авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 17 |

«Жизнь замечательных людей Зак. 11345 Ольга Семенова ЮЛИАН СЕМЕНОВ Москва Молодая гвардия 2011 ...»

-- [ Страница 5 ] --

И все в голову. Потому что память у него, по его собственному признанию, была какая то звериная, биологическая. Я не знаю, какая у зверей память, но он мог цитировать какие то документы буквально дословно, знал тысячи имен, помнил тысячи лиц. Когда я вернулся из Владивостока, вооружившись знанием и еще большим уважением к автору, началась работа.

Во время съемок на Дальнем Востоке Юлиан прилетел, тут же нашел какого то майора, мастера спорта по стрельбе (хорошо помню, его звали Владимир Ильич), и они умотали на китай скую границу или даже в Китай, конечно, без визы. Вернулся от оттуда с кабаргой. Потом, правда, выяснилось, что ему эту кабаргу дали танкисты, поскольку ни на какую охоту они его не отпустили. Ребята до такой степени озверели в этих танках в сопках на границе, что когда живая душа, да еще писатель, да к тому же Юлиан Семенов к ним приехал, то они ни на мину ту его не отпускали. Юлик тут же отнес эту кабаргу на кухню, чтобы ее разделали, и я эту кабаргу ел... Вот такая замечатель ная была натура. Совершенно замечательная. Порой Юлик мог обмануть, вернее приврать — издержки писательской профессии, фантазии. Мог. Но предать — никогда».

Вспоминает ученый Валентин Александров:

«Давняя проблема “поэт и царь” у нас за неимением царей преобразилась в отношение “художник и власть”. Здесь Юли ану “повезло” оказаться объектом многих слухов. Его мнимое звание секретного сотрудника КГБ росло быстрее, чем щетина его бороды, и сейчас приписывают ему погоны с зигзагами, не сходясь, правда, во мнении, сколько звезд посадить на каждое плечо. А может быть, прямо на маршала тянуть? Ну, как? Мар шал КГБ! Неплохо. Такому и В. А. Крючков позавидовал бы.

Если бы существовала категория тайных членов КПСС, то Юлиану вполне можно было бы признаться и в этом, так как кто же поверит, будто беспартийному “Правда” доверяла быть своим спецкором?».

Несмотря на то, что папа не стал ни «маршалом КГБ», ни членом Компартии, с разведкой он был связан, причем на са мом высоком уровне. Дело в том, что чуть позднее, в конце 1960 х годов, творчеством отца заинтересовался либерал и ин теллектуал Юрий Владимирович Андропов и начал его поддер живать. Причин на то было несколько. Во первых, искренне любил то, что отец писал;

во вторых, симпатизировал по че ловечески;

в третьих, человеку образованному, сочинявшему стихи, Андропову было далеко не безразлично отношение к нему творческой интеллигенции, и при любой возможности он творческим людям помогал. Помогал, как мог, и отцу. Вер бовкой это, даже с большой натяжкой, называть трудно. Это был скорее интеллектуальный флирт просвещенного монарха с творцом. Да простят мне сравнение, Екатерина Вторая, перепи сываясь с Вольтером, крайне заботилась о том, чтобы произве сти на него хорошее впечатление — исключительно потому, что ценила его, а не потому, что надеялась заставить великого бунтаря служить тайным интересам российской короны.

Вспоминает генерал майор КГБ Вячеслав Кеворков:

«Об отношениях Юлиана с Андроповым нужно рассказать отдельно. Юрий Владимирович был человеком одиноким — все члены Политбюро его побаивались, видя в нем сильный интеллект, который у них, скажем откровенно, отсутствовал.

Первое, что я услышал от него, когда он пришел в комитет:

“С интеллигенцией нельзя ссориться. Интеллигенция форми рует общественное мнение”. Юлиана он всегда любил, прочел все, что тот написал (Юрий Владимирович вообще очень мно го читал). Разведка в их отношениях занимала маленькое мес то. Для Андропова был ценен и важен общеполитический взгляд Юлиана. Он считал, что нужно с такой высокой интел лигенцией общаться. Их взгляды во многом совпадали. Юрий Владимирович стоял на том, чтобы ввести хозрасчет, разре шить частный сектор, демократизировать выборы. То, что сей час реализует Китай, было, по сути, андроповской и юлианов ской идеей. Если бы Андропов не умер, мы бы все жили в несколько иной ситуации».

Вспоминает режиссер Никита Михалков:

«Юлиан совершенно обезоруживал самых разных людей — от генерала армии до официантки. Причем в нем не было ни хамства, ни амикошонства, ни панибратства. Это был свой па рень. Из оттепели в застой Юлиан переплыл достаточно орга нично, и там, где он появлялся, этот застой застоем быть пере ставал. Он придавал ему волну своим юмором, неожиданными решениями, поездками и азартом.

У Юлиана были замечательные отношения со всеми струк турами, от которых так или иначе мог зависеть доступ к архи вам, и у него дома бывали высокие начальники. Но я это рас ценивал не как желание выслужиться, а как необходимость, которая ему позволяла получать в руки документы и бумаги.

Хотя многим казалось странным, что он так много ездил за границу, очень вольно себя вел, и некоторые говорили, что он работает на КГБ. У меня таких сведений не было и нет. Я себя тоже вольно вел в свое время. Человеку, у которого, что назы вается, рыльце в пуху, сложно оперировать любыми возможно стями — он все равно придерживался бы немножко и скрывал что то. Юлик же легально вел очень широкую жизнь с неверо ятными общениями и встречами на самых разных, часто меж дународных уровнях...».

Частые папины поездки за границу — по два три раза в го ду, да в капстраны, да беспартийного — дело по тем временам невиданное, были, конечно, «благословлены» Андроповым.

Разумеется, никаких секретных заданий он там не выполнял, просто Юрий Владимирович понял, что лататы папа не задаст, а дневников, впечатлений и материалов для новых романов привезет. «Писатель — не собака, ошейника не любит», — го ворил отец. Андропов это понимал. Понимал, что ни пайками, ни деньгами такого человека не завоюешь, и дал то, к чему отец стремился: свободу передвижения. В статье «Русский мир» Та тьяна Толстая написала, что есть русские «легкие» и «тяже лые». «Тяжелые» создали образ русского медведя, отпугнули всех, кого могли, а «легкие» русские... Нет, лучше привести всю цитату целиком: «Среди инертного, потерянного народа есть и немало живых, веселых, любопытствующих и бескорыстно влюбчивых людей. Их главная страсть — тоже дальние края, чужие города, экзотические языки и чужеземные привычки.

Эти люди — русское спасение и оправдание. Не зная устали, они ездят, говорят, кидаются вдаль, перенимают манеры, куль туры, книги, привычки и приемы. Они читают, внемлют, вос хищаются, обожают, они готовы все отдать, сами того не заме тив, и уйти богаче, чем были, они, как дети, кидаются в любую новую игру, ловко обучаясь и быстро приметив, как улучшить и приспособить ее, чтобы было еще веселее, они строят, пишут, сочиняют, торгуют, смеются, лечат. Это они влюблялись безот ветно то в немцев и голландцев при Петре, то во французов при Екатерине Великой — и на полтораста лет, то в англичан, скандинавов, итальянцев, испанцев, американцев, евреев, ин дусов, эскимосов, эфиопов, греков. Влюблялись, перенимали, что могли, выучивали чужие культуры и языки, перетаскивали к себе иноземные слова, дома и литературу — и те каким то образом становились отчетливо русскими».

Папа, безусловно, относился к породе «легких» русских.

Возвращаясь из очередного путешествия, он, как комета, тя нул за собой сверкающий длинный хвост новых знакомств.

«Буржуи», привыкшие к советским чиновникам — зажатым зомби при галстуках, читавшим по бумажке, — буквально влюблялись в бородатого, раскованного, доброжелательного российского писателя, говорившего по английски, как насто ящий янки, и не скрывавшего, что в Союзе есть масса проблем и недостатков. Любовь иностранцев к отцу автоматически пе реносилась на Россию, и они приезжали в гости и становились настоящими друзьями.

Из письма писателя Джона Стейнбека:

9 мая 1964 года.

Нью Йорк.

«Дорогой Юлиан.

С тех пор, как мы с Элен вернулись из нашего путешествия в Москву, мы не перестаем вспоминать тебя и твой большой город. Твое теплое гостеприимство живет в нас.

Безусловно, твои и мои аргументы и мнения разнятся, но они ничего не изменят в нашей дружбе. Природа наших разли чий убеждает нас лишь в том, что для хороших людей, а они есть повсюду, направление движения и конечная цель всегда одинаковы.

Мы расходимся лишь во мнении о средствах. И я думаю, что мы должны постоянно следить за тем, чтобы средства не “замутнили” конечную цель.

Как небольшой залог моего признания твоей доброты от правляю тебе копию моей единственной речи — в ней все то, во что я верю. Тем не менее, если бы я должен был ее сейчас испра вить, я добавил бы к обязанностям авторов в этом мире обязан ность помогать людям смеяться и радоваться. Это, право, не по вредит и станет доказательством того, во что мы с тобой верим.

Люди, которые вместе смеются, всегда становятся ближе друг к другу. Я не забыл, как здорово мы с тобой смеялись в Москве.

Мы с Элен надеемся, что ты навестишь нас, и вдвойне на деемся, что сумеем оказать тебе, хоть частично, то гостеприим ство, которое ты оказал нам.

Твой друг Джон Стейнбек».

Из письма вдовы Эрнеста Хэмингуэя — Мэри Хэмингуэй:

19 августа 1968 года.

Кетчум, Идахо, США.

Мэри Хемингуэй.

«Дорогой, замечательный Юлиан Семенов, ты — ангел, потому что написал мне письмо в “высоком стиле”.

