авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 17 |

«Жизнь замечательных людей Зак. 11345 Ольга Семенова ЮЛИАН СЕМЕНОВ Москва Молодая гвардия 2011 ...»

-- [ Страница 2 ] --

1 папку для бумаг — черную, новую 2 блокнота 1 набор почтовый 1 ручка характеристики — 9 штук Папуля, очки по твоему рецепту уже отдали, военные ха рактеристики пришлю в следующий раз. Характеристики от 1) правления ДК “Коммунар”, 2) Бордадина, 3) “Локомотива”, 4) Орджоникидзе, 5) от “Известий”, 6) от ЦК, 7) от ЦКП(б), 8) из Института здравоохранения от Виноградова, 9) из университета.

Штанишки для гимнастики тебе вышлю в следующий раз, т. е. дней через десять.

О делах сообщу тебе подробно в письме, которое отправлю во вторник, а сейчас бегу на почту. Крепко целую тебя, дорой, желаю всего хорошего.

Твой Юлька».

Папа не любил говорить о тех днях, а написанный о них в конце 1950 х цикл рассказов «37 56» долго лежал в столе, был опубликован лишь после перестройки, в книге «Ненаписан ные романы», да и о себе он упоминал немного. Поэтому, ког да в 1993 году отца не стало, я обратилась к его институтскому другу — Евгению Максимовичу Примакову. В тот период он руководил российской контрразведкой и сразу же назначил мне встречу на работе. Я пришла по адресу: небольшой особ нячок без вывески в центре Москвы. Не успела позвонить, как дверь бесшумно открылась, на пороге стоял интеллигентного вида молодой человек в элегантном сером костюме: «Проходи те, Ольга Юлиановна, Евгений Максимович ждет вас...». При маков встретил тепло, с улыбкой, у него замечательная улыб ка — добрая, немного грустная и оттого мудрая, и рассказал о том, что от отца при жизни я не слышала...

Вспоминает академик Евгений Примаков:

«Я очень любил Юлиана, и мы дружили и в институтское время, и после. Он был цельной натурой, это сразу чувствова лось, особенно в те трагические дни, когда арестовали отца.

Юлиан был тогда вместе со мной в лекторской группе МГК комсомола, я был руководителем нашей секции и, естествен но, дал ему отличную характеристику (кстати, это не в заслугу мне будет сказано, просто он был отличный лектор), характе ристика не спасла — его исключили из комсомола, а потом и из института. Исключили потому, что он решил добиваться ос вобождения отца, и писал письма в органы. Его запугивали:

“Перестаньте лить грязь на наших доблестных чекистов!”. Но его ничто не могло остановить. Он мне потом рассказывал, как был во владимирской тюрьме, где встретился с отцом, и как потом сняли начальника этой тюрьмы за то, что он эту встречу организовал. Юлиан мог добиваться всего и добивался. Он был, как маленький бульдозер, шел и шел, потому что обожал отца, потому что увидел: самый близкий ему человек находит ся в тяжелом положении, и терпеть он этого не мог, и не мог от ступить — в этом его глубокая порядочность и целостность на туры. И никто не мог его с этого пути свалить, он был готов на самопожертвование, на самосожжение, на что угодно, лишь бы только спасти отца. Помню, мы шли с ним по улице Горь кого, мимо Центрального телеграфа: темно, ночь. Я тогда был пламенным сталинистом, и он ругал Сталина по страшному.

Был 52 й год, но он мог это позволить со мной, потому что знал: я его друг. И потом он мне сказал: “Знаешь, я хочу пода рить тебе книгу”. Эта маленькая книжечка, стихи Иосифа Ут кина, хранится у меня до сих пор. На титульном листе Юлиан написал: “В день выхода отца из тюрьмы”».

Из рассказа Юлиана Семенова «Осень пятьдесят второго»:

«Приехав в Ярославль, к тюрьме я добрался ранним утром.

От Волги тянуло великолепным запахом свежей рыбы, дегтя и дымка. Из открытых тюремных ворот попарно шли зэки с че моданчиками и вещмешками. Они спускались к баржам, а по обе стороны тюрьмы, оттесненные конвоем, стояли женщины:

все в белых платочках, с коричневыми лицами и натруженны ми руками. Заключенные шли быстро, стараясь не смотреть на своих баб, а те кричали, и невозможно было разобрать, что они кричали, потому что их голоса сливались в один. Там были имена — в их вопле слились воедино десятки Николаев, Ива нов, Петров. Шла волна, когда забирали колхозников, и по этому имена были земные, прекрасные и многострадальные...

Среди сотен женщин в очереди на передачу двое мужчин:

безногий полковник запаса Швец и я. Раньше Швец передви гался на протезах, но с тех пор, как арестовали по пятьдесят восьмой статье его сына — студента филфака, полковник свои протезы бросил и стал передвигаться на тележке.

В приемной камере стоял тяжелый запах карболки и хозяй ственного мыла. Прямо напротив входной двери было окош ко, а налево — железная дверь, запертая на громадный замок.

Окошко открылось...

Полковник Швец, стоявший под оконцем, выкрикнул с пола:

— Константин Иванович Швец, тридцать третьего года рождения, осужден ОСО на десять лет!

Младший лейтенант рассержено сказал:

— Что за шутки, заявитель, покажитесь!

— Не мо гу!

— Не можете, так покиньте помещение!

— Мальчишка! — крикнул Швец и, резко закинув голову, зажмурился.

— Что?!

— То самое, молокосос!

Младший лейтенант стремительно высунулся из окошка.

— Вниз посмотри! — исступленно прокричал полковник. — На меня смотри!

Младший лейтенант недоуменно посмотрел вниз, увидел Швеца на платформе с подшипниками, в его лице что то на мгновение дрогнуло, а потом замерло, будто захолодело.

Он спрятался в свое оконце и сказал:

— Выбыл на этап.

— Когда?

— Вчера.

— Куда?

— По месту отбытия наказания.

Швец попросил:

— А ну, подними меня.

Я уцепил его под мышки и поднял к окну. Выставив коле но, я опустил на него платформочку. Швец уцепился своими громадными, как у всех безногих, ручищами за деревянное оконце и сказал:

— Ну ка, лейтенант, посмотри мне в глаза.

— А в чем дело? — тихо осведомился младший лейтенант.

— Дела никакого нет. Просто посмотри мне в глаза. Вот так.

Только не мигай, сынок. Тебе не совестно, а? Как же тебе не со вестно, сынок?!

Я опустил его на пол.

— Следующий, — тихо позвали из окна.

Подошел я и, передохнув, сказал:

— Тут у вас в лазарете мой отец.

— Фамилия?

Я назвал.

Младший лейтенант посмотрел на меня огромными глаза ми святого.

— Вам нельзя с ним видеться. И передачи тоже нельзя.

— А записку? — спросил я. — Просто, чтоб он знал.

Он молча показал головой. Швец из угла выкрикнул:

— Какого черта ты унижаешься перед этим мракобесом?!

После долгой паузы младший лейтенант ответил:

— Я — не мракобес... Я службу несу.

Он сказал это тихо тихо, почти беззвучно. Я достал листок, написал карандашом «Я здесь» и протянул младшему лейте нанту. Тот проглядел записку со всех сторон, а потом закрыл оконце. Я ждал ответа, опершись спиной о холодную стену.

Вдруг молчащую громадину тюрьмы разрезал высокий, крича щий плач. Я бросился к двери, через которую нас сюда впусти ли, отбросил щеколду и закричал:

— Старик, я тут!

Плач прервался, и я услышал страшный, совсем не знако мый мне, но такой родной отцовский голос:

— Пустите, не затыкайте мне рот! Сын пришел! Пустите же!

— Папа!

Отец глухо завыл. Я бросился в тюремный двор.

— Назад! — крикнул с вышки охранник.

— Па па!!! — кричал я что было сил.

И в это время тюрьма загрохотала, завопила, заулюлюкала.

Слышно было, как в камерах стучали чем то деревянным по стенам, топали и вопили визгливыми голосами:

— Дайте свиданку! Дайте им свиданку, псы! Старика пусти те, пустите его, свиданку дайте!..

Моего отца внесли на руках два здоровенных зэка, он дро жал, словно в ознобе, ноги свисали будто ватные.

— Сынок, — обсмотрев меня, жарко зашептал он, — пиши товарищу Сталину, одна надежда: его обманывают враги! За помни: если ты сможешь передать письмо Иосифу Виссарио новичу, меня освободят завтра же!..

Я вернулся в Москву и написал письмо товарищу Сталину о несправедливом аресте отца — двадцатое по счету;

воистину “двадцать писем к другу”».

До ареста у деда после старой контузии уже начала отни маться правая рука. После тюремных избиений его парализо вало полностью. Он писал папе из лазарета корявые письма ле вой рукой, не жаловался. Обещал подняться и просил прислать очки (старые разбили при допросах).

Ю. Семенов отцу:

«27 октября 1952 года.

Мой милый и дорогой папулек!

Как ты поживаешь, как недуги твои лечишь, как скоро при шлешь мне письмо, в котором известишь, что такого то числа стал на ноги и с помощью или без помощи санитара, или кос тыля или, что лучше всего, просто с палочкой, прошелся по двору. Сделал 15 шагов. Это было бы, несомненно, нашей с то бой первой радостью со времени 29. 4. 52 г. А, как известно, первые радости — это звенья одной цепи радостей.

Папулька, очки я тебе, к сожалению, послать не смог, ибо окуляры твои еще в стадии приготовления. Как только они бу дут приготовлены, в самый что ни на есть в тот миг они будут водворены в вату, а затем в коробочки — ибо я делаю две па ры — и посланы тебе.

У меня все по старому. Сейчас много и интересно занима юсь, очень интересные материалы есть, вернее, появились по Афганистану. Думаем вместе с Лешей написать что нибудь ин тересное в сопоставлении: жизнь несчастных женщин афган ских и жизнь женщин Таджикистана. Очень интересно и на глядно должно получиться.

Сейчас уже час ночи, тихо кругом, очень люблю занимать ся и писать тебе письма по ночам. Чего тебе еще о новостях со общить? Вроде ничего. Да, ближе к делу: давай ка, папулька, испросив разрешения у начальства больницы, начинать пи сать, хотя бы по одной страничке в день. Напиши мне, о чем ты хочешь писать, в каком стиле — очерк, повесть, рассказ?

