом:

— Мы кончили заниматься, и учительница нам сказала, чтобы мы поиграли возле пещеры. Стали играть в то, как чис тят рис. Играли, а в это время они прилетели. Мы успели забе жать в пещеру, а девочка На Ли И очень испугалась и не успе ла, она упала на землю, когда засвистела бомба, и заплакала.

Бомбы взорвались, и На Ли И закричала, потому что ее рани ло в ногу осколком. Я побежала к ней и стала ее поднимать, и взвалила на спину...

— Они больше не бомбили? — спрашиваю я.

Девочка с ужасом бросает взгляд своих громадных глаз на низкий потолок пещеры и отвечает.

— Бомбили. Они после сбросили фосфорные бомбы около входа в пещеры...

Дым от фосфорных бомб медленно вползает в пещеру. Это тяжелый, удушающий дым, и страшен он в первую голову де тям: они слепнут и теряют сознание. Погибало по десять чело век в классах, в пещере. Учительница не может найти детей — тяжелый белый газ, как вата, стелется по полу.

— Мы сначала выбежали, а после я услыхала, как там кри чит Буи. Он ослеп. Он очень маленького роста и сразу ослеп и упал. Я его вытащила из пещеры, а здесь они снова начали ки дать фугасы...

— Какой был самолет?

— Их было два. “Эй Ди”.

Маленькая девочка волновалась, терзая свои руки, хрусте ли суставы пальцев (это не только нервное: из за того, что аме риканцы загнали людей в мокрые пещеры, детишки стали бо леть острым ревматизмом).

...Да, они хотят подготовить людей к рабству, иного выво да я не мог для себя сделать. Но есть хорошая пословица: “Кто посеет ветер, пожнет бурю”, она имеет прямое отношение к варварской практике американского империализма в небе и на земле нейтрального Лаоса. Они уже пожинают бурю. В се редине января войска Патет Лао нанесли сокрушительный удар по Намбаку (неподалеку от Луанг Прабанга), по плац дарму для нападения на районы, контролируемые Нео Лао Хак Сат. Войска, вооруженные, обученные, экипированные американцами, — их более шести тысяч во Вьентьяне, этих непрошенных военных советников из Пентагона, — откати лись под натиском вооруженных сил Патет Лао, теряя амери канскую артиллерию, американские автомашины, американ ские автоматы.

Они уже пожинают бурю: в пещерах учится столько народу, сколько никогда раньше не училось. Грамотный человек, при общенный к мировой культуре, никогда не пойдет на то, что бы быть рабом. Сюда, в пещеры, возвращаются студенты, обу чавшиеся в дружественных странах, — люди, которые будут сражаться против рабства.

Они уже пожинают бурю: Америка — страна, давшая миру Линкольна и Вашингтона, — стиснута кольцом негодования.

Нужно ли это Америке? Может быть, ей стоит прислушаться к голосам тех миллионов честных американцев, которые требу ют прекратить грязную войну, которые хотят миру только од ного — мира? Может быть, пора?

Сегодня ночью возвращаемся во Вьетнам. Хлопочет наш дорогой Пинг Понг. Ему помогает Кем Фет. Сисан Синана си дит вместе с нами, тоже задумчивый, грустный. Достает из на грудного кармана металлическую пачку сигарет “Золотое ру но”. Долго разворачивает тряпку, в которую была аккуратно завернута металлическая коробочка, и говорит:

— Это мне подарили на XXII съезде вашей партии. У вас еще такие сигареты, говорят, не курят.

У нас такие сигареты курят, но я, чтобы сделать приятное моему лаосскому другу, говорю:

— Да, эти сигареты у нас крайне редки, и курят их только самые хорошие люди и самые близкие друзья.

Он протянул по сигарете Свиридову и мне. Мы жадно затя нулись. Я заметил, что у Сисана осталось шесть сигарет. Как же долго он хранит этот подарок, привезенный из Москвы!

Потом мы сидели за столом — Сисан Сисана, Валя Свири дов и я. Изредка к нам подсаживался Понг Сурин Фуми — он все хлопотал перед нашим отъездом, готовил еду, проверял ве щи, бензин в канистрах, оружие. Сисана сказал:

— Жаль, что я принимал вас с ребенком на руках, в наруше ние “протокола”. Люди Востока всегда очень щепетильны по отношению к “протоколу”, Но вы простите меня за то, что я не соблюдал его в наших пещерах.

Я сказал:

— Самый лучший “протокол” — это когда иностранца принимают с ребенком на руках.

И этот мужественный человек вдруг не смог сдержать слез.

— Дети тоже хотят солнца. Дети тоже хотят жить под небом.

Когда же они увидят наше лаосское солнце?

Я уезжал из Лаоса со странным, в определенной мере пара доксальным чувством. Я проезжал мимо пещер, где сейчас шли занятия медицинских курсов;

мимо горных урочищ, ко торые при свете фонариков обмеряли молодые специалисты по гидроэнергетике;

мимо рисовых полей, которые возделы вали крестьяне, тоже при свете фонарей. Возле одной особен но большой пещеры мы остановились — там шел концерт.

Люди восторженно хлопали любимым артистам и пели вмес те с ними великолепную мелодичную “Чампу”. Я проезжал сквозь четко и ритмично пульсирующую жизнь страны, кото рая борется за единство, нейтралитет, мир и процветание.

Этот четкий ритм жизни рождал во мне уверенность в скором и безусловном торжестве того дела, за которое сражаются эти люди.

Мы ехали ночью по дороге, среди огромных воронок, по та инственному, мрачному, обгоревшему, черному лесу.

На границе распили последнюю бутылку коньяку и запели “Чампу”. И было нам сладко и горько — так бывает всегда, когда расстаешься с друзьями, оставляя в душе крупицу веры, что предстоят нам еще встречи, и не такие горькие, какие были.

Небо было громадным, черным, звездным. Мы пересекли границу, и еще какое то мгновение до нас доносились слова веселой “Чампы”. А потом стало тихо, и вокруг нас сомкнулась ночь...»

Увидев тамошних сирот — большеглазых, худеньких, с цыплячьими шейками, отец захотел усыновить одного маль чика, оставшегося без родителей. Запросил разрешения у ме стных властей и предупредил маму. К сожалению, в последний момент что то застопорилось по административной линии, и разрешения на усыновление и вывоз ребенка не дали. В Моск ву папа возвращался один, оглохший на левое ухо после посто янных бомбежек. А я, когда подросла и узнала от родителей ис торию неудавшегося усыновления, долгое время по тому «неслучившемуся» братику тосковала.

Из Вьетнама и Лаоса отец привез страшные фотографии разрушенных деревень и обломок крыла американского само лета, подбитого у него на глазах партизанами: на покорежен ном железе можно разобрать выведенные черной краской «US ARMY» и номер. Вскоре написал грустную повесть «Он убил меня под Луанг Прабангом».

А потом началось в Чехословакии. Говорить в полный голос не решались, гнев был клокочущим, глухим. Одна знакомая молодая москвичка, уехавшая в Прагу с мужем чехом, отпра вила свой паспорт в наше посольство с запиской: «Мне стыд но быть советской». Хотелось это сделать и папе, но были мы, мама, и он, человек в общем то бесстрашный, тяжело молчал, осознавая собственное бессилие.

Чешская трагедия застала отца в ГДР. По воспоминаниям друзей, он напился, буянил. На следующий день вышел из прокуренного номера и добрел до моря. На пляже как ни в чем не бывало плавали и загорали отдыхающие, радуясь недолгому северному лету. Отец с полчаса смотрел на них, щурясь от яр кого солнца, а потом вернулся в гостиницу и написал:

21 АВГУСТА Чаек крик и вопль прибоя, Смех детей и солнца зуд, Ну пойдем скорей с тобою На роскошный белый зунд...

Все прекрасно, все сияет, говорят девицы «нет», (а в Москве все заседает наш высокий кабинет).

А кругом так симпатично, и вокруг такое чудо:

Одеваются наяды, раздеваются атлеты, Самолеты пролетают, и эсминцы грозно ходят — Так, чтоб видели их люди...

(Именно в это время Дубчек и Черник присоединились к Свободе для переговоров об урегулировании отношений меж ду братским народами, вокруг которых роилась контрреволю ция)...

— Я читаю Пастернака.

Да, стихи весьма прелестны...

Очень чувственны и сладки, Как медок в конце июля...

Ха ха ха, скорее в море, Ха ха ха, какие волны, Пастернака бросьте в сумку, И перемените плавки...

А песок прогрет под солнцем...

А песок увял под солнцем...

А песок умят под солнцем...

(В это время в Праге люди вышли на работу).

— Ну смотрите же, смотрите, вон идет прелестный парень, Загорелый, мускулистый, сколько силы в нем и страсти!

(В это время, как сообщал ТАСС, переговоры продолжа лись в обстановке полной откровенности и дружбы).

— Не хочу я слышать это, Поищите мне другое, Надоели мне «нахрихтен», Я ищу себе покоя...

(Ее звали Гертруда, она работала в Дрездене ассистентом по исправлению дефектов речи. На время отпуска она сняла об ручальное кольцо).

— Надоели сообщенья, Поищите лучше песни, Все прелестно, все красиво, Девушек тугие груди, Спины юношей нагие, И старух глаза большие...

(А над пляжем пронесся «Миг 21», и дети смеялись, глядя на него, и махали ему руками, ибо он был знамением мира, и никто не знал, что именно в этот момент пилот получил при каз приготовить кнопку 2 ЗЕТ для педалирования в случае ядерного нападения подлюг из НАТО).

Песок прогрет под солнцем, Водицы синь тепла, Кругом белеет море, Эсминцы на дозоре, И в людях берега...