...Меня окрыляет надежда увидеть твою большую и восхи тительную страну, даже если “я не говорю по русски”. Но, Юлиан, я не знаю, позволят ли мне организаторы “Тура при роды” пойти с тобой на охоту. Программа тура очень насыще на, и если я оторвусь от них, то смогу ли снова их найти? Мо жет быть, после этого путешествия я смогу снова приехать и охотиться с тобой? Недавно я стреляла по глиняным целям — получилось неплохо.

Здешние места потрясающи: огромные горы и косяки фо рели в реках — Эрнест любил охотиться на диких голубей и уток в водопадах, и мой дом удобен. Ты должен приехать в сле дующем году и провести сентябрь и октябрь со мной и охотни ками, бродя по окрестностям.

Спасибо тебе еще раз за письмо. Надеюсь встретить тебя если не в Ленинграде, то, по крайней мере, в Москве. Может, ты смо жешь присоединиться к нашему туру — это было бы здорово.

Всего тебе самого хорошего.

Мэри Хемингуэй».

26 сентября 1979 года THE SUNDAY TIMES OF LONDON.

Антони Терри.

«Дорогой Юлиан, Большое спасибо за восхитительный жаждоутоляющий ве чер. Тебе удалось влить в Эдит столько водки, сколько она ни когда до этого при мне не пила, но, похоже, ей от этой жидко сти совсем не плохо. Ты — замечательный хозяин, Юлиан.

Твои книги, как говорят в моей стране, чертовски хороши.

Надеюсь, гонорары за них превратят тебя в довольного капи талиста.

Как продвигаются твои поиски? Как ты знаешь, проблемы моей газеты улажены, и она вновь появится 18 ноября... Нас интересует твой сбор материала для новой книги.

Всего тебе наилучшего.

Антони Терри».

В своих поездках отец не занимался социалистической про пагандой, но и на западную жизнь смотрел без истерично слезливого восторга, подмечая и зашоренность, и значительно меньший, чем в нищем Союзе (по статистике, россияне были самым читающим народом), интерес к серьезной литературе и искусству. Но главное, он понял, что если Запад — край пусть не неограниченных, но очень больших возможностей, то Рос сия — страна идиотских, неограниченных запретов, и стал на зывать ее «Нельзянией». Недобро поминая российское «та щить и не пущать» и пословицу «Не нами заведено — не нам менять», старался говорить в своих книгах о необходимости изменений, о деле, о поступке, об инициативе, о Личности — именно с большой буквы, чем и приобрел симпатию либералов и западников.

Любопытно, что о «работе» папы на КГБ рассказывали «до брожелатели» в Союзе, на Западе только энергично поддаки вал Гладилин. Единственная «шпионская» история произошла с отцом в Сиднее, где правый министр Барис — ярый шпионо ман — запретил ему въезд в Папуа — Новую Гвинею, где отец планировал собрать материал для романа о Миклухо Маклае, подружился с его внуком. Тогда все журналисты Австралии встали на папину защиту.

1969 год.

Австралия, газета «Сидней морнинг геральд».

«СЕМЕНОВ ГОВОРИТ, ЧТО ОН НЕ ШПИОН»

Русский писатель атакует Барнса. Ему по прежнему запрещен въезд «Русский писатель Юлиан Семенов критиковал вчера ми нистра внешних территорий мистера Ж. Барнса, запретивше го ему въезд в Папуа — Новую Гвинею, и сказал, что напишет о мистере Барнсе, когда вернется в Советский Союз.

“Постоянно говорят о том, что в Советском Союзе отсутст вует свобода, но сейчас, когда появился шанс доказать наличие свободы здесь — показать Папуа — Новую Гвинею советскому писателю, который даже не является членом Коммунистичес кой партии, — он не был использован”, — сказал мистер Се менов.

“Когда я вернусь в Москву, то напишу о понравившемся мне австралийском народе и о мистере Барнсе тоже”.

Мистер Семенов возвращается в Россию на следующей не деле, но еще надеется посетить Порт Морсби и, возможно, Маданг.

В Москве он обратится к австралийскому послу за разреше нием поехать в Папуа — Новую Гвинею, где он хочет собрать материал для книги о русском ученом и путешественнике Ни колае Николаевиче Миклухо Маклае. Вчера вечером он рас сказывал о своих попытках посетить территории радио и те леведущему Полу Маклаю — внуку ученого, у него на квартире.

“Для меня невозможно написать книгу, не увидев место и народ”, — сказал он. “Я дал Департаменту карт бланш в орга низации поездки”. “Пошлите со мной официальное лицо, — предложил я им. — Я обещаю писать объективно. Все, что ме ня интересует, — это личность Николая Николаевича Миклу хо Маклая, который, как и я, не был шпионом”.

Два политических деятеля Новой Гвинеи заявили вчера вечером австралийскому правительству, что запрет на въезд в Папуа — Новую Гвинею русскому писателю Юлиану Се менову расценивается ими, как оскорбление народу терри торий. Политики Новой Гвинеи мистер Оала Оала и мистер П. Четертон считают, что подобные действия австралий ской стороны вызовут непонимание со стороны Советского Союза».

Австралийские журналисты подняли из за советского кол леги такой шум, что через месяц консервативного министра Барнса, как любил говорить папа, «схарчили».

Если же во время интервью за границей кто то в шутку за давал отцу вопрос: «Правда, что вы полковник КГБ и агент русских?» — то он весело отвечал: «Во первых, уже не полков ник, а генерал! А во вторых, советское — значит отличное, и на порядковый номер 007 не согласен. Я — агент 001!». Эти шутливые пикировки никоим образом не влияли на отноше ние к отцу западных интеллектуалов, и он неоднократно полу чал приглашения от высших учебных заведений, где умели це нить настоящие, а не искусственно созданные авторитеты и таланты.

23 марта 1982 года.

University of California, Berkeley Департамент славянских языков и литературы.

«Дорогой господин Семенов!

Я пишу Вам, чтобы пригласить в Калифорнийский уни верситет осенью 1982 года. В нашем университете существует множество хорошо подготовленных программ по изучению славянских языков, в том числе по изучению советской лите ратуры. Мы хорошо знаем, что в Вашей стране Вы являетесь одним из наиболее читаемых авторов, и хотели бы послушать Ваше выступление и поговорить с Вами о современной рус ской литературе.

Если Вы приедете в Калифорнию, мы могли бы организо вать визит в Станфордский университет.

Искренне Ваш Роберт П. Хьюг Шармэн».

1987 год.

Жоэль Гордс.

Депутат 62 округа.

Коннектикут.

«Дорогой мистер Семенов!

Встретить Вас в прошлую пятницу и слушать Ваше выступ ление о гласности было для меня огромным удовольствием.

Принять Вас в Коннектикуте стало для нас истинной честью, ведь у Вас также были запрограммированы встречи в более из вестных школах. Я надеюсь, что Вы продолжите отношения с нашей школой и в будущем вернетесь и прочтете лекцию о прогрессе, происходящем в Вашей стране. Много лет назад, после революции, в Вашей стране М. Ильиным была написана книга “История великого плана”, целью которой было объяс нить молодым, что надо сделать, чтобы Россия стала великой страной. Думаю, в ней не хватало главы о гласности, которая поистине поможет вашей стране достичь всего того, что она за служивает.

Лекции, как Ваша прошлым вечером, крайне важны для американского народа, поскольку они позволяют ему понять, насколько наши русские братья человечны. Еще раз спасибо за Ваш приезд в Коннектикут. Надеюсь, что скоро увидимся.

Искренне Жоэль Гордс».

1987 год.

Штат Коннектикут.

Колледж Коннектикута.

Комитет культурных планов.

Грегори Хаджер.

«Дорогой Юлиан!

От лица Комитета культурных планов я хочу поблагодарить Вас за выступление о гласности 2 октября 1987 года. Ваши ис кренность, ум, юмор и талант подняли уровень знаний студен тов и всей общины в вопросах отношений США и СССР. Вы разрушили доминирующий миф о том, что СССР — это ком мунистическое монолитное общество. Ваше выступление до казало, что монолитной структуры нет, что сейчас идет борьба, что есть попытки уничтожить новую демократию “советского типа”.

Благодаря Вашему присутствию в нашем университете сту денты и община стали иначе смотреть на Советский Союз и испытывают к нему теплое, сердечное чувство.

Чем больше мы будем встречаться, тем заметнее будут улуч шаться отношения между нашими странами.

Гласность означает открытость».

Но оставлю на время отцовские поездки и вернусь к архивам.

Поскольку Андропов появился в папиной жизни чуть поз же, в конце 1960 х, чтобы добраться до нужных документов, он обычно действовал таким образом.

Из письма Ю. Семенова жене. Начало 1960 х годов:

«Зайди обязательно в “Юность” и попроси их отправить письмо такого содержания:

“Председателю КГБ при Совете Министров СССР тов. Се мичастному.

Уважаемый товарищ председатель!

Редакция журнала ‘Юность’ просит Вас разрешить писате лю Юлиану Семенову ознакомиться с архивными данными о Дальневосточной Республике в период 1921—1922 гг. Тов. Се менов начинает сейчас работу над романом, посвященным де ятельности подпольщиков по борьбе с американо японской агентурой”».

Такие письма папа получал и от «Огонька», и от «Москвы»

и, спрятав «охранные грамоты» на груди, отправлялся в оче редную командировку. Иногда письма помогали, иногда воз никали заминки — в архивах порой работали настоящие трог лодиты.

