авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 17 |

«Жизнь замечательных людей Зак. 11345 Ольга Семенова ЮЛИАН СЕМЕНОВ Москва Молодая гвардия 2011 ...»

-- [ Страница 3 ] --

«Я вот знаю день смерти моего отца в тюрьме, а ты?». Что ма ме было ответить? Не знала она день смерти отца, не помнила его лица, никогда не говорила о нем с Натальей Петровной, не принято было говорить о врагах народа. Она промолчала и первый раз почувствовала себя предательницей.

Рослая, с густыми темными волосами, которые она безжа лостно обрезала, сделав удобный перманент, с большими каре зелеными глазами, она выглядела старше своих лет. Больше всех на свете, кроме Натальи Петровны, любила она тогда бра та Никиту. Когда он родился, ей исполнилось четырнадцать, и оттого было в ее любви что то материнское. Однажды домра ботница несла супницу с горячим, только с плиты, борщом, а маленький Никита, заигравшись, на нее налетел и неминуемо ошпарился бы, но мама в долю секунды бросилась к нему и ка ким то чудом прикрыла собой. Суп вылился ей на спину и страшно, до волдырей, обжег. Причитала домработница, суе тились вокруг родные, а мама радовалась: «Хорошо, что не Ни киток».

Выходя с ним, трехлетним, на прогулку и поймав умильные взгляды встречных теток: «Ой, сыночек то какой красавец, весь в мамочку!» — сердито вырывала руку из ручки расте рянного братика и делала вид, что не имеет к нему отношения.

Начинал формироваться патологически стеснительный ха рактер — похожий на отцовский, к тому же дополненный соб ственными комплексами и чувством вины. Злясь на появляю щиеся формы, мама безжалостно бинтовалась, на воздыхания сокурсников (до замужества училась в Институте иностран ных языков) никак не реагировала, от многозначительных взглядов появлявшихся в доме мужчин съеживалась. Часто хо дила с подружками в опасные походы по горам Кавказа, прин ципиально не пользовалась косметикой, не любила хорошо одеваться. Единственной слабостью была обувь: Никита Сер геевич до сих пор помнит, как, напав на заморскую ортопеди ческую диковинку типа «Саламандры», она покупала сразу две, а то и три пары — впрок. С удовольствием занималась до ма хозяйством, ночи напролет читала пьесы Островского и ро маны Диккенса, была не уверена в себе, а оттого необщитель на, компаниям сверстников предпочитала одинокие прогулки по никологорскому бору и к двадцати трем годам прослыла среди друзей и знакомых неисправимым дичком.

Брат моей мамы Андрей Сергеевич Михалков умел нахо дить ярких, интересных друзей. В московской квартире Ната льи Петровны и Сергея Владимировича и на их небольшой да че на Николиной Горе постоянно толпились молодые таланты:

пианист Капустин, артист Ливанов, режиссер Тарковский, пе реводчик Миша Брук, композитор Слава Овчинников.

В один солнечный осенний день 1954 года появился на да че 23 летний одаренный историк эрудит, которого друзья лас ково называли Юликом.

Из письма Ю. Семенова Е. Михалковой 1955 года:

«Очень часто вспоминаю сентябрь прошлого года. Ты стоя ла на террасе, украшенной цветастостью зелени, и гладила что то, вроде простыни, я тебя увидел впервые. Говорили, что ты дикая и с тобой трудно. А когда я оказался рядом с тобой, мне стало хорошо. Они ничего не поняли, глупые. Мы говорили с тобой о твоем брате Никите. Ты говорила, что он дьявол, а я, не знаю почему, может, потому, что хотел показаться умным, ра зубеждал тебя придуманными на ходу цитатами Ушинского».

Думаю, отца привлекла в маме не только красота, но и не эмансипированность. Не пользовавшаяся косметикой, не ку рящая, не пробовавшая крепких спиртных напитков, постоян но чем то занимавшаяся по дому или готовящая в лучших традициях Молоховец — не девушка, а дореволюционный ата визм, такого он еще не видел.

...День тот был особый — 8 сентября, именины Натальи Петровны, которые всегда отмечались шумно и весело, на от крытой веранде, увитой виноградом. Обязательное меню: пи рожки по рецепту Ольги Васильевны, салат оливье и рубино во красная водка «Кончаловка», настоянная на ягодах черной смородины. На белых плетеных стульях расселись знаменитые актеры, критики, светские никологорские дамы — сухие, в кружевах, с оттягивавшими мочки ушей тяжелыми серьгами.

Папа уже тогда, где бы ни появлялся, привлекал внимание благодаря обаянию и уму, но в тот вечер, чтобы завоевать маму, устроил настоящий фейерверк. Швырял россыпи блестящих острот, рассказывал фантастические факты из жизни полити ков и писателей, декламировал стихотворения молодых поэтов, разыграл импровизированный моноспектакль, изображая в лицах Сталина и его приближенных, делал смелые политичес кие прогнозы на будущее, сыпал фразами на безукоризненном английском и крылатыми выражениями на пушту, а под зана вес обошел остолбеневших гостей, согнувшись в три погибели в гнусаво напевая:

Я сродственник Левы Толстого, незаконнорожденный внук, Подайте же кто сколько может из ваших мозолистых рук!

Наталья Петровна сияла: новый гость был интересен, а это главное! Она не терпела в людях глупость и серость, симпатич ный юноша с острым умом и феноменальным чувством юмора понравился ей сразу и навсегда. А мама в тот вечер, готовя при ятелю брата чай, в первый раз испытала к этому почти незна комому молодому человеку, столь отличному от остальных, не красующемуся, похожему на большого, доброго плюшевого медведя, чувство огромной нежности, и ей почему то захоте лось оградить, защитить его от неведомых опасностей и бед.

Узнав от общих знакомых (сам отец об этом не говорил), как мужественно он отстаивал Семена Александровича, мама посмотрела на него по новому и за маской неисправимого оп тимиста и искрометного весельчака разглядела грустного, на страдавшегося, а оттого не по годам взрослого человека, стара тельно прятавшего от окружавших сомнения и боль...

Из письма Ю. Семенова Е. Михалковой 5 января 1955 года:

«С утра снег теплыми хлопьями снова начал ласкать землю.

Так отец нежно укрывает замерзшего ребенка. Вокруг такая тишина, что даже слышно, как снежинки ложатся на землю.

Сосны — летом размашистые и зеленые — сейчас скованы ос торожной лаской зимы и поэтому кажутся тонкими подрост ками. Зимний день догорает сиреневостью неба...

В комнате тихо играет музыка. Хорошая музыка любви и печали. Толстая лампа давит стол овалом света. Два человека сидят на разных концах стола и смотрят друг на друга. Иногда они улыбаются, пьют вино, морщатся от ядреной горечи вы питого, молчат...

Наверное, они не слышат музыку. Музыка для них слилась в общий тон счастья. Она ухаживает за ним. Он что то ест и на верняка не чувствует вкуса. Потом они подходят к окну. Вдали у ворот фонарь ехидно моргает падающему снегу. Он, навер ное, и им моргает — он хитрый, фонарь. Все понимает, потому что очень много видел. Фонари все такие... В окно видны лозы зелени, которая летом делает дом веселым и зеленым. И со сульки милые и безалаберные...

Я попросил тебя подойти к окну — посмотреть на тот же снег, который в декоративном освещении фонаря шел и шел.

Ты сразу вспомнила, потому что это помнили мы с тобой.

Только ты и я. И больше никто. Знаешь, это, наверное, прису ще любящим: помнить, понимать и чувствовать что то только им принадлежащее. И каждый любящий, наверное, думает, что так только у него одного, и это верно. Очень часто моя па мять с фотогенической чуткостью перелистывает страницы моей любви к тебе. И, родная, верь мне, я листаю их с таким наслаждением...».

Папа действительно очень хорошо помнил первые месяцы их романа — робкого, платонического. Мама то тянулась к не му, то, неуверенная в себе, стеснительная, дичилась. Тесно об щаясь с Андроном, он постоянно на нее «натыкался» и понял, что отношения их не будут тривиальной интрижкой.

Из дневника Ю. Семенова 1955 года:

«...Когда я расстаюсь с тобой, всякий раз почему то мне вспоминается яркое осеннее утро, наверное, потому, что в та кое же яркое утро уезжал в Москву. Я вспоминаю все, даже са мые мелкие детали. Мы с Андроном спали в каминной. Мне нужно было встать в шесть часов утра и успеть на автобус. Про снулся я в восемь. Проснулся от солнца, от шума ветра в лесу и от того, что ты была рядом. Я был весь во власти непонятного чувства то ли большой грусти осени, то ли чего то, еще не по нятого мной. Когда я проходил мимо твоей комнаты, услышал Никиту. Громким шепотом он спросил меня: “Юлька, ты уез жаешь?”. — “Да”. — “А Катенька уже проснулась?”. Я вышел в столовую, и сразу же вышла туда ты.

В халатике — он тебе чуточку мал, очень утренняя, не по осеннему свежая и с ямочкой на щеке. Пришла одетая в мод ную пижаму старуха Абашидзе. Мы о чем то поговорили — совсем незначащих вещах. Утро было чудесное, как музыка Скрябина: высокое высокое небо, солнце, как бы нарисован ное сочной желтой краской, и расцвеченные редкими солнеч ными лучами сосны.

Помнишь, выскочил Дик и стал играть со мной, хороший, глупый Дик. Ты яростно загнала его в конуру. Он боялся тебя.

Я попрощался и пошел к выходу. Обернулся два раза — ты сто яла и немножко грустно улыбалась. Глупая моя девочка хоро шая. Помахал тебе рукой, ты тоже. Когда я галопирующей рысью шел по Николиной Горе, все нет нет да оглядывался, — думал: может быть, ты выйдешь на дорогу. Нет, не вышла.

Я думал, а что, если у шофера сломалась рессора и он стоит у магазина? Но автобуса уже не было — рессоры были в поряд ке. Подумал, а может, вернуться? Черт с ней, с работой, там Катька... Жирный грузовик затормозил рядом, и чумазый шо фер сказал — подвезу... Я поехал... В поезде, притулившись к окну, все вспоминал тебя, и ты меня чем то страшила, навер ное, чистотой своей. И я сам себе был страшен — ведь тогда те бя не было рядом...