(В это время Людвиг Свобода говорил с правительством, которое охраняли от наскоков контрреволюции советские бронетранспортеры).

Ах, прошу вас, ах, не надо!

Здесь же пляж, Едем вечером отсюда В бар, где будет очень людно, Там приперченные блюда, Там играет старый джаз.

(А в это время Чжоу Энь Лай выступил с провокационной речью в румынском посольстве в Бухаресте).

Ах, как дети здесь смеялись, Будто не существовало горе, Рыбаки сушили сети, Говорили дамы «нет», (Мне сегодня, по секрету, 248 лет).

А мужчины говорили о последних матчах в мире, А мужчины говорили о победах на рапире, Ну а женщины боялись за детей, что без оглядки Все играли, все играли в салочки, в песочек, в прятки...

(А в это время орудия развернули свои жерла на Вацлавское предместье, где собралась толпа безответственных хулиганов, которые протестовали против акта братства, оказанного наро дами друзьями чехам и словакам в их борьбе с контрреволю цией)...

...Ближе познакомившись с Андроповым, отец заговорил с ним о Праге 68 го. Юрий Владимирович в ответ рассказал о Будапештском восстании. Во время событий он работал в Вен грии и навсегда запомнил побелевшее лицо маленького сына, когда тот увидел на фонаре перед резиденцией повешенного за ноги доброго дядю Пишту, их служителя по дому, — мальчик любил играть с ним в шахматы.

И еще сказал, что на пост председателя КГБ не стремил ся, — Леонид Ильич настоял. Возглавив комитет, провел через Политбюро решение: КГБ не вправе провести ни один арест, не получив на то соответствующего постановления прокура туры. Наиболее заметный диссидент может быть арестован лишь по согласованию или постановлению ЦК. В те времена это означало: «Хотите творить беззакония — творите, а я умы ваю руки».

Однажды сын с дочкой принесли Юрию Владимировичу книгу репрессированного дворянина интеллектуала Бахтина.

Прочтя ее за один день, он назавтра велел подыскать опально му литературоведу приличную квартиру (тот ютился в какой то каморке в захолустном городишке). Сразу же позвонил разъяренный Суслов, но Андропов Бахтина отстоял.

Когда снесли выставку абстракционистов бульдозерами, он отдыхал в Кисловодске, о случившемся ему доложил дежур ный, позднее.

— Какой идиот, какой кретин пошел на этот вандализм?! — взорвался Юрий Владимирович.

— Указание члена Политбюро ЦК товарища Гришина, — кашлянув в трубку, ответил смущенный дежурный...

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ТЕМУ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО Абраму Кричевскому Не знаю я, Что значит «что»?

Почему торгуют «как»?

Зачем нам «почему»?

И для чего «не надо»?

Вопросы столь важны, Сколь прост на них ответ:

«Что» — это просто «что», Синоним «почему» — «зачем», А вообще привет!

Вопрос мы разрешим, Вопрос ведь не ответ, Виновны только «да»

И невиновны «нет».

Наивен компромисс Вопроса и ответа...

«Зачем?» — вас в каземат, «Как?» — в дальнюю тюрьму!

Услышь мою мольбу Не пария, но брата, И «как» не виноват, И «что» не виноват, И для того «нельзя», Что всем сейчас «не надо»...

Берлин. 1 сентября 1968 года.

...Скорцени — любимец фюрера, освободитель Муссоли ни, принципиально не принимал журналистов даже из самых правых изданий. Сначала папа «подкрадывался» к нему через старого генерал полковника Молина — последнего военного атташе Франко в Берлине, друга Скорцени. Тот потребовал за услугу контракт с советскими фирмами на поставку асбеста (у Молина была маленькая пенсия, хотел подзаработать). В Ис пании тогда советского торгпредства не было. Сидели предста витель Черноморского пароходства Виталий Дырченко и его заместитель Сергей Богомолов, ставший первым советским послом после смерти Франко. С асбестом они помочь не смог ли, и увидеть Скорцени папе в тот раз не удалось. Кстати, Мо лина рассказал отцу о его последнем обеде с генералом Власо вым, в его доме в Вюнедорфе, в апреле 45 го года (Жуков в тот день прорвал оборону и пошел на столицу рейха). Власов, Мо лина и несколько немецких офицеров ели русские блины, по ливая их топленым маслом с рубленым яйцом и поджаренным луком. Молина запомнил «русский» запах, определявший суть дома Власова. «Русский запах?» — удивился отец. «Да да, — убежденно повторил Молина, — в этом запахе была скрыта теплота, полнейшее спокойствие и ощущение, что «пронесет».

Власов, по воспоминаниям Молина, был зол: «Война проигра на из за идиотизма немцев, которые не дали нам оружия. Толь ко мы имели возможность остановить Сталина. Я — его уче ник, я умею угадывать его ходы, война — это увеличенные до гигантских размеров шахматы. А Гитлер думал, как слепой фа натик! «Славянам нельзя верить!». Тут один офицер вермахта, говоривший по русски, сделал Власову замечание. Тот напряг ся, потом откинул голову и рубяще произнес: «Вон из за мое го стола! Чтоб духу вашего здесь не было!». И выгнал немецких офицеров.

...Так вот, во время следующего приезда в Испанию в 1974 го ду папа рассказал о сорвавшейся встрече со Скорцени своему другу Хуану Гарригесу. «А ты по прежнему хочешь с ним уви деться?» — поинтересовался Хуан. «Конечно!». Хуан поднялся из за стола (они ужинали у него дома), набрал номер своего могущественного отца, тот через пять минут отзвонил: «Хулиан (так все испанцы произносили папино имя), завтра в семь ве чера Скорцени будет ждать тебя в нашем Клубе финансистов».

На следующий день, оставив 16 летнюю Дарью в номере отеля «Императрис» и велев запереть дверь, папа отправился на встречу со штандартенфюрером СС. Они начали разговор в семь часов вечера, а закончили в третьем часу ночи, в фешене бельном ресторане, хозяин которого приветствовал Скорцени нацистским вскидыванием руки. Вот как описал эту встречу отец в рассказе «Комментарий к Скорцени»:

«В огромном пустом зале, на последнем этаже нового дома, сидели четыре человека: Дон Антонио Гарригес, его сын Хуан, Скорцени и его жена. Я сразу узнал “длинного”. Я шел через зал, буравил его лицо взглядом, который, казалось мне, дол жен быть гипнотическим, и видел глаза, зелено голубые, чуть навыкате (не очень то загипнотизируешь!), и шрам на лице, и сильные руки, лежавшие на коленях, и за мгновение перед тем, как человек начал подниматься, я почувствовал это, и он под нялся во весь свой громадный рост:

— Скорцени.

— Семенов.

— Моя жена, миссис Скорцени.

— Хау ду ю ду?

— Хуа ар ю? — женщина само очарование.

— Миссис Скорцени из семьи доктора Ялмара Шахта, — пояснил штандартенфюрер СС.

(Ялмар Шахт — рейхсминистр финансов Гитлера. Он дал нацистам экономическое могущество. Осужденный к восьми годам тюрьмы, он вышел из камеры 76 летним. “У меня в кар мане было две марки, — вспоминал Шахт. — Назавтра я стал директором банка”.) — Что будете пить? — спросил я.

— То же, что и вы, мой дорогой друг.

— Я пью “хинебра кон тоник” — джин с тоником.

Скорцени больше ни разу не произнес моего имени. Я стал его “дорогим другом”. Безымянным “дорогим другом”. Старо давние уроки конспирации? Стародавние ли?.

Дон Антонио Герригес и Хаун побыли с нами те обязатель ные десять минут, которые приняты среди воспитанных лю дей. Поняв, что разговор состоится, они откланялись, пожелав нам хорошо провести время.

— Что вас будет интересовать, мой дорогой друг? — спро сил Скорцени.

— Многое.

— Меня тоже будет кое что интересовать. Меня особенно интересуют имена тех генералов в генеральном штабе вермах та, которые привели Германию к катастрофе. Кто то из десяти самых близких к фюреру людей передавал в Берн по радио, ва шему Шандору Радо — через Рёслера — самые секретные дан ные. Кто эти люди? Почему вы ни разу не писали о них?

Когда я был в Будапеште, в гостях у товарища Шандора Ра до, профессора географии, выдающегося ученого картографа, трудно было представить, что этот маленький, громадногла зый, остроумный, добро слушающий человек руководил груп пой нашей разведки в Швейцарии.

Он мне рассказал о Рудольфе Рёслере, одном из членов его подпольной группы в Женеве:

— Я мало знал об этом человеке, потому что поддерживал с ним контакт через цепь, а не напрямую. Но я знал про него главное: он был непримиримым антифашистом. Казалось бы, парадокс — агент швейцарской разведки;

состоятельный че ловек из вполне “благонамеренной” баварской семьи;

развед чик, передававший по каналам лозаннского центра сверхсе кретные данные в Лондон, — пришел к нам и предложил свои услуги. Объяснение однозначно: Лондон ни разу не воспользо вался его данными, а эти данные, — Скорцени был прав, — поступали к нему из ставки Гитлера после принятия сверхсе кретных решений Генеральным штабом вермахта. Единствен но реальной силой, которая могла бы сломить Гитлера, был Советский Союз, поэтому то Рёслер и пришел к нам, поэтому то он и работал не за деньги, он никогда не получал вознаграж дений, а по долгу гражданина Германии, страны, попавшей под иго нацистов. Впрочем, Берия приказал мне прервать все контакты с Рёслером: видимо, Сталин боялся раздражать Гит лера, ведь был подписан пакт о дружбе с нацистами.

— Почему вы назвали Рёслера Вернером? — спросил я тог да товарища Радо.