Из дневника Ю. Семенова 1963 года:

«Дама, командующая Хабаровским государственным архи вом, раньше много лет работала в НКВД, поэтому всякий при ходящий человек рассматривается ею как потенциальный агент никарагуанской разведки. Каким унизительным допро сам подвергла меня эта дама, как требовала точного ответа: ка кие люди меня интересуют из времен партизанской войны 1921—1922 гг. И все мои жалкие попытки объяснить ей, что ли тература — это не кандидатская диссертация, не пользовались никаким успехом. Когда я попросил ее дать из закрытого хра нения ряд материалов 43 летней давности, она отказалась это сделать, ссылаясь на их секретность, а секретными там были, как выяснилось, фамилии белогвардейцев. Когда я пошел с письмом “Огонька” в Хабаровский КГБ и попросил их о помо щи, они сразу же отправили к ней сотрудника, и он попросил начальницу архива разрешить мне ознакомиться с материала ми. Скрипя, исполненная недоброжелательности, она дала мне эти архивы. Я листал их, ничего нового там в общем то не находил, а после того, как кончил работать над ними и выпи сывать в тетрадочку, у меня отобрали тетрадочку и сказали, что пришлют ее после тщательного изучения в мою организацию, т. е. в “Огонек”, а до сего дня не прислали... Это так унизитель но и неприятно, это так воскрешает времена любимого друга пожарных, что потом приходишь в себя не день, не два, а неде лю. Это я веду к тому, что в архивах, являющихся мозгом про шлых эпох, должны сидеть высокоинтеллектуальные люди, которые относились бы к собранным там документам не как к клочкам бумаги, а как к великому достоянию.

Всеволод Никанорович Иванов — один из лидеров анти советского движения на Дальнем Востоке с 1920 го по 1930 г., рассказывал мне в Хабаровске, что четыре крупнейших амери канских университета прислали во Владивосток в 1923 году, когда там совершился белый переворот, своих представителей с неограниченным счетом. А надо сказать, что во Владивос токе жили тогда лучшие семьи русской интеллигенции: Жу ковские, Вяземские, Карамзины, и у этих людей за бесценок скупались письма, архивы, альбомы, портреты, рукописи, т. е.

скупались бесценнейшие вещи...

Вообще в архивах сталкиваешься со страшными вещами и в то же время грандиозными по своей значимости. К примеру:

во Владивостокском архиве я читал воспоминания бывшего премьер министра Дальневосточной Республики, старого большевика Никифорова. Этот человек писал в 1952 году:

“Когда я увидел отступающие войска, я еще не мог тогда знать, что все это организовано врагом народа Постышевым”... В Ха баровском госархиве лежит фото — на нем три человека. Сре ди них — бывший начальник Госполитохраны Дальнего Вос тока Иванов. Иванов перечеркнут чернильным крестом и на оборотной стороне сделана надпись рукой Губельмана, тоже старого большевика: “Тов. Иванов — враг народа. Необходи мо его с фото убрать”. Вот капля, в которой отражается мир, Губельман писал это в 1938 году. Он работал с Ивановым 20 лет и знал его, как честного человека. И сейчас у этих старых боль шевиков, руководивших дальневосточными событиями, пол ный маразм. Когда с Никифоровым говоришь о Губельмане, он удивляется: “Да разве вы не знаете, что он делает мацу, за мешивая ее на крови русских детей! Это же сатрап и палач!”.

А Губельман о Никифорове сказал: “Ну это же старый япон ский шпион, всем известный негодяй и преступник!”.

Просто диву даешься, как могут люди так ронять себя. Они все в такой страшной склоке, так льют друг на друга грязь, что кажется, будто задались целью — все вместе — скомпромети ровать то дело, которому служили.

Я о них писать не смогу. Писать я буду о людях, которые по гибли в 37 м году. Это чистые люди, не замазанные склокой».

Именно тогда отец и задумал Штирлица, первый роман о котором — «Пароль не нужен» — он написал в 1964 году, в ма ленькой деревеньке на Плещеевом озере, что у Переславля За лесского. Одним из главных действующих лиц романа стал ле гендарный маршал Блюхер — арестованный во время чисток, он выколет себе в кабинете следователя глаза, чтобы не выхо дить на открытый процесс как иностранный шпион.

РОЖДЕНИЕ ШТИРЛИЦА Истинность ватерлинии — символ мощности судна.

Здесь нельзя ошибаться — чревато крушением в шторм;

В любви, войне и творчестве, видимо, самое трудное — «Сухая трезвость оценок», — как утверждал Нильс Бор.

Океаны, какими видятся, открыты для каждого смертного, Предмет океанографии понятен отнюдь не всем.

Охотник, знающий истину, кормит слепого беркута, Ведь тот, кто молчит, не значит, что обязательно нем.

Единственным, кто уверовал в реальность Штирлица сразу и безоговорочно, был Брежнев. Посмотрев фильм «Семнад цать мгновений весны», он потребовал немедленно присвоить ему звание Героя Советского Союза. Леониду Ильичу объяс нили, что Штирлиц — фигура вымышленная, но он не пове рил и вручил золотую звезду актеру Вячеславу Тихонову, ис полнявшему роль блестящего разведчика. Правда, не Героя Советского Союза, а Героя Социалистического Труда. Рядовые читатели не отличались такой доверчивостью и часто у папы допытывались, существовал ли такой человек на самом деле, где живет, что делает. А было все вот как.

Из записей Юлиана Семенова:

«Литератор, отдавший себя служению истории, оказывает ся в положении особом: он обязан былое сделать сегодняш ним, он должен вдохнуть в прошлое живое дыхание реальнос ти, похожести и понятности. Вне и без героя, который бы шел сквозь пласт истории, труд писателя обречен — плохая иллю страция в век цветной фотографии смотрится жалко и беспо мощно.

В свое время умный Сенека сказал: “Для меня нет интере са знать что либо, если только я один буду это знать. Если бы мне предложили высшую мудрость под непременным услови ем, чтобы я молчал о ней, я бы отказался”. Когда и если ты уз нал, возникает главная проблема: как это твое знание сделать предметом литературы, если не озадачить себя этим вопросом, книги твои будут пылиться на библиотечных полках. Как от дать твое знание, как организовать эту задачу — вот вопрос во просов литературы, которую мы называем исторической.

Когда я задумал “Пароль не нужен” — первую книгу из цик ла политических хроник о Штирлице — я больше всего думал о том, как организовать исторический материал. Я считал, что сделать это можно, лишь пропустив события сквозь героя, сплавив воедино категорию интереса и политического анали за, исторической структуры и судьбы человека, оказавшегося в яростной круговерти громадных событий прожитого нами 50 летия. История нашей Родины такова: что человек, родив шийся вместе с XX веком, должен был пройти через события революции, Гражданской войны, испанской трагедии, Вели кой Отечественной войны. Как быстролетен — с точки зрения исторической ретроспективы — этот 50 летний миг и как он насыщен событиями, поразительными по своему значению.

Иной век былого не уместился бы в месяц недавнего прошло го. “Кирпичи” фактов истории обязаны быть накрепко сце ментированы сюжетом, который не только развитие характе ров, но — обязательно — интерес, заключенный в личности, которая пронизывает все повествование. Такой личностью оказался Максим Исаев, он же Всеволод Владимиров, он же Макс Штирлиц.

Я получаю множество писем сейчас. На конверте адрес:

“Москва, Союз писателей, Семенову для Исаева Штирлица”.

Разные люди, разных возрастов, национальностей, вкусов, про сят дать адрес Максима Максимовича Исаева, чтобы начать с ним переписку. Мне даже как то неловко отвечать моим кор респондентам, что Исаев Штирлиц — персонаж вымышлен ный, хотя точнее следовало бы сказать вымышленно собира тельный...

Летом 1921 года в редакциях нескольких владивостокских газет — а их там было великое множество — после контррево люционного переворота братьев Меркуловых, которые опира лись на японско американские штыки и соединения китай ских милитаристов, появился молодой человек. Было ему года двадцать три, он великолепно владел английским и немецким, был смешлив, элегантен, умел умно слушать, в спорах был до казателен, но никогда не унижал собеседника. Главными его страстями — он не скрывал этого — были кони, плавание и живопись. Человек этот начал работать в газете. Репортером он оказался отменным, круг его знакомств был широк: япон ские коммерсанты, американские газетчики и офицеры из миссии, китайские торговцы наркотиками и крайние монар хисты, связанные с бандами атамана Семенова.

Покойный писатель Роман Ким, бывший в ту пору комсо мольцем подпольщиком, знал этого газетчика под именем Максима Максимовича.

В Хабаровском краевом архиве я нашел записочку П. П. Постышева Блюхеру. Он писал о том, что переправил во Владивосток к белым “чудесного молодого товарища”. Не сколько раз в его записках потом упоминается о “товарище, работающем во Владивостоке очень успешно”. По воспоми наниям Романа Кима, юноша, работавший под обличьем бе логвардейского журналиста, имел канал связи с П. П. Посты шевым.

Об этом человеке мне также много рассказывал В. Шней дер — друг Виктора Кина, работавший во владивостокском подполье.

Когда Меркуловы были изгнаны из “нашенского города”, Максим Максимович однажды появился в форме ВЧК — вме сте с И. Уборевичем. А потом исчез. Вот, собственно, с этого и начался мой герой — Максим Максимович Исаев, который из романа “Пароль не нужен” перешел в роман “Майор Вихрь” (в одноименный фильм он не «попал» из за обычной в кине матографе проблемы “метражности”. В романе Штирлиц Исаев — отец помощника Вихря по разведке Коли, а уж по том из “Майора Вихря” — в роман “Семнадцать мгновений весны” и затем в роман “Бриллианты для диктатуры проле тариата”.