...Однажды мы сидели в кабаке втроем — Митька Федоров ский, Андрон и я. Пили водку. Андрюша стонал и, как всегда, требовал женщину. При этом он сшибал со стола ножи и рюм ки. Митька, сдвинув брови над пустой бесцветностью глаз, ме лодраматически хватался за голову. Я пил и улыбался. Мне бы ло плохо. Потом Андрон, тоже, Меттерних, сказал: “Юлька, почему ты не звонишь Катьке? Женись на ней. Папочка доста нет вам квартиру”. Это было немного смешно, немного трога тельно и немного гадко. При чем здесь квартира? Я ответил ему: “Дорогой, Катя не пара мне. Я не знаю, что может стать ся со мной... Она девушка, чистая. Будь она женщиной, она могла бы стать моей любовницей, приятно иметь такую лю бовницу, и вообще хватит про это...”.

Я помню, как в начале октября я приехал к Андрону и встре тил тебя. Ты вела Никиту в школу. Вы опаздывали. Мне хоте лось побыть с тобой, а ты была вся колючая, как ежик, и поры вистая. Я вас ждал внизу, Никитка кричал сверху: “Юля, подожди меня!”. И ты звонко кричала в тот же самый пролет ле стницы, в который сейчас шлешь мне поцелуй свой: “Не жди, Юлька, иди!”. А я ждал. Ты схватила Никиту за руку и, увидев троллейбус, с норовистостью Н. Думбадзе убежала. Никак я не думал, что это от любви. Разозлился. Пошел гулять по улицам.

С тех пор я не видел тебя. В ноябрьские праздники я был один. Андрону привели какую то толстую корову на смотрины.

Андрон охмурял ее разговорами о Скрябине. Она смотрела на него интересующимися глазами, кокетничая и изредка зевая.

Мы шли с Андроном по усталому Садовому кольцу часов в пять утра. Моросил дождь, было тихо и безлюдно. Я люблю та кую Москву. Андрон громко жаловался на одиночество и сно ва сердито требовал бабу, пугая грозящей ему импотенцией.

Когда мы подошли к твоему дому, он спросил: “Ну почему ты не звонишь Катьке? Ты должен на ней жениться”. Мы говори ли о тебе. Мне было грустно. Потом я запойно играл в префе ранс, пил водку, и такая тоска меня грызла. Катька... Это не тот угар, в котором мне приходилось бывать. Тогда я был в строю, у меня мышцы были на спине от напряжения сведены. Я тогда был готов ко всему и ко вся... Хотя тоже был один. Сейчас же было бессилие. Иногда я целыми днями лежал в кресле и ни чего не хотел и не делал. Просто и по русски грустил. И осень вошла навязчивой рожей скуки и унынья. Ко мне приходили люди, собирали по десятке и пили. Смеялись... лицами, губа ми... В душе такой холод и пустота! И я подумал, ну что я теряю, я одинок, более одиноким стать не смогу, а могу стать самым счастливым. Я помню ту субботу. Я позвонил тебе, ты пришла, и у меня вырвалось наружу то, что долго скрывалось: боль оди ночества и желание быть с тобой. Утром, когда я встал, тебя уже не было. Ушла. Я мучился и думал, что, может быть, я сде лал плохо. Но ведь я не мог иначе. Вернее, мог, но это было бы плохо и неискренне. Я тогда вечером почувствовал, что ты мне нужна, как жизнь, как пьянящая радость деревенского утра. Я ушел к друзьям: смеялся, шутил и был горд сознанием того, что у меня есть Катя, которую я люблю и которая любит меня.

А вечером, когда я был с отцом у его тюремного друга, мне становилось временами грустно и плохо. Особенно плохо ста ло, когда я услышал голос Андрона. Он сказал мне: “Ты сделал что то нехорошее”. Я рассердился на него. И когда я пришел к тебе, то увидел, что ты не очень рада моему приходу. Так я тог да подумал. Ты рисовала на глянцевой бумаге какие то фигуры и листала большущую книгу.

Я встал, попрощался с Андроном и пошел одеваться. Ты промелькнула в комнате, потом остановилась и спросила:

“Уходишь?”. — “Да, спокойной ночи”. Андрюша был очень грустный. На улице была оттепель. Я запахнул пальто, посмо трел на старую “вечерку”, болтавшуюся в витрине, и пошел на троллейбус. Я был пустой и совсем заброшенный. Посмотрел на часы — я был у тебя пятнадцать минут. Короткий визит. Все.

Больше я здесь не бываю. Точка. И вдруг — крик “Юлька!”.

Это была ты. И это было началом».

Они «притерлись» очень быстро. Мама приходила к папе в Москве, он наведывался на Николку. Раз подарил котенка, ко торый пристрастился сидеть у нее не плече. Отцовской гордо стью был тогда мотоцикл марки «Ковровец», и гонял он на нем со страшной скоростью.

Вспоминает артист Василий Ливанов:

«Когда Юлиан влюбился в Катю Кончаловскую Михалко ву, то стал часто приезжать к ней на никологорскую дачу. Он тогда ездил на красном мотоцикле. Однажды я застал его на Николиной Горе: он сидел в траве возле дома, а перед ним был наполовину разобранный мотоцикл, который он ремонтиро вал. Я стал ему помогать. Долго мы возились, все собрали, и вдруг я обнаружил рядом, в траве, стержень сантиметров 20 — маслянистый и блестящий. “Юлик, мы забыли стержень!” — “Сейчас пристроим”, — успокоил он меня и стал его запихивать во все существующие в мотоцикле отверстия. Стержень нику да не входил. “Что ж, — заключил Юлик, — поеду без него”.

И чудо — мотоцикл завелся, и Юлька на нем благополучно укатил. До сих пор для меня загадка — имел ли тот стержень отношение к мотоциклу или случайно валялся в траве...

Дом на Николиной был необычно гостеприимным. Вела его Наталья Петровна Кончаловская — талантливая поэтесса, поощрявшая общение своих сыновей — Андрона и Никиты с интересными людьми, которые хотели чего то добиться в жиз ни. Конечно, Юлика она приваживала.

Время мы там проводили весело. Однажды, когда Натальи Петровны не было дома, разорили с Юлианом ее гардероб и изображали разные сцены. Лучше всего получилась пожилая супружеская пара, будто сошедшая с картины передвижников “Все в прошлом”. Для нее понадобились лучшие шали и шубы Натальи Петровны. Андрон, как будущий кинематографист, нас снимал.

Юлик тогда ухаживал за Катей, и у него появилась надежда, что его любовь взаимна. В отличном настроении возвращаясь с Николиной Горы в Москву на своем красном мотоцикле, он закладывал такие виражи на мокрой от дождя дороге (изобра жая, как он мне потом признался, нашего разведчика в Герма нии), что его занесло и он проехал на спине вдоль длинного не тесаного тисового забора. Снял с забора все, чудом не налетев на гвозди. Мотоцикл погиб безвозвратно, мы вытаскивали из Юлика сотни заноз, а мысль о разведчике в нем засела и потом замечательно воплотилась в Штирлица...».

Из письма Ю. Семенова Е. Михалковой. Весна 1955 года:

«В этом году весна расцвела неожиданно рано. Прошли дожди, прошумели первые грозы. Воздух после зимней сырос ти пропитался запахом прошлогодней пожухлой листвы, сме шанным с почти что неуловимым запахом пробивающейся ве сенней травы.

Когда мы встретились, начало рассветать серенькое москов ское утро... В стеклянном воздухе куранты отзвонили восемь.

Ты была какая то по утреннему свежая и хорошая. Помнишь, мы пошли вниз к реке, стали на площадке, ты смотрела на ка кую то церковку с многими куполами, а я смотрел на нежное, милое лицо твое... Потом мы шли с тобой, и мне было спокой но и хорошо. И казалось, не знаю, может, это глупо очень, я ле чу один на качелях в Архиповке, и море что то ласково шепчет мне — спокойное и хорошее. А потом вдруг волной счастья захлестнет сердце. Взглянула ты на меня и улыбнулась, а улыб ка у тебя хорошая очень — лучше тебя, застенчивая какая то.

Почему? Не знаю... Потом мы шли к Третьяковке по замеча тельным замоскворецким переулкам. Пришли, и никого не пускают — рано. Мы бродили по набережной возле кино “Ударник”. Думали поехать на пароходе, но было рано. А ка кой чудный и нежный все таки фильм “Чук и Гек”. Помнишь?

Тебе очень понравилось — папа, мама. А потом мы идем смо треть еще что то — не все ли равно что — вдвоем с тобой. Вы скочили безбилетниками из троллейбуса, пришли в кино, смо трели “Сердца четырех”. Почему четырех — почему не двух?

Ты засмеялась звонко, по детски, очень понравилось тебе, как грузин, темпераментный и страстный, не дает говорить по те лефону кому то. Я тоже засмеялся... Ах, хорошая девочка моя, нежная и капризная, как осеннее московское небо.

Потом ты ушла, и сразу — без тебя — на сердце тяжесть, сразу все горести мои камнем на сердце.

Знаешь, хороший мой, в последние дни у меня появилась совершенно обязательная манера — записывать то, о чем го ворил с тобой, что нового увидел я в тебе. Вот, пришел домой.

Фото твое передо мной, и мне невообразимо хорошо. В этом “хорошо” — приятная — не знаю, может быть, это субъектив но, но истинно — горечь. Ты знаешь, только сейчас, когда я остался один на один, совесть моя стиснула мозг хваткой прав ды, железной хваткой, от которой не вырвешься. Истина, аб солютно объективная, заключается в том, что я люблю тебя, люблю, как могут любить хулиганы — искренне, горячо и, пойми это, настороженно. Да да, настороженно.

...Не знаю, может быть, ошибаюсь, но мне кажется, ты бу дешь несчастной в жизни. “Если родилась красивой, значит, будешь несчастливой” — так вернее. Хотя верь, не бравирую, твердо уверен: только со мной будешь счастливой».

Родители поженились 12 апреля 1955 года. Поселились в квартире Семена Александровича и Галины Николаевны на Можайском шоссе. Когда через несколько лет в этот день по летел в космос Гагарин, стали шутливо поздравлять друг друга не с очередной годовщиной, а с Днем космонавтики... На свадь бу Сергей Владимирович и Наталья Петровна вручили моло дым конвертик, содержимое которого они пустили на покупку крохотного «москвичонка». На нем и поехали в свадебное пу тешествие в Крым: посмотреть на весеннюю Ялту и покло ниться могиле Волошина. Заночевав в поле, наутро обнаружи ли, что в багажнике поселилась семейка полевых мышей — с ними и продолжили путь...