— “Вернер” созвучно “вермахту”. Рёслер никогда и нико му не называл имена своих друзей в гитлеровской Германии.

Его можно было понять: ставка была воистину больше, чем жизнь, — он не имел права рисковать другими, он достаточно рисковал самим собой.

Видимо, у Рёслера остались в рейхе серьезные друзья. Мож но только предполагать, что он, мальчишкой отправившись на фронт, встретился там с людьми, которые — в противополож ность ему самому — продолжали службу в армии, остались вер ны касте. Рудольф Рёслер, “Люси”, знавший войну подобно Ремарку, оставил иллюзии в окопах Западного фронта и начал свою, особую войну против тех, кто ввергает мир в катастрофу.

Можно только предполагать, что он тогда еще познакомился с лейтенантом Эрихом Фельгибелем, который во времена Гитле ра стал генералом, начальником службы радиоперехвата в аб вере. Он был повешен в 1944 году, после покушения на Гитле ра. Можно предполагать, что Рёслер был давно знаком с германским вице консулом Гизевиусом, который также был участником заговора против Гитлера;

если взять это предполо жение за отправное, то Рёслер обладал двумя необходимыми радиоточками: из Берна он связывался по рации Гизевиуса, то есть по официальному каналу рейха, и — соответственно — по такому же официальному каналу Генерального штаба получал информацию из Берлина.

Шандор Радо на мгновенье задумался, усмехнулся чему то:

— Когда я сидел в вашей “шарашке”... Впрочем, почему в “вашей”? Правильнее сказать — в “нашей”... Я стал коммуни стом в девятнадцатом году, а работать на советскую разведку начал в конце двадцатых, когда были живы “злейшие враги на рода” Берзин и Пузицкий, так что несу паритетную ответствен ность... Так вот, в “шарашке”, после войны, меня здорово мота ли, не является ли Рёслер агентом гестапо, да и вообще, немец ли он? Горько, что у вас прекратили борьбу со сталинским куль том... Я бы рассказал вашей молодежи, как мы и в сталинских застенках продолжали быть ленинцами, проводили тайные партсобрания, не теряли веру в то, что рано или поздно правда восторжествует... Практически всех нелегалов, сражавшихся в гитлеровском тылу, в оккупированной Европе, расстреляли или бросили в одиночки... Если бы не Янош Кадар, вряд ли ме ня отпустили бы, он нажал, став премьером в ноябре 56 го...

Мне вспомнился рассказ главного хирурга Советской ар мии академика Александра Александровича Вишневского:

“Мы перебегали улицу втроем: Кадар, Микоян и я... Раздались автоматные выстрелы с крыш... Мы упали на землю... Никог да не забуду, каким красивым был желтый лист будапештского платана, лежавший у меня под щекой, он хранил в себе тепло и невесомую тяжесть цвета чеканной меди. И еще не забуду ру ки Кадара в лайковых перчатках;

меня сначала очень удивили эти перчатки, такие фасонистые и дорогие;

потом мне объяс нили: Кадар не хочет показывать свои ногти, следы от пыток еще не сошли, пытать в наших подвалах умели...”.

— Мои передатчики, — продолжал между тем Скорцени, — запеленговали станцию Радо, и я передавал каждое новое до несение Вальтеру Шелленбергу. Его ведомство расшифровы вало эти страшные радиограммы из сердца рейха, и они ложи лись на стол двуликому Янусу, и тот не докладывал их фюреру, потому что был маленьким человеком с большой памятью.

— Двуликий Янус — это...

— Да, — Скорцени кивнул. — Гиммлер, вы правильно по няли. Мерзкий маленький человек.

— И Гитлер ничего не знал обо всем этом?

— Нет. Он не знал ничего.

— Почему?

— Его не интересовала разведка — он был устремлен в гло бальные задачи будущего рейха.

(Интерес Скорцени к вопросу о группе Радо — Рёслера двоякий: с одной стороны, его, участника провокации Шел ленберга, не могла не интересовать тайна, так и не раскрытая нацистами, тайна, ушедшая вместе с Рёслером. С другой — многие гитлеровские генералы, перешедшие после разгрома фюрера на работу в штабы НАТО, с невероятной подозритель ностью присматривались друг к другу: “А не ты ли передавал данные в Швейцарию?”).

— Гитлер не знал об этом, — задумчиво повторил Скорцени.

— А Борман знал о вашей операции против Радо и Рёслера?

— Борман? — переспросил Скорцени и закурил;

ответил не сразу и отнюдь не однозначно, не так, как о мертвом Гиммлере.

— Когда я первый раз был вызван к фюреру, Борман десять минут объяснял мне, что я могу говорить Гитлеру, а что — нет.

Он просил не говорить слишком негативно о положении на фронтах, о настроении солдат, о скудном пайке, о том, что кар точная система душит нацию, о том, что люди устали. Но я не внял советам Бормана. Когда я посмотрел в глаза великого фюрера германской нации, я понял, что ему нельзя лгать. И я сказал ему правду, и поэтому он любил меня.

— А Борман?

Скорцени пожал плечами:

— Поскольку он был верен фюреру, у нас всегда сохраня лись добрые отношения.

— Генерал Гелен, прочитав “17 мгновений весны”, заявил, что Борман был агентом НКВД, мол, Семенов это официаль но подтвердил...

— Гелен — идиот! Маразматик, сочиняющий небылицы!

Штабная крыса, которой захотелось на старости лет покра соваться на людях. При всех отрицательных качествах Борма на у него было громадное достоинство — он любил нашего фюрера!

Это верно. Жизнь свела Бормана и Гитлера в начале трид цатых годов, когда “великий фюрер германской нации” унич тожил свою племянницу Гели Раубаль, предварительно — 16 летнюю еще — растлив ее. Гели Раубаль говорила близким друзьям незадолго перед гибелью: “Он — монстр, это просто невозможно представить, что он вытворяет со мною!”. Гитлер сделал цикл фотографией обнаженной Гели, которые — даже по буржуазным законам — могли стать поводом к аресту “ве ликого фюрера германской нации”. Фотографии попали в ру ки одного мюнхенского жучка. Борман выкупил этот компро метирующий материал за огромную сумму: партийная касса НСДАП находилась в его ведении, он был бесконтролен во всех финансовых операциях.

Борман сделал карьеру, женившись на Герде Буш, дочери шефа ПКК — Партийной контрольной комиссии НСДАП Вальтера Буша. Сына, родившегося в 1930 году, он назвал Адольфом. Герда родила ему десять детей. Она писала: “Славя не будут в этом мире рабами арийцев, а евреи — это животные, не имеющие права на существование”.

После женитьбы Борман стал руководителем “фонда НСДАП”. Нужно было создавать цепь тех, кто отвечал за по ступления в нацистскую партию. Эта цель оказалась той схе мой, которая — после прихода Гитлера к власти — привела Бормана к незримому могуществу: вся Германия была разде лена на 41 округ, во главе которого стоял гауляйтер — полный хозяин всех и вся;

в свою очередь округа были разделены на 606 районов, во главе которых были поставлены “крайсляйте ры”;

районы делились на 28 376 “подрайонов”, те — на город ские участки, — их было 89 376, а уже эти городские участки разделялись на “домовые блоки”, во главе которого стоял “блокляйтер”, и было этих блокляйтеров в ведении Бормана более пятисот тысяч душ.

Так вот, когда надо было вывести Гитлера из скандала, вы званного убийством Гели Раубаль (ее убили из револьвера фюрера — это было доказано), дело взял на себя Борман. Он пригласил полицейского инспектора мюнхенской “крими” Генриха Мюллера и попросил его “урегулировать” скандал.

Тогда еще, в 1931 м, он не мог приказывать будущему “папе” гестапо Мюллеру, тогда он мог просить инспектора Мюллера и просьбу свою хорошо оплачивать.

Мюллер выяснил, что убийство состоялось после того, как Гели сказала Бригите, жене двоюродного брата фюрера Алой за, что она беременна от артиста, который хочет на ней же ниться. Судя по всему, она сказала и Гитлеру, что хочет уехать в Вену;

ее номер в отеле был похож на поле битвы. Никто, впро чем, ничего не слышал: Гели убили в те часы, когда в Мюнхене было безумство — народ праздновал “Октоберфест”. Что по служило причиной убийства: ее желание уехать или психичес кий кризис Гитлера?

Перед самоубийством актриса Рене Мюллер рассказала ре жиссеру Цайслеру историю своего “романа” с Гитлером. Ког да она пришла к нему в рейхсканцелярию и они остались одни, “великий фюрер германской нации” начал просить Рене изби вать его, топтать ногами, писать на него — шизофреническая импотенция. Личный доктор фюрера Моррел — после того как бесноватый сдох — свидетельствовал, что он давал ему в день огромное количество наркотиков: немецким народом правил сумасшедший — что может быть страшнее в век ма шинной техники?!

Скорцени, впрочем, поправил меня:

— Фюрер принимал 45 таблеток в день — он сам называл мне точную цифру.

— Что это были за таблетки? Наркотики?

— Желудочные лекарства. Фюрер был больным человеком, он сжигал себя во имя нации. Он не ел даже рыбы — у него был поврежден пищевод во время газовой атаки на Западном фрон те в 1918 году.

(О Гитлере Cкорцени говорил охотно и с любовью. Он мол чал лишь об одном человеке — о Бормане. Он говорил о нем односложно и скупо. Кроме “верности” Бормана своему хо зяину — никаких подробностей. Страх? Осторожность? При каз молчать?) Брат Гели, Лео, обвинил Гитлера в предумышленном убий стве. Но он жил в Вене, а Вена тогда была столицей Австрии.