Увы, у нас еще бытует слащаво медицинское представле ние о работе разведчика. Иногда наталкиваешься на поже лание: “Вы ведь пишете детектив, придумайте какие нибудь лихие повороты! Ваш разведчик бездействует, не проявляет себя”. По моему, такое мнение рождено детской привязан ностью к “Трем мушкетерам”, с одной стороны, и презрением к литературным поделкам о манекенах “с седыми висками и усталыми, добрыми глазами” — с другой. Пожалуй, нет спора, что важнее: похитить — с многими эффектными приключени ями, погонями, перестрелками и таинственными перевопло щениями — “ключи от сейфа” или же, находясь в стане врага, внешне ничем себя не выделяя и никак “героично” не прояв ляя, дать серьезную оценку положения, высказать свои предпо ложения о настоящем и будущем. Но если похищение ключей (я нарочно огрубляю) втискивается в требование, предъявляе мое к детективу, то анализ, размышление, исследование — экономическое, военное, историческое — никак в эти рамки не входят.

Максим Максимович Исаев, работая во Владивостоке в стане оккупантов, должен был “пропустить” через себя, по нять и выверить информацию о настроениях в “черном буфе ре”, которую он ежедневно получал как газетчик, легально, не прибегая к “бондовским” сверхэффектным трюкам. При этом следует учесть, что контрразведка белых во главе с опытным офицером охранки Гиацинтовым сугубо внимательно относи лась к газетчикам, имевшим широкий круг знакомств среди самых разных слоев общества. Только благодаря тому, что дру зьями Исаева были настоящие люди, предпочитавшие смерть предательству, он смог выиграть поединок с начальником бе лой контрразведки. Солдатам ставят памятники, об их подви ге пишут;

подвиг же разведчика молчалив и безвестен, и чем более он неприметен, тем весомей он».

Главным достоинством Исаева Штирлица, которого папа называл «героем чистым, смелым, добрым», была способность трезво и много думать, принимать в экстремальных ситуациях ответственные решения и самостоятельно отстаивать их до по беды.

Исаев Штирлиц — образ собирательный. Взяв за основу молодого разведчика из записки Постышева, отец многое по заимствовал из характеров таких замечательных людей, как Леопольд Треппер — знаменитый руководитель «Красной ка пеллы», Шандор Радо — гордость советской разведыватель ной группы в Швейцарии, шифровки которой о происходив шем на совещаниях Гитлера попадали в Москву в тот же день (его отозвали в Союз, из аэропорта отправили в тюрьму), Абель, Зорге, брошенный на произвол судьбы советским руко водством, Кузнецов, Вилли Леман. В одном интервью папа сказал: «Если писатель хорошо узнал их всех и через них глу боко и тонко прочувствовал своего героя, всем своим сущест вом уверовал в него, то он, герой, хотя и вымышленный, соби рательный, впитав живую душу и кровь автора, становится живым».

Отец придумал Штирлицу любопытную биографию: ровес ник ХХ века, сын петербургского профессора права и убежден ного меньшевика Владимирова и рано умершей дочки украин ского революционера, он растет подле отца, эмигрировавшего в Швейцарию после сибирской ссылки, и сызмальства знает всех руководителей российского левого движения (малышом принимает Литвинова за Деда Мороза и сидит у него на коле нях, слушая сказки). Получив блестящее образование в Цюри хе, он возвращается после революции в Россию и становится одним из первых разведчиков.

Романтик, поклонник Платона, молодой Владимиров (Исаев) считает, что государство может и должно быть высшей формой справедливости. Он не слеп — видит царящую вокруг жестокость и дикость, но верит, что они исчезнут, как только культура придет в новое общество в образе справедливого выс шего судьи, не прощающего варварства...

Когда Владимиров (Исаев) знакомится со своей будущей женой Сашенькой — дочкой идейного оппонента, то показы вает ей ту сторону жизни, которую она, двадцатилетняя, никог да не видела: портовых проституток, торговцев детьми, при тоны наркоманов, чудовищную нищету. Ошеломленная и по взрослевшая, она понимает, что истина открывается лишь стремящемуся узнать, а прячущийся за категоричностью одно значных оценок или не уверен в себе, или страшится мысли.

Молодой разведчик исповедует знание, руководствуясь китай ской мудростью: человек должен верно познать предметы, его окружающие, ибо только в случае верного познания предме та он сможет правильно организовать разрозненные сведения в единое знание. Если знание широко и разносторонне, оно превращается в истину. Приближение к истине позволяет чело веку найти правильное поведение в жизни. Он против крайних мер, редко идет на жестокость, сказываются его принципы, ха рактер и воспитание отца — гуманиста и интеллигента, — но искренно верит в революцию. Он готов жертвовать ради нее самым дорогим. Подчинившись приказу, Владимиров (Исаев) уходит с белогвардейцами в эмиграцию, а Сашенька остается во Владивостоке.

Из записей Юлиана Семенова:

«Сюжет романа “Пароль не нужен” я не выдумывал — про сто шел по канве исторических событий. Вообще, когда детек тив базируется на факте, на скрупулезном изучении эпохи, предмета, конкретики, именно тогда появляются “Тихий аме риканец”, “Наш человек в Гаване”, “В одном немецком го родке”, “Сожженная карта”. Я убежден, что чем дальше, тем больше детектив будет переходить в жанр документальной прозы, — этим он прочно утвердит свое место в “серьезной” литературе.

Когда я начинал “Майора Вихря”, в моем распоряжении были материалы, связанные с группой “Голос”, которая дейст вовала в Кракове: резидент Е. Березняк, заместитель по раз ведке А. Шаповалов (об этой группе впоследствии была напи сана документальная повесть “Город не должен умереть”).

Были записи бесед с польскими товарищами — Зайонцем, Оч кошем, был рассказ польских друзей о том, как в окружении Кейтеля, когда он прилетал в Краков из Берлина, находился человек в форме СД, связанный с глубоко законспирирован ным подпольем. Были, наконец, беседы с генералом Бамлером, в прошлом одним из ближайших сотрудников адмирала Кана риса. Сейчас я встречаю во многих газетах статьи с сенсацион ными заголовками о живом и здравствующем “майоре Вихре”.

Считается, например, что я писал образ Вихря с Е. С. Березня ка. Это неверно. Да, действительно, я взял один эпизод из жиз ни Е. Березняка — его бегство от гестаповцев с краковского рынка, но характер Вихря, его облик, его манеры, его привыч ку говорить и думать я “списывал” с моего доброго друга, пи сателя Овидия Горчакова, которого многие знают, как одного из авторов фильма “Вызываем огонь на себя” и немногие — как разведчика, сражавшегося в фашистском тылу.

Таким же подвигом, как бегство Березняка от гестаповцев, была работа Алексея Шаповалова, внедрившегося в абвер к полковнику Бергу. Вообще, консультировавший “Майора Вихря” генерал — он был в дни войны во фронтовой развед ке — рассказывал, что в окрестностях Кракова работало во время войны несколько групп военной разведки и каждая из этих групп еще ждет своего писателя, ибо подвиги их порази тельны».

О «монополизации» Березняком Вихря отец не только го ворил, но и писал герою Великой Отечественной А. Т. Шапо валову:

«Дорогой Алексей Трофимович!

Вы даже себе представить не можете, как мне было дорого Ваше письмо! Спасибо Вам за него большое! Среди многих мо их недостатков одного все таки нет: я не льстив, а посему при мите мои слова как истинную правду: Ваше письмо свидетель ствует о Вашей молодости — не в возрастном, но в духовном, моральном смысле, порядочности и гражданской принци пиальности. Поверьте, я бы не стал (как и Вы) подробно раз бирать коллизии, связанные с претензией т. Березняка на “майорство Вихря”, не отдавай я себе отчета в том, что воен но патриотическое воспитание читателя, и особенно молодо го — задача обоюдоответственная: и для писателя, и для непо средственного участника подвига. Представьте себе только, Алексей Трофимович, каково было бы, начни Губельман кри чать на каждом шагу: “Левинсон — это я! А Фадеев допустил ошибку в ‘Разгроме’ — наш отряд не разбили, а, наоборот, мы одержали победу!” Или коли б какой генерал сейчас выступил в газете и сказал: “Товарищи, я — имярек — и есть Серпилин из ‘Живых и мертвых’, но Симонов оболгал меня, написав, что я курю ‘Беломор’, тогда как я некурящий!”. Смешно, не прав да ли?

Тов. Березняк во всех своих многочисленных выступлени ях в печати обвиняет меня в том, что я, во первых, допустил ошибку, “погубив” Вихря, а он, то есть “я, Березняк” — жив;

во вторых, я вообще позволил себе много вымысла: и ограбле ния в кабаре не было, и инженера крали не так (что ж, мне пи сать, как этот инженерный офицер хаживал к дамам?!), и что касаемо любви — там тоже все было не совсем так и т. д.

Мне казалось, что будет довольно жестоко, Алексей Трофи мович, коли я выступлю в прессе еще раз и повторю, что т. Бе резняк — не есть прототип “Вихря”, и его претензии на судей ство моей вещи выглядят по меньшей мере несолидно.

Я очень рад, что Вы пытались говорить об этом т. Березня ку. У меня создается впечатление, что т. Березняк хочет припи сать себе подвиги всех тех героев, которые помогли спасению Кракова. Нехорошо это и нескромно. Я преклоняюсь перед подвигами т. Березняка, Шаповалова, Церетели... Но согла ситесь, Алексей Трофимович, что достойнее нам всем, живым, строить память павшим, а не возводить себе прижизненный монумент.

Мне очень дорого то, что Вы отстаиваете правду — пусть только в беседах с т. Березняком. Правда — такая категория, которая вечна и неисчезаема. Согласитесь, то, что можно уничтожить правдой, не существует. Да, одним из “камней” в фундаменте образа Вихря была история побега т. Березняка с рынка, был его героизм в застенках гестапо, но зачем же т. Бе резняку ронять себя, “монополизируя” Вихря, лишая права распространить подвиги Вихря и на других наших разведчи ков, действовавших в Кракове, — живых и мертвых?! Скромно ли это? Достойна ли такая позиция?»