Я со своей стороны подберу много хороших материалов и здесь, и в Москве, по разработанному совместно плану буду помогать тебе. Начни писать хотя бы по часу в день (только по сле того, как пришлю очки). Это здорово смобилизует тебя, здорово подхлестнет нервы, вернее не подхлестнет, но завяжет в узел. Устал сегодня за день, как собака, сейчас завалюсь дрыхнуть эдак до 9 часов. А завтра снова день, полный труда и забот.

Ну, дорогой, крепко крепко, нежно нежно, мужественно мужественно тебя целую.

Всегда твой Юлька.

P. S. Да, ко дню рождения бабушка и Броня дали мне рублей — 50 я потратил на книги, 30 — на починку порток, а остальные использовал на посылочку тебе. Мне это доставля ет огромное наслаждение. Ребята притащили вина, яств. В об щем, друзья у меня золотые. Крепко целую. Юлька».

С. А. Ляндрес сыну:

«30 октября 1952 года.

Мой славный сынок!

Получил бандероль. Характеристика здесь приобщена к делу... Я вспоминаю Памир: едет киргиз или таджик на верб люде и поет обо всем, что видит перед глазами. Прошу тебя, пиши мне, уподобляясь этому чудесному методу, более по дробно, обо всем, что видишь, и обо всем, что тебя радует и тревожит.

Вчера получил твою записку к посылке и жду обещанного письма. Как здоровье? Как собираешься праздновать Великий праздник? Я стараюсь начать ходить — это мое соц. обязатель ство к празднику. Как там ГУЛАГ? Быть может, нам повезет на свидание?! Назло и наперекор стихиям!!

Ну, кровинка моя, прекращаю писать и начинаю грустить.

Обнимаю тебя, мой хороший, целую и крепко жму руку. Всем сердцем и всеми мыслями с тобой».

«3 ноября 1952 года (из тюремной больницы).

Мой дорогой, славный сынуля!

Вместо приветственной телеграммы посылаю открытку с бесталанными стихами собственного кропания:

Поздравляю с светлым днем — 35 м Октябрем!

Будьте бодры все и свежи, Не пишите письма реже.

С помощью всех Вас, друзей, Буду я здоров, ей ей.

Как видишь, дорогой мой сынок, поэт из меня не получил ся, но победу сегодня одержал: встал на ноги, держась за сани тара, и выстоял несколько минут, но шагнуть еще не сумел...

Ничего, наладится!

По утрам наслаждаюсь маслом с луком и хлебом. Ничего прекрасней такого блюда я в жизни не едал. Расцелуй того, кто жарил. По вечерам ужинаю чаем и мажу сгущенное молоко на хлеб... Пища для богов, и аппетит отменный. Запиши меня в боксеры — не подведу. Бодростью подминаю грусть — наношу ей удары под дых, а сам живу стремлением ходить и увидеть те бя страшно умным, мощным и известным, а все остальное приложится. Тянусь к тебе из моей богадельни руками и губа ми, чтобы с остервенением тебя прижать к себе и расцеловать с нежностью необычайной.

Твой папа Сеня».

«18 ноября 1952 года.

Гр. Ляндресу Ю. С.

Сообщаю, что Ляндресу С. А. была оказала необходимая медицинская помощь.

Зам. начальника отдела (подпись)».

Письмо С. А. Ляндреса сыну:

«29 ноября 1952 года.

Дорогие мои, славные, любимые!

Кто сказал, что (вычеркнуто тюремной цензурой) человек не знает радости?! Это ложь! У меня вот сразу 3 радостных со бытия!

1. Вчера после 5 месячной лежки с могучей палкой в левой руке и поддерживаемый под локоть товарищем из камеры я бодро гулял по дворику и отдыхал на лавочке. У меня нет слов, чтобы выразить свой восторг. От воздуха у меня кружилась го лова, а от счастья градом катились слезы. Как видите, дорогие мои, поддерживаемый Вами духовно, я не растерял своего му жества и нашел в себе силы положить на обе лопатки свой про клятый недуг! Погодите! Я еще, чего доброго, сыграю в футбол за какую нибудь внекатегорийную футбольную команду. Бо юсь, что Юлиаша на радостях выставит маму и бабушку на хо рошую бутылку вина! Ну что ж, я не прочь! Выпей за здоровье (вычеркнуто тюремной цензурой) и врачей, которые помогли мне. Это радость №1.

Радость 2. Начальник тюрьмы разрешил написать внеооче редное в этом году письмо.

Радость №3. 27. 11 вечером мне вручили Ваше письмо. Оно было очень кстати, т. к. начал шибко нервничать. Спасибо Вам, Галя, Юлианка, бабуля, за большое и хорошее письмо...

Я все надеюсь, что меня переведут (вычеркнуто тюремной цензурой), где я буду много и хорошо работать и сумею не только освободить Вас от денежной помощи мне, но и помо гать Вам, т. к. в лагерях прекрасно поставлено дело, и за труд не только кормят, одевают, но и платят. Я уже подготовил заявле ние члену Президиума К. Б. Советского Союза, в котором на писал, как я строил паровозы, цеха в Луганске, Брянске, типо графию в Сталинграде и других городах, жилые дома в Москве, а также указал, что напечатал в газете и журналах около 50 и статей... Работа мне нужна для того, чтобы не акцентировать своего внимания на остатках болезни и, главным образом, де лом показать, что я был и есть верный сын своей Родины...

Юлианка! Счастье, радость и надежда моя! Не забудь сооб щить мне о твоих академических успехах, т. е. как они выгля дят в зачетной книжке.

Целую. Твой папа».

«31 декабря 1952 года.

Г ну Ляндресу Ю. С.

Сообщаю, что Ваша жалоба от 22. 12. 52 по делу Вашего от ца Ляндреса С. А. была рассмотрена Генеральным прокурором Союза ССР т. Сафоновым, который не нашел оснований к от мене или изменению решения по делу.

Помощник Военного Прокурора Войск МГБ СССР полковник юстиции Новиков».

Вспоминает Валентин Александров:

«Что касается моих отношений с человеком из за двери, то я решил “тянуть резину”. Но эта материя имеет предел. По мню, что прошел не один месяц. И вот снова девчонка из дека ната передает слова в повелительном наклонении.

Иду. Объясняюсь, говорю, что Ляндрес никого не ругает, просто ищет возможную ошибку. В ответ — металл теперь уже в мой адрес, что то о “покрывательстве” и отсутствии долга.

Пошел советоваться в партком. Там наш общий с Юлианом знакомый посмотрел на меня прозрачными глазами: не мне все это было сказано, а тебе, вот и действуй. Когда нам скажут, мы найдем, что делать.

Третий разговор с лысым был совсем краткий и жесткий.

Ему уже было известно мое обращение в партком. Теперь уже собеседник не настаивал, а требовал осознать ответственность.

И вновь шло время. Юлиан совсем исчез из института».

Из заявления Семена Александровича Ляндреса по адресу Осо бого совещания 5 го управления МГБ:

«В 1950 году в возрасте 43 лет я оказался после двух конту зий инвалидом второй группы с диагнозом: травма централь ной нервной системы, паралич правой руки и грудная жаба.

После выписки из клиники Института неврологии АМН СССР в апреле 1952 года я был арестован. Ордер и санкция прокурора мне были предъявлены через сутки после того, как меня обработали под арестанта как “опасного” преступника.

В канун 1 Мая меня больного посадили в карцер. В 20 х чис лах июля в одиночную камеру № 25 госпиталя Бутырской тюрьмы, где я находился, пришел молодой человек и объявил, что решением Особого совещания (куда меня не возили и не допрашивали) 5 июля я приговорен к 8 годам тюремного за ключения по статье 58 10 11... Потеряв в тюрьме зрение, без очков, я не мог прочесть и подписать это решение.

Насколько я мог уловить на слух, решение в мотивировоч ной части явилось сплошным вымыслом. Особое совещание, с моей точки зрения, было введено в заблуждение отдельными недобросовестными работниками 5 го Управления МГБ. Про токолы моих допросов, следователь “шутя” называл их “сце нарием”, он писал в своей редакции, вопреки истине, несмот ря на мои попытки возражать. Я был вынужден подписывать эти бумаги под нажимом страшных угроз и непосильной фи зической нагрузки. В состоянии трясучего паралича меня за ставляли просиживать на стуле по 6—7 часов непрерывно, ли шая обеда и ужина. На допросы привозили и увозили в коляске, а в камере начинались припадки.

Я просил свидания с начальником 5 го Управления, разре шения написать в ЦК ВКП(б), очных ставок, на которые имел право. Мне отказывали. Четыре раза я пытался через корпус ных требовать свидания с прокурором, но вместо него являлся все тот же следователь и спрашивал: “Зачем вам прокурор?”.

Когда я жаловался корпусным на это обстоятельство, мне объ ясняли, что здесь хозяин — следователь, а тюремная админис трация только выполняет его указания...

Все мои попытки обжаловать аморальные и тенденциозные действия следователя были тщетны. Однако я убежден, что та ких людей в среде коммунистов чекистов остались считанные единицы. Написать или продиктовать то, что я хотел расска зать прокурору, я не смею, так как по ходу дела должны быть изложены государственные тайны, а я лучше умру в тюрьме, чем это сделаю. В связи с изложенным прошу вас:

Дать указание произвести по моему делу новое следствие и снять с меня стенографический передопрос и показания о том, как велось следствие.

Взять под контроль ход расследования, так как у меня есть все основания предполагать, что авторы моего дела будут пы таться противодействовать честному пересмотру дела и пре кращению моих мучений. Издевательства, причиненные мне отдельными карьеристами, не сломят во мне веру в советское правосудие и преданность товарищу Сталину».

Когда Сталин умер и вся страна содрогалась от рыданий — кто то притворно всхлипывал, но большинство плакало ис кренно, до истерики, с криками: «На кого же ты нас оставил, отец родной?!», — 22 летний сияющий папа скакал по кровати так, что надрывно — вот вот пружины вылезут — скрипел ма трас, и, к ужасу Галины Николаевны, боявшейся шпионивших соседей, громко, ликующе кричал: «Сдох! Сдох! Сдо о ох!!!».

Из дневника Ю. Семенова:

«Помню я, как дней через десять после опубликования со общения МВД о реабилитации “врачей убийц” — а в день ре абилитации врачей я послал письмо Лаврентию Павловичу — меня, в который раз уже, вызвали, но вызвали не в приемную, как вызывали раньше, а прямо в тюрьму, в Пугачевскую баш ню в Бутырках. Я был твердо убежден, что это привезли из Вла димирского изолятора отца.

У меня отобрали паспорт, отобрали два человека — один в старшинской форме, другой в штатском. А рядом стояла мать, и, когда она увидела это, сделалась не то что бледной, а желтой и руки к груди поднесла. Тогда я ее впервые увидел старухой, а ей тогда было 45 лет...