Он обратился с просьбой к канцлеру Австрии Дольфусу прове сти расследование, поскольку Гели Раубаль была австрийской подданной. Дольфус согласился. Этим он подписал себе смертный приговор: спустя три года был убит нацистами.

Именно Борман поставил Гитлеру следующую “модель” для утешения — это была Энни Хофман, дочь “партийного фотографа”, того, который впоследствии откопал Еву Браун.

Чтобы не было “лишних разговоров, вождь должен быть иде альным”, Борман выдал Энни замуж за Бальдура фон Ши раха — гомосексуального вождя “гитлерюгенда”.

Во время похорон Гели, когда Гитлер был в прострации, вместе с ним постоянно находились его “братья по руководст ву партией” — Эрнст Рем и Грегор Штрассер. Они знали все.

Вскоре они были казнены своим “братом”: материал к их “процессу” готовил Борман. Рем интересовал Бормана осо бенно: кадровый офицер, капитан, он после разгрома ноябрь ского путча нацистов уехал в Боливию и там стал инструкто ром новой армии. Под его командой служил Стресснер, нынешний диктатор Парагвая.

— Кто был сильнее Бормана? — спрашиваю Скорцени.

— Гитлер.

— А Гесс?

Скорцени снова закуривает — он смолит одну сигарету за другой.

— Гесс — интересный человек, — отвечает он. — Он жерт ва жестокости союзников: это бесчеловечно — держать в тюрь ме человека 30 лет.

— Вы согласны с версией фюрера, что Гесс совершил полет в Англию, находясь в состоянии помешательства?

— Ерунда. Это был необходимый политический маневр.

Вам известны особые обстоятельства, при которых фюрер по ручил мне освободить дуче Италии, великого вождя Бенито Муссолини?

— Нет.

— Когда я был у него на приеме, Гитлер спросил: “Кто из вас знает Италию?”. Я был единственным, кто посмел ответить “знаю”. Я дважды путешествовал по Италии, один раз проехал на мотоцикле всю страну — от оккупированного Тироля, яв ляющегося частью Германской империи, и до Неаполя.

— Тироль и Германская империя? — Я не удержался. — Это же предмет спора между Австрией и Италией.

Скорцени вмиг изменился, улыбка сошла с его лица, и он отчеканил:

— Австрии нет. Есть Германия. Аншлюс был необходим, акт исторической справедливости, и незачем поносить память великого человека: даже Веймарская республика, столь угод ная социал демократическим либералам, стояла на такой же точке зрения. Мы довели до конца то, чему противились масо ны. Я австриец, но я ощущаю свою высокую принадлежность к Великой Римской империи, германской нации, к ее тради ции, почве, крови и судьбоносной роли в мире.

Глянув на меня, миссис Скорцени потянулась за сигаретой.

Штандартенфюрер сразу же протянул ей массивную золотую зажигалку: он был очень галантен и учтив.

— Так вот, — продолжил он, — фюрер отпустил всех офи церов, а мне приказал остаться. Он сказал мне, что его друга и брата Бенито Муссолини вчера предал король, а сегодня — на ция: он арестован. “Для меня дуче — воплощение последнего римского консула, — говорил фюрер. — Я верю, что Италия будет оказывать нам посильную поддержку, но я не имею пра ва оставить в беде основателя итальянского фашизма. Я дол жен спасти его как можно скорее, иначе его передадут союзни кам. Я поручаю эту миссию вам, Скорцени. Это задание носит чрезвычайный характер. Об этом задании вы имеет право го ворить лишь с пятью лицами: Борман, Гиммлер, Геринг, Йодль, генерал люфтваффе Штудент”. От фюрера я отправил ся к генералу Штуденту. Он познакомил меня с Гиммлером.

Больше всего меня поразили в рейхсфюрере старые учитель ские очки в железной оправе. Потом пришла очередь пора зиться памяти Гиммлера. Он начал вводить меня в курс дела:

дал анализ политической обстановки в Италии. Он сыпал име нами, как горохом по столу, он называл министров, генералов, руководителей банков — я не мог запомнить, естественно, и сотой части того, что он говорил. Полез за ручкой и блокнотом.

Гиммлер изменился в долю мгновения: “Вы с ума со шли?! — чуть не крикнул он. — Беседы со мной — это госу дарственная тайна рейха, а тайну надо помнить без компроме тирующей записи!”. Рейхсфюрер вдруг снова улыбнулся — он, я потом в этом убедился, часто встречаясь с ним, умел перехо дить от улыбки к окрику в долю секунды — и сказал: “Итак, мы убеждены, что новый премьер Бадольго долго не продер жится у власти. Итальянское правительство ‘в изгнании’ толь ко что заключило договор с союзниками в Лиссабоне — досто верные донесения агентуры. Этот факт нельзя упускать из вида никоим образом. Вам отпущены считанные часы, Скорцени”.

Я закурил. Гиммлер воскликнул: “Неужели нельзя не курить?!

Не думаю, чтобы с таким умением вести себя вы смогли вы полнить наше задание. Не думаю!”. И вышел. Я посмотрел на генерала Штудента. Тот поднялся: “Начинайте подготовку к операции”. Когда все было готово, я прибыл к фюреру и рас сказал ему мой план во всех тонкостях. Он одобрил план и по ручил гросс адмиралу Деницу и генералу Йодлю провести ко ординационную работу. “Их части перейдут в ваше полное распоряжение, Скорцени”. На прощание фюрер сказал мне то, что я запомнил на всю жизнь: “Если вам не удастся спасти Муссолини и вы попадете в руки союзников, я предам вас еще до того, как петух прокричит в первый раз. Я скажу всему миру, что вы сошли с ума, я докажу, как дважды два, что вы безумец, я представлю заключения десятков врачей, что вы — парано ик. И докажу, что те генералы и адмиралы, которые помогали вам, действовали из чувства симпатии к дуче, став жертвами коллективного психоза. Мне надо сохранить отношения с но вым премьером Бадольо. Ясно?” Скорцени откинулся на мягкую спинку кресла:

— Я бы с радостью выпил еще один глоток “хинебры”.

Я даже не успел заказать, неслышный официант словно бы ждал: он появился из темноты зала, поставил два высоких бо кала и растворился — будто его и не было.

— Значит, Гесс летел в Англию с ведома Гитлера? — спро сил я.

— Не с ведома, а по указанию Гитлера, — уточнил Скорце ни. — Это был его приказ. Гитлер верил в немецко английское единство. Он понимал всю сложность похода на восток, он искал мира с Англией. Он был прав, когда поступал так, — я в этом убедился, когда жил под Москвой осенью 1941 года.

Я рассматривал в бинокль купола церквей. Мы вели прицель ный артиллерийский обстрел пригородов вашей столицы.

Я был назначен тогда руководителем специального подразде ления, которое должно было захватить архивы МК (он точно произнес эти две буквы). Я также отвечал за сохранность во допровода Москвы — я не должен был допустить его уничто жения.

Скорцени отхлебнул джина. Он много пил. Глаза его посте пенно становились прозрачными, водянистыми.

— Что вам известно о роли Бормана, которую он сыграл в подготовке полета Гесса? — спросил я.

— Он не играл никакой роли.

— Вы убеждены в этом?

— Абсолютно.

Борман сыграл главную роль в полете Гесса. Он подбросил идею. Он первым сказал фюреру, что никто, кроме Гесса, ро дившегося в Александрии и говорившего по английски так же, как на родном языке, не сможет повернуть англичан к сепаратному миру. Борман посетил основоположника мисти ческого общества Туле профессора Хаусхофера, и тот соста вил звездный гороскоп, который “со всей очевидностью под тверждал необходимость полета наци № 2 в Англию”. Гитлер верил Хаусхоферу — большинство идей профессора геополи тики вошло в “Майн кампф”.

— Хаусхофер вошел в астральную связь с герцогом Хамиль тоном, — сказал Борман фюреру. — Тот ждет прилета Гесса, они подпишут мир для рейха. Последние дни Хаусхофера по сещают осязаемые видения нашего триумфа, мой фюрер. Он не ошибается.

(Хаусхофер ошибался. Он дорого заплатил за свои ошибки.

В августе 1944 года после неудачного покушения на Гитлера был казнен самый его любимый человек на земле — сын Аль берт. В его окровавленном пиджаке, после того как офицеры СС выстрелили ему в затылок, а затем — контрольно — в серд це, были найдены стихи проклятие:

Отец, верь, с тобою говорила судьба!

Все зависело от того, чтобы вовремя Упрятать демонов в темницу...

Но ты сломал печать, отец, Ты не побоялся дыхания дьявола, Ты, отец, выпустил демона в наш мир.

После войны Карлф Хаусхофер убил свою жену и себя — ему больше не для чего было жить. Но это случилось не сразу после нашей победы. Целый год он ждал, веруя в чудо — он все еще верил, что Гитлер возродится из пепла. Воистину — слепая убежденность страшнее цинизма.) Гесс выполнил волю Гитлера, сформулированную Борма ном. Гесс (а может, уже и не Гесс, а ПОДМЕНА) был удивлен, когда в Англии его отвезли в тюрьму — он искренне верил, что его ждет герцог Хамильтон в своем замке. Через 20 часов после вылета заместителя фюрера, когда стало ясно, что его миссия провалилась, адъютант Гесса, капитан Карл Хайнц Пинч был приглашен из Пуллаха, под Мюнхеном, в ставку фюрера — на завтрак. Гитлер был ласков, угощал гостя изысканными дели катесами, сам же ел морковь и сушеный хлеб. Обласкав Пин ча, поскорбев о судьбе своего друга и его, Пинча, повелителя, Гитлер посмотрел на Бормана, сидевшего от него по левую ру ку. Тот обернулся: в дверях стоял его младший брат, Альберт Борман.