Несмотря ни на что, Березняк в течение пятидесяти лет продолжал представляться майором Вихрем, и только интерес нынешней власти к истории разведчиков, спасших Краков, позволил восторжествовать справедливости и был «признан»

еще один из прототипов Вихря — Алексей Николаевич Ботян».

Но вернемся к Исаеву (Штирлицу).

Из записей Юлиана Семенова:

«Когда я беседовал в Кракове с человеком, знавшим со ветского нелегала из окружения Кейтеля, “офицера СД”, я по просил дать словесный портрет нашего разведчика. Интересно, что словесный портрет, данный польским товарищем, удиви тельным образом совпадал с описанием Максима Максимо вича Исаева — покойный Роман Ким совершенно великолепно и очень точно обрисовал мне “белогвардейского газетчика”.

Именно это и заставило меня допустить возможность “переме щения” Максима Максимовича в Германию.

Я спрашивал потом генерала Бамлера, человека, прошед шего сложный путь — от помощника Канариса в абвере до борьбы против Канариса в комитете “Свободная Германия”:

“Допускаете ли вы возможность работы русского разведчика в абвере или СД?”. Генерал ответил, что русскую разведку он 6 О. Семенова считал самой талантливой и сильной разведкой в мире. Бамлер также проанализировал по моей просьбе возможность работы на советскую разведку высокопоставленного офицера абвера.

Он даже назвал фамилии тех офицеров восточного управле ния абвера, которые, по его мнению, могли начать работать на нас, поняв неизбежность краха гитлеризма. Отсюда родился образ полковника Берга».

Военная тема волновала отца с юности. Мальчуганом он десятки раз смотрел «Подвиг разведчика», был страстным по клонником Жукова, Рокоссовского, Мерецкова, Василевского, Потрастя. Досконально изучал их мемуары, позже познако мился и подружился с Шандором Радо. Довелось ему познако миться и с маршалом Жуковым.

Из дневника Ю. Семенова 1963 года:

«Этой осенью, когда я сидел и работал в Гаграх, как то раз мы пошли со Степой Ситоряном, Женей и Катюшей в откры тый театр послушать концерт московского эстрадного кол лектива “Юность”. Это было ужасное, утомительное и унизи тельное зрелище. Вел концерт развязный конферансье по фамилии Саратовский. Мы сидели во втором ряду, а перед на ми, в первом ряду, в великолепнейшем модном костюме с раз резами сидел гладко выбритый, ухоженный, красивый маршал Жуков со своей женой и маленькой девочкой — то ли дочкой, то ли внучкой. Сидел он в окружении людей, удивительно на поминавших мне нэпманов (хотя я их воочию не видел, но по архивам представляю себе достаточно ясно). Все они были одеты как истые европейцы, но только все дело портило, ког да они улыбались: у всех у них по 32 вставленных золотых зуба.

По видимому, это считается наиболее верным помещением капитала в наши дни. Старик еврей, который сидел рядом с женой Жукова, спросил ее: “Скажите, а генерал полковник Кайзер — еврей?”. Она повернулась к Жукову, который в это время, замерев, смотрел сценку из армейской жизни — лицо его было радостное, глаза под очками добрыми, и спросила его: “Скажи, пожалуйста, Гриша, ты знаешь Кайзера?” — “Да”. — “Кто он?” — “Командующий Дальневосточным во енным округом”. — “А он — еврей?” — спросила женщина.

Маршал ответил ей коротко и резко: “Ну!”. В это время сцен ка из армейской жизни кончилась, и Жуков с азартом маль чишки стал аплодировать. По всему летнему театру шел шо рох, и все старались на него как нибудь поближе посмотреть.

А старый нэпман в белом джемпере сказал, ни к кому не обра щаясь, но желая, чтоб его услышали мы, сидевшие сзади и об менивавшиеся всякого рода соображениями: “Пэр Англии.

У него там есть поместье и место в парламенте”. Потом мы вы яснили, что это действительно так. Жуков в 1945 году был на гражден орденом Бани — высшим королевским орденом Анг лии, а человек, награжденный этим орденом, автоматически становится членом палаты лордов: там есть его место, которое всегда пустует, ему выделили участок земли, который называ ется “Графство Жуков”».

...Отец тогда только вернулся с Дальнего Востока — соби рал материалы к роману «Пароль не нужен», с огромным тру дом нашел что то о расстрелянных Блюхере, Постышеве и Уборевиче. В Красноярске ему рассказали о жене Зорге — Ка те, погибшей вскоре после мужа. Сведения были противоре чивые, личность Зорге папу очень интересовала, и после кон церта он подошел к маршалу с вопросом, знакомо ли ему имя разведчика. Жуков ответил, что ни одно из его донесений ему не докладывали. Позднее папа выяснил у Чуйкова, что Филипп Голиков, ставший начальником разведки после расстрела Яна Берзина, на всех донесениях Зорге писал: «Информация не за служивает доверия». Поэтому начальник Генерального штаба ничего о Зорге не слышал. Да и Хрущев узнал совершенно слу чайно, посмотрев у себя на даче фильм Ива Чампи «Кто вы, доктор Зорге?». Тогда и дал разведчику посмертно Героя Совет ского Союза...

Папу настолько заинтересовала история Зорге, что в конце 1960 х годов он нашел в Японии женщину любившую развед чика, и написал о ней статью для «Правды».

«Правда».

Токио. 1969 год.

«Сижу в маленьком домике Исии сан под Токио, в Мата каси, на Инокасира.

Портреты Зорге на стенах. Матрешки. Книги. Именно она, эта женщина, сумела сохранить и передать нам его фото, изве стное теперь всему миру. Лицо ее улыбчиво и приветливо, и только громадные глаза скорбны и живут своей жизнью.

Исии сан рассказывает:

— Сначала незаметный тихий человек из секретной поли ции пришел к моей маме:

“Вы должны сделать так, чтобы ваша дочь была настоящей японкой. Она должна помогать нам. Когда ее друг уезжает, она должна приносить нам его бумаги и после аккуратно класть их на место. Об этом никто никогда не узнает... Если же об этом разговоре передадут другу вашей дочери, пенять вам придется на себя”.

Друг Исии сан узнал об этом.

На следующий день в дверь дома Зорге постучался Аояма — сотрудник специального отделения полиции.

— Исии сан нет дома, — ответила старенькая служанка, приходившая утром к Зорге приготовить обед и убрать в ком натах.

— Пусть она сегодня же придет к начальнику.

Зорге спустился со второго этажа:

— Какое у вас дело к Исии?

— Наше дело, — ответил полицейский без обычной воспи танной улыбки.

— Расскажите мне, пожалуйста, какое у вас дело к Исии сан...

Аояма оттолкнул Зорге — он хотел продолжать беседу с ис пуганной служанкой. Реакция у Зорге была мгновенной, он ударил полицейского в подбородок, и тот упал.

Зорге увидел дырки на ботинках лежавшего агента поли ции. Он попросил служанку дать ему пару новых туфель — был неравнодушен к обуви, и у него всегда лежала куча новых, ще гольских ботинок. Аояма туфли взял и, дождавшись, пока Зор ге поднялся наверх, сказал служанке:

— Он страшный человек, когда сердится... Я не думал, что он такой.

И все таки они заставили женщину прийти в полицию. На чальник спецотдела Мацунага составил протокол: где роди лась, чем занималась, когда познакомилась с Зорге.

— Вы должны дать письменное обещание покинуть его, — сказал полицейский, — и тогда вас можно будет спасти.

— Я не дам такого обещания, — ответила Исии сан, — ни устного, ни письменного...

— Следовательно, — сказал Мацунага, — на этих днях про токол уйдет в центр, и вы навсегда будете опозорены презри тельным подозрением.

В тот же вечер Зорге пригласил в маленький ресторанчик Мацунагу, Аояму, переводчика германского посольства Цина шиму и Исии сан. Зорге поил гостей до ночи и просил об од ном — разрешить Исии быть с ним под одной крышей. Мацу нага отрицательно качал головой. Он продолжал отрицательно качать головой, когда сделался совсем пьяным. Зорге помог ему подняться, и они ушли. Их долго не было. Переводчик не мецкого посольства Цинашима обернулся к Исии и шепнул:

— Полиция плохо думает о Зорге. Лучше вам не бывать у него. Я буду защищать вас, потому что я — японец, но лучшая защита для вас — расстаться с ним.

Поздно ночью, сидя около своей старенькой пишущей ма шинки, Зорге негромко говорил:

— Больше тебе ходить ко мне нельзя... Я буду тосковать, но ты не приходи.

— Ничего... Я боюсь не за себя, я за тебя боюсь.

Он быстро взглянул на нее.

— Знаешь, как страшно, когда болит раненая нога в холо да... Выть хочется, так страшно болит раненая нога. А у сколь ких солдат так болят ноги и руки? А сколько таких, как я, сол дат сгнило на полях войн? Воровство — вот что такой война, малыш... Человек — маленький бедный солдатик. Когда начи нается война, солдатик не может сказать “не хочу”. Я стал ум ным, поэтому и делаю так, чтобы войны больше не было...

Он запнулся на мгновение и поправился:

— Стараюсь так делать, во всяком случае. Это моя работа, понимаешь? Моя настоящая работа...

— Цинашима сан сказал, что за тобой следят... тебе не верят...