Повели меня через двое ворот, ввели во дворик, где — я как сейчас помню — ошалело и весело кричали воробьи на мелких кустарниках, а по асфальтовым дорожкам ходили высокие пар ни в серых комбинезонах с наганами, как сейчас помню, не ТТ, а именно наганы в кобурах. Это были шоферы “черных воро нов”. Я шел вдоль этих кустарничков мимо двух или трехэтаж ного здания, сейчас точно не помню, Пугачевской башни. Шед шие со мной двое людей, с трудом навалясь на дверь, на которой висел отокмнутый пудовый замок — знай тюрьму сразу! — от ворили скрипучую дверь. И сразу стало холодно... Меня потряс ослепительный кафельный пол и молоденькие лейтенантики, которые ходили вдоль камер и заглядывали в глазки. А потом меня свели налево. Там кафель кончился и начался паркет. Ме ня привели к кабинету, открыли дверь и подтолкнули туда.

Я остановился на пороге и увидел в полутьме — шторы бы ли задернуты — за столом седого полковника с колючей ще точкой усов, и, кажется, он был в пенсне а ля Берия. Рядом с ним был большой приемник, и я, как сейчас помню, большой зеленый глаз его, как будто кошачий, остановившийся. Я дол го стоял, и полковник не обращал на меня внимания. Потом я кашлянул. Он сказал:

— Подойдите к столу.

Я подошел к столу. Тогда он поднял глаза и сказал мне:

— Ну вот что. И это ваше заявление мы рассмотрели. Ваш отец — враг. Запомните это раз и навсегда и перестаньте отры вать наших людей вашими клеветническими письмами. Ина че... — он постучал пальцем по стеклу.

И стало мне вдруг так все ясно, так отчужденно безразлич но ясно, что я вроде даже засмеялся. Спросил:

— Можно идти?

Полковник повертел мой пропуск, долго не отвечал, а по том сказал:

— Так зарубите это себе на носу. Идите пока что...

И я ушел».

Вспоминает Валентин Александров:

«Мы еще по молодости не умели соединять общественное с личным. Охваченные всеобщим горем, правые и виноватые, с чувствами тревоги и неясности за будущее хоронили Сталина.

А через какое то время я поймал себя на мысли, что перестал думать о человеке за железной дверью, да и он не давал о себе знать. Так закончилась одна глава истории страны и началась другая.

Много раз осмысливая ту ситуацию, я думаю о том, что ес ли на меня был нажим, то какому же давлению пришлось под вергнуться Юлиану. Как отбросить от себя прилипчивую тень “сына врага народа”? И не просто отбросить, а искать правду в стране бесправия, добиваться управы на клевету в царстве про извола и доносительства? Где находить силы действовать, ког да, кажется, инстинкт требует забиться в норку и замереть, чтобы не вызвать еще больших осложнений?

Мне представляется, что именно проявившееся тогда стремление действовать, не смиряться с наиболее очевидным поворотом судьбы, а искать другой выход, пробиваться сквозь несокрушимые стены стали определяющей чертой не только характера, но и литературной работы Юлиана.

В конечном итоге то, что несколько поколений нашей де творы играют в Штирлица, служит наилучшим подтверждени ем достижений на избранном Юлианом пути. Сейчас, когда рушатся многие представления о нашей истории, меняются идеалы, возрастает важность ценностей вечного достоинства.

К ним, безусловно, относятся смелость, граничащая с риском, и порядочность, что сродни благородству, и преданность дол гу, вплоть до способности пожертвовать собой. Герои Юлиана наделены этими качествами в достатке. Возможно, поэтому они переживут наше лихолетье. Чем больше будут кромсать сознание людей рыночные отношения (ведь рынок — кулач ный бой!), тем больше нужно иметь спасительных островов, зон безопасности, где еще оставались бы реликтовые отноше ния бескорыстия и добра. Поэтому, представляется, что спрос на героев Юлиана будет расти».

С. А. Ляндрес сыну:

«Май 1953 года.

Дорогие мои, родные, ненаглядные Юлианушка, мамуля!

За несколько дней до дня своего рождения я получил твое письмо... и узнал о Сталине, что нет Сталина. Нет, видимо, словами нельзя выразить чувство. Язык беден для этого. Сло ва — инструмент разума, сознания, а чувства должны иметь свои формы проявления: жесты, звуки... Рыдаешь, вздох нешь — и все понятно. Какими же словами можно рыдание и вздох передать? Нет, ничего другого не скажешь: и я пишу — рыдаю. Осязаю, как реальное, когда он облокотился своей ру кой на мое левое плечо на 1 м съезде колхозников, слышу, от четливо слышу его голос, вижу, вижу милые оспинки на смуг лом, улыбчивом лице и руку, набивавшую трубку табаком из коробки из под “Герцеговины флор”. Может быть такая по этическая попытка выразит мое состояние...

Спасибо, дорогой мой, за вещи. Они крепко меня выруча ют — поддеваю их под казенную одежду. А платочек перецело вываю рано утром и поздно вечером, произнося свою молит ву — ваши имена. Это я делаю пунктуальнее, чем принимаю пищу. Тебе, сынок мой, поручаю воздать почести, бесконечно облучать нежностью маму от дня ее рождения 25 мая и беско нечно много лет... Вино, цветы к ее ногам. Роковой месяц май.

Всем, родившимся в этот месяц цветения, дано, согласно муд рости народной, маяться. Отныне, когда маме исполнилось 46 лет, где сумма цифр этого числа составляет 10, — маета вся ческая канет в Лету, и она будет счастлива, как может быть сча стлива мать такого хорошего, тактичного, рассудительного сы на, каким являешься ты.

Находясь в грязи (не в смысле санитарном, конечно), я стал чище, крепче... Пожалуй, даже требовательная и несгибаемая мама меня поощрила бы. Теперь буду ждать ответа на свое большое письмо Л. П. Берия, которому я все поведал. Когда трудно бывает, не нужно искать источник движения в другом человеке. Его нужно искать только в себе, как в части большой жизни общества. Для того чтобы человеку быть мудрым и при нимать дары жизни, как редкое чудо, ему необходимо терять.

Тогда в нем, вместе со щемящей болью печали, просыпается то, что спало и не видело жизни.

Меня радует стиль твоей жизни: учеба, работа. Посетить вы ставку. Иногда послушать хорошую музыку надо. Не торопись публиковать своей работы. Будь требовательным к мыслям, слогу. Не гонись за количеством. Не гонись за славой, думай о пользе Родине. Имей умных товарищей. Умей выслушивать и смиряться. Обрети мужество разорвать твою рукопись и начать снова в 3 й и 6 й раз. Делай много, а считай себя малым и не достойным похвалы. Кто чтит достоинства, достопочтен и сам, но не забывай Пушкина: “Что дружба?! Легкий пыл похмелья, обиды вольный разговор, обмен тщеславия, безделья иль по кровительства позор”. Будь, мой дорогой, достойным сыном времени, и пусть будет тебе примером скромности твоя мама...

Целую тебя, сынуля мой, с целомудренной нежностью затвор ника, у которого в твоем образе сконцентрирована моя воля к жизни. За меня, пожалуйста, не беспокойся. Совершенствуй себя. Береги маму, пригрей бабулю, мамочку мою.

Твой, всегда твой».

После смерти Сталина Семен Александрович некоторое время провел в камере, где содержалась весьма разношерстная компания: начальник личной охраны Гитлера, Шульгин, мань чжурец, утверждавший, что он и есть настоящий император Пу И, и 83 летний дедушка Василий, в прошлом батюшка, расст риженный в 1931 году за проповеди крамолы — с тех пор и си дел. Каждый узник начинал утро со своего гимна: Шульгин за тягивал «Боже, царя храни, сильный, державный», немец в отместку чеканил «Хорста Весселя», Семен Александрович с воодушевлением пел «Интернационал», а дедушка Василий старческим надтреснутым голосом заводил «Спаси, Господи, люди Твоя». И только маньчжурец молчал, сердито кося раско сым глазом на сокамерников: он за маргарин делал массаж и не собирался сердить ненужным шумом тюремное начальство.

«Октябрь 1953 года.

Генеральному прокурору Союза ССР.

тов. Руденко.

ЗАЯВЛЕНИЕ Многоуважаемый товарищ Руденко!

Дело, по которому я обращаюсь к Вам, заключается в сле дующем: 29 апреля 1952 года органами быв. МГБ был арес тован мой отец Семен Александрович Ляндрес, 1907 года рож дения, комсомолец с 1923 года, член партии с 1932 года, в прошлом работник печати, полковник Советской армии.

Отец был осужден решением ОСО от 4 июля 1952 года на 8 лет тюремного заключения по статье 58 10 11. Причем во время следствия ни одной очной ставки, ни одного документа, изобличающего отца во враждебной деятельности. И после этого следствия — суд, на котором отец не присутствовал.

В Ярославской пересыльной тюрьме я встретился с отцом — седым стариком, разбитым параличом... Там отец рассказал мне всю “суть” его “дела”. По приезде в Москву я сразу же на писал письмо в Главную прокуратуру Советской армии. Это мое заявление было передано на “рассмотрение” подполковни ку Старичкову, т. е. тому человеку, который вместе со следовате лем Макаренко “вел” дело отца. Естественно, моему письму бы ло придано соответствующее “толкование”. В ответе мне было сказано, что изложенные в письме факты не подтвердились.

Затем, в период с 19 августа по 31 декабря 1952 года, я напи сал целый ряд заявлений — по различным адресам. Все мои за явления автоматически пересылались в прокуратуру войск МГБ, откуда я получал бюрократические отписки. Со времени моего первого заявления и заявления отца меня лишили свида ний с отцом, до недавнего времени мы были ограничены в пе реписке. По видимому, это результат заявлений моих и отца.

4 и 6 апреля этого года я направил Берии, как бывшему ми нистру, два заявления, два закрытых письма из Владимирской тюрьмы в МВД направил отец, и до сегодняшнего дня я не имею оттуда никакого ответа. Я не прошу помилования отца, я прошу пересмотреть дело отца, ибо то, о чем отец пишет в двух своих заявлениях, то, о чем он рассказал мне при свида нии, все это заслуживает тщательного рассмотрения.

Я знаю, в чем отца “обвиняют”, и я уверен в полной неви новности отца. Если бы отец был в чем нибудь виновен, то его судили бы, ему были бы предъявлены документы, ему были бы даны очные ставки. Мне известно также, как велось следст вие — просто так людей паралич не разбивает...