— Вы арестованы, Пинч, — сказал Борман. — Следуйте за мною.

Через час семья Гесса была выселена из квартиры на Виль гельм штрассе, 64. Дом, принадлежавший Гессу на Хартхау зерштрассе, тоже был конфискован. В тот же день Борман по ручил арестовать все бумаги Гесса. Эту работу выполнил тихий и незаметный шеф гестапо Мюллер. С 1931 года он ни разу не был на докладе у Бормана — лишь выполнял его приказы, му чительно ожидая одного: кто выполнит приказ Бормана о его, Мюллера, аресте — в рейхе не позволяли долго жить тем, кто много знал (законы кодлы).

После крушения Гесса вся власть перешла в руки Бормана.

Он отныне контролировал все финансы партии. Он руководил всеми заграничными центрами НСДАП. Ему подчинялись все гауляйтеры — и в Германии, и на оккупированных террито риях. С ним обязан был согласовывать любой внешнеполи тический шаг Риббентроп. Ни одно мероприятие армии не проходило без его санкции. Когда начальник имперского уп равления безопасности Рейнгард Гейдрих попытался отстоять свою автономию, Борман положил на стол фюрера данные о том, что Гейдрих, самый страшный антисемит рейха, винов ный в миллионах убийств женщин и детей только за то, что они были рождены евреями, является внуком концертмейстера венской оперетты Альфреда Гейдриха, заказывавшего себе ма цу в дни еврейской пасхи. Судьба Гейдриха была решена. Фю рер вызвал его для объяснений. Из кабинета Гитлера шеф РСХА вышел в слезах. Он был назначен протектором Богемии, затем сработал огромный аппарат рейха — данные о Гейдрихе легли на стол английской разведки, и никто из посвященных не помешал убийству. На смену Гейдриху пришел Эрнст Каль тенбруннер, который Борману был предан больше, чем Гимм леру. Цепь замкнулась. Борман отныне обладал реальной вла стью, большей, чем сам Гитлер. “Бензин ваш, идеи наши” — Борман лимитировал “выдачу бензина” на претворение в жизнь идей фюрера. Он, однако, не лимитировал выдачу денег тем эмиссарам рейха, которые, начиная с 1942 года, перемес тились в Латинскую Америку. Впрочем, это не входило в про тиворечие с идеями Гитлера: тот сказал еще в начале 30 х годов:

“Наши идиоты потеряли две германские территории — Арген тину и Чили. Задача заключается в том, чтобы вернуть эти тер ритории рейху”.

Вместе с Кальтенбруннером поднялся его ближайший друг — Отто Скорцени.

— Как вы относитесь к Канарису?

— Гнусный предатель. С ним невозможно было говорить.

Он словно медуза выскальзывал из рук. За один час он мог де сять раз сказать “да” и двадцать раз “нет”. Он поил кофе, рас точал улыбки, жал руку, провожал к двери, а когда ты выхо дил — невозможно было дать себе ответ: договорился с ним или нет.

— Его оппозиция режиму Гитлера была действительно серь езной?

— Во время войны солдат не имеет права на оппозицию, — отрезал Скорцени. — Любая оппозиция в дни войны — это из мена, и карать ее должно, как измену. Я ненавижу Канариса!

Из за таких, как он, мы проиграли войну. Нас погубили пре датели.

— Что вы думаете о Кейтеле?

— О мертвых — или хорошо, или ничего. Я могу только сказать, что Кейтель старался. Он много работал. Он делал все, что было в его силах.

— Шелленберг?

— Дитя. Талантливое дитя. Ему все слишком легко дава лось. Хотя я не отрицаю его дар разведчика. Но мне было не приятно, когда он все открыл англичанам после ареста. Он не проявил должной стойкости после ареста.

— Мюллер?

— Что — Мюллер?

(После каждого моего вопроса о Бормане и Мюллере он уточняюще переспрашивает.) — Он жив?

— Не знаю. Я где то читал, что в гробу были не его кости.

Не знаю. Вам, кстати говоря, моему открытому противнику, я верю больше, чем верил Мюллеру. Он же черный СС.

— Какая разница между черными и зелеными СС?

— Принципиальная. Мы, зеленые СС, воевали на фронте.

Мы не были связаны с кровью. У нас чистые руки. Мы не при нимали участия в грязных делах гестапо. Мы сражались с вра гом в окопах. Мы никого не арестовывали, не пытали, не рас стреливали.

(Вместе с Кальтенбруннером он, а не Мюллер, проводил операцию по аресту и расстрелу генералов, участников муже ственного антигитлеровского заговора 20 июля 1944 года).

...Много позже другой любимец фюрера, рейхсминистр во енной экономики Альберт Шпеер, рассказывал мне, когда я приехал в гости к нему в Хайдельберг:

— Я отправился в штаб квартиру разгромленного заговора на Бендлерштрассе. У поворота с Тиргартен меня остановил офицер СС, вышедший из кустов. Я увидел шефа РСХА Эрн ста Кальтенбруннера и Отто Скорцени, окруженных офицера ми СС. Они были похожи на зловещих фантомов. Я предложил им войти в штаб военных, чтобы предотвратить возможные са моубийства. “Мы не будем вмешиваться в это дело, — ответи ли они мне, — мы только блокировали помещение. Да и по том, видимо, все, что должно было произойти, уже произош ло. Нет, СС не будет влезать в это дело”. Однако это была ложь, которая недолго прожила. Через несколько часов я узнал, что СС включились в “расследование” и “допросы”...

...В мировой литературе еще мало исследована природа СС, членом которой, и не рядовым, а руководящим, был Отто Скорцени. Штандартенфюрер Отто Скорцени. Гитлер провоз гласил, что после победы “великой германской расы”, после того, как будут уничтожены большая часть славян, определен ная часть французов, все евреи и цыгане, СС получит собст венное государство, которое будет построено на развалинах Франции и романской Швейцарии. Гитлер легко прочертил на карте жирную линию: Пикардия, Шампань, Люксембург — все это тоже должно войти в состав государства СС. Жить там, как предполагал Гитлер, будут “посвященные высокого Духа”.

...В монологах Скорцени очень часто звучало слово “духов ность” — любимое выражение идеолога партии Альфреда Ро зенберга: “Духовность германской расы может спасти готиче ский алфавит, символы наших великих предков: народная музыка, отрицающая право на существование американских джазовых какофоний, призванных убить духовность цивили зации;

национальный костюм, который преградит дорогу французскому бесстыдству;

национальное искусство, в кото ром не будет места словоблудию Толстых и Маннов, Брехтов и Шоу;

национальная наука, чуждая бездуховным и беспочвен ным бредням Эйнштейнов, Вейсманов и Морганов...”.

— Что такое “духовность”? — спросил я Скорцени.

— Это почва и корни, традиции и память, отвращение к суетному и материальному, это полет и высшее освобождение духа...

Отто Скорцени относился именно к классу посвященных “духовно”. Именно он, Скорцени, должен был отправиться в Палестину, чтобы отыскать там чашу Грааля — чашу бессмер тия. Он разрабатывал операцию вместе с штандартенфюре ром СС Сиверсом, директором “Общества исследования по наследству предков”. Чтобы понять это “наследство”, Сиверс экспериментировал на людях в концлагерях. Нюрнбергский трибунал отправил его на виселицу. Нынешние эсэсовцы чтут его “память”, как “национального героя, мученика идеи”.

— Сейчас пишут множество всякой ерунды о нашем дви жении, — продолжал между тем Скорцени, — увы, победите ли всегда правы. Никто не хочет увидеть то позитивное, что было в учении Гитлера.

— Расовая теория?

— Это же тактика! Мы не верили в серьезность его угроз!

Мы понимали, что это средство сплотить народ! Каждая поли тическая структура должна уметь чуть чуть припугнуть.

— В Освенциме “припугивали”?


— Я там не был. Почему я должен верить пропаганде вра гов?

— Я там был.

— После войны? Ничего удивительного — после войны можно написать все, что угодно, победа дает все права.

— Вы встречались с Эйхманом?

— Он же был “черный” СС! Я прошу вас всегда проводить грань между этими понятиями, — в третий раз нажал Скор цени. — Мы были солдатами: мы смотрели в глаза смерти.

— При каких обстоятельствах вы встретились с адмиралом Хорти? — спросил я.

— Я выполнял приказ фюрера, когда Хорти решил изме нить союзническому долгу. Он ставил под удар жизнь миллио на германских солдат, и Гитлер поручил мне сделать все, чтобы Венгрия оставалась союзницей Германии до конца. Я отпра вился в Будапешт и провел операцию.

(Очень “чистая операция”. Шелленберг “подвел” к сыну Хорти своего агента, который выдал себя за посланца от юго славских партизан. Скорцени было поручено похитить “по сланца” вместе с Хорти младшим, чтобы “надавить” на отца.

Скорцени выполнил эту работу: заурядная провокация, прове денная в глубоком тылу, под охраной головорезов Эйхмана).

Он то и дело возвращался к Гитлеру. Он не скрывает своей любви к нему.

— Я помню, как осенью 44 го фюрер вызвал меня в свою ставку в Восточной Пруссии. Я имел счастье побывать в “ситу ационном бараке”, где фюрер проводил ежедневные сове щания. Я испугался, увидав его: вошел сгорбленный старик с пепельным лицом. Его рука тряслась так сильно, что он вы нужден был придерживать ее правой. Он слушал доклады гене ралов молча, то и дело прикасаясь к остро отточенным цвет ным карандашам, которые лежали на громадном столе рядом с его очками. Когда генерал “Люфтваффе” начал сбиваться, до кладывая о количестве самолетовылетов и наличии горючего, фюрер пришел в ярость;

я никогда раньше не думал, что он мо жет так страшно кричать. Переход от брани к спокойствию то же потряс меня: фюрер вдруг начал называть номера полков и батальонов, наличие танков и боеприпасов, — меня изумила его феноменальная память. Как всегда, со мною он был любе зен и добр;

я до сих пор помню его красивые голубые глаза, я ощущаю на своих руках доброту его рук — это был великий че ловек, что бы о нем сейчас ни писали.