— Зорге делает хорошее дело, — продолжал он тихо. (“Он говорил с таким прекрасным акцентом”, — вспоминает Исии сан, и тонкие пальцы ее рвут тонкий шелковый платок, и гро мадные глаза кажутся невозможно скорбными, увеличенными толстыми стеклами очков, в тюрьме у нее испортилось зре ние.) — Война страшна. Человек несчастлив. Понимаешь, — продолжал он, — Зорге делает хорошо. Потом я умру. Это правда. Я умру. Что поделаешь? Зато люди будут счастливы.

И ты будешь жить. Если Зорге не погибнет, вам будет трудно жить. Вам, японцам. А если я сделаю мою работу, это будет для японцев счастьем. Это правда...

4 октября 1941 года они виделись в последний раз именно в тот день, когда, за шесть лет до этого, впервые встретились.

Она тогда работала в ресторане “Золотой Рейн”, “Рейн гор до” — так произносят это японцы. Он там праздновал свой день рождения. Один. Сидел и пил шампанское, и смотрел на нее, и улыбался.

А назавтра они увиделись возле музыкального магазина на Гинзе. “Какую пластинку тебе подарить?” — спросил он.

“Итальянца Джильи”, — ответила Исии. Зорге покачал голо вой: “Я лучше тебе подарю Моцарта”.

Они долго слушали пластинки в этом большом магазине, и постепенно мир смолк, и стало вдруг тихо, и был для этих двух — сорокалетнего Зорге и юной Исии — только веселый, озорной, мудрый Моцарт, полный свободы, любви, весны...

4 октября 1941 года они сидели в ресторанчике “Ломайер” и молчали. Потом Исии подняла за него бокал с шампан ским — ему исполнилось сорок шесть лет.

Она пожелала ему счастья, здоровья, долгих лет жизни. Он усмехнулся и спросил:

— Полицейский у тебя уже был?

Она молча кивнула головой. Мацунага приехал к ней с про токолом ее допроса. Он сжег эти бумаги в маленькой япон ской печке “хибати”. “Если об этом узнает хоть одна живая душа, — сказал он, — погибнем мы оба, причем вы — смертью более мучительной, чем я”.

Усталая улыбка тронула лицо Зорге. Он погладил ее руку.

Потом, закрыв глаза, притронулся пальцами к ее щеке. И так замер на мгновение.

— Все будет хорошо, — шепнул он. — Теперь Мацунага бу дет всегда защищать тебя, помни это.

Больше они не виделись: вскоре Зорге был арестован.

Исии сан арестовали только в сорок третьем году под хитрым предлогом: у нее в доме жил мальчик студент, читавший кни ги запрещенного философа. Мальчика вызвали на допрос.

— Что ты знаешь об этой Исии сан, женщине — государст венном преступнике?!

Мальчик ничего про нее не знал. Его выгнали из институ та, а ее арестовали. В тюрьме шесть женщин сидели в десяти метровой грязной камере, полной клопов, вшей, блох. Жен щин вешали за ноги к потолку и так допрашивали. Мужчин пытали в коридорах на глазах женщин, страдание было двой ным — и физическим, и моральным.


— Я чувствовала, что не выдержу этого ада, — рассказыва ет Исии сан. — Два следователя допрашивали меня попере менно. “Спросите обо мне начальника спецотдела Мацуна га”, — рискнула я. “Теперь Мацунага будет всегда защищать тебя”, — помнила я слова Зорге, сказанные им в наш послед ний день. Зорге всегда говорил правду. Он спас меня и тогда:

Мацунага подтвердил, что я ни в чем не виновата. И меня вы пустили из тюрьмы. Это Зорге спас меня. Он дал мне силу, он дал мне защиту, даже когда сам был беззащитен.

— А что было потом? — спрашиваю я.

— Потом была победа, — продолжает Исии сан. — Ваша победа. Победа Зорге. Победа, принесшая Японии освобожде ние от милитаризма... В маленьком журнале я прочитала, что Зорге был казнен. Там же я нашла фамилию адвоката, который его защищал, — Асунама Сумидзи. Я искала могилу Зорге — никто не мог мне помочь. Я хотела узнать хотя бы, когда он по гиб, этого тоже никто не желал мне сказать. Я ездила по клад бищам. Дзосигая — кладбище для тех, у кого нет семьи. Смот ритель долго рылся в документах. Потом он ткнул пальцем в иероглифы: “Рихард Зорге”. Я спросила:

— Где его могила?

— Не знаю. Походите по кладбищу, может, отыщете.

Женщина долго ходила среди могил. Во время войны в Японии был древесный голод. Маленькие деревянные дощеч ки с именами умерших пошли на дрова. Исии сан ходила сре ди холмиков по мокрой траве и опавшим большим листьям.

Однажды приехал американский “джип”, и несколько офице ров с переводчиком Судзуки пошли по кладбищу, громко пе реговариваясь и похохатывая. Они долго искали чью то моги лу, и Исии сан подумала: “Они тоже ищут его”. Она поехала в тюрьму. Она добилась того, чтобы ей показали “тетрадь про шлого”. Там она нашла запись: “Рихард Зорге, место рожде ния — Берлин, скончался 7 ноября 1944 года в 10 часов 37 ми нут и 10 секунд вечера”.

— Где он похоронен? — спросила Исии сан тюремного офицера.

— Это должно знать кладбище.

Она пошла к адвокату Асунама. Он взял ее дело и начал ра боту, но прошел год, и никто не хотел помочь ни ему, ни ей.

— Нами управляют американцы, — сказали ей в тюрьме, — мы за них не отвечаем, но они отвечают за нас...

Женщину в очках, в черном платье знали на кладбище. Од нажды ей позвонили оттуда:

— Недавно у нас было общее перезахоронение. Мы хоро нили тех, за кем так и не пришел никто из родных. Мы остави ли одного иностранца. Можете его взять, если убедитесь, что это ваш Зорге.

— Почему вы думаете, что он был иностранцем?

— Судя по гробу, он был очень высоким...

— Я возьму, — ответила Исии сан. — Я сейчас приеду...

— Погодите. У вас есть могила для него?

— Нет.

— В таком случае мы не можем его вам отдать. Нужна мо гила.

Она купила могилу. Она отдала все свои сбережения: это очень дорого в Японии — купить могилу. Когда все документы были оформлены, Исии сан поехала на кладбище. Пока она сидела в кабинете управляющего, раздался звонок из тюрьмы:

ей запрещали взять останки Зорге. Кладбищенский управляю щий окаменел лицом. Он был честным человеком, и во время войны по ночам к нему привозили многих из тюрем...

— Он мертв, этот Зорге, — сказал он тюремщикам. — Что изменится в этом мире, если я отдам женщине останки чело века, казненного вами?

Он не послушался тюремного запрета, и женщина, адвокат и трое рабочих пошли на кладбище. Могилу раскопали быст ро. Она сразу узнала его малиновые ботинки.

Рядом с его вставными зубами лежали очки в красной цел лулоидной оправе. В одном из журналов Исии прочитала, что на суде он был в очках из красного целлулоида. Сошелся и пе релом кости ноги. Это были останки Рихарда Зорге.

— В крематории я ждала час. Мне вынесли урну. Я написа ла на урне: “Рихард Зорге, пятьдесят лет”. Ему тогда было со рок девять лет, один месяц и три дня, но по нашим обычаям считается, что, если хоть один день перевалил за твой год, ты уже принадлежишь к следующему году. Я хранила урну с его прахом у себя дома целый год. Он был со мной, а теперь он принадлежит всем честным людям Японии...

Исии сан осторожно притронулась к бюсту Зорге и попра вилась:

— Не он... память о нем... О человеке, который воевал не против Японии, а против фашизма, и который победил.

В ее лице улыбается все — и ломкая линия рта, и точеный нос, и лоб, и брови — все, кроме глаз. Иногда она выходит из маленькой комнаты, и, когда возвращается, заметно, что глаза ее чуть припухли и покраснели. Я смотрю на эту женщину с нежностью: она отплатила Зорге верностью и памятью — выс шим проявлением человеческой любви».

Но вернусь на два года назад, в холодную зиму 1967 го. Отец продолжал «бредить» темой советских разведчиков в тылу врага. Тот факт, что о многом власти предпочитали умалчи вать, лишь подзадоривал его. Только что вышел роман «Майор Вихрь», в котором действует сын Штирлица, а у самого Штир лица «эпизодическая роль». Тогда то и позвонил папе первый раз Юрий Владимирович Андропов, и неожиданный звонок был расценен им, как настоящий подарок. В тот вьюжный зимний вечер он сидел на московской квартире на улице Чай ковского (теперешнем Новинском бульваре) с братьями Вай нерами — был их крестным отцом в литературе, отредакти ровав и «сосватав» в издательство первый детектив, и пил водочку.

Вот как вспоминал об этом сам папа в рассказе «Барон»:

«Я никогда не забуду того дня, когда у меня на квартире раз дался телефонный звонок — в столовой сидели братья Вайне ры, старший, Аркадий, играл на аккордеоне Высоцкого, пел хрипловатым голосом “А на нейтральной полосе цветы необы чайной красоты”, всем нам не было еще сорока, праздновали выход в свет новой книги братьев, приехал режиссер Левон Кочарян, и было весело за столом, на котором было много ва реной картошки, малосольных огурцов и пельменей, и никто не мог предположить, что вскорости я похороню отца, и Ле вона Кочаряна, и “кандальника” Митю Солоницына — Гос поди, как быстролетно время, все можно вернуть, даже тради ции, вот только время невозвратимо...

Звонок прервал наше веселое пиршество, я снял трубку и услышал густой голос:

— Товарища Семенова, пожалуйста...

Один из широко известных в ту пору драматургов, братьев Тур, искрометно веселый Петр, советовал мне отвечать на звонки женским голосом, заранее выспрашивая, кто просит и зачем, чтобы легче отвечать, — коли звонок не нужный: “Про буйте завтра вечером”.

К счастью, я ответил своим голосом.