Все это — заявление отца, его рассказ мне на пересыльном пункте и, наконец, моя вера в абсолютную честность отца — дает мне право обратиться к Вам, уважаемый товарищ Руден ко, разобрать дело моего отца».

С. А. Ляндрес семье:

«7 октября 1953 года.

Дорогие мои, родные! Юлианушка и мамуля!

Прошлое письмо было очень коротким, поэтому отведу ду шу теперь...

К сожалению, сбылось мое предчувствие. Не поспеет мое письмо к 8 октября — дню рождения Юлика. Мысли мои, как и всегда, в этот день с тобой, с вами. Убежден, что мое дитя уса тое прославит себя скромностью, знаниями, здоровьем и дела ми для народа и во имя его! Да будет так!.. Поздравляю тебя, Юлик, и всех близких с днем твоего рождения.

7 и 15 сентября получил письмо, а 20 сентября две посылки и денежные переводы. Вашей доброте нет предела. Спасибо вам, но я не заслуживаю такой заботы... Прошу учесть, что од ной посылки в месяц мне вполне достаточно для поддержания себя, и Вам не так хлопотно... За стеной, кажется, дождь, а мне до слез как бы солнечно, каждая буковка твоя, закорючка ма мина — лучи света. Хрестоматийно, банально, но верно. Осо бенно меня взбодрила лестная оценка мамы. Она, как извест но, никогда не была щедрой на похвалу. Спасибо, Галя, за письмо и хорошие слова о Юлике. Он был хорошим, а будет еще совершенней. Аминь!

Мое здоровье? Я жив настолько, чтобы, полечившись, стать относительно здоровым и трудоспособным. У Ильича (в фило софских тетрадях как будто) есть запись о сущности “этики” Спинозы: “Не плакать, не смеяться, а понимать”, Так я и ста раюсь существовать, хотя и не могу понять (вычеркнуто тю ремной цензурой).

Чем я живу? Философией духа, воспитанием чувств. Что это значит? Где, в чем заимствовать жизнеустойчивость? Со зданием для себя “творческих” обязанностей и пунктуальным их выполнением (вычеркнуто тюремной цензурой). Тверди “Мцыри”, “Пророка” и верь, главное — верь! Кто теряет ве ру — тот гибнет! (вычеркнуто тюремной цензурой)... надо за жмуриться и представить себе вечное и прекрасное — небо, березку, Юлика, спящего в фанерной коробке* или делающе го первый шаг с полотенцем под мышками... Тогда улыбка раз жимает губы, дыхание глубже (вычеркнуто тюремной цензу рой). Л. Н. Толстой в своих дневниках сетует, скорбит (вычеркнуто тюремной цензурой). Величие Толстого рождало великие намерения. Психику, логику (вычеркнуто тюремной цензурой).

Главное, мои дорогие, счастье в том, что вы есть и будете, что войны не будет, что советские люди уже осуществляют но вые, замечательные решения Партии, что наше Правительст во не остановится в своей решимости до конца очистить аппа рат от рюминцев, бериевцев и им подобных и ликвидировать последствия их враждебной, антинародной работы. Это задача трудная...

Продолжаю отвечать на вопросы. Как узнать меня при встрече? В списке действующих лиц одной из пьес Островско го есть персонаж: “Человек с большими усами и малыми спо собностями”. Так это я! Если тебя такая примета шокирует, то возьмем из “Гяура” Байрона: “I know him now! I know him by his pilid brow!” (“Это он! Я узнаю его по бледному лбу!”). Мало ли примет! Скорей бы встреча. Мадам Фемида велие флегма тична...

Теперь позволю высказать мнение по поводу дипломной работы. Избранная тобой тема мне представляется устарев шей. Ведь ты не собираешься быть экономистом, а скорее ис ториком, знатоком международных отношений стран Ближ него Востока и места в них Афганистана. Мне кажется, нельзя быть эрудированным в базисах и надстройках этих стран, не разобравшись в их субстанции — сатанинском, реакционней шем исламизме. Исторический экскурс в эту интереснейшую, ключевую область очень расширит твой кругозор, принесет пользу кафедре и сделает твою работу оригинальной. Впрочем (вычеркнуто тюремной цензурой), поэтому умолкаю. Все же советую прочесть: Вавилов, “История Востока”, Стенли Луи Пуль “Мусульманские династии”, Мюллер, “История ислама от основания до наших дней”, Huart “Histoire des arabes”, Ernest Renan “L’islamism et la Science”. Кроме того, советую те бе и маме прочесть Ипполит Тэн (Hippolite Tain) “Философия * Пока родители не набрали достаточно денег для покупки детской кроватки, Ю. Семенов спал в фанерной коробке.

искусства”, Джон Локк “Педагогические сочинения”, сбор ник под редакцией акад. Волгина “Изложение учения Сен Симона”, Жан Жак Руссо “Исповедь”. Очень познавательные и блестящие по форме книги. Начало скучно, а потом не ото рвешься. Больше, больше житейской и книжной мудрости на базе этики и скромности. “Если разум твой советчик, бедня ком прослыть не можешь”. Это один из 230 афоризмов Руста вели в тигровой шкуре.

Прошу (в смысле требую) не посылать мне денег в октябре и ноябре. На “октябрьское—ноябрьские” деньги выпишите мне “Правду” или “Литературку”.

...Избави меня, Боже, от сентиментальных ку ку, но я молюсь! Меня посещает рано утром лучик. Я становлюсь ли ком к нему и твержу этому представителю солнца Ваши имена, мои напутствия Вам на каждый день, счастья, т. е. здоровья и благоразумия. Вы скажете: сдурел старик! Не е ет! Такие вну шения на расстоянии, даже по Павлову, исторгнутые из мозга и сердца вместе с кровью и слезами, не проходят бесследно!..

Итак, прошу Вас: не подводите меня! Докажите, что мои внушения действенны, что между нами непрерывная, цепкая душевная реакция и связь. Каждое утро встречайте бодро, с улыбкой. Ведь все это так нетрудно. Кушайте, спите, работай те, учитесь, радуйтесь друг другу, и все будет в порядке. А в остальном Бог поможет! Ведь верно, мамочка моя прекрасная?

Вот сейчас тебя Юлик поцелует нежно, а ты его обнимешь и по целуешь в шейку и в ушко, а мне стало тепло, и я реву, настоль ко живо я представил себе это видение. Вояка, одно слово!

Обнимите и расцелуйте всех, кого надо...

Не пиши мне, Юлианка, газетных новостей. Теперь я сам читаю свою газету в ажуре, с большим любопытством и всевоз растающим интересом. Жду от тебя обещанного очерка о себе и обо всех наших...

Всегда Ваш Семен».

Из дневника Ю. Семенова:

«Вспомнил 1953 год и вспомнил, как меня вызвали в КГБ после того, как Прокуратура опротестовала решение Особого совещания по делу отца.

Помню свою беседу со следователем — полковником Мельниковым. Помню, как после долгой беседы, когда я при нес ему бумагу, в которой было сказано, что отец награжден ав томобилем не Николаем Ивановичем Бухариным, а Серго Ор джоникидзе в 1934 году, Мельников очень этому обрадовался, потому что “бухаринская машина” была одним из главных пунктов обвинения. Потом, когда мы с ним кончили говорить, я передал ему яблоки для отца. Мельников заволновался: “Да мне то ведь нельзя, нельзя яблоки брать — не положено по ин струкции” (как выяснилось, человек он в органах новый, при шел недавно, раньше был партийным работником). Но по том — о, сила инерции! — он огляделся по сторонам (скажем честно, опасливо огляделся), сунул в карман несколько яблок, которые я принес: “Ладно, передам”».

С. А. Ляндрес семье:

«2 ноября 1953 года.

Дорогие мои, родные! Юлианка и мамуля распрехорошие!

Поздравляю вас всех с праздником Октября! Пусть в этот день вам особенно ярко светит солнце. Мне же очень хочется хоть какой нибудь музыки. О “4 й симфонии” Чайковского и “Реквиеме” Моцарта могу только мечтать. И еще: положи у портрета Ильича, что у тебя на книжной полке, цветок или ве точку зелени.

...Я недавно прочел книгу Гиппократа. Она начинается сло вами: “Унять боль — божественное дело”. Твои письма унима ют мою боль. Следовательно, по законам логики, образуется силлогизм: ты — мое божество. Перейдем к животу (таков уж человек, начнет, как Бог, кончит, как свинья. Не всегда, конеч но, но преимущественно). Получил посылки и пирую, как предпоследний Лукулл. Только соловьиных язычков не хватает, а сгущенности даже излишек. Жир с луком — вне конкурса.

Лимон мне разрезал дежурный, и я засыпал его сахаром. Ле чусь им — сосу по кружочку в день. Вареньем наслаждаюсь, шоколадку нюхаю. Ей богу, мне, объективно говоря, лучше те перь, чем моему бывшему следователю и его бывшим руково дителям (им бы еще мои болячки). Я, как видите, даже шучу.

Присланная куртка — мудрейшая вещь, тепло, не промокает.

Почему я против присылки штанов от куртки? Я бы не прочь, да грехи...

Как тебе известно, мне довелось поставить рекорд и побы вать в тюрьмах и пересыльных пунктах. И вдруг (мало ли что бывает) мне, для ровного счета, доведется побывать еще?! Ка ково тащить мой груз сопровождающим? А возможные встре чи с “урками”, прекрасно разбирающимися “что такое хоро шо, а что такое плохо”?! Вот из таких предпосылок исходит мой отказ от брюк. Сейчас пытаюсь исправить ватные брюки.

В результате прожарок вата в этих брюках съежилась и сбежа лась в место, которое у овец называется “курдюк”. Распоров штаны, я пытаюсь растащить бывшую вату в район колен, яго диц и по прочим местам нижней части своего скелета. Наде юсь, скворцы еще не успеют прилететь, я закончу свою “твор ческую” работу...

...Ищи отдыха, утешения посредством созерцания приро ды, в свободное от труда время.

Ins grune — на природу, как говорил Гете. Бутерброд в кар ман, палку в руки и трамваем в Фили, в дубовую рощу. Есть больше времени, — автобусом в Узкое. Лес, пруды, поляны!

Снег — еще лучше! Все чисто, ново, и за каждой ложбинкой новые горизонты, правильные хорошие мысли и новые изви лины в мозгу. Как видишь горизонты, то и ухабы нипочем. Они неизбежны и преодолимы. Пожалуйста, мой милый, держать хвост трубой! Есть держать! Да? Две трети оптимизм, плюс од на треть скепсиса, плюс труд, плюс гимнастика и холодный душ, плюс природа, плюс хорошие люди, и все будет хорошо!