— Газовые камеры, убийства?

— Что касается “газовых камер”, то я их не видел. Казни?

Что ж, война есть война.

— Я имею в виду те казни, которые проводились в тылу.

— Фюрера обманывали.

— Кто?

— Недобросовестные люди. Он же не мог объять все про блемы! Он нес ответственность за судьбы Германии! Он был верховным главнокомандующим! У него просто напросто не было возможности уследить за всем и за всеми! У нас же было слепое поклонение бумаге, приказу... Я помню, фюрер, от правляя меня в Будапешт, написал своей дрожащей рукою на личном бланке: “Следует оказывать содействие всем службам рейха штандартенфюреру Скорцени, выполняющему задание особой важности”. Я работал в штабе, планируя “будапешт скую операцию” вместе с неким подполковником, — его часть была придана мне для захвата дворца Хорти, если бы тот решил оказать сопротивление. Я проголодался и попросил подпол ковника отдать распоряжение денщику: принести пару соси сок. Подполковник попросил мои продовольственные карточ ки. Я сказал, что карточки остались в номере гостиницы, и этот болван отказал мне в двух несчастных сосисках. Тогда я достал бумагу фюрера. Подполковник даже вскочил со стула, читая предписание Гитлера. Конечно же, он был готов при нести мне 22 сосиски. А сколько раз я слыхал, как в бункере фюрера его же генералы говорили между собой: “Этого ему со общать нельзя — он разнервничается”. И — скрывали правду!

— Вы читали “Майн камфп”?

— Конечно.

— Но ведь в этой книге Гитлер санкционировал убийства “неполноценных народов” — целых народов!

— Неужели вы не понимаете, что это была пропаганда?! На лозунгах антисемитизма легче всего сплотить малограмотный, изуверившийся, неустроенный народ! Сначала мы хотели взять власть, а потом бы оставили евреев в покое, поверьте!

Гитлер же был вегетарианцем! Он не знал жизни — только ра бота! Я лишь раз видел, как он выпил глоток шампанского — это было в тот день, когда я освободил Муссолини! Он жил во имя германской нации!

— Значит, Гитлер был добрым, милым, умным человеком, который никому не желал зла?

— Конечно. Именно таким он был.

— А Борман?

15 О. Семенова — Что — Борман?

— Он тоже был добрым, милым человеком?

— Я его плохо знал, я же говорил вам. Мы встречались все го несколько раз.

— А вы его не встречали после войны?

— Аксман рассказывал, как погиб Борман. Зачем вождю “гитлерюгенда” лгать? Он мертв, Борман, его нет...

— А Швенд?

— Какой Швенд?

— Штандартенфюрер СС. Который выпускал фальшивые фунты стерлингов?

— А, этот уголовник из Перу?

— Он самый. Вы с ним встречались?

— Никогда.

— Доктор Менгеле?

— Кто это? Я не знаю.

— Доктор Заваде?

— Нет, я его не знал.

— Как вы относитесь к заявлению сына Эйхмана, что Бор ман жив?

— Фантазии мальчишки. Я же говорю, со смертью фюрера германской нации кончился национал социализм.

— Вы были одним из руководителей “оборотней” “Вер вольфа”?

— Да. Но мы не вели против вас партизанских боев.

— Чем вы это объясните?

— Тем, что мы — индустриальная страна.

— Мы тоже индустриальная страна, однако наши партиза ны здорово вас били.

— У нас не было такого количества лесов, полей, деревень.

— А Польша, Югославия?

— Там — горы.

— А Франция? Маки сильно вас трепали, а ведь лесов там не больше, чем в Германии.

Скорцени хотел было что то ответить, что миссис Скорце ни мягко заметила:

— Он прав, Отто, он прав... Дело не в мере индустриализма...

— Вот видите, — сразу же согласился Скорцени, — значит, в конечном итоге моя версия правильна — с гибелью Гитлера погибла его идея. Все разговоры о том, что мы, старые борцы, ушли в подполье и что то затеваем, — все это пропаганда: без Гитлера национал социализм невозможен... Но — верьте: если бы не предатели, мы бы выиграли войну!».

Манеры Скорцени были безукоризненны. Он прекрасно говорил по английски и по итальянски, знал латынь, но отца неприятно поразили его жажда к однозначным оценкам и бес компромиссность в осуждении чужих. Главное для таких лю дей — жестко обозначить врага, не своего, навалиться на него всем миром, смять, втоптать в землю, уничтожить, после это го наступит рай на земле. Скорцени повторял рефреном: «Фю рера обманывали!» — и этим до странного напомнил папе старых сталинистов, кричавших: «Сталин ничего не знал о злодеяниях!». «Руководителя страны, не знающего о творящих ся злодеяниях, переизбирают — в условиях демократии, — на пишет отец позднее. — Истинные патриоты Германии пыта лись Гитлера, как злейшего врага немцев, уничтожить. Они хотели немцев спасти, однако те истерично приветствовали Гитлера, который приказал показать им, как предателей веша ют на рояльных струнах. Значит, каждый народ заслуживает своего фюрера? Или как?».

Встреча со Скорцени в который раз подтвердила отцу: ста линизм и гитлеризм — суть две стороны одной медали. Не сколько разнились формулировки, но одинаковым было по требительски презрительное отношение диктаторов к своему народу. Подспудно, более десяти лет после разговора со Скор цени вынашивал отец идею и написал пьесу «Процесс 38».

Персонажи недавней истории — Троцкий, Ульрих, Гитлер, Вышинский, Молотов, Жданов, Бухарин — выходили на аван сцену и говорили сокровенное. Страшен монолог Сталина.

Отрывок из пьесы Юлиана Семенова «Процесс 38»:

«Кто, как не я, знаю народ свой. Кто, как не я, прожил жизнь среди них: я их “винтиками” называю, ржою, железка ми, а они кланяются мне в пояс. Я говорю, что любой другой народ прогнал бы таких, как я, а они — терпеливы, все сно сят — так они от слез немеют и многие лета мне поют с амво нов. Как же мне можно с ними иначе, кроме как жестокой строгостью и безотчетным повиновением?! Не потому я жес ток с ними, что не люблю, а оттого, что знаю рабью душу их, не способную к тому, чтобы стать в рост и крикнуть небу: “Явись мне, Господи!”. Побоятся, поползут в храм просить, чтобы свя щенники замолвили за них слово перед небесами, у самих от страха гортани пересохнут... Как же я могу бросить этот несча стный народ в рабском горе его и юдоли?!».

...На следующее утро после встречи Скорцени прислал па пе в отель свою книгу мемуаров под названием «Да здравст вуют опасности» с автографом. Отец внимательно ее прочел, убедился, как много Скорцени ему врал во время встречи, за писал.

Из рассказа Юлиана Семенова «Комментарий к Скорцени»:

«Я прочитал эту книгу, сопоставил весь строй нашей встре чи, наш разговор и лишний раз убедился в том, как много раз лгал мне человек со шрамом. По пунктам:

Клаус Барбье показал, что он поддерживал постоянный контакт со Скорцени.

Федерико Швенд не отрицал своих контактов со Скорцени.

Вальтер Рауф, “отец” душегубок, отсиживавшийся в Чили, ставший начальником отдела по борьбе против коммунистов в НРУ, национальном разведывательном управлении Пиночета, гордился своими контактами со Скорцени.

Теперь давайте озадачим себя вопросом: отчего Скорцени должен был отрицать эти свои контакты?

Когда стало сжиматься кольцо вокруг Иозефа Менгеле, проводившего изуверские опыты на еврейских женщинах и детях, прошел цикл убийств, спланированных с истинно на цистским “размахом”. Менгеле, отвечавший за свои опыты перед Борманом, смог скрыться. Весь путь в неизвестность был устлан трупами.

Когда западногерманский суд под нажимом общественно сти начал раскручивать дело доктора изувера Заваде (Хайде), который выполнял непосредственные указания Бормана, он был убит в камере. Другие участники этого процесса — доктор Фридрих Тильман и начальник личной охраны президента ФРГ Эрхарда, бывший нацист Эвальд Петерс — тоже не до шли до суда: доктор “умер от разрыва сердца”, Петерс — “по весился” в камере. Эдо Остерло, министр образования земли Шлезвиг Гольштейн, в прошлом нацист, привлеченный в ка честве обвиняемого, был найден на дне бухты.


Дело так и не было исследовано в суде — некого было су дить.

Когда супругами Кларсфельд был разоблачен Клаус Барбье, “вешатель Лиона”, человек, осуществлявший связь между не кими таинственными «руководителями», скрывавшимися в Парагвае, Чили и Уругвае и группами реакционеров национа листов, которым он продавал оружие по бросовым ценам, сно ва прошла “обойма” загадочных убийств: сначала был уничто жен боливийский консул в Гамбурге, который неоднократно встречался с Барбье. Затем на мине был взорван миланский из датель, имевший в портфеле рукопись неизвестного автора:

там говорилось о нацистских связях Барбье в Латинской Аме рике и Испании. После этого в роскошном номере в Рио де Жанейро был найден труп графа Жака Шарля Ноэль де Бер нонвилля, осужденного французским военным судом за пособничество гестапо. Этот друг Барбье много путешествовал по Латинской Америке — чаще всего он бывал в Боливии, у своего старого шефа, в Перу и Сантьяго де Чили. В Париж, же не, он переводил огромные суммы денег — без подписи, по ко ду. Граф много знал. Убийцы скрутили ему руки жгутом, затк нули в рот кляп и задушили в его апартаментах. Следующим из числа тех, кто должен был замолчать, оказался перуанский мультимиллионер Луис Банчеро Росси (когда его убил полусу масшедший садовник его любовницы, считали, что с ним све ла счеты мафия. Однако затем все более настойчивыми стали разговоры о том, что Росси, начавший свой бизнес с нуля, имел устойчивые контакты с нацистами).