Когда спускались с горы, неожиданно отвалился рычаг ко робки переключения скоростей. Папа растерянно смотрел на рычаг, оставшийся в руке, машина набирала скорость, а мама только тихо повторяла: «Держись, Юленька!». С трудом они затормозили и починили машину. Об этом путешествии папа написал:

Закат был красным. Желтой — пыль.

Апрельский Крым, дорога к переправе.

Никто ничто забыть н вправе, Тем более когда не сказка — быль...

Ковыль был белым;

жаворонок пел;

Мотор хрипел;

синело небо...

И на двоих буханка хлеба, И жизни — на сто лет задел*.

Вспоминает режиссер Никита Михалков:

«Честно говоря, я запомнил не тот момент, когда Юлиан во шел в нашу семью, но фрагменты моих ощущений. Прежде всего страшной ревности по отношению к сестре. Вот она ку да то уходит, приходит, и уже ее провожают. Какая то другая жизнь. И хотя сестра особо меня не баловала, ощущение того, что что то чужеродное к нам пришло и отнимает что то. И это, в силу моего детского возраста, меня очень волновало.

Юлик оказался человеком потрясающей контактности, удивительного, шампанского темперамента и щедрости. Еще не было богатого и знаменитого писателя Юлиана Семенова, был просто Юлик, но уже тогда обладавший огромной энерге тикой и влиянием на людей. В нашем доме он обаял всех. На меня такую волну обаяния напустил, что я покорен был абсо лютно. Ведь Юлик первым стал со мной разговаривать, как с равным, что всегда подкупает мальчика. Подарил монголь ский меч чингисхановских времен, правда, через много лет он его забрал, решив, что меч свою миссию выполнил...

Отец Юлика, Семен Ляндрес, был человек известный. Я его хорошо помню: обаятельный, с неизменной сигаретой, суту * Здесь и далее стихи Ю. Семенова.

лый, все понимавший про то, что происходило, и, наверное, очень много давший Юлику в его мироощущении. Наступала “оттепель”. Юлиан весь был соткан из времени разоблачения Сталина и совершенно в него вписался. Он был очень резок в суждениях и невероятно драчлив. Дрался замечательно, потому что до этого занимался боксом. В нашей семье Юлик был мне крайне близок. Он был старше меня на 15 лет и стал в какой то мере наставником. Мой брат не интересовался охотой, вообще вся мачевская романтика его не трогала — он музыкой занимал ся, в консерватории учился. А мне все это было безумно инте ресно, и Юлик брал меня с собой на охоту. В определенном смысле я видел в Юлике защиту для себя. И он, действительно, оказывался моей защитой в разного рода напастях: защищал пе ред мамой, перед Катей, перед отцом и братом. Вообще в кон фликтах, возникавших в нашей семье между мной и братом, мной и мамой, мамой и папой, Юлик всегда оказывался частью позитивного, сращивающего материала. Именно поэтому мама его очень любила. У них были похожие темпераменты. Она то же взрывная и быстро отходчивая. Еще они были очень похожи фантастической работоспособностью — все, что начинали, все гда доводили до конца. Он называл ее Таточка, она разрешила ему обращаться к ней по имени. Она его — Юлочка. И это бы ло абсолютно органично. В конце пятидесятых они вместе ез дили в Китай, оттуда привезли книжку. И позднее, в его кон фликтах с Катей, мама не безоговорочно принимала ее сторону.

Юлиан был чрезвычайно начитан, замечательно знал за падную литературу. Он, Примаков, Бовин — это была одна компания ребят международников. Новое поколение, знав шее все, что было, и вдруг получившее возможность погово рить о том, что они знают, открыто. Они этим пользовались и сыграли громадную роль в становлении характера многих мо лодых, в том числе и моего характера. В первые годы нашего общения Юлиан мне очень много дал. Просто мужской заква ски какой то. Он же споспешествовал тому, чтобы меня пере стали мучить музыкой. Ведь меня заставляли играть по пять часов в день, били мокрым полотенцем по рукам. Юлик вооб ще внес совершенно новую струю воспитания в наш дом — мужскую, с определенными вескими поступками и культурой отказа. Именно высокую культуру отказа, когда говоришь:

“Нет, я не буду это делать. Я буду делать другое”. В этом смысле он был очень яркий человек. Вообще он был планета опреде ленная. Попадая в любую компанию, моментально становил ся магнитом для всех — фонтанировал рассказами, отличался острым юмором. Умел прекрасно слушать, обожал слушать и рассказывал замечательно. Если смотреть из сегодняшнего дня, то Юлиан — запечатленное время. Это битый — как бы с незаживающими язвами всего того, что ему пришлось пере жить, относя отцу посылки в тюрьму (при том, что отец до это го был большим начальником) и чувствуя отношение к себе, как к сыну врага народа, — подранок. Но все это вместе взятое выработало в нем огромную жизненную энергию. Силу травы, которая прорастает сквозь бетон. И в том, что он сам себя сде лал, в этом было определенное наслаждение. Когда можно много зарабатывать и тратить деньги, как хочешь, что угодно купить, куда угодно поехать. Так он рассчитывался за униже ние. И он никогда не обращался за помощью к моему отцу. Ни когда. Это была часть его программы. Он добился Катерины, он сам добился имени. Ведь мало кто и знал, что он — зять Ми халкова. Хотя уж мог бы и сказать. Но его удерживал талант. Он не хотел его разменять. Юлик в этом смысле был человеком са мостоятельным и бесстрашным».

Не все папины друзья приняли маму хорошо. Не знаю, че го было больше в этом неприятии — переноса на нее негатив ного отношения к любимцу властей Михалкову или обыкно венной мальчишеской зависти. Из за этого произошла однажды неприятная история. Евгений Максимович Прима ков снимал тогда для семьи небольшую дачу, там и собралась компания, которой папа решил представить жену. Мама не по мнит, кто там был, вроде Серго Микоян и Степа Ситорян и еще кто то, это не столь важно. Важно, что они встретили ее пар тийным гимном «Партия — наш рулевой». Евгений Максимо вич, не менее папы смущенный глупой шуткой, приятели его не предупредили, растерялся. Папа с мамой как стояли на по роге, так, не зайдя в дом, и вышли. За ними вышел Евгений Максимович с маленьким сыном. Маму тогда поразил этот за мечательный четырехлетний человечек, копия Примакова.

Он, не хуже своего отца поняв, что произошло что то неспра ведливое и плохое, держался по взрослому серьезно и совсем по мужски пожал папе на прощание руку.

Несмотря на подобные сцены, отец с мамой в те годы был счастлив. В семье Кончаловских Михалковых чувствовал себя легко и свободно. Сергея Владимировича и Наталью Петровну ценил за талант. Уважение, требуемое по отношению к теще и тестю, играть не приходилось, они его заслуживали. А малень кого Никиту Сергеевича и юного Андрона Сергеевича он про сто напросто любил. Единственный ребенок в семье, папа всегда мечтал о младшем брате и всю свою нерастраченную братскую любовь и заботу отдал своякам.

Постоянно старался им чем то помочь, подсказать, защи тить. Раз одна из «доброжелательниц» семьи Михалковых на говорила отдыхавшей в санатории Тате мерзостей про 18 лет него Андрона Сергеевича. Поверив клеветнице, Тата на сына рассердилась и написала ему резкое письмо. Папа немедленно отправил теще «опровержение».

Из письма Ю. Семенова Н. П. Кончаловской 1955 года:

«Дорогая моя матенька!

Я только что прочитал Ваше письмо к Андрону и сделал для себя следующие выводы.

Мир полон людей темных, злых, бесчестных. Хотя нет, это слишком, может быть, резко. Просто в мире много дряни, за вистливой и гадкой. Все то, что сказала Вам это особа об Анд роне, — сплошная ложь и гадость, причем зло преднамерен ное: испортить Вам единственный в году отпуск. Все то, что Вам наговорилось, не стоит и ломаного гроша. В этой женщи не сосредоточено ханжество, непонимание хорошего и чест ного, правда выделяющегося из общей массы сверстников Ан дрона, желание гадить людям и марать их грязью. Почему я в этом так твердо уверен? Здесь стоит сделать небольшой экс курс к предкам. Пожалуй, редко кто, особенно из писатель ской братии, не распускал слухов о Сергее Владимировиче, не упрекал его в семи смертных грехах. За что? За талант, за высо кий рост, за обаяние, за смех, за дружбу с людьми. Так? Так.

А почему нельзя упрекнуть молодого Михалкова — Андро на в тех же грехах, но с еще большей зависимостью, потому что он не лауреат, не знаменитость, а только сын знаменитости.

Очень приятно испортить настроение матери Андрона, очень приятно выступить в роли карающего нравы судьи! Ан дрон портит Колю Капустина? Чушь, вздор! Ничего он Колю не портит! Пожалуй, наоборот, помогает ему во многом. Хоро шо одет?! А на что сейчас направлены усилия правительства?

На то, чтобы народ был хорошо и со вкусом одет! Слушает джа зовую музыку? А почему сейчас в Москве, в столице СССР от крыто варьете? Почему и кем? Если бы Андрон считал джазо вую музыку единственной достойной преклонения, это было бы не то что бедой, но проявлением безвкусицы. Разве можно Андрона упрекнуть в безвкусице? Он преклоняется перед Ба хом, Моцартом, Рахманиновым, а в свободное время не отка зывается послушать джаз. Разве это беда?

Я готов положить не то что правую руку, а просто голову за то, что Андрон — в основе своей кристально честный, неис порченный и изумительно Вами воспитанный человек!

Я далек от того, чтобы делать Андрона безгрешным, ста вить его на пьедестал, как образец законченной добродетели.

Отнюдь! Есть в нем свои недостатки: он по детски легкомыс ленен в вопросах женщин (но ему все же только 18, а мыслит он, как 25 летний), он влюбчив (а кто из нас не был в 18 лет таким).

Не знаю, в чем его еще обвинить. Хороший, честный, ум ный мальчишка. Честный друг и хороший товарищ.

Я твердо убежден, что все его недостатки (мизерные в срав нении с достоинствами) с годами пройдут.

Я абсолютно согласен с Вами в том, что ему нужно пере стать бывать в ресторанах и пить пунши. Это абсолютно верно!

Побольше скромности! Это тоже абсолютно верно.

Но говорить о его вообще испорченности — неправильно, ибо это anti истинно...