Чтобы не быть назойливым и скучным, окончу эту часть вспомнившейся мне записью Пушкина в альбом к Вяземско му: «Душа моя, Павел! Держись таких правил: люби то то, то то, не делай того то. Кажись, это ясно, прощай, мой прекрас ный!». Ехидно и здорово! Только Пушкину по плечу такая умная чертовщина. Он был трезвый, гениальный парень без завиральных идей. Эх! Кабы не Николай Палкин и Наташка Гончарова, этот человечище затмил бы Шекспира.

...Мое здоровье? Вернее, мои болезни. Открой 1 й том ме дицинской энциклопедии и читай подряд, пока не заснешь.

Точнее: больше всего меня донимает и с чем я не могу спра виться — с головными болями, когда идет на “ясно”, и болью в сердце и меж лопаток, когда идет на “пасмурно”. Больно, как больно рожать, но с той разницей, что я даже от боли кричать не могу. Одновременно с головной болью, как мне говорят (сам я не вижу — трюмо нет), лицо раздувается, распухает. Нет ли там в Москве какого нибудь патентованного эликсира от этих напастей. Может быть, мне, действительно, скоро удаст ся попасть домой и в лечебницу... Я так давно потерял пред ставление о Справедливости, которое пропагандировалось мною в миллионных тиражах, не чувствовал счастья, что сде лался недоверчивым к ним, и мне кажется, что ко мне они мо гут прийти только как предвестники еще большего страдания.

Но как бы то ни было и что бы ни ожидало впереди, в настоя щую минуту мне хорошо, потому что за письмом к Вам, мои милые и бесценные родные, ничего не замечаю вокруг и забы ваю все плохое. В таком же состоянии я пребываю, читая пись ма от Вас. Пиши, Юлианка. Лечи меня! Береги себя и руковод ствуясь указанием Толстого: “Береги себя для себя, больше людям останется”.

Теперь позволено держать при себе фото родных. Пришли мне свою фотографию, но без выкрутасов, а чтобы был мой Юлик — чистый, нежный, сильный, который у меня в груди, мозгу, в глазах. Это тоже меня будет лечить. Помогай маме. Не забывай, чаще навещай и целуй мамулю, Броню и др.

P. S. Если плешь тебе действительно угрожает, рекомендую след. Spiriti vini — 100 гр. Tintura China — 1—1,5 гр. (нет Spiriti — замени тройным одеколоном), смешать, взболтать, втирать в корни дланью на ночь, Так делать до 2065 года. Гарантирую долголетие и марксову шевелюру. При этом не курить, пить не больше 1 литра вина в месяц (до 35 лет виноградное, а потом только водку), воздух, сон (8 часов), питание трехразовое (до 40 лет — все, что хочешь, после — растительная и молочная пища), прелюбодействовать минимально, в редких случаях, и то для того, чтобы убедиться, как это плохо. А лучше не падать и при искушении окрестить себя крестным знамением и шеп тать: “Сгинь, сгинь, пропади!”. К методике отца Сергия не прибегать. Вообще лучше носить короткие волосы и укорачи вать свои желания и страсти. Таков тернистый путь к долголе тию и длинноволосию...

...Будь здоров, мой дорогой. Жду письма, большого боль шого и разборчиво написанного».

С. А. Ляндрес семье:

«2 декабря 1953 года.

Мои милые, несравненные, родные! Дорогие Юлианка, ма муля и вся династия!

Поздравляю вас с почти наступившим Новым годом и от всего сердца желаю вам не нового счастья, потому что вы не имели старого, а просто счастья, хотя бы и не безмятежного, но вознаграждающего за неотразимые невзгоды жизни. “Бог при ходит без колокольного звона!” — так говорили в старину, ког да образно хотели выразить мысль, что радость и счастье при ходят внезапно, когда их не ждешь или совсем перестаешь ждать...

Дорогой мой сын и друг Юлианушка! Прошу тебя, не при давай значениям моим стенаниям. Все мои недомогания су щие бобо, и я переношу их с твоей помощью и помощью маму ли, с мужеством, достойным мифического Сцеволы. Твои призывы, расположенные на полях письма, бодрые, остроум ные строки ваших писем, твой свирепый взгляд с фотографии действуют на меня как успокаивающее и “устрашающее”. Все это помогает мне истязать внутренние ресурсы моей мудрости и не подвергаться коррозии от влияния окружающей среды.

Будь уверен, что сберегу свою честь, несмотря на то что оста ваться коммунистом в моем нелепом положении куда слож нее, чем быть партийцем на воле. Но этот этап для меня — про верка моих моральных устоев. В 1927 году я стаскивал с балкона бывшего Коминтерна троцкистов, но за мной была вся моя Красная Пресня, на войне — рядом были боевые дру зья, а теперь я один со своей тоской и незаслуженным позором.

Но тюрьма для меня зря не прошла. Я много поработал над со бой и вычистил из себя много житейского хлама с добросове стностью ассенизатора. Нет! Я не стал хуже, и это чванливое заявление, надеюсь, подкреплю делами во славу моей Родины!

Посылки отличны по содержанию и качеству... Если еще не поздно: ватные штаны не шли. Я исправил кое как старые и холода не ощущаю. Ботинки при мне, но без пряжек, а с шну рочками. Куртку, после долгих перипетий, я получил и ношу с успехом. Шапку уберег и ношу ее фертом. Франт: банты на но гах, банты на голове, усы a la Чингисхан, на носу — две пары очков и капюшон! Прямо бедуин в пешем строю!

“Капитал” перечел. Самое сильное место по драматизму — “Первоначальное накопление”. “Рентой” не занимался — ме лок шрифт. Читай сам, я тебе верю. Освежил в голове некото рые работы Ленина.

Покончил с книжками идеалистов всех времен и школ. Вник в историю и философию буддизма, браманизма и проч. — это стереотипные, порой красивые, а порой мрачные сказки. Все эти идеалисты и теософы не внесли хаоса в мою черепушку.

Сейчас перечитываю Щедрина и читаю пьесу Оскара Уайльда на англ. языке, страдая из за отсутствия англо русского слова ря с фонетикой и идиоматикой. Библиотека здесь богатая. Но я был книгами избалован, и большинство книг, из имеющихся здесь, прошли через мои руки в гранках и верстках. Вот беда, все словари в библиотеке разобраны. Свою книгу “выхажи ваю”. Ее страницы шелестят в извилинах моей “высокоорга низованной” материи. ОГИЗ когда нибудь родит ее, и для это го стоит жить. Очень жаль, что здесь нельзя поработать над рукописью и получить из дому некоторые книги. Ну да ладно, потерплю.

Тем временем я радуюсь твоим успехам учебным. Твои пла ны, связанные с библиотекой И. Л. и аспирантурой, мне при ятны. Если добьешься успеха — будет хорошо. Помнится мне, что ты в своих конспектах допускал небрежность — писал на клочках, не заводил тематических записных книжек и т. д. Се грех! Помни: даже в посредственной книге можно обнаружить интересную мысль, фразу. Надеясь на память, не записываем, забываем, а потом сожалеем. Жизнь коротка — книг много.

Читая книгу, надо ее сразу выжать, как лимон. Забыть хоро шую мысль, факт — расточительность и бесхозяйственность.

Уж такой я неисправимый назидатель! Ты хотя и “сам с уса ми”, но для меня по прежнему малое дитя, нежно любимое.

Ты у меня единственный, значит, должен быть на голову выше меня по всем статьям, но при всем этом уважать пусть невели кие, но здравые мысли.

У нас здесь было холодно, морозно, зимно. 2.ХI. необычай но поздно улетели грачи, гнездившиеся за стеной на дереве.

Я удивлялся, как, живя на воле, можно издавать такие бого противные звуки, царапающие сердце. Но после их отлета ста ло еще грустнее! Теперь наступила ростепель, и вдруг на решет ке зачирикали воробушки, повадились голубки сизые и все воркуют. Как это хорошо!

...Накануне мне снилось, что потерял тебя в толпе, долго искал и, наконец, потеряв надежду, нашел около Манежа. Ра дуясь и плача, я смеялся во сне, да так громко, что мой сосед пнул меня в бок. Узнав причину моего смеха, он очень горевал, что прервал мой счастливый сон. Крепко тебя прижимаю к груди, в преддверии всамделишного поцелуя и начинаю счи тать минуты до следующего письма».

С. А. Ляндрес семье:

«6 января 1954 года.

Дорогие мои родные, мамуля, Юлианушка.

В твоем письме от 27.XI., где были чудесные послания и от мамы, и Илюши, ты писал мне, что к Новому году пришлешь мне письмо, а его нет и теперь. В чем причина? Экзаменаци онная сессия?! Болен? Ждешь меня домой? (зачем писать, ес ли скоро увижу?). Или, быть может, досрочно начал встречать Новый год и пьешь за мое здоровье вторую декаду?! Был такой исторический, весьма смешной случай: граф Драгомилов — отважный воин, кутила, любимец императора — послал теле грамму Александру III: “Поздравляю Новым годом. 3 й день пью Ваше здоровье”. Не лишенный остроумия и такта импера тор ответил: “Благодарю, но не пора ли перестать”.

Благодарю тебя, Юлианушка, за роскошные штаны (ватные) и нежнейшие, тончайшие шаровары цвета бедра новорожден ной нимфы. В такой одежде мне не страшны ни сырость, ни мороз.

Живу под впечатлением, что правосудие полностью вос торжествует — расстрел Берии и его опричников, мощное на чало... Мне почему то кажется, то Р. А. Руденко познакомил ся с моим письмом к К. Е. Ворошилову. У меня предчувствие, что на этот раз мое письмо попало в руки, которые дали делу ход, толчок. Верно, мне надоело целовать вас и прижимать к сердцу письменно. Очень, очень мне хочется все это произ вести на самом деле. Нет сладости в проштемпелеванных по целуях.

...Теперь я жду большого, подробного письма обо всех и обо всем. Здоровье? Сессия? Об одном прошу: не гонись за долж ностями, окладами и проч. фейерверком. Остепеняйся! Мень ше званий — больше знаний и патриотизма! Признание и ма териальное благополучие придет само по себе, но зато прочно и не на зыбкой основе.