Наивно полагать, что вся эта цепь политических убийств могла быть любительством. Во всем этом ощутима опытная, тяжелая рука.

Это удобно считать, что со смертью тирана кончается тира ния, — будь то Гитлер или кто другой.

Беспечное желание — не видеть нарастания фашистских тенденций — никогда и никого к добру не приводило».

Именно встреча со Скорцени утвердила отца в мысли о том, что Мюллер остался жив, и подтолкнула к написанию «Экс пансий», где он описал жизнь нацистов в Латинской Америке.

Но это случилось через 13 лет, а тогда, довольный уникальным интервью и «фашистским» подарком, отец отправился пока зывать Дарье Мадрид. Зайдя в кафе, невозмутимо заказал два эспрессо и килограмм марихуаны (его манера шутить), чем вы звал страшный переполох. Отец был удивительным чело веком: в нем уживались спокойный, все видевший, все пони мавший мыслитель и аналитик и куролесивший бунтарь, бросавший вызов закостеневшему в нудной мещанской добро порядочности миру. «Я разный, я натруженный и праздный, Я целе нецеле сообразный!» — цитировал он фразу поэта, объясняя свою многоликость.

...После интервью с Эдвардом Кеннеди, в Америке, в аэро порту, на рутинный вопрос полицейских, есть ли у него нарко тики или оружие, отец с энтузиазмом ответил, что есть и то и другое. Стражи порядка немедленно на него бросились, зало мили руки и стали обыскивать. «Я пошутил!» — объяснил па па держащему его здоровенному двухметровому громиле.

«Don’t joke with American Secret Service!»* — погрозила ему пальцем симпатичная начальница громилы с пистолетом на боку и отпустила восвояси.

В Штатах отец очень серьезно занимался историей убийст ва Кеннеди: встречался не только с братом покойного прези * «Не шутите с американской секретной службой!» (англ.).

дента, но и с квартирной хозяйкой Освальда, с полицейскими, присутствовавшими при трагедии, осмотрел крыши дома и подземные люки и, пожалуй, первым пришел к выводу, что Освальд был не убийцей Кеннеди, а всего лишь крохотным винтиком в огромном заговоре, организованном мафией и за действовавшем десятки людей.

Из книги Ю. Семенова и А. Горбовского «Закрытые страницы истории»:

«В Далласе есть один дом. Если вы заплатите пять долларов и распишитесь в книге, оставив свой адрес, хозяйка, миссис Роберте, покажет вам крошечный четырехметровый закуток, который снимал Освальд: кровать и белый шкафчик — это все.

Дверь выходит в общую гостиную: телевизор, диван и крес ла — жильцы миссис Роберте проводят здесь досуг.

— Пусть мне не говорят, что Освальд и Руби не знали друг друга, — после долгого молчания говорит миссис Роберте, — пусть в это верят наивные дурашки. За неделю до того, как Ос вальд был убит, он стоял вот здесь, у дивана, и смотрел телеви зор, и там показывали Кеннеди. А я выходила из ванной. Он обернулся, увидел меня, и какая то особая улыбка, а может, и не улыбка, а просто особое выражение промелькнуло на его лице — точно такое, когда он увидел Руби в тюрьме: я смотре ла ту прямую передачу. Я не сомневаюсь в этом, и, как бы ме ня ни уговаривали, что это не так, меня не уговорят: он здесь жил, и я к нему имела время присмотреться. Как бы меня ни уговаривали, меня не уговорят и в другом: я то была при обы ске, я открывала его шкаф, я видела карту Далласа с крестиком в том месте, где был убит Кеннеди.

В музее есть все, только отчего то в музее нет этой карты.

Почему? Чтобы “не было заговора”? Кому же было выгодно подставить Освальда на роль убийцы Кеннеди, убийцы оди ночки? Ультраправым? Бесспорно.

“Ястребы” не могли простить Кеннеди его попыток начать диалог с Советским Союзом, который всегда последовательно и настойчиво предлагал мир — миру. Но не могли простить этого и ультралевые, считающие, что ядерная война лучше, чем мирное сосуществование. Разве убийство 46 летнего пре зидента не прекрасный повод для того, чтобы навсегда посеять в американском народе семена ненависти к русским, если зло умышленник связан с Москвой?! И к Кубе, поскольку он со стоит в “прокастровской” организации?! Кто умеет в Штатах убивать, подставляя? Мафия. И Освальда подставили.

После того как в 12 часов 30 минут прогремели роковые вы стрелы, после первой паники, охватившей всех, после первых слухов и показаний о том, что “они убрали винтовку из окна”, в 12.44, то есть уже через 14 минут, штаб квартира далласской полиции передает следующее: “Внимание всем полицейским!

Подозреваемый (уже не они, а он! — Авт.)... Описывается, как неизвестный белый мужчина, около тридцати лет, худощавый, рост пять—шесть футов, вес сто шестьдесят пять фунтов, во оружен винтовкой тридцатого калибра”. Как могли получить за 14 минут столь точные данные, даже предположительный калибр винтовки?! Кто мог определить вес и рост преступни ка?! Комиссия Уоррена считает, что эти сведения дал полиции свидетель Хоуард Бреннан, который за несколько минут до убийства Кеннеди видел человека в окне склада школьных учебников, откуда, как считалось, были произведены выстре лы. Все это, конечно, вполне вероятно, однако как Бреннан мог дать показания по поводу роста и веса Освальда — пора зительные по своей точности, если видел в окне только его голову, ибо Освальд “не мог стрелять стоя, а лишь с колена”, как утверждает сама же комиссия Уорррена? Можно ли точно определить рост и вес человека, если видишь его высоко в ок не, да к тому же только лицо?!

И как получилось, что Бреннан, дав такое точное описание Освальда, в тот же день, только чуть позже, не смог опознать его в полицейском участке?! Кто же дал информацию, более похожую на данные из полицейского досье, чем на примерное описание человека, увиденного мельком, к тому же тогда, как он, еще ничего не успев совершить, не мог привлечь особого внимания? Комиссия уклончиво отвечает на этот вопрос:

“Информация для первых радиопередач была, очевидно, от Бреннана”. Но это же несерьезно! Был кто то другой (другие), кто передал (передали) в полицию приметы Освальда. Вернем ся, однако, к тому моменту, когда Освальд ушел из дома мис сис Роберте. Полицейский Типпит, уже знавший приметы воз можного убийцы президента Кеннеди, был в это время в районе Ок Клифф. Ему было приказано находиться в центре района, но он переместился на тихую 10 ю улицу, ближе к Пат тон авеню. Здесь, как показала единственная свидетельница происшедшего Хелен Маркхэм, позвонившая в полицию, она увидела “полицейскую машину, которая медленно подъехала сзади к человеку и остановилась около него. Она видела, как человек подошел к правому окну полицейской машины. Раз говаривая, он опирался руками о раму правого окна. Когда по лицейский спокойно открыл дверцу автомобиля, медленно вышел и направился к передней части машины, ей показалось, что человек этот сделал шаг назад. Затем он выхватил револь вер. Дальше начинается обычная для доклада комиссии Уорре на странность: Маркхэм говорила по телефону, что убийца “маленького роста, полный, с густыми волосами” (это описа ние совсем не подходит к Освальду). Она потом пыталась от рицать факт этого телефонного разговора. Но сейчас мы под ходим к главному: где произошло убийство Типпита? И если убийцей был Освальд, то почему он застрелил Типпита в не скольких сотнях метров от дома Джека Руби? Почему его путь из квартиры миссис Роберте лежал не куда нибудь, а именно в направлении дома номер 500 по Марсалис стрит, где в кварти ре под номером 205 жил Джек Руби?

Дом Руби стоит возле бензоколонки, рядом с автострадой;

несколько подъездных путей и развилок позволяют сразу же развить максимальную скорость — это очень удобное место для бегства.

Несмотря на “пламенную любовь” (показания Руби) к Кеннеди, Руби не пошел смотреть проезд президента по Дал ласу и лично приветствовать его, хотя находился всего в пяти кварталах от того места, где Кеннеди был убит, в редакции “Даллас морнинг пост”. Узнав об убийстве, Руби “посерел — настолько он был бледен”. Через несколько минут он позво нил Эндрю Армстронгу, своему помощнику по ночному клубу “Карусель”, и сказал: “Если что либо случится, мы закроем клуб”. Потом позвонил некоему Ньюмену: “Джон, я должен буду покинуть Даллас”. Затем Руби уехал: одни считают, что он был в госпитале, ожидая официального подтверждения смер ти президента, другие отрицают это. Вернувшись в “Кару сель”, этот “страдалец” по президенту позвонил в Чикаго и сказал своему собеседнику, что, во первых, он пришлет ему собаку (какую? почему? зачем нужно было посылать собаку из Далласа в Чикаго, за пять тысяч километров? Или это символ мафии: “прислать собаку” — значит убить?);

интересовался предприятием по мойке автомашин (в связи с чем? “Мойка” на слэнге значит “следы” — шифросвязь?), а уже потом сооб щил о гибели Кеннеди. Затем странный звонок в газету с прось бой напечатать объявление о том, что клуб будет закрыт до вос кресенья (то есть до того дня, когда он убьет Освальда!). Затем ночная поездка по городу (где побывал Руби, с кем встречал ся — до сей поры неизвестно). После этой таинственной по ездки Руби появился в полицейском управлении, где в это вре мя находился Освальд перед отправкой в тюрьму. Руби быстро шел между двумя репортерами со значками “Пресса Кеннеди” на лацканах, записывая что то на ходу на клочке бумаги, — “играл” газетчика.