Матенька, не надо обращать внимания на эти вздорные, злонамеренные россказни кумушек. Не верьте им! Это гадкие и злые люди. Поговорите об Андроне с Архангельским, с Руб бахом, с его товарищами по училищу, наконец, с моим отцом и Вы убедитесь, что все рассказанное Вам о нем — ложь. Отды хайте спокойно, матенька, и, уверяю Вас, Андрон сейчас, мно гое еще раз передумав и поняв, не даст Вам оснований беспо коиться и краснеть за него.

Вспоминает Никита Михалков:

«Не знаю, был ли Юлиан влюбчив, но думаю, что если он мог себе позволить “лечь” под чьи то желания, то это были же лания Кати. Другие дамы, с которыми я мог его видеть, — это было совершенно не то. Катерина на него влияла. Это была связь на неосознанном уровне».

Маму отец любил искренно и нежно: несмотря на свой бо евой характер, он никогда не был мачо, но один единственный раз, в первый год после свадьбы, устроил сцену ревности. Они тогда сидели в гостях у оператора Мити Федоровского, в ог ромной, со множеством комнат квартире. Папа гудел с друзь ями в столовой, маме, уставшей от табачного дыма и громких голосов, захотелось побыть в тишине, и она уселась судачить в одной из комнат с мамой Федоровского. Папа отправился на ее поиски и застал выходящей из спальни. Вообразив, что она там была с кем то из его друзей, он ударил ее по щеке. Мама (характер тоже дай Бог) хлопнула дверью, уйдя к Наталье Пет ровне. Поняв, что произошло глупое недоразумение, папа хо тел ее догнать, но услужливые друзья не пускали. Он был в от чаянии: «Пустите, Катенька одна на улице, сейчас же ночь!

Опасно. Пустите же, я ей все объясню, она поймет!» — «Завт ра объяснишь, Отелло! Будешь знать, как ревновать!» — сказа ли они ему и отвели в соседнее отделение милиции, чтобы не бежал просить прощения.

А папа оказался прав. Был второй час ночи, на улицах — ни души. Возле дома, на улице Герцена, за мамой погнался граби тель, схватил сзади и, пытаясь заткнуть рот, стал срывать доро гую шубу. Мама страшно закричала, из последних сил вырва лась — бандит до крови разорвал ей рот — и влетела на шестой этаж. Наутро пришел Семен Александрович, которого и Ната лья Петровна, и мама очень любили, и сказал: «Катя, Юлику плохо, он стал заикаться*. Вернись к нему, пожалуйста».

Мама вернулась. Они уехали вдвоем в заснеженную Ялту — был канун Нового года, помирились и больше эту историю не вспоминали. Никогда больше ничего подобного папа себе не позволял: кто бы на маму ни заглядывался, с ней ни заговари вал или ни начинал ухаживать. Страдал он страшно, внутри все бурлило, но он научился это скрывать. Много лет спустя, в Венгрии, в ресторане на маму слишком уж пялил глаза какой то господин. Папа долго терпел, потом встал и вывел венгра, как нашкодившего мальчишку, за руку в холл. Неизвестно, что он ему сказал, но, вернувшись, напуганный бедолага немед ленно поменялся местом с другом, сев к маме спиной, чтобы даже соблазна смотреть на нее не было.

* В моменты сильного волнения Ю. Семенов заикался.

НАЧАЛО Хемингуэй — отцовский кумир с юношеских лет — решил стать писателем, вернувшись с греко турецкой войны: боль должна была трансформироваться в литературу, иначе бы сердце не выдержало — разорвалось. Папа после возвращения Семена Александровича написал очень много стихов. Он пи сал хорошие стихи, но не публиковал их, считая, что прозаик стихи не пишет, а ими грешит. Он научился пить, стал дымить как паровоз, но в литературу пришел позднее.

По природе веселый, общительный, компанейский, отец в то время понял, что светские дипломатические рауты и по сольская рутина, о которых жарко мечтали многие сокурсни ки, — не для него. Его захватила история. После восстановле ния в институте защитил в 1954 году дипломную работу на тему «Классовая структура афганского общества на современном этапе» и был рекомендован заведующим кафедрой А. Кузне цовым в аспирантуру МГУ. Папиным научным руководителем на историческом факультете Московского университета ока зался брат легендарной Ларисы Рейснер — человек мудрый, своеобразный, много ему давший, хотя к первым папиным ли тературным опытам относившийся критически.

Из интервью Юлиана Семенова «Воспитывать доброту» года:

«Еще учась в Институте востоковедения, а затем работая преподавателем афганского языка и старшим лаборантом по науке на истфаке МГУ, я тянулся к творчеству, писал рассказы, посвященные любимой женщине. Однажды, когда я сидел на кафедре, за спиной у меня раздалось покашливание. Это был голос моего шефа Игоря Михайловича Рейснера, профессора, выдающегося востоковеда, брата Ларисы Рейснер. Подсмот рев, чем я занимаюсь в служебное время, он заметил с усмеш кой: “Ну, во первых, вы злоупотребляете тире, а во вторых, правильно говорят, можешь не писать — не пиши. Попробуй те все таки не писать”.

Совет был язвительным. А мне надо было решаться, к тому времени я уже сдал кандидатский минимум».

Всю жизнь отец не уставал повторять пушкинское: «Мы ле нивы и не любопытны», но к нему это никак не относилось.

Его интересовало все: он был в курсе политических интриг, международных новостей, литературных новинок. Энергич ный, вдумчивый, эрудированный, отец быстро привлек вни мание руководства, и его включили в комиссию по организа ции празднования 200 летнего юбилея университета. Он развил бурную деятельность, прекрасно справился с работой, его наградили грамотой, объявили благодарность и взяли на заметку как редкого организатора... Чуть позже доверили пере водить переговоры Н. С. Хрущева с последним шахом Ирана Мохаммедом Реза Пехлеви и отправили в Кабул на торгово промышленную ярмарку переводить с пушту и английского...

Параллельно с научной работой отец переводил афганские сказки, вышедшие вскоре отдельной книгой. Откопав ее как то в нашей библиотеке и прочитав за день от корки до корки, я пришла в восторг:

— Какие дивные у афганцев сказки, еще интереснее, чем русские!

— Да? — растерялся он. — Значит, я перестарался.

— Хочешь сказать, что...

— Кузьма, — отрезал отец, — любой переводчик имеет право на творческий поиск и авторизацию при условии, что это не вредит оригиналу. Переводчик, как и писатель, не дол жен страшиться раскрепощенности, без оной творчество не возможно. Позиция ясна?

Летом 1955 года мама впервые повезла отца в Бугры. Он столько слышал о них, что, казалось, прекрасно знает. Ему уже виделись высоченные американские орехи с раскидистыми кронами у самого дома, слышались трели соловьев, он улавли вал восхитительный запах сирени (не какой нибудь, а сорта «Петр Кончаловский»), старые половицы поскрипывали под ногами, потрескивали поленья в голландской печке, выложен ной бело голубыми изразцами, на которые любовался еще Пушкин, из столовой доносились звуки рояля...

Лелечка встретила их ласково и, расцеловав обоих, быстро увела маму на кухню, где шли приготовления к праздничному обеду. Было 12 июля, Петров день, и никто и представить не мог, что именины эти — последние. Как же работалось 79 лет нему Петру Петровичу в то лето! Как радовался он каждому ут ру, как торопился допить свой обязательный кофе, чтобы скорее оказаться в мастерской... За три дня — 12, 13 и 14 июля — он написал три чудесные работы, и довольная Ольга Васильевна проставила на обратной стороне не только порядковый номер и год, но и день — пусть все знают, какой Петечка молодец!

Предоставленный самому себе, папа побродил по яблоне вому саду, тонувшему в пении птиц и жужжании пчел, осмот рел дом, жадно вдыхая запах дерева, кофе, яблок и красок, тро нул клавиши рояля. Старый добрый «Беккер», как же много испытаний выпало на его долю. Папа вспомнил мамин рассказ про то, как во время войны, когда зимой 41 го в Бугры вошли немцы и дом стоял пустой, осиротевший (Дада с Лелей уехали в Москву, осталась лишь верная Маша, спрятавшая мебель и охотничьи ружья), в усадьбе поселились немецкие офицеры.

Один из них пристрастился играть на рояле — далеко окрест, по заснеженному саду и лесу разносились мелодии Штрауса.

А потом наши пошли в контратаку, немцев погнали, и однаж ды утром, в день отступления, офицер загрузил «Беккер» на грузовик, прикрыл мешковиной и увез. Немцы отступали бы стро, но наши были быстрее. Поняв, что не довезти ему рояля до родной Германии, офицер вернулся с ним в Бугры и, не об ращая внимания на приближавшийся грохот русской артилле рии, проследил за разгрузкой.

Только когда рояль оказался в столовой, на своем прежнем месте, он, погладив, как живую, черную, блестящую поверх ность, вышел.

Пятьдесят лет спустя, холодной зимой, влезут в дом подро стки из соседнего городка, побьют окна, напившись прине сенным пивом, расшвыряют по полу бутылки, поломают ме бель, искалечат припасенным молотком рояль. Так и останется он стоять в пустом доме — с оторванной крышкой, с выбиты ми зубами клавиш — безмолвным, страшным укором...

Когда папа заглянул в залитую солнцем мастерскую, где по дощатому полу весело прыгали солнечные зайчики, Петр Пет рович заканчивал натюрморт «Клубника на столе». Ярко крас ные ягоды с зелеными листьями на коричневом столе были написаны так, что казалось, подойди к холсту и уловишь их за пах. Затаив дыхание, он стоял за спиной Петра Петровича и заворожено наблюдал за работой, а потом решился спросить, отчего на палитре черная краска, ведь на картине ее нет. И Да дочка с удовольствием объяснил, что ни одну, самую яркую и солнечную картину нельзя написать без черной краски, пото му что лишь она может передать игру света и тени.

Не знаю наверняка, но думается мне, что в той по бунин ски светлой мастерской, подле доброго, красивого Петра Пет ровича все окончательно для папы решилось. Невысказанная боль за отца, невытравленный романтизм, глубокие, не по воз расту, знания, надрывные стихи, ревнивая любовь к «Тегочке»

(так он называл маму) — все это, бурлившее в нем в первоздан ном хаосе, переплавилось в нечто не объясненное наукой, но бесконечно прекрасное — вдохновение. Он начал писать.

Из интервью Юлиана Семенова «Воспитывать доброту» года:

«Я пошел в журнал “Огонек”, там посмотрели мои опусы и дали командировку, первую в моей жизни, в Таджикистан.