Кончаю письмо уведомлением, что начинаю свой трутне вый день обозрением твоего портрета и перечитыванием тво их боевых призывов и повелений. Я тебя очень люблю, и пи сать об этом может только очень талантливый литератор. Да, да! Просто верь мне и ты не ошибешься. Мамульку мою и всех, иже с ней, целуй. Надеюсь, что она не лишена столь нужного ей внимания и заботы со стороны моих любимых братьев и се стричек. Кланяйся маме.

Всегда твой».

Вспоминает Галина Тарасова:

«Однажды ночью мне позвонили.

— У вас есть двоюродный брат?

— У меня три двоюродных брата.

— А кто из них хулиган?

— Володька Яковлев*.

— А брат Юлиан у вас есть?

— Есть. Что случилось?!

— Он находится у нас в 108 м отделении милиции за хули ганство. Просил позвонить не матери, чтобы не огорчать, а вам.


Я помчалась в отделение, и начальник мне рассказал, что произошло. Юлиан зашел пообедать в кафе в Доме актеров.

Подошел к столику, за которым уже сидел человек, и попросил разрешения сесть рядом. А тот презрительно ответил: “Я с де тьми врагов народа за одним столом не сижу!” Юлик дал ему по физиономии, вытряхнул со стула и оторвал рукав пиджака.

Тут я напрягла все свои извилины (все таки юрист по обра зованию) и обратилась к начальнику: “Товарищ, здесь же нет состава преступления. Это не хулиганство, а нанесение легких телесных повреждений в состоянии аффекта, наступившего в результате оскорбления самого дорогого ему человека!”.

* Сын Ильи Александровича.

Начальник подумал и решил: “Ладно, я его сейчас отпущу, а утром доложу начальству, пусть думают, что с ним делать”.

Я стала Юлика прорабатывать:

— Как ты мог?! Мама, наверное, думает, что и тебя забрали!

— А меня и забрали.

— Что ты говоришь? И тот человек, кстати, старше тебя.

— У подлости нет возраста. Еще раз услышу от кого нибудь такое про отца — убью!

Это он, конечно, сказал после стресса — на него смотреть было страшно».

Ю. Семенов отцу:

«5 февраля 1954 года.

Родной мой папулька!

Пишу тебе эту весточку и не чаю застать тебя во Владими ре. Во вторник я был в Прокуратуре, там мне пообещали, что тебя вот вот перевезут в Москву, а здесь можно устроить фрук ты, новые очки, может быть, даже и свидание. Т. Старичков мне сказал, что как только тебя привезут, все закончится очень, очень быстро. Кстати, мы с ним очень хорошо говори ли. И, повторяю, он обещает очень быстрое, очень благопри ятное для меня с тобой разрешение вопроса.

Если тебя не отправят во вторник, то я пойду и в Военную прокуратуру, и в Президиум — там твое дело на спец. контро ле — и нажму крепенько, дабы ускорить твой приезд.

Когда тебя привезут, если выйдут какие нибудь неувязки с новым следователем, апеллируй сразу и только в Прокуратуру.

Они опротестовали решение ОСО, по их предложению Вер ховный суд дело отменил как неправильное, и они заинтересо ваны в твоем скорейшем освобождении.

Как твое здоровье, родной? У нас все очень хорошо. Я, ма ма, баба Маша, баба Клава живы, здоровы. Шлет тебе большой привет дядя Алеша — он уехал в Ленинград на работу. Я сейчас целыми днями в читалке в Ленинской, по вторникам — в Про куратуре.

Папулек, не пишу много, думаю, все переговорим уже с то бой без помощи канцелярских принадлежностей, но языком, жестами, улыбкой и всем всем материальным.

Крепко, крепко целую.

Твой Юлька».

Папа к тому времени из института уже был выгнан, но от Семена Александровича это скрывал, чтобы не огорчать. О вос становлении сына хлопотала Галина Николаевна.

Из письма Г. Н. Ноздриной в Институт восточных языков:

«Я не собираюсь быть адвокатом сына, но не могу пройти мимо некоторых обстоятельств, имеющих принципиальное значение. После ареста отца в отношении Юлиана принима ются особые дискриминационные меры.

Его освобождают от работы в лекторской группе. Работа в этой группе доставляла ему большое творческое удовлетворе ние, а ведь сын за отца не отвечает.

Секретарь комитета комсомола Примачек вызвал его и предложил подать заявление об уходе из института и прекра тить хлопоты об отце, так как этими действиями он компроме тирует органы МГБ.

Разве это можно назвать воспитательной работой? Так дро ва ломают, а не воспитывают молодежь, А как видите, парень полностью разобрался в партийной сущности своего отца.

Отец полностью реабилитирован. Далее.

Парень за первый же проступок исключается из комсомола и из института, т. е., по существу, лишается права на труд, пе речеркиваются пять лет жизни, полностью аннулируются пер спективы на будущую творческую работу.

Почему, наконец, секретарь райкома, вызвал Юлиана, ог раничился вопросом “Кто ваши родители?” и, узнав, что аре стован отец, сказал, что “все понятно”, и на этом прекратил разбор дела.

Он все это перестрадал. Сидит дома и занимается. У меня — коммуниста и педагога — не укладывается в сознании такое отношение. Мне кажется, что в данном случае имеет место на рушение партийных принципов об индивидуальном подходе к людям».

«СССР Министерство государственной безопасности.

Бутырская тюрьма МВД CССР 20 апреля 1954 года.

СПРАВКА № Выдана гражданину Ляндресу Семену Александровичу, 1907 года рождения, национальность — еврей, уроженцу Минской области, д. Боровино, в том, что он с 30 апреля года содержался в тюрьме, освобожден за прекращением дела и следует к месту жительства».

3 О. Семенова Как только Семен Александрович вернулся домой, папа позвонил Примакову, тот сразу же пришел и был первым, кто деда увидел. Узнать его было невозможно: в 47 лет он превра тился в старика с отбитыми на допросах почками и печенью, весом в 50 килограммов — не человек, мощи... С трудом, шар кающей походкой дошел Семен Александрович до кровати, лег и попросил поднести телефонный аппарат: «Надо срочно позвонить в обком, доложиться»...

Как миллионы людей, бабушка и дед, несмотря на гибель друзей, отсидки членов семьи и нечеловеческие унижения, ос тались «верующими» коммунистами до самой смерти. В этом не было позы или неискренности — они были такими, и все тут...

Жертвы массового гипноза? Бессловесные пешки, раздав ленные системой? Люди, понявшие, что отдали жизнь непре творимой на практике мечте идеалистов платоновцев, и отка завшиеся смотреть правде в глаза?

Не знаю... У нас умеют судить — быстро, необъективно, по детски жестоко. Умеют отрекаться — легко, не оглядыва ясь. Умеют забывать — и людей, и историю. У нас охотно ищут и всегда находят виновных. Мы часто становимся Иванами, не помнящими родства, веруя, что, предав забвению, можно ис править. Мы по азиатски шумно каемся в грехах, а опьянен ные ощущением прощения совершаем новые ошибки, и нет конца судорожным шараханьям, нереальным иллюзиям и ре альным бедам... Отец часто говорил, что не по божески, когда дети становятся судьями родителей. Он был прав: не надо на ших стариков судить;

не надо их и оправдывать. Они не нуж даются в оправдании, потому что даже в своих заблуждениях были честнее и смелее многих из нас. Их надо всего лишь по мнить, ибо в памяти заложены и любовь, и надежда на разум ное, достойное будущее.

КАТЕНЬКА Все громилы и подлецы слезливы. Доб рые обычно кричат и бранятся. И толь ко самые сильные люди умеют подчи нять себя себе.

Юлиан Семенов.

«Семнадцать мгновений весны»

Уже шел 1927 год, а 24 летней Наталье Петровне Кончалов ской — умненькой, веселой, пикантной — все никак не удава лось включиться в бурную послереволюционную жизнь. Глав ными занятиями ее в то время были: чтение по французски Гюго и Альфонса Доде;

путешествия по Италии и Франции, где отец, Петр Петрович, любил писать и учиться у мастеров, ходя по музеям;

ведение хозяйства с мамой — Ольгой Васильевной, урожденной Суриковой;

и игра в четыре руки на пианино Тре тьей симфонии Моцарта с подружкой Лизой Самариной (доч кой бывшего предводителя дворянства, прокурора Святейше го синода и внучкой Мамонтова).

Она пользовалась успехом и была желанной гостьей на всех праздниках, как сейчас говорят, золотой молодежи. На одной вечеринке зашел разговор о будущем: юноши и девушки на перебой излагали грандиозные планы, а Наталья Петровна за явила: «Выйду замуж и рожу пятерых детей». Тут на нее и обра тил внимание самый солидный гость — 40 летний красавец Алексей Алексеевич Богданов. Он был сыном богатого мос ковского купца первой гильдии, державшего до революции за видную торговлю чаем (род пошел с бабки — крепостной, по лучившей волю и начавшей дело с лотка), и строгой чопорной эстонки Марии Романовны Фельдман, пришедшей гувернант кой в дом вдовца с детьми и сумевшей стать в нем хозяйкой.

Алексей Алексеевич получил хорошее образование в Англии: с фотографий тех лет на меня чуть свысока смотрит по кошачьи удлиненными глазами настоящий английский денди в котел ке, модном костюме и двухцветных штиблетах с пуговками.

Его старший сводный брат Петр Алексеевич, женившись на смуглой, стремительной еврейке подпольщице Асе, ринулся в революцию и работал с Лениным в Совнархозе, а по эстонски спокойный, медлительный Алексей Алексеевич сперва дер жался от политики в стороне. Вернувшись в Москву, блестяще окончил Московскую консерваторию по классу фортепьяно (шел на золотую медаль, но по джентльменски от нее отказал ся в пользу учившейся с ним невесты), женился, пошел по сто пам отца — в коммерцию. Тогда и предложил ему старший брат, ставший председателем Амторга, государственного пред приятия, занимавшегося торговлей с Америкой, с ним пора ботать.

Гремел фокстротами и стрелял шампанским нэп, чуть по полневший, но неизменно красивый Богданов педантично просматривал счета и бумаги, голубые глаза довольно поблес кивали — дела предприятия шли прекрасно. И дома все было хорошо, и жена умница, только вот детей Бог не дал, но об этом Алексей Алексеевич старался не думать, готовился с братом к длительной поездке в Америку для закупки китобойных судов.