Узнав, что Освальд будет показан репортерам, Руби смог спуститься в подвал и залез там на стол, чтобы лучше видеть Освальда, начальника полиции Джесси Керри и окружного прокурора Генри Уэйда. Когда прокурор сказал, что Освальд принадлежал к “Комитету свободной Кубы”, Руби громко крикнул: “Нет, к комитету ‘За справедливое отношение к Ку бе’”. Он, видимо, хорошо знал, что “Комитет свободной Ку бы” — организация контрреволюционеров, в то время как вторая — поддерживала кубинскую революцию. Неплохая ос ведомленность для аполитичного владельца ночных клубов, по его словам, “никогда не видавшего Освальда”! Чуть позже Руби подошел к репортеру с радиостанции “КЛИФ” и шепнул ему: “Спросите, нормален ли Освальд?”. После этого в два ча са ночи он поехал на радиостанцию “КЛИФ” и внимательно слушал, что ответит окружной прокурор репортеру. Тот отве тил, что Освальд вполне вменяем. После этого, как показыва ют свидетели, Руби “сильно побледнел”.

Утром Руби позвонил по телефону. Он говорил о переводе (Освальда) в окружную тюрьму. Свидетель Холмарк обратил внимание на то, что Руби ни разу не упомянул имени Осваль да, а употреблял местоимение «он» и сказал своему неведомо му собеседнику: «Я там буду».

После телефонного разговора с неизвестным Руби исчез.

Никто не знает, где он был с четырех часов дня и до девяти ве чера. Он — после ареста — категорически оказался дать све дения об этих пяти часах. В девять он приехал к сестре, “по плакал” о Кеннеди, потом отправился в “Карусель” и сделал пять междугородных звонков, сведения о которых Руби так же не дал ни суду, ни полиции. Утром, по его показаниям, он выехал из дома около одиннадцати, но три телевизионных техника станции “Даблъю ви эй си” — У. Ричи, Д. Смит и А. Уокер — свидетельствуют под присягой, что видели Руби возле полицейского участка от восьми и до одиннадцати часов утра. В 12.21 Руби, имея в кармане две тысячи долларов, пис толет и ничего более, чудом (если не без посторонней помо щи) проник в полицейское управление, куда не пускали нико го без проверки, и застрелил Освальда. А за мгновение перед тем, как Освальд увидел пистолет в руке Руби, на лице его по явилось то выражение, которое тщетно пыталась изобразить на своем лице миссис Роберте, рассказывая об этом в своем доме.

Достаточно загадочны и обстоятельства последующей смерти самого Руби в онкологической больнице. Да, с бума гами все в порядке: анализы, заключение — все на месте. Но еще более “на месте” — по времени и обстоятельствам сама эта смерть, положившая конец всем расследованиям, допро сам, построениям версий. Сколько преступлений и тайн уда валось спрятать вот так — под могильной плитой.

...В путаном и темном прошлом Джека Руби стоит выделить важный эпизод: его участие в торговле наркотиками вместе с чикагским мафиози Полом Роландон Джонсом.

Стоило Роберту Кеннеди — накануне выборов — повто рить, что он, в случае избрания на пост президента, потребует пересмотра дела Освальда — Руби, как появился полубезум ный Сирхан Сирхан и прогрохотали выстрелы возле оцинко ванной стойки ресторана в отеле “Амбассадор”.

Преступление в Далласе многоступенчато. Вспомним, что Чарльз Лучано — “король наркотиков”, агент ЦРУ и “босс боссов” американской мафии — несколько лет провел в Гава не, превращая тогдашнюю столицу диктатора Батисты в пере валочный центр на пути Азия — Средиземноморье — США.

В Гавану были вложены громадные деньги мафии: еще бы, центр игорных домов мира! После революции, когда Фидель Кастро закрыл все игорные дома, поступления в американские банки сократились не на миллионы, а на миллиарды! А за та кое стоят насмерть.

Когда Лучано ничего не смог сделать, чтобы “вернуть Гава ну” мафии, он был убит. Президент был убит тоже после того, как стало ясно, что он отказался от мысли “вернуть Гавану”.

Случайно ли такое совпадение и такая последовательность?

Тот, кто хоть сколько нибудь знаком с практикой этого тайного ордена, знает: случайностей в действиях мафии не бы вает».

Но оставлю папины серьезные расследования и вернусь к его несерьезным поступкам.

Прекратив после инцидента в нью йоркском аэропорту травмировать вражеские секретные службы, папа продолжал «отрываться» с рядовыми гражданами. Никогда не забуду на шу поездку в Голландию. Амстердам, лето, утро, солнце. День начинается замечательно: папа, Дарья и я бродим по музею Ван Гога, потом катаемся на катере по тихим каналам, дивясь приюту для бездомных кошек на одном из пришватортован ных к набережной корабликов. Вечером отправляемся в самый страшный квартал, находящийся рядом с улицей Красных фо нарей. Мельком взглянув на девиц, призывно улыбающихся в подсвеченных неоном витринах, отец заводит нас на улицы, где полицейские предпочитают не появляться. Тусклый свет, закрытые ставни, снующие в темноте торговцы наркотиками и прочие подозрительные личности. Идем, боязливо прижима ясь к папе. Дарье — 21 год, мне — 13. Зачем папа нас сюда при тащил? Затем же, зачем его герой Исаев Штирлиц показывает невесте Сашеньке наркоманов и проституток. Хочет, чтобы мы знали жизнь во всех, даже самых страшных ее проявлениях.

Одно условие — он должен быть рядом, всегда готовый нас защитить. С полкилометра бредем по жуткой улице и натыка емся на мрачного китайца. Тут папа заводится. После публика ции романа «Бомба для председателя», в котором он раскрити ковал Мао, его объявили врагом Китая номер 137 (помощники Мао присваивали идейным противникам порядковые номе ра) и въезд туда ему был заказан. Отец затаил обиду. Встреча с представителем этой нации давала ему, слегка выпившему, возможность высказать накипевшее. На хорошем английском папа поминает Мао, культ личности и культурную революцию всю целиком. Голландский китаец оказывается патриотом: за мирает на месте и какое то подобие чувств появляется на его непроницаемом лице. Что за чувства пробудил в нем папа, ста новится ясно, когда китаец, направлявшийся первоначально в противоположную сторону, круто разворачивается, достает финку и с полквартала идет за нами на расстоянии двух метров.

Не знаю, хотел ли он обидчика «пощекотать» или только пугал, но нам с сестрой было страшно. Папа же не проявил ни малей шего беспокойства и даже, пару раз обернувшись, добавил «комплименты» по адресу китайского руководства. Отцовская невозмутимость помогла — китаец незаметно исчез в одном из мрачных переулков.

В 1985 году отец отправился с Дарьей в Никарагуа. Он гото вил репортажи о своих друзьях — писателях, журналистах, ре волюционерах: Омаре Кабесасе, команданте Томасе Борхе, Доне Марии. Дарья писала с них портреты и делала карандаш ные зарисовки. Ситуация была жутковатая — вовсю стреляли, без «калашникова» и гранат из дому не выходили, но папу это ничуть не смущало, он здесь бывал неоднократно, чувствовал себя, как дома, и отдыхал душой с чистыми, непроменклату ренными до мозга костей (как в Союзе) революционерами коммунистами.

Из рассказа Юлиана Семенова «Три перевода из Омара Кабе саса с комментариями»:

«Омару Кабесасу, команданте герильеро, что примерно со ответствует званию генерал лейтенанта, 37 лет. Худенький, крепкий, громадноглазый, он часто ходит в тенниске, джинсах и сандалиях — ни дать ни взять учитель или техник. Тем не ме нее на улицах его узнают сразу же все без исключения — один из отважнейших борцов против Сомосы, в горы ушел 16 лет ним, ныне один из самых молодых ветеранов. В Соединенных Штатах и Европе Омар более всего известен как выдающийся писатель. Его книга “Горы — это значит больше, чем бескрай ние зеленые дали” (у нас в журнале “Иностранная литература” заголовок был изменен: “Уходя в горы...”) приобрела огром ную популярность, бестселлер.

— Знаешь, вчера я наконец подсчитал, сколько мои литера турные агенты перевели гонораров, — сказал он (мы дружны не один уже год). — И ахнул! Миллион долларов! Девятьсот де вяносто тысяч отдал Сандинистскому фронту... Я бы все отдал, но янки наладили экономическую блокаду, и теперь мы вы нуждены продавать “Мальборо” за доллары, а я курю три пач ки в день, так что заначил на сигареты...

Когда мы расстались в прошлом году, Омар был комисса ром Министерства внутренних дел, прилетев в этом году, я встретился уже с заместителем министра.

— Вчера руководство республики приняло решение, — сказал Омар, — все министры и команданте разъехались на праздники в горы, к сборщикам кофе, на границу с Гондура сом. Меня откомандировали в тот район, где я начинал парти занскую борьбу. Видимо, ЦРУ не преминет устроить вылазку наемников именно во время праздников: урожай кофе в этом году отменный, конъюнктура на рынке в нашу пользу, это ре альное золото, поэтому все мы и отправляемся поближе к тро пам контрас».

Папа и Дарья поехали вместе с Кабесасом в горы. Барак, в котором жили вперемежку сборщики кофе и явившиеся на подмогу министры и команданте, был разделен на две части.



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.