Я должен был сделать очерк о текстильном комбинате. По селили меня в доме, за стенами которого, как оказалось, был звероцентр. Я заинтересовался, пошел туда. И забыл о своей теме. Напросился взять меня в горы на отлов диких зверей.

В горах вместо пяти отпущенных на командировку дней я провел две недели и по прибытии в Москву написал сто стра ниц текста — то ли рассказ, то ли повесть. Из этих ста страниц редакция напечатала короткое сообщение в восемь строк: “...в горах Таджикистана трудятся прекрасные звероловы во главе с замечательным мастером Абдали”. Потом, правда, весь этот материал я использовал в первой своей вещи — повести “Дип ломатический агент”. И опять таки с огоньковским мандатом я поехал в первый заграничный вояж в Афганистан. Было это в 1955 году. Вы знаете, Афганистан — это моя слабость».

Отец привозил захватывающие репортажи об охотниках на тигров, об отлове архаров, выходил в Северное море с рыбака ми, бродил с геологами по тайге, побывал на стройках в отда ленных районах Сибири. Уже тогда четко обозначился его ин терес к экстремальным ситуациям, далеким и опасным уголкам страны, «воинствующей» романтике и сильным людям...

Бродяжничал я много, — Видел, как танцуют новоселы, Отплясывая каблуками по паркету.

Я слышал споры жаркие в стенах аудиторий.

Курил махорку вместе с пастухами И у костра сидел с охотниками вместе И ввысь глядел, Туда, где звезды, Завидуя чуть чуть Тем, кто способен покорять пространства.

Несбыточного нет.

Мой Ту под солнцем стынет, А я хожу, как херувим, По тучам и жалею, Что калош не взял и позабыл про джемпер.

А тут ведь небо, Нет вокруг людей, Которые с плеч сбросят ватник, Чтоб тебе согреться.

И я кричу пилоту:

— Милый, летим скорей на землю!

Мне скучно без планеты нашей, Без тех ребят, которые В тайге штурмуют небо Смолою шпал и синевою рельс.

Без рудокопов чернолицых из Балея.

Без рыбаков Мурмана бородатых, Насквозь водой морскою просоленных.

Мне скучно без добра и без печали, Без дел земных, пропахших потом, Без радости трудов и переходов дальних...

Язык отцовских репортажей был лаконичен, стиль — эмо ционален, герои — сильны и добры. Работал он без остановки, внимание на него обратили сразу, печатали в периодике мно го. Параллельно писал рассказы. Героем одного из его первых, наивных рассказов стал молодой художник, погибающий на фронте. Прототипом послужил сын Петра Петровича Михаил, раненый в Финскую войну. Наталья Петровна с удовольстви ем читала литературные опыты зятя, вносила поправки.

Письмо Н. П. Кончаловской Ю. Семенову:

Конец 1950 х годов.

«Юлька!

Рассказ этот замечательный. Но одно только мне бы хоте лось знать. Очень вскользь о пантакрине. Хорошо бы дать бо лее четкий и яркий кусочек о самом важном, о физическом исцелении тех, кто лечился оленьей кровью. Конечно не нату ралистически. Не слишком кроваво, но художественно, как давнее, традиционное, идущее от предков — колдунов и зна харей. А иначе получится, что Сизов исходит в своем исцеле нии только от морального душевного исцеления, духа. Т. е. он сумеет умереть, не навязывая никому своей слабости и болез ни, как сильный духом. Может быть, здесь в конце не хватает одной его мысли о том, что величайшее исцеление у него тут же, под руками? И все же древней, исконной картины исцеле ния (почти шаманского) не хватает!

Не будь торопливо скупым! Расщедрись!

Название претенциозно и слишком абстрактно. Мысль его мне очень нравится, но ведь есть же еще и белые ночи, когда утро не приходит, потому что день не уходит. Я бы сделала только “утро”. И все! Ты, пожалуйста, извини за то, что я пач кала на рукописи карандашом, сотри все это резиночкой.

И потом, надо поработать над языком. Надо культурного ре дактора, вот к примеру, смотри, как это беспомощно: “Подумав так, он усмехнулся, потому что вспомнил, как, возвращаясь из Москвы, все девять дней пути, загадывал: сколько встретится женщин с полными ведрами — на счастье”. Экая мякина не пропеченная. Не выбитая, не обработанная, как сырое тесто, вязнет в зубах. И таких мест полно, как клопиных гнезд.

Умоляю тебя поработать. Я их подчеркнула.

Извини еще раз за бесцеремонность моего карандаша.

Н. К.».

И папа работал постоянно, каждый день.

Терпеливо дожидаясь, пока муж закончит очередной ре портаж или рассказ, молоденькая мама занималась домашни ми делами, иногда присаживалась на ручку его кресла и, вы ставив перед собой руки с длинными пальцами, печально говорила: «Ну почему, почему меня никто не любит?». Если становилось совсем скучно, шла на радикальную меру: по ко шачьи тихо подкрадывалась к благоверному, сидящему за ма шинкой, и накидывала ему на голову свою цветастую, широ кую — по моде пятидесятых — юбку.

Жили более чем скромно. Если проблем с жильем не воз никло (сперва пожили у папиных родителей, вскоре разменя лись, получив двухкомнатную квартиру на Кутузовском), то с деньгами было сложно. Часто на обед делили на двоих пачку пельменей.

О машинистке и мечтать не приходилось, рукописи перепе чатывала мама. Когда бухгалтерия запаздывала с выплатой очередного гонорара, она бежала с украшениями, подаренны ми Натальей Петровной, в ломбард, а через несколько дней, получив от папы деньги, торжествующе приносила их обратно.

За помощью к родителям обращаться не любили...

Из дневника Ю. Семенова 1963 года:

«Второй раз я встретился с Полевым в 55 м году в “Огонь ке”, в международном отделе, в день, когда оформлял послед ние документы перед вылетом в Афганистан. Я тогда невооб разимо торопился, нервничал и, по видимому, светился радостью по поводу предстоящей загранкомандировки — пер вой в жизни... Полевой сидел в уголке на стуле нога на ногу, как всегда, улыбчиво поглядывая на людей. Когда тогдашний зам.

редактора международного отдела Лев Николаевич Черняв ский спросил: “Ну а сколько же мне писать — сколько ты за рабатываешь? Ты же ничего не получаешь постоянно”, я за смущался и не знал, что ответить. Полевой сказал: “Ну да Гос поди, напишите, что получает 2400”. Мне захотелось подпрыг нуть и щелкнуть в воздухе пятками от счастья, но я этого не сделал, а сказал Чернявскому: “По моему, это прекрасная сумма”».

В Афганистане папу тогда поразил и удручил экзотический феодализм: по Кабулу бродили американские туристы, с азар том фотографировали на грязных улицах нищих и оборвышей, моливших о милостыне, и снимались на память на фоне без домных, спавших возле дувалов.

...Во всех поездках и командировках отец вел дневники, на их основе написал в 1957—1958 годах цикл ярких романтичес ких рассказов, которые были напечатаны в толстом москов ском журнале. Тогда и взял литературный псевдоним Семенов (сын Семена).

Рассказы сразу же заметил молодой одаренный критик Лев Аннинский.

Вспоминает писатель Лев Аннинский:

«Ранней весной 1959 года новый главный редактор “Лите ратурной газеты” Сергей Сергеевич Смирнов, просмотрев во рох статей, завалившихся в загоне при его предшественнике, вздохнул и пропустил на полосу мой опус под загадочным на званием “Спор двух талантов”.

Эти два таланта были Юрий Трифонов и Юлиан Семенов.

Первый — впервые за много лет после “Студентов” появив шийся в печати с циклом грустноватых “туркменских” рас сказов, и второй, дебютировавший в молодежном журнале с циклом “сибирских” рассказов, выдержанных в яростно ро мантическом стиле.

Я в ту пору решил перейти из газеты в журнал “Знамя”, и меня уже брали... Но мой “Спор” попался на глаза главному редактору журнала Вадиму Михайловичу Кожевникову. Тот, в свойственной ему нарочито косноязычной манере, прого ворил:

— Зачем, та ска ать, мы берем этого глухаря в отдел крити ки, он же, та ска ать, текста не слышит!

Меня, в конце концов, взяли, объяснив по секрету, что в юности автор партийно эпического полотна “Заре навстречу” был одним из “мальчиков при Бабеле”, и текст, та ска ать, слышит отлично, хотя в интересах дела иногда это успешно скрывает. Не буду углубляться в сей боковой сюжет, возвраща юсь к главному.

Итак, сижу я в своей литгазетной келье и млею от удоволь ствия, что напечатал свой “Спор”...

Вдруг приоткрывается дверь и в келью заглядывает симпа тичная круглая физиономия, обросшая лесной бородой:

— Семенов... (пауза). — Знакомиться пришел.

Я сообразил, кто это, ахнул и пошел ему навстречу. Много лет спустя я как то заметил, что материнская фамилия Нозд рин в сочетании с Юлианом звучала бы куда ядренее, да и Ляндрес отцовский запоминался бы куда лучше, чем стертое Семенов. Но в ту пору, когда я позволил себе это замечание, никакого Семенова никто отдельно не воспринимал, а Юлиа на Семенова знали все. Тем более знали Штирлица.

Юлиан оказался добрейшим человеком, замечательным собеседником и заразительным выдумщиком. У него была не вероятная внутренняя энергия, прекрасная быстрая журна листская реакция, он легко задавал вопросы, мгновенно ори ентировался в беседе, хорошо накапливал материал. Он был замечательный читатель и исследователь, а главное, обладал талантом общения. Трифонов (с которым я общался не мень ше), был настолько погружен в себя, настолько медленно, тя жело соображал, что уж если говорил что то, это было по су ществу умно и точно. И если ты смораживал при нем какую то глупость, то он смотрел с таким выражением, что становилось ясно: ты смолол чушь. С Юлианом было совершенно иначе.

Я мог спокойно сморозить глупость. Он эту глупость подхва тывал, выворачивал ее, вышучивал, и мы продолжали разго вор. С ним было очень легко. Он был замечательно начитан, размышлял на те же темы, что и я: о причине мировых собы тий, о том, куда идет мир, какова роль тех или иных деятелей — Сталина, Черчилля, Рузвельта, апеллировал этим ярко и нео бычайно парадоксально. Все это очень привлекало. Передо мной встала проблема. Я вообще не очень сближаюсь с людь ми, тем более пишущими, а если я сам пишу о таком человеке, то совершенно не могу общаться, это мне мешает: пишу то я об “астральном” теле, обретающемся в духовном космосе, а общаться приходится с телом эмпирическим, коснеющим в бренности. Остерегался я общаться с писателями, которые мне были интересны как писатели. В общем, приходилось выби рать: либо я о нем пишу, либо я с ним общаюсь. В случае с Юлианом соблазн общения был почти непреодолим, и я под дался».