Через несколько недель молодая женщина в густой черной вуалетке, полностью закрывавшей лицо, зашла в тамбур поез да Москва — Владивосток. Алексей Алексеевич, попрощав шись в купе с женой и проводив ее на перрон, завел незнаком ку к себе. Наталья Петровна сняла вуалетку: «Даже не верится, что мы сейчас уедем!»... Развод в то время был делом простым:

отправлялось по почте заявление одного из супругов, да и вся недолга. Алексей Алексеевич, не решившийся объясниться с женой в Москве, так и сделал. В Америку Наталья Петровна приехала его законной половиной. Поселились в Сиэтле, Бог данов занялся торговлей, Наталья Петровна, ожидая первого ребенка, вела дом. Разбирая как то бумаги на столе Алексея Алексеевича, наткнулась на письмо его первой жены: та про клинала его, ее и все потомство до третьего колена. Ночью слу чился выкидыш.


...Заветной мечтой Натальи Петровны было сделать из му жа пианиста. Каждый вечер, облачаясь после работы в длин ный шелковый халат, садился он по настоянию Наташеньки за рояль. Восхитительно играл Листа, по воспоминаниям Петра Петровича Кончаловского, лучше многих профессиональных пианистов, но лишь для своих, на публике терялся, мешала врожденная стеснительность.

Шло время, Наталья Петровна продолжала мечтать об об ращении мужа в лоно искусства и о большой семье. Шесть раз прерывалась беременность. Когда перед возвращением в Рос сию родился мертвый ребенок, поняла, что остается надеяться на чудо. Приехав в Москву, пошла в церковь в Брюсовом пере улке, встала в благостном полумраке — лишь теплый свет от множества свечек и лампадок — на колени перед иконой «Взыскания всех погибших» и, чувствуя закипающие на глазах слезы, обратилась с горячей молитвой к всепрощающему лику Богородицы...

Седьмого ноября 1931 года озорные мальчишки забрались на колокольню московской церкви, стоящей недалеко от род дома, и встретили красный день календаря радостным коло кольным перезвоном. Под этот перезвон и родилась у Натальи Петровны дочь Екатерина — моя мама, Большая, в пять кило граммов, за богатырский вес прозванная веселыми акушерка ми царь бабой.

Первое ее лето прошло в Буграх, в усадьбе Петра Петрови ча, купленной им у профессора Трояновского. В просторном доме, сложенном в конце ХIX века из широченных столетних сосен, пахло деревом, красками и антоновскими яблоками.

Перед террасой неистово цвела сирень, без устали пели соло вьи и белел за окнами цветущий яблоневый сад. Сначала дом был куплен у профессора Трояновского тремя молодыми жи вописцами, основателями общества «Бубновый валет» — Кон чаловским, Машковым и Лентуловым, но постепенно семьи росли, друзьям становилось тесно, и в год рождения первой внучки Петр Петрович выкупил всю усадьбу. Лентулов посе лился на даче в Песках, Машков уехал в Абрамцево.

По утрам Богданов уходил на охоту с собакой Альмой — по родистой, вислоухой, с понимающими печальными глазами.

Наталья Петровна самозабвенно играла с долгожданной доч кой на траве перед домом... За обедом Алексей Алексеевич обстоятельно говорил о коммерческих делах, а потом, подчи няясь умоляющему взгляду Наташеньки, садился за рояль. Ес ли бывали гости, сразу путался. Выбирался из музыкальных дебрей благодаря хорошей технике. Никто, кроме Натальи Петровны, конфуза не замечал, мало ли, возможно, редкая ва риация.

В Бугры часто наведывались Прокофьев, Алексей Толстой, Машков, Лентулов. Молодой Рихтер, гостивший во флигель ке, сохраненном за дочкой бывшего хозяина, закатав брюки до колен, в белой рубашке, прогуливался каждое утро босиком по высокой росистой траве.

Творчеством была насыщена сама атмосфера дома. Было не принято говорить о деньгах. За столом не произносилось: «Ах, как вкусно!» — это считалось дурным тоном. Известное мани ловское «Открой, душенька, ротик, я положу тебе этот кусочек»

Кончаловскими не принималось. Сюсюканье и слащавость вызывали иронию. Они радовались самым простым вещам — солнцу («О о! Пойдем на этюды!»), дождю («Прекрасно, будем писать натюрморт»), горке свежего салата к ужину («Как кра сиво, какой сочный цвет!»).

Живописи в этой семье было подчинено все: о ней велись разговоры, ей радовались, для нее жили. Каждый день Петр Петрович работал в мастерской в глубине сада, часто писал ма му, ставшую любимой моделью. Закончив вещь, показывал Олечке — мнение жены было свято, она вела строгий учет кар тин, составляла каталоги.

Прошло еще два года, прежде чем Наталья Петровна разре шила себе признаться в том, что давно уже поняла — муж ни когда не станет профессиональным пианистом. Ей, выросшей в семье, где на первом месте стояло творчество, мысль эта бы ла невыносима. Посвятить жизнь творцу она была готова, при мером стала Ольга Васильевна. Отдать ее человеку, творчества бегущего, отказывалась. В день рождения Алексея Алексееви ча она сказала:

— Лешенька, я от тебя ухожу.

Алексей Алексеевич, к этому внутренне готовый, спокойно ответил:

— Знаю, Наташенька. Кофейку приготовишь?

Попив кофе, они расстались. Наталья Петровна бросилась наверстывать упущенное за эти годы. Ходила вольной слуша тельницей в университет (Катенька с упоением бегала между шуб студентов под надзором старенькой гардеробщицы). Ра ботала над переводами, писала оперные либретто. Время от времени делала изящные дамские шляпки по парижским фа сонам: столичные модницы прекрасно за это платили.

Последнее мамино воспоминание об Алексее Алексеевиче смутно — ей было слишком мало лет. Он пришел повидать дочь, взяв на руки, поцеловал и, грустно наблюдая за ее игрой в куклы, тихо заметил: «Катеньке надо ногти подстричь!».

...Сталин готовил удары по «старой гвардии» загодя, не то ропясь. Все проходило согласно хорошо отработанной схеме:

«полное доверие», назначение на ответственный пост, коман дировка за границу, обвинение в шпионаже. Когда Петра Алексеевича арестовали, Алексей Алексеевич, обычно спо койный и невозмутимый, взорвался: «Если Советская власть не ценит таких людей, как мой брат, она ничего не стоит!». За брали и его. В лагере он вскрыл себе вены. С того момента имя Богданова старались в семье не упоминать.

Сергей Владимирович Михалков — мамин отчим — всегда был к ней добр и внимателен. Водил четырехлетнюю кроху по ресторанам (маминым любимым блюдом были котлеты) и говорил прыскающим в кулак официанткам с белыми кру жевными наколочками на головах: «К к котлеты мы съедим з з здесь, а к к кисель вы нам, п п пожайлуста, з з заверните в б б бумажку...». Вместе ходили они и по детским издательст вам: длинный худой поэт и маленькая толстая девочка с туго заплетенными косичками. Привыкнув к потешной парочке, сотрудники приветливо их встречали: «А вот идут писатель и читатель!».

Наталью Петровну надеялись заполучить в жены многие.

В этом вопросе Сергей Владимирович и мама проявили редкую солидарность. «Ну что, К к катенька, тот п п против ный, с очками п п приходил?» — спрашивал Михалков маму про одного писателя, ухаживавшего за Натальей Петровной.

«Приходил вчера, чай пил», — тяжело вздыхала маленькая ма ма. Вскоре она, пятилетняя, взяла ситуацию под контроль и начала действовать с казацкой яростью. «Или ты выйдешь за муж за Сережу или за никого!» — заявила она Наталье Петров не, а явившегося с очередным визитом соперника встретила на пороге словами: «Будешь еще к нам ходить, отправишься до мой без калош!».

Через два месяца Наталья Петровна и Сергей Владимиро вич уехали в свадебное путешествие по Средней Азии...

До революции у семьи Кончаловских были большая мас терская и просторная квартира на Большой Садовой, в доме 10.

Комиссары в скрипучих кожанках предложили выбрать: квар тира или мастерская. «Мастерская!» — не сомневаясь, ответил Петр Петрович и поселился с женой и сыном Мишей в углу ма стерской, отгороженной занавесками. Расщедрившиеся хозя ева жизни оставили им и самую маленькую — метров двена дцать — комнатку в прежней квартире. — Там жила до отъезда в Америку Наталья Петровна, туда же и вернулась. Маме в той комнатке запомнились деревянная дверь с цаплями на мато вом стекле, японский зонтик вместо абажура, с такими же цап лями, нарисованными черной тушью, и купания в настоящей ванне, которую ей еженедельно устраивали. Старшие Конча ловские, прописанные в мастерской, на эту роскошь права не имели и ходили по выходным в баню.

Ох уж эти жилищные вопросы... Наталья Петровна и Сер гей Владимирович тоже долго жили в коммуналке, потом по лучили маленькую двухкомнатную квартиру (комнатку на Са довой быстренько заняла младшая дочь Сурикова — Елена Васильевна). Мама проводила все выходные у Натальи Пет ровны и отчима, а «рабочую» неделю — за занавеской, в мас терской деда. Пахло красками, скипидаром, ванной не было, кухни не было, еду готовили на керосинке, огромное, в полсте ны окно с революции не мыли — самим не дотянуться, а новой власти не до окон. Но оттого, что так, а то и хуже, жило боль шинство, ненормальности положения никто не замечал. «Все живы? Все здоровы? Ну и слава Богу, грех жаловаться!». А уж когда в конце 1930 х годов Петр Петрович получил трехком натную квартиру в пятиэтажном квадратном сером доме на Конюшковской, то все почувствовали себя абсолютно, беско нечно счастливыми...

После ареста Мейерхольда, портрет которого Петр Петро вич в свое время написал, ему предложили подписаться под клеветническим письмом, обвинявшим режиссера в антисо ветской деятельности. Он отказался, хотя прекрасно понимал, чем это грозило... Любопытная история получилась с портре том Сталина. Когда было «выражено мнение», что хорошо бы Кончаловскому увековечить его образ, ответил: «С удовольст вием. Когда можно будет встретиться с Иосифом Виссарионо вичем для первого сеанса?». Выслушав «ответственных това рищей», объяснивших то, что он прекрасно знал и без них — вождя с натуры писать нельзя, только с фотографии, печально развел руками: «Какая жалость, видимо, ничего не получит ся — я пишу портреты только с натуры».

Петр Петрович и Ольга Васильевна — люди высочайшей культуры и безвозвратно забытого дореволюционного воспи тания, не то что избегали новой жизни, вовсе нет — были вы ставки, вернисажи, встречи с коллегами в ВОКСе — Всесоюз ном обществе культурных связей, но сумели сохранить прежний стиль, привычки, обычаи и круг общения. В этом им очень помогли Бугры, где они проводили много времени.