— Кто его просит?

— Андропов.

— Какой Андропов?

— Меня недавно назначили председателем КГБ...

О, врожденность нашего привычного рабства! Я автомати чески вскочил со скамейки и резко махнул рукой Вайнеру — перестань играть!

В комнате стало тихо, только Дунечка, дочь, кроха тогда, продолжала напевать колыбельную своей безногой кукле, — больше всего, я заметил, девочки любят увечных, генетичес кий код бабьей жалости;

мальчишки выбрасывают оловянных солдатиков, если они сломались: глухари, закон тока, примат красоты, сплошь и рядом показушной...

Я с трудом удержался, чтобы не выпалить привычное:

“здравствуйте, дорогой Юрий Владимирович!”.

Не потому “дорогой”, что дорог он мне, а потому лишь, что высокий начальник, патриарх...

Пересилив себя, ответил:

— Добрый день, товарищ Андропов, это Семенов.

— Веселитесь? Помешал? Могу позвонить завтра...

И тут я дрогнул, не в силах удержаться от фистулы:

— Ну что вы, что вы, Юрий Владимирович!

— Так вот, я сделал замечание Белоконеву за то, что он не ответил на ваше письмо. Впрочем, не убежден, что и я смогу помочь вам, тем не менее был бы рад, если бы вы завтра подъ ехали ко мне, скажем, часа в четыре... Как вам это время? Не заняты? Ну и хорошо. У нас есть два подъезда, — для сотруд ников, и первый, с площади Дзержинского. Какой предпочи таете?

— Первый, — ответил я, — с площади Дзержинского.

Я ощутил усмешку Андропова:

— Так же вчера ответил академик Зельдович... Хорошо, жду, запишите ка телефон, это мой прямой, если что изменится в ваших планах — позвоните...

И вот я вошел в кабинет, — тот, который занимал Дзержин ский, — и увидел высокого человека в желтой рубашке, пере тянутой широкими подтяжками, черный пиджак висел на сту ле, воротничок был старомодный, округлой формы, галстук повязан неумело, широким, небрежным узлом, глаза, увели ченные толстыми стеклами очков, были насмешливо добро желательными.

— Что будете пить? — спросил Андропов. — Чай? Кофе?

— Кофе, если можно.

— Можно, это можно...

— А можно посмотреть, что лежит на столе председателя КГБ? — спросил я.

Андропов просьбе не удивился, закрыл две красные папки, перевернув их при этом, и ответил:

— Книги — пожалуйста, а секретные документы — к чему?

Во многая знания многая печали.

Большой том, что лежал поверх стопки литературных журна лов, был плехановский;

страницы заложены самодельными бу мажными прокладочками, было их штук тридцать, не меньше.

Следом была журнальная публикация романа Симонова — тоже переложена бумажками.

— Нравится? — спросил Андропов.

— Да, — ответил я. — Для нашего поколения Симонов во обще необычно важен.

— Для нашего тоже... Хотя я не со всем согласен в его по следней работе...

Секретарь принес кофе и чай. Андропов подвинул мне блю дечко с сушками и печеньем и, заложив палец за широкую по мочину подтяжек, спросил:

— С вами как говорить? Соблюдая пиетет? Или открыто?

— Открыто.

— Недавно я посмотрел фильм “По тонкому льду”... Роман писал наш сотрудник, Брянцев, вы сочиняли сценарий, так?

— Так.

— Не понравился... Торчат чекистские уши... Слишком уж голубо тенденциозный... А вот ваш “Пароль не нужен”, — осо бенно Блюхер и Постышев, — мне показался заслуживающим внимания... Поэтому и позвонил, особенно после того как Ти хомиров сказал, что Белоконев на ваше письмо не ответил...


(Владимир Тихомиров в ту пору был помощником Ю. В.;

ге нерал Белоконев — начальник пресс бюро;

я думал о новой кни ге, спрашивал, нельзя ли получить какие материалы из архива...).

Андропов откинулся на спинку кресла, не вынимая пальцев из за левой помочи, словно бы постоянно слушал сердце, сде лал глоток чая и спросил:

— Какими пользовались архивами, когда писали “Пароль не нужен”?

— Красноярским, читинским, хабаровским, владивосток ским...

— Архивы ЧК?

— Нет. Октябрьской революции...

— Максима Исаева выдумали?

— Да... хотя в записке Постышева было упоминание, что он переправил во Владивосток молодого товарища от Дзержин ского...

Андропов усмехнулся:

— Я помню пассаж, что, мол, в России истинную демокра тию “можно сохранить только штыком и пулей, иначе народец наш”, хм хм, демократию “пропьет, прожрет и проспит... Раз вратили народ либерализмом... А он в нашем прусско татар ском государстве неприемлем”... Взяли из белогвардейских га зет? Или написали сами?

— Сам.

Андропов удовлетворенно кивнул:

— У вас там есть любопытная фраза про книгу Лао Цзы:

“В каждом должна быть толика пустоты, чтобы воспринять мнение других, даже если оно противно твоему”... Что ж, вер но, — пробный камень истинной интеллигентности... Так вот, об архивах... Вы много путешествуете, — Андропов снова ус мехнулся, улыбка у него была внезапная, меняла лицо, делая очень юным, незащищенным каким то, — как и всякий писа тель, увлекаетесь, гневаетесь, спорите, — зачем вам забивать голову государственными секретами? Это может обернуться против вас — в будущем... Фантазии вам не занимать, книги по истории, — более или менее объективные, — стали сейчас появляться, хотя мало их, накладывайте одно на другое, пре красное поле для творчества...

...Я чувствовал тогда уже (не я один, понятно), что тема по гибших во время сталинского террора будет аккуратно, но до статочно твердо микшироваться. Оценка, данная Андропо вым роману о Блюхере и Постышеве, была крайне важна мне, ибо я работал над романом о бриллиантах для диктатуры про летариата, где среди положительных героев поминались «вра ги народа» Бухарин, Крестинский, Карахан, Бокий, Уншлихт, Старк, Петерс.

— Бог с ним, с Белоконевым, — сказал я. — У меня есть архивы из ЦГОРА по Гохрану. Очень интересная проблемати ка — нэп и революция, разные оценки диктатуры пролетариа та, центр и провинция, спорные персонажи истории...

Андропов негромко заметил:

— Бесспорных персонажей история не знает...

Тогда то я спросил:

— А не согласитесь ли вы, Юрий Владимирович, прогля деть то, что я сейчас заканчиваю?

— Проглядывают сводки, — ответил он. — Литературу — читают, признателен за доверие, с удовольствием...

С тех пор я звонил по тому телефону, — прямому, без секре тарей, — который он оставил во время первого разговора, и просил прочесть каждый новый роман».

Именно во время первой встречи Андропов спросил отца, не думает ли он, что пора поподробнее написать о деятельнос ти наших разведчиков в годы войны в тылу врага? Отец, возли ковав, ответил, что давно пора. Так на свет и появился роман «Семнадцать мгновений весны», где Владимиров, он же Иса ев, он же Макс фон Штирлиц, штандартенфюрер СС на служ бе у Шелленберга снова выступил главным героем.

Готовился к нему папа, как и к каждой вещи, серьезно: чи тал, работал в российских и берлинских архивах, встречался с нелегалами.

Вспоминает генерал майор КГБ Вячеслав Кеворков:

«Наша дружба с Юлианом началась в конце семидесятых, но знакомство состоялось за десять лет до этого, когда он собирал материал для романа “Семнадцать мгновений весны” и встретился с моим шефом — интереснейшим человеком и красавцем (высоким, с усами) Норманом Бородиным, рабо тавшим во время войны нелегалом во Франции.

Норман тогда позвал меня с собой: “Тут один молодой пи сатель просит рассказать о моей нелегальной работе. Присое диняйся”.

Встретились мы в ресторане, и Юлиан очень подробно рас спрашивал Бородина о жизни во Франции. Тот, помимо про чего, упомянул о своей жене Татьяне, которая была там вместе с ним и, когда ждала ребенка, страшно волновалась: “Ведь я же буду кричать по русски!”. Я те слова пропустил мимо ушей, а когда увидел в фильме сцену, где Кэт разговаривает об этом с мужем и Штирлицем, просто ахнул: “Вот это настоящее писа тельское! То, что Толстой умел делать: тщательно собирать де тали и потом удачно и к месту их использовать”».

Из записей Юлиана Семенова:

«Особенно много вопросов читатели задают о романе “Семнадцать мгновений весны”: насколько события реальны и сколь точна историческая первооснова происходившего?

В переписке Сталина с Рузвельтом и Черчиллем есть совер шенно определенное утверждение, что советскому руковод ству стало известно о сепаратных переговорах Гиммлера — Даллеса от “моих информаторов, — как писал Сталин. —...Это очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого либо. Это люди многократно проверены нами на деле”.

И снова я засел в библиотеки, переворошил множество пе реводов английских, американских, немецких источников, выстроил точную схему исторических событий, а потом занял ся поисками “контрапункта” провала переговоров Гиммлера и Даллеса. Смешно считать Гиммлера и Даллеса слабыми про тивниками, это были серьезные контрагенты в смертельной схватке. Но в ряде узловых моментов, когда, казалось бы, до за ключения сепаратного соглашения рукой подать, включились невидимые мощные рычаги, и все летело в тартары. Случай ность? Смешно верить в слишком уж закономерные случай ности.

В Токио я встретился с одним из помощников Даллеса — мистером Полом Блюмом. Память у него великолепная, и он подробно, с деталями рассказал о том, как первым начал пе реговоры с двумя представителями генерала Вольфа — дове ренного Гиммлера — в Швейцарии весной сорок пятого года».