По иронии судьбы, Кожевников, над которым подшучивал Аннинский, стал вторым человеком после Полевого, на пер вых порах поддержавшего отца, и об их поддержке он всегда помнил. Самым страшным пороком считал неблагодарность.


4 О. Семенова Учил меня: «Кузьма, старайся забыть зло, тебе причиненное.

Если уж очень тяжко и обидно, представь, что твой враг, став стеклянным, со звоном разбился — станет легче. А главное, помни добро. Нет ничего хуже неблагодарности».

Из дневника Ю. Семенова 1963 года:

«Второй мой главный редактор, с которым я в общем то на чал печататься в большой литературе, это Вадим Кожевников.

Летом 1958 года, правильнее сказать в сентябре, я передал Суч кову цикл рассказов о геологе Рябинине. Рассказы всем понра вились и ждали мнения Кожевникова. Числа 5 го сентября я помню — гулял, шел с Николиной Горы в Успенское, и было пронзительно чисто в небе, деревья стали желтеть, и Москва река, обмелев, ощерилась бурыми песчаными отмелями, и ти шина вокруг была — осенняя, остатная тишина. Пришел я в Успенское, заказал телефонный разговор с Москвой и услы шал голос Уварова. Он сказал мне: “Плохо дело, Юлиан, глав ный редактор забодал рассказы”.

Тогда я относился к этому просто, потому что больше жил в журналистике, нежели в литературе, и отнесся к этому сооб щению спокойно, сказав: “Ну, я так и думал”. Уваров засмеял ся своим тромбонным смехом и сказал: “Давайте приезжайте.

Редактор — ‘за’”.

Кожевников меня поразил лицом американского боксера, громкоголосостью и неумением слушать собеседника. Причем я это говорю не в упрек ему, я Кожевникова люблю, считаю его талантливым человеком. Просто он как истинный писатель, причем писатель характерный, где герои — сильные люди сво его стержня, слушает себя и героев своих, как мать слышит удар ногой ребенка под сердцем. Он — Вадим — говорит по этому о себе и для себя. Когда Кожевников меня увидел, он тряхнул руку сильно и быстро и сказал: “Такие рассказы я го тов печатать, если будете приносить, через номер”. И он гово рил правду, потому что “Знамя”, начиная с 1958 года, печатало меня по три раза в году, если не больше, а для толстого журна ла это весьма дерзко.

Он же — Кожевников — помог мне с командировкой на ры бацкие суда в Исландию и Гренландию. С ним, Борисом Слуц ким, Николаем Чуковским и Виктором Борисовичем Шклов ским ездили выступать по телевидению в Гомель, в Минск и Ригу.

Помню, мы как то ходили с Вадимом по маленьким улоч кам, и он рассказывал, как был здесь, в Риге, чуть ли не в или в 1926 году с командой боксеров — первое впечатление меня не обмануло: я сам, как бывший боксер, увидел в нем то же боксера, только более высокой квалификации. Рассказал он мне потом прекрасную историю и о том, как был в Турции, в Константинополе, и о том, как в 1945 году был в Италии, вы полняя роль не только журналиста, но и крупного военного разведчика.

Сталин Кожевникова очень любил и прислал после того, как Вадим напечатал свою повесть “Март апрель”, в конверте десять тысяч рублей. Это считалось как у Николая к Пушки ну — перстнем».

В июне 1958 года, когда родилась моя старшая сестра, сча стливый папа ринулся в роддом. Выскочил из квартиры, лиф та ждать не стал, перескакивая через три ступеньки, побежал по лестнице, упал и сломал руку. Дочке, по совету Натальи Петровны, дали имя Дарья, но папа предпочитал называть ее Дунечкой, в честь бабы Дуни. Вообще то мама очень хотела назвать ее Ольгой, но потом испугалась за Ольгу Васильевну — нехорошая примета.

Бабушка с прабабушкой пришли смотреть на новорожден ную, и Леля, смеясь, сказала: «Мы как четыре матрешки — друг из друга повыскакивали». Мама улыбающейся Леле радо валась, потому что после смерти Петра Петровича она потеря ла к жизни всякий интерес. Куда делись характер, сила, выдерж ка? Куда пропал «кулачок», не то что плакать, даже грустить не умевший? Раз, купив в магазине туфли, она пришла домой, примерила и вдруг, по детски скривив рот, горько заплакала.

Домочадцы бросились выяснять, что случилось. «Туфли жмут», — ответила она, всхлипывая. Схватили туфли, броси лись в магазин, обменяли, но поняли, что прежней Лелечки больше нет.

Однажды мама зашла к ней в гости. Ольга Васильевна сто яла возле окна, глядя на высокие весенние облака, стремитель но летевшие по светло голубому небу, на молодую зелень де ревьев на Новинском бульваре (тогда еще улице Чайковского), на солнечные блики на стенах домов, а потом, судорожно вдохнув воздух, хранивший замечательный запах масляных красок, спросила маму растерянно: «Как красиво... Только за чем все это нужно? Ведь Петечка этого не видит...»

Они пошли вместе на Новодевичье, на могилу Петра Пет ровича, Ольга Васильевна присела на скамеечку возле памят ника и, задумчиво глядя на песок под ногами, сказала: «Сейчас бы разгрести песочек руками и лечь».

Через две недели ее не стало.

Дарья росла хорошенькой, но слабой, к году еще не научи лась ходить, и папа решил отвезти ее летом в Эстонию, к мо рю. Остановились в маленькой чистой деревеньке Кясму на берегу мелкой бухты: полкилометра иди — прозрачной про хладной воды будет по колено, зато потом вдруг — ледяной бездонный обрыв. Вокруг стоял бор с высоченными корабель ными соснами, а по песчаным лесным дорогам ездили на дрожках молчаливые эстонские крестьяне. Поселились в не большом аккуратном домике с одной светлой комнатой и рус ской печкой. На ней по вечерам папа подогревал морскую во ду и устраивал дочке купания, чтобы окрепли ножки. Каждое утро толстая розовощекая эстонка весело кричала под окнами, звеня бидоном: «Дасал лл я малако о о!», что означало Даши но молоко. Днем отец носил Дарью на руках смотреть коров и свиней, живших в аккуратных — ни грязи, ни вони — загонах.

Больше всего ей понравились крохотные розовые поросята — чистые и веселые. Через три недели она пошла и первым делом направилась к поросятам, показывая дорогу родителям. В лесу поспела черника, и Дарья, помогая маме, рвала ягоды с таким рвением, что они у нее в руках превращались в черную кашу.

В ночь на Ивана Купалу (24 июня) деревенские юноши и девушки надели яркие национальные костюмы, разожгли ве чером в бору огромные костры, прыгали через них, пели чудес ные песни, и среди всех голосов выделялся один — звонкий и сильный. Это пел знаменитый Георг Отс, приехавший в род ные места на каникулы. Папа с мамой заворожено слушали, веселье шло далеко, но акустика в лесу была, как в хорошем оперном театре... Воспоминания об этой поездке отец исполь зовал через несколько лет в романе «Бриллианты для диктату ры пролетариата», описав и сосновый бор, и море, и малень кий домик...

В конце июля, когда настала пора возвращаться в Москву, в полях зацвели полынь, сурепка, ромашка. Белая пыльца разле талась по округе, оседала на асфальтовую дорогу, превращав шуюся из за этого после дождя в каток. Машины туристов то и дело переворачивались, и благостную тишину нарушал лязг металла и матюги невезучих водителей. Папа, чтобы сберечь дочь, первый раз в жизни забыл о скорости и ехал домой не спеша.

В ЛИТЕРАТУРЕ У каждого человека есть альтерна тива: либо смириться и бездейство вать, либо пытаться сделать хоть что нибудь. Пусть не хватит сил, но попытка подняться похвальна.

Юлиан Семенов...Первая книга отца увидела свет в 1959 году в издательстве «Молодая гвардия» и разошлась моментально. Называлась она «Дипломатический агент» и рассказывала о жизни первого российского посла в Афганистане Ивана Виткевича. Высшие российские сановники считали Виткевича государственным преступником, сотрудники английских секретных служб — блестящим русским разведчиком, Пушкин — замечательным ученым. Это был человек зоркого глаза, большого ума и добро го сердца.

«Дипломатический агент» стал первым произведением в серии романов, названной отцом «Версии», над которой он работал в течение всей жизни и в которую вошли «Смерть Пет ра», «Гибель Столыпина», «Псевдоним» (о злоключениях пи сателя О. Генри), «Научный комментарий» (о последних днях поэта Маяковского) и «Синдром Гучкова». Я еще неоднократ но вернусь к этим произведениям, а сейчас скажу только, что романы эти поразительны по глубине, непреходящей актуаль ности затрагиваемых вопросов и динамике повествования.

Сюжет «Дипломатического агента» был увлекателен, мате риалом отец, как историк востоковед, владел великолепно, и тогда уже стало ясно, насколько он тяготеет к историко поли тической хронике. «Поистине поразительна наука история, без досконального знания прошлого нет и не может быть ус тойчивой доктрины будущего», — говорил он.

Из записей Юлиана Семенова:

«В основу, как и во всех остальных моих романах, положен исторический факт, весьма любопытный. В 1821 году в Вильне царский суд приговорил к смерти — с заменой на пожизнен ную солдатчину — участников подпольного общества “Чер ные братья”. Старшему заговорщику было 17 лет, младшему — Ивану Виткевичу — 14. Мальчик был талантлив, от роду та лантлив. Сосланный в орские степи, он выучил восемь восточ ных языков, составил словари персидского, афганского, кир гизского, казахского языков. Его “открыл” — причем совер шенно случайно — великий ученый Александр фон Гумбольдт.

Виткевича приблизил к себе губернатор Оренбурга Василий Перовский, и ссыльный волею судеб сделался первым русским послом в Кабуле. В Афганистане мне пришлось по крупицам собирать крохи сведений об Иване Виткевиче, и месяцы, про веденные в этой замечательной стране, которая до сих пор ро мантична и таинственна, остались навсегда, как праздник».

Готовился отец к работе долго, а написал книгу на одном дыхании, на Кавказе.