В конце страшных 30 х годов Кончаловские уезжали из Моск вы в начале апреля и оставались в усадьбе до глубокой осени.

До Бугров (120 километров от Москвы в сторону Обнинска) ехали четыре часа, с остановками и пикниками. Как только си девший за рулем сын Петра Петровича превышал скорость 40 километров в час, Ольга Васильевна строго говорила: «Ми ша, не гони!».

За сильный характер и умение держать дом родные прозва ли Ольгу Васильевну «кулачок». С раннего утра, отправив Пе течку и Мишечку на этюды, руководила она приготовлением обеда и уборкой, собирала мужу и сыну букеты для натюрмор тов, занималась воспитанием внучки. Мама была «вольным человеком» только ранним утром. Пока все спали, поднима лась она тихонько со своей постели в комнате Дадочки и Ле лечки (так все дети в семье Кончаловских звали деда и бабуш ку, потом Дадочкой стал и Сергей Владимирович), бежала в сад, бродила по росистой траве, грызла яблоки, играла с котя тами и лошадью по кличке Мальчик, возилась с непослушны ми куклами.

Каждый вечер укладывала она их в крохотные постельки, аккуратно накрывая ситцевыми одеялами, а Миша, когда пле мянница засыпала, их оттуда вытаскивал, криво рассаживал за низеньким детским столиком, наливал в игрушечные чашеч ки остатки шампанского, клал два три окурка и с мальчишес ким озорством наблюдал утром за возмущением шестилетней мамы. «Ты посмотри, Катенька, что твои куклы снова ночью натворили! — подливал он масла в огонь. — Плохо же ты их воспитываешь, ой плохо». Сконфуженная мама принималась отчитывать воспитанниц с удвоенной силой.

Дисциплина в доме у Кончаловских была железная, дети не знали слов «не хочу» или «не могу». Ольга Васильевна с мла денчества приучала их к одному: надо. Если кто то пытался ка нючить или капризничать, она лишь удивленно приподнима ла брови и ледяным голосом тягуче произносила: «Что о о?!».

И маленький бунтарь испуганно замолкал.

У мамы было два греха — медлительность и стеснитель ность. Ольга Васильевна их не терпела, считала дурным на следством погибшего зятя и, не смущаясь, об этом говорила:

«Что ты копаешься, как Алексей Алексеевич? Почему сты дишься играть перед друзьями на пианино? Ох, вылитый Бог данов! И упряма, как Алеша...». Чтобы раскрепостить внучку, начинала в Москве, на улице, петь оперные арии. Пунцовая от смущения мама тянула ее за руку: «Не надо, пожалуйста, на нас смотрят!». «Ну и что ж такого?!» — невозмутимо отвечала Оль га Васильевна и продолжала хорошо поставленным голосом выводить: «У любви, как у пташки крылья...». Мама была гото ва провалиться сквозь землю: «Лелечка, миленькая, дорогая, умоляю, не пой... Нас... нас же арестуют!».

В Ольге Васильевне гармонично соединились сибирская твердость характера и суриковский гений — от отца и фран цузские, от рано умершей мамы, Елизаветы Августовны де Шарэ, нежной, в кружевах, — свободолюбие, женственность и бережливость. Всегда раскованная, всегда элегантная в сво их по одному фасону сшитых платьях — длинных, притален ных, чуть расклешенных книзу, преданная мужу, жившая по европейски строго и дисциплинированно, как неподатливую глину, лепила она по своему образу и подобию внучку... «Ка теньк а а! — звенел ее голос из дома в десять часов утра, — гаммы ы!». И мама, самозабвенно игравшая в саду, пулей ле тела к пианино. Музыку в доме Кончаловских любили, Петр Петрович знал множество оперных арий и замечательно их ис полнял, Ольга Васильевна с радостью аккомпанировала на пи анино и считала, что и внучка должна. Маме же милее всего были прогулки в окружавшем усадьбу лесу и «прекрасное ни чегонеделание». Отбарабанив обязательные, а потому ненави стные гаммы на рояле, на котором, приезжая в гости, играли Прокофьев и Софроницкий, она тайком уходила на кухню и с упоением слушала нехитрые, добрые разговоры няни, Лели ной помощницы Маши и ее деревенского родственника Тимо фея, заходившего иногда почаевничать. Маша, оставшись в девицах, прожила у Кончаловских всю жизнь. Попробовала как то поработать на фабрике, да не выдержав и двух месяцев, вернулась в идеологически неправильное, но такое родное па триархальное гнездо.

Работы у нее в Буграх было много: с пяти часов утра, стуча босыми пятками по деревянному полу, приносила дрова, ста вила самовар, доила коров, давала корм свиньям. Хряка звали Тристан, свинку — Изольда. Петр Петрович и Ольга Васильев на не жаловали Вагнера и «отыгрались», дав свиньям имена ге роев его какофонической оперы...

К кухонным посиделкам внучки у Маши Ольга Васильевна относилась отрицательно: «Не бей баклуши. Иди читать!». Ма ма брала книгу по живописи с репродукциями и... возвраща лась к Маше. Показывала картинки, комментировала. Маша быстро быстро вязала крючком белые салфеточки, одним гла зом поглядывая в книгу. Дойдя до обнаженной махи, семи летняя мама восклицала: «Маша, посмотри только! Ведь на ней ничего нет! А ты бы могла позировать ТАК?!». Маша испу ганно мотала головой. «И я — нет, — убежденно продолжала мама, — ни за что на свете, даже за ириску!». С Машей мама всегда была откровеннее: та на нее не сердилась, не ругала.

В Москве, коротая время вечерами, когда старшие уходили в гости, устраивала любимой няне настоящие концерты — изо бражала, как пел Дадочка, как заикался Сергей Владимирович.

По вечерам Кончаловские всей семьей ходили на речку Протву. Купания, правда, были на редкость коротки: только вроде бросилась в теплую, прозрачную, все песчаное дно вид но, воду, как уже пора вылезать. Лелечка и здесь была неумо лима — трех минут для ребенка вполне достаточно.

Когда затихал сад и слышалось только далекое грустное мычание возвращавшихся с деревенскими пастухами коров, мама садилась на крылечке, глядела на огромный красно оранжевый шар солнца, медленно скатывавшийся за частокол желтых стволов высоченных сосен, и, пытаясь заглушить тягу чую тоску по Наталье Петровне, считала дни до ее долгождан ного приезда. Занятая воспитанием маленького сына, наведы валась она редко, да и Сергей Владимирович, убежденный городской житель, поездок в деревню не терпел, а если и появ лялся в Буграх на денек, то большую часть времени проводил в машине, ожидая возвращения в Москву. Мама после их корот ких визитов чувствовала себя еще сиротливее. «Катенька, ужи нать!» — раздавался голос Лелечки из темного дома, и мама быстро скрывалась за дверью. Электричество не проводили.

Когда смеркалось, зажигали свечи и, поговорив за чаем о сде ланном за день, пораньше ложились спать — завтра старших ждал день новый, как и все предыдущие, наполненный твор чеством, а значит, счастьем.

...В один из приездов Натальи Петровны в Бугры, вечером, лежа в постели, мама тихо ее спросила: «Мамочка, а Иисус на самом деле воскрес?». Наталья Петровна верила, молилась, ис поведовалась и повсюду возила с собой образок, но... слишком любила своих детей, чтобы сказать правду. Уж больно велик был риск, мало ли с кем ребенок начнет откровенничать на следующий день, — осведомителей было предостаточно. При сев на краешек кровати, она помолчала, вздохнула, погладила маму по голове: «Это была прекрасная легенда, близкие унес ли Иисуса и спрятали его тело... Спи, девочка». Мама послуш но повернулась к стенке и закрыла глаза.

В 1941 году Наталья Петровна уехала с детьми в эвакуацию в Алма Ату. Пока все «эвакуриные» (так шестилетний Андрон Сергеевич переиначил «эвакуированные») сидели на чемода нах, пили валидол и думали, что делать, Наталья Петровна схо дила на барахолку, притащила в выделенные ей две комнаты старинный стол и удобный диван, повесила купленные по слу чаю ковры, обустроила комнату детей и через два дня при нимала ошеломленных ее «савуар фер» гостей. В эвакуации продолжала работать над переводами и детскими стихами, поддерживала отношения с московскими знакомыми, обши вала и обвязывала детей — все легко, умело, красиво, как уме ла лишь она.

После войны Сергей Владимирович получил большую квартиру на улице Воровского, рядом с Домом литераторов, и Наталья Петровна создала в ней удивительно уютную обста новку. Маме больше всего нравился царивший там запах: кофе, горьковатых духов, шоколада, апельсинов и чего то дразнив шего обоняние, но неопределимого — так пахло благопо лучие. Раз только сгустились тучи — Александр Герасимов по пытался травить Петра Петровича. К нему, понятное дело, примкнула стая злобствующих бездарей. Ольга Васильевна ос тавалась невозмутимой. На приеме к ней подошел знакомый художник, негромко сказал: «Ольга Васильевна, нападающие на Петра Петровича в подметки ему не гордятся, плюньте!».

Она, в неизменном вечернем платье вишневого бархата, с ма ленькой горностаевой пелеринкой на плечах и ниткой жем чуга на шее, с легкой светской улыбкой непринужденно отве тила: «На всех плевать — слюней не хватит!». Завистники замолчали, когда в речи о русском искусстве Коба упомянул Сурикова. Имя тестя стало для Петра Петровича охранной гра мотой, и семья вновь почувствовала себя в относительной, для тех страшных времен, безопасности.

...К Сергею Владимировичу власть благоволила, несколько раз звонил сам Сталин, по доброму предлагая правку в текст гимна. Родился второй сын, названный Никитой. Мама, нако нец, жила с ними, в собственной комнате, — по тем временам редкость. Если нужны были деньги на чулки, ленточки и про чую девичью ерунду, обращалась к Сергею Владимировичу.

Тот по отечески ласково отвечал: «В в возьми там в шкафу из п п пачечки сколько н н надо, К к катюша»... Все в маминой жизни было прекрасно, и этим она была обязана отчиму. Ког да ей исполнилось шестнадцать и пришла пора получать пас порт, Сергей Владимирович с Натальей Петровной, позвав ее в кабинет, спросили, согласна она, чтобы Сергей Владимиро вич ее удочерил? Памятуя обо всем, что он для нее делал, ма ма, не сомневаясь, ответила: «Согласна».

Когда об удочерении узнала богдановская родня, поняла, что поторопилась. В глазах добрейшей тетушки Лены читался немой укор, кузина Люся посмотрела свысока и спросила:



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.