Из статьи Юлиана Семенова для «Правды» 1969 года:

«Весенний снег валил пятый час подряд. Токио снова сде лался неузнаваемым. Я сидел в такси, и тоскливое отчаяние владело мною: пробка, в которую мы попали, не двигалась по горлышку улице, несмотря на то что над нами завис вертолет полиции, организующей в критических местах движение автомобилей. “Воздушные полицейские” сообщают ситуацию на улицах “полиции движения”. Те вооружены мощными радиоустановками и через громкоговорители советуют армии токийских шоферов, какой безопасный от пробок маршрут следует выбрать. Полиция советовала нам использовать че тырнадцатую дорогу, но мы были затиснуты на нашей узень кой улице и не могли двинуться с места, а меня в Клубе иност ранных журналистов, что на Маруноти, неподалеку от Гинзы, ждал ближайший сотрудник бывшего директора ЦРУ Аллена Даллеса мистер Пол Блюм. Мне нужно было обязательно уви деться с мистером Блюмом. Я начал искать его два года назад, когда сел за продолжение романов “Пароль не нужен” и “Май ор Вихрь” — за “Семнадцать мгновений весны”. Я искал его в ФРГ, но бесполезно, все концы обрывались, и никто не мог по мочь мне. Я искал его в Нью Йорке и в Вашингтоне. Я нашел его в Токио. И вот сейчас из за проклятого снега я могу опоз дать на встречу с ним...

И все таки мне повезло, я успел вовремя. Седой, небольшо го роста, в элегантнейшем костюме, голубоглазый мистер Блюм поднялся мне навстречу.

— Что будете пить?.. Саке? Я предпочитаю скотч. Мистер Семенов, а почему вы Юлиан? Ах, мама была историком — Древний Рим и так далее... Понятно. Знаете, я не люблю нашу американскую манеру обращаться друг к другу по имени.

Я знаю шестьдесят семь Робертов, и мне это неинтересно. Мне интересно, если я знаю, что этот Роберт Лопес, а тот, напри мер, Маккензи. Мне тогда ясно, что первый может быть лати ноамериканцем или его родители оттуда родом, а Маккензи — это наверняка шотландец: юмор, упрямство и желание все де лать по своему... Итак, что вас привело ко мне?

Он слушает меня очень внимательно, неторопливо отхле бывая свой скотч маленькими глотками. Я прошу его расска зать, был ли он тем самым доверенным Аллена Даллеса, раз ведчиком, который первым от имени американцев начал сепаратные переговоры с представителями Гиммлера в Швей царии весной 1945 года.

Он задумчиво смотрит в большое окно — по прежнему ва лит снег. Журналисты со всего мира начинают заполнять сто лики бара, продрогшие и вымокшие, сразу же заказывают себе виски, чтобы согреться, поэтому шум и гомон нарастают с каждой минутой, и нам с мистером Блюмом приходится гово рить очень громко, чтобы слышать друг друга, и к нашему раз говору прислушиваются два молодых джентльмена: один — с газетой на коленях, другой — с газетой на столике. Вероятно, оба эти джентльмена журналиста были когда то связаны с ар мией, ибо выправка у них военная, хотя, впрочем, быть может, они связаны с какой либо другой организацией, исповедую щей дисциплину наравне с армией...

— Это была интересная операция Даллеса, — говорит мис тер Блюм, — он вообще довольно часто начинал рискованные операции, не согласовывая их с Белым домом... Он посылал им отчет, если операция проходила успешно. Он тогда вызвал ме ня и сказал, что я должен встретить двух немцев и прощупать, стоит ли продолжать с ними контакты. “Пол, — сказал он тог да, — важно выяснить уровень этих немцев, что они значат.

Может быть, это несерьезно. Тогда незачем продолжать наши игры...” Я прошу рассказать историю первой встречи с нацистами.

Мистер Блюм смотрит на мои сигареты.

— Это советские, — говорю я, — хотите попробовать?

— Нет, спасибо. Я бросил курить как раз перед началом пе реговоров с теми немцами. Я помню, тогда очень завидовал им, когда они курили наши сигареты. Но я сказал себе: “В мо ем возрасте уже пора бросить курить” — и бросил... Ну что же... Попробуем вспомнить подробности. Даллес написал мне на двух листочках бумаги фамилии — Парри и Усмияни. Это итальянские партизаны — не коммунисты, друзья Даллеса.

Они были в тюрьме СС. И, кроме того, Даллес передал мне тог да досье на обоих “моих” немцев, и я начал готовиться к опе рации. Мне надо было изучить личные дела этих наци — Доль мана и Циммера, чтобы построить с ними беседу. Даллес сказал мне, что Циммер — интеллигентный человек, связан ный с итальянскими художниками и музыкантами... Даллес знал это, вероятно, потому, что у него были тесные связи с ин теллектуалами Италии. Ведь именно он смог устроить первый концерт Артуро Тосканини в Ла Скала, он был дружен с Тоска нини и его дочерью. Очень дружен... Даллес сказал мне тогда:

“Если эти немцы смогут освободить двух партизан, моих дру зей, то, значит, это серьезные люди”.

Я встретился с теми немцами, с Дольманом и Циммером, в Лугано. Маленький кабачок внизу, а наверху две комнаты — конспиративная квартира швейцарской разведки. Когда я во шел туда, немцы ели и пили пиво. Я заметил, что ели они очень жадно, а один из наших интеллектуалов, Гусман, читал им лек цию о фашизме и о будущем Германии. Они не перебивали его, но старались на него не смотреть и все время продолжали есть, видно было, что с едой у нацистов плохо. Я тогда, по мнению некоторых моих коллег, допустил ошибку. Когда вошел, я об менялся с немцами рукопожатием. Но ведь если мы начинаем с ними переговоры, это же серьезнее формального рукопо жатия, которое необходимо при встрече воспитанных людей, не так ли?

Мистер Блюм взглянул на меня, я ничего ему не ответил, я просто закурил сигарету: ответь я ему — боюсь, продолжение беседы оказалось бы скомканным.

— Я подождал, пока Гусман закончит агитировать их про тив фашизма и, воспользовавшись паузой в словоизлияниях Гусмана, начал беседу с немцами. Дольман мне не понравился сразу — он был скользким и “закрытым”, хотя говорил больше Циммера. Он тогда мне показался дрянным человеком. По моему, он сейчас жив и опубликовал свои мемуары. Я беседо вал с ними больше четырех часов. Мы затрагивали вопросы их отношения к итальянской музыке, французской философии, к генералу Карлу Вольфу, к немецкой кухне, к заговору генера лов против Гитлера. Гусман все время старался вступить в раз говор, но его тактично сдерживал офицер из швейцарской разведки: он за всю беседу не произнес ни одного слова, но и не пропустил ни одного нашего слова. Швейцарская разведка, видимо, была очень заинтересована в этих беседах. Я разгова ривал с ними так долго потому, что досье немцев было не очень полным и мне надо было свести все детали в одну картину. Не лгут ли они, говоря о начальниках? Верно ли отвечают на во просы о самих себе? Я убедился, что они не врали: все их отве ты сходились с данными нашего досье. Тогда я протянул им два листочка бумаги с именами Усмияни и Парри. Я сказал, что дальнейшие переговоры будут зависеть от того, смогут ли они освободить этих двух людей. Я запомнил, с каким страхом взглянул Циммер на Дольмана, когда они вместе прочитали две эти итальянские фамилии. Именно тогда Дольман предло жил мне непосредственный контакт с Гиммлером. Я, естест венно, отказался.

— Значит, вы понимали, что перед вами люди Гиммлера?

— Они были из СС, а Гиммлер был их шефом. Я не считал, что они непосредственные представители Гиммлера. Я считал их людьми генерала Карла Вольфа.

— Значит, тогда вы не знали, что являетесь первым амери канцем, вступившим в прямой контакт с людьми Гиммлера, именно Гиммлера, искавшего пути для начала сепаратных пе реговоров с Западом против СССР?

— Нет. Я не знал этого. Я вообще многое узнал об этом де ле только после окончания войны, когда была напечатана пе реписка между Белым домом и Кремлем.

— А Даллес? Он знал, кто эти люди? Он знал, что они от Гиммлера?

— Нет. Я думаю, нет. Пожалуй, что нет...

Я не стал спорить с мистером Блюмом. Документы говорят об обратном. Для меня было важно другое: Даллес начал пере говоры, не поставив об этом в известность Белый дом.

Мы помним то время, когда мы были союзниками с амери канцами против общего врага — против фашистов в Германии.

Мне очень не хотелось обманываться в той искренности, кото рой были отмечены отношения между нашими народами в дни войны, пока старший Даллес не провозгласил свою антиком мунистическую доктрину, а младший Даллес не начал плести цепь заговоров против нас и наших союзников. Но история вроде песни, из которой слова не выкинешь.

Вечером я улетал в Сингапур. Самолет был полупустым. Ря дом со мной расположились трое рослых американцев: один сзади, другой впереди, а третий напротив. Я был посредине, в поле зрения каждого, сиди я на месте, пойди вперед, за газета ми, или назад, в хвост. В тех аэропортах, где садился наш са молет, мои спутники испытывали странную совпадаемость в желаниях. Стоило мне зайти в туалет, как рядом со мной ока зывался один из трех парней. Решил я зайти в бар — рядом за стойкой немедленно оказывался второй. Это было все очень занятно, как в плохом детективном романе».

Готовясь к роману, отец не ограничивался личными встре чами с людьми из советских или американских разведок. По его мнению, книгу нельзя написать, не проведя по крайней ме ре месяц в стране, где разворачивается ее действие.

Из записей Юлиана Семенова:

«Мне помогал генерал Бамлер, рассказывая о тех немцах — интеллигентах, которые втягивались в антифашистскую борь бу не с самого начала, а когда крах