Из письма Ю. Семенова Е. Семеновой 14 апреля 1958 года:

«Мой дорогой и бесценный человечек, Тегочка хорошая!

Сижу в номере, смотрю на море, которое кажется сейчас похожим на нефть, думаю о тебе и — соответственно — пишу тебе письмо сие.

Не хочу быть похожим на гоголевских старух, но мне снят ся хорошие сны про тебя. Поэтому я не очень о тебе беспоко юсь: сны — штука верная.


И еще: уехал я в ночь нашей третьей годовщины, а паспорт забыл. По видимому, в нашу шестую или девятую годовщину мы вообще поменяемся ролями. Ты будешь писать, а я нянчить детей.

Пишется мне здесь здорово. В первый же день, нагуляв шись до синевы — +9, ветерок, — я вернулся в номер и ахнул две главки о Виткевиче — не очень большие, но так, вроде, ни чего. Думаю, к концу недели с оным полюбившимся мне поля ком все закончу.

Большая часть тутошных рыбаков ушли к Батуму, а затем и к берегам анатолийским. Конечно, хотелось бы с ними съез дить, но меня, беспаспортного, наверняка не пустили бы.

Золотой мой, пожалуйста, не хнычь без меня, очень даже тебя умоляю. Как только Виткевича кончу — сразу же на паро ход — ура, в Одессу и ура, в Москву, к тебе.

В первый же день своего здесь пребывания встретился с Ник. Ник. Секундовым — огоньковцем. Он тут отдыхает. Хо чу сегодня к нему заглянуть.

В поезде (как я и предполагал, в купе ехали три бабы) одна девица из Молотова — внешность точная Люся, тетя моя, — говорила, когда поезд миновал Харьков: “А где же кенгуру и антилопы? Где же травушки муравушки и безбрежная даль си него моря?” Я вышел из купе и долго курил, скрипя зубами.

Родная моя и хорошая, целую тебя всю.

Будь умной преумной. Ты — всегда и везде со мной.

Твой Юлиан.

P. S.

Огненный привет и поцелуй Андрону, Никите.

Поклон Наталье Петровне и Сергею Владимировичу.

Телефонный радиопривет папе».

Книга вызвала настоящую полемику. Серьезная критика ее одобрила, Степан Злобин оставил на одном папином экземп ляре восторженный отзыв: «Это очень настоящая книга. За ис ключением двух трех описок она замечательна. Автор — на стоящий писатель, напишет много умного и талантливого.

Пусть хвалят смолоду за талант. У таланта — живого и умно го — от этого не убудет. Похвала, как и брань, — пробный ка мень для подлинного таланта. Ими отравляются только дураки или бездарности. Тут же я вижу труд, а это залог настоящины.

Многих лет талантливой жизни автору».

Зато в «Звезде» вышла разгромная статья под названием «Как писать исторические романы. Краткое пособие для хал турщиков». Критик Аннинский встал на папину защиту, опуб ликовав в ответ «Ведь они такие остроумные».

Отрывок из статьи Л. Аннинского:

«Говорят все остроумное кратко. Журнал “Звезда” поломал правило: больше половины “Горестных замет” в январской книжке занимает иронический разбор повести Юлиана Семе нова “Дипломатический агент”. “Замета” тянется почти на полторы журнальных страницы и вся выдержана в старатель но язвительных тонах. Все состоит на 90 процентов из цитат и на 10 процентов — из тонких комментариев, где автор повес ти обвиняется в отсутствии вкуса и незнании материала. Все было бы наповал, если бы не досадные мелочи. Сущие мело чи! Составитель пособия, небезызвестный “читатель писа тель” горестно замечает: “Планета — слово латинское”. Но Пушкин (у Ю. Семенова) пускай говорит так: “По гречески слово ‘планета’ обозначает ‘бродяга’”... Очень жаль, но это действительно так. Приходится читателя писателя отослать к работе Б. Казанского “В мире слов” (Лениздат 1958 г. 101 стр.) и к БСЭ.

Еще упрек. Герой повести в 1833 году говорит о сказках Пушкина. Но, как уверяет “читатель писатель”, сказки Пуш киным тогда еще написаны не были. Странно. Академическое издание сочинений А. С. Пушкина (1935 год) дает следующую справку: “Сказка о рыбаке и рыбке” написана в 1833 году, “Сказка о мертвой царевне и семи богатырях” — в том же.

“Читатель писатель” еще раз схватил Юл. Семенова за ру ку. Пушкин де не мог в 1833 году говорить о “Современнике”, который появился, как утверждает автор “заметы”, в 1835 году.

Наблюдение, конечно, великолепное, но вот беда: Пушкин ду мал о “Современнике” и готовил это издание еще в 1832 году, а появился журнал все же не в 1835 м, а в 1836 м.

Автор “заметы” не довольствуется своими остроумными поправками по поводу Пушкина. Он смело учит Юл. Семено ва ориенталистике, хотя повесть “Дипломатический агент” построена на историческом материале и автор, востоковед по образованию, изучал архивы. Но юмор сильнее истины. “Пусть афганский эмир сто лет назад, — смеется “читатель писа тель”, — выражается в таком духе: ‘Слишком долго мы жили в изоляции!’” Остроумное место, но вот досада: более ста лет то му назад английская политика в Афганистане и Индии назы валась официально “политикой изоляции”, а в языке пушту, увы, уже столетия существуют слова “джалятоб” и “йавазитоб”, означающие: “изоляция”, “одиночество” (см. афгано русский словарь).

И еще одно смешное место: “Желая блеснуть востоковедче ской эрудицией, — иронизирует автор “заметы”, — не затруд няйтесь раздумьями о мюридизме, смело пишите, что ‘мю рид’ — это такая должность и что борцы Ибрагим Али и Джелали стали телохранителями, мюридами эмира”. Вот и блеснули! Одна неудача только: “мюридизма” в Афганистане не было, а “мюриды” были и есть поныне. “Мюрид” на пушту обозначает “последователь, почитатель, пламенный друг”.

Не будем оценивать всех остроумных пируэтов, проделан ных “читателем писателем” в его “замете”, — повторяем, “за мета” длинна. Не будем здесь разбирать и повести Юл. Семе нова;

можно отослать читателей к заслуженно положительным рецензиям или попросту к повести, 165 тысячный тираж кото рой разошелся в течение нескольких дней. Хотелось бы посо ветовать “читателю писателю” из журнала “Звезда” не только много писать, но и читать побольше: очень жаль, когда его “за меты” бывают написаны без знания дела — ведь они такие ос троумные»

Сколько же их было потом: некомпетентных, поверхност ных, исходящих завистью сальери, шумливо хватавших за ло дыжки — быть на одном уровне с критикуемым им не позво лял карманный габарит.

Раз отец зашел с мамой в гости к Гладилину — все самозаб венно слушали записи Окуджавы. Когда началась очередная песня, Гладилин, нехорошо смеясь, сказал: «Катя, это — про тебя!». «А кто же виною? А ты же виною, что тенью была у не го за спиною. Все тенью была, никуда не хвала», — замечатель но пел Окуджава, а Гладилин хихикал. Маму это неприятно по разило, папа относился к Гладилину прекрасно... В «Юности», в кабинете у Мэри Озеровой в начале 1960 х годов на стене был нарисовал барельеф, наподобие барельефа казненных декаб ристов — «создатели» прозы журнала: первым был Гладилин, он раньше всех опубликовал «Хронику времен», затем Анатолий Кузнецов, автор «Продолжения легенды», позднее он работал на «Свободе» и погиб в Лондоне, следом шел Василий Аксе нов — «Коллеги», потом отец — написанная им в 1961 году по весть «При исполнении служебных обязанностей» была пер вым откровенно антисталинским произведением, затем шли Булат Окуджава и Борис Балтер... Не знаю, за что Гладилин уже тогда потаенно не любил отца, но когда он уехал и понял, по прошествии нескольких лет, что как писатель на Западе не со стоялся и уже не состоится, остается лишь работа на «голосах», ненависть его приобрела вселенские размеры. Он не упускал ни одной возможности наговорить про папу гадостей в эфире, и убеждена, что его об этом не просило начальство, все — по собственной инициативе. Ни один серьезный западный жур налист себе такого не позволял. Часто, даже негативно настро енные газетчики, встретившись с отцом и поговорив, станови лись его добрыми знакомыми... Папа терпел терпел, а потом вывел в одной из книг карикатурный персонаж под фамилией Гадилин. Прототип после этого совсем обезумел. «Наймит КГБ», «грязный шпион», «преданный пес советских секретных служб» — сводил он счеты в прямом эфире. Слушая его перлы, мы только удивлялись, как в одном существе может быть со средоточено столько злости. Папа считал, что можно не лю бить человека, презирать его, бороться против него — это по правилам, но он не принимал столь распространенный в Рос сии стиль «коммунальной кухни», бездоказательную истерику, подметность. Ему было ясно, что никакие не инструкторы ЦРУ писали эти комментарии бедному Гладилину, он с этим уехал из Союза, он — дитя «нашей культуры», полемики и полити ческой борьбы — с острым привкусом стукаческого доноси тельства, бездоказательности и желания утвердить себя, тан цуя каблуками на теле поверженного противника. Отец был сильным человеком: если к серьезной критике внимательно прислушивался и вносил правки в последующие издания, то опусы завистников складывал в папку и забывал. Для него уже тогда главным в жизни стала работа. В ней он находил счастье и утешение во всех малых и больших горестях...

Да славься, шариковый паркер!

Моя защита и броня, Господь охоронил меня, Как лыжника надежный «маркер».

От всех невзгод я защищен Высокой этой благодатью, Я окружен моею ратью Словес, понятий и имен.

Рождение миров счастливо, Навечно мной приручено, Любуюсь ими горделиво Как из за крепостной стены.

Безмолвный паркер, символ силы, Мой бог и раб, мой нежный друг, Взамен волнения — досуг.

Как бы судьба меня ни била.

Тобою я вооружен, Опасен очень и спокоен, Тобой одним я нежно болен, Все остальное — быстрый сон, Переходящий в пробужденье, В заботы утренних тягот, Тебя лишь мне недостает:

Маркеро — паркер избавленья!

...27 апреля 1960 года в Союзе писателей решали: прини мать молодого автора Юлиана Семенова в свои ряды или не принимать. Собралось восемнадцать человек. Обсуждали кни ги «Дипломатический агент» и «Чжунго нинь хао». Последнюю нахваливали, потому что в ней нельзя было выискать ни од ной, самой малюсенькой стилистической неточности. Ничего удивительного — писалась она в соавторстве с Н. П. Конча ловской, писательницей в самом лучшем смысле этого слова дотошной и въедливой. Зато за «Дипломатического агента» на молодом авторе отыгрались. Отца обвинили и в отбеливании царской политики в Средней Азии, и в идеализации реакци онного царского генерала, и в наличии разнузданно интим ной сцены. Яростно нападавших было двое: некие И. С. Гус и Л. С. Ленч. Их гневные монологи были до страшного похожи.

«Так сложились обстоятельства, что мне пришлось изучать ис торию Виткевича от первого до последнего дня его существо вания, все что было написано о нем на французском, англий ском и русском языках. Я должен сказать, что эта повесть ничего не стоит. Это чепуха. Я собирал материалы о Виткеви че 20 лет. Я изучил отчеты и парламентские материалы, кото рые читал в американских и английских источниках. Это легко мысленная детская попытка рассказать о трагической судьбе замечательного человека. Это гимназический лепет!» — кри чал И. С. Гус. «Правильно, — подхватывал Л. С. Ленч, — по весть меня оскорбила! Тема уже испорчена!».

Я попыталась найти что то в энциклопедии о выступавших И. С. Гусе и Л. С. Ленче. О первом не нашла ни слова. О по следнем две сухие строчки поведали, что за тридцать с лишним лет после 1960 года он не написал ни одного исторического ро мана, лишь юмористические рассказы и фельетоны. Из за их выступлений папу в Союз писателей тогда не приняли. Решили подумать, прочитать все его произведения и собраться вновь через полгода. Прочитали, подумали и приняли, признав, что автор очень талантлив. Литературовед Б. Л. Сучков — член корреспондент АН СССР, в будущем лауреат Государственной премии, отца в Союз писателей рекомендовавший, в тот день сказал: «В литературу вошел талантливый, сложившийся мно гообещающий прозаик, принесший в нее и свою тему и свою, очень своеобразную художественную манеру».

Отцовская манера была действительно своеобразна. Я по рой думаю: неужели некоторые критики и литературоведы все рьез обижались, не находя в книгах отца буквального, слепого следования исторической правде, какой, кстати, она тогда ви делась лишь партийным идеологам от науки, а не какой была на самом деле? Разве писатель не имеет права симпатизиро вать одному из своих героев несмотря на то, что он царский ге нерал или анархист, или белый эмигрант? Разве он не имеет права на свое мнение, на свое видение истории, на свою, осно ванную на долгих размышлениях и анализе, трактовку тех или иных событий? Отец всегда с таким увлечением погружался в материал, в эпоху, в сюжет, что все им написанное казалось аб солютной правдой. Когда на встречах с читателями те задава ли ему вопрос: «Что вы считаете историческим источником?»

решительно отвечал: «Все, кроме сплетен». Приведенные до кументы и письма «обязаны» были быть настоящими, и особо чувствительные литературоведы впадали в транс, обнаружив, что половина из них — плод авторского воображения. На мой взгляд, в этом ничего шокирующего нет, ведь не диссертации же, право, отец писал, а художественные произведения. Не его вина, что он писал настолько увлекательно и правдиво, что ему верили. Столь же абсурдно обвинять искренне играющего, вызывающего у зрителя живые эмоции актера во лжи или ода ренного художника авангардиста в злостном извращении ре альности. В последующем, щадя нервы по детски легковер ных критиков, отец, назвав свои исторические романы «версиями», еще и прикладывал к некоторым из них предис ловия маститых историков, которые доходчиво объясняли, что, дескать, с научной точки зрения, писатель, очень может быть и прав, а уж как оно было на самом деле, сказать весьма сложно.

Повесть «При исполнении служебных обязанностей» рас сказывала о полярных летчиках. Один из главных героев — сын расстрелянного Ежовым полярника, другой — его друг.

Отец был ярым сторонником достоверности и экстрималом, поэтому перед началом работы отправился на Северный по люс. В то время на дрейфующую станцию летал, отвозя по лярникам все необходимое, легендарный летчик Илья Мазу рук. О нем в полярной авиации говорили: «Не будь дураком, летай с Мазуруком». Папе повезло, и он полетел с этим асом.

Огромная льдина, на которой находилась станция, перед по садкой неожиданно раскололась, и будь за штурвалом другой летчик, не приземлился бы самолет на уцелевший ледяной огрызок.

За несколько недель, что отец провел в крохотных домиках полярников, они его признали своим и на прощание сочини ли четверостишие:

ЧТОБЫ ТЕЛО И ДУША БЫЛИ МОЛОДЫ!!!

По старости годов аль от склероза Ты позабудешь нашу льдину...

Подтягивайся чаще, Будешь вечно молодым, как в ту годину!

От коллектива дрейфующей станции.

Оценив суровую красоту Антарктики, отец вернется туда в 1967 м и в 1990 годах. В 1967 м, на острове со странным назва нием Средний Луга, произошел интересный случай. На тер ритории расположения личного состава появился огромный белый медведь и уходить решительно не хотел. Полярники, опасаясь, что косолапый спутает их с тюленями, получили у начальства разрешение на отстрел редкого зверя и вручили па пе, как охотнику со стажем, винтовку, дескать: «Выручай, бо рода!». Папа, в высоченных черных унтах на меху, в тулупе и ог ромной меховой ушанке, пошел на медведя, убил и в награду получил шкуру. Потом она тридцать с лишним лет занимала, среди множества других охотничьих трофеев, почетное мес то — на полу в кабинете, пугая входящих угрожающе оскален ной пастью с длинными желтоватыми клыками и черными стеклянными глазами, кажущимися живыми.

А еще остались от папиных путешествий на Северный по люс увлекательные статьи, которые он писал для «Правды».

Приведу одну из них, под названием «Эвакуация».

«В летной гостинице Хатанги я попал в атмосферу ничем не проявлявшейся, но тем не менее явственно ощутимой тревоги:

положение на СП 13 крайне тяжелое, льдину изломало, жизнь зимовщиков в опасности, а погоды нет ни на Полюсе, ни на Большой земле: всюду метет пурга, пришедшая с циклоном из Гренландии. А с этим циклоном наверняка придет и новое то рошение, а что такое торошение, представить себе довольно сложно, не столкнувшись с этим явлением воочию. Пред ставьте себе все таки канонаду из сотни артстволов главного калибра, помножьте это на ломающийся лед, который, напол зая, превращаясь в бело голубую стену, неудержимо прет на вас, снося все на своем пути, представьте стремительно появ ляющиеся разводья, величиной в километр, — это, пожалуй, и будет приблизительным описанием торошения. Оно смер тельно опасно еще и тем, что лед ломает аэродром, и люди ос таются в океане, отрезанные от земли, за многие сотни кило метров, в зоне недоступности: ни ледоколу сюда не пробиться (а СП 13 уже дрейфовала на Западном полушарии), ни само лету сесть, ни вертолету долететь.

И сейчас, здесь, в летной гостинице, когда пришло новое сообщение о торошении на полюсе, люди очень тревожатся за товарищей, но волнение носит непоказной характер: Аркти ка — это в первую голову сдержанность. Так же сосредото ченно сражаются в шахматы пилоты и наука, так же сидит за мольбертом Герой Советского Союза пилот Константин Ми халенко, присматриваясь к лицам товарищей.

Михаленко заслуживает того, чтобы о нем рассказать попо дробнее. Круг интересов этого великолепного пилота радует завидным многообразием: он сам пишет сценарии о ледовой разведке, сам снимает свои фильмы для Центрального теле видения, сам их монтирует;

свои новеллы о фронте, о любви, о зимовке в Антарктиде он иллюстрирует своими рисунками.

В полет на лед он отправляется с авоськой, в которой лежат альбом с красками, растворимый кофе и книги: путь над океа ном долгий, можно успеть перечитать все литературные но винки. Во время отдыха между полетами Константин Фомич уходит с мольбертом на пленэр, в стужу, красоту, лед. Аркти ка — есть Арктика: она прекрасна и в дни весны, когда лед све тится изнутри сине голубым, яростным высверком, а желтый хвост махонького солнца упирается оранжевым столбом своих лучей в черные разводья дымной воды;

прекрасна Арктика и в дни зимы, когда в темном небе развешаны красно фиолетовые сполохи северного сияния, словно занавес в диковинном теа тре, когда его вот вот поднимут и начнется не виданное никем загадочное и феерическое действо. Михаленко много своих живописных работ посвятил Арктике и ее покорителям — они талантливы и пронизаны любовью и к этому краю и к тем, кто рискует вступать с ним в единоборство.

Михаленко неторопливо говорил, продолжая рисовать сол нечной арктической ночью, но когда с аэродрома позвонил штурман Алексей Сорокин и сказал, что полюс дает погоду и что бортмеханик Б. Ефимов и пилот М. Агабеков уже готовят самолет к вылету, Константин Фомич, обычно несколько даже медлительный, в мгновенье ока собрался и, подхватив свою авоську с альбомом и красками, чуть не побежал к аэродрому, не дожидаясь высланного за ним автобуса.

Когда Михаленко подходил к аэродрому СП 13 — чудом уцелевшему среди хаоса воды и маленьких, искрошенных льдин, он успел сделать лишний круг и передал по радио ледо вую обстановку: какая никакая, а все таки помощь това рищам. Обстановка ухудшалась с каждым часом: разводья сделались похожими на реки среди льда, громадились десяти метровые торосы, оставшиеся ледяные поля прошили змеис тые, стремительные трещины — сюда в случае чего тоже не ся дешь, мала площадка. Михаленко покачал головой и повел самолет на посадку. Усадил он свой “Ил 14” артистически, как младенца в коляску, легче, казалось, чем на бетон внуковского аэродрома.

Он забрал вторую партию зимовщиков — только только перед нами первым сюда прорвался борт М. Васильева. Те, кто оставался на льду до самого последнего рейса, прощались с улетавшим поваром (вес 120 килограммов, отличный това рищ — шутливое прозвище “Заморыш”), давали шутливые поручения уже снятому со льда приятелю по прозвищу “Глы ба” (вес 40 килограммов), и было в этом прощании на искро шенной льдине столько веселости и непоказного верования в благополучный исход всей эвакуации, что можно было только диву даваться. Это ведь Северный полюс, это даже не Антарк тида — там все же под ногами материк, а здесь — 3800 метров воды, брось копейку — полчаса будет вниз падать, а то и боль ше, а лед — полтора метра, сигнальная лампочка тревоги в мозгу горит все время, как тут не крути...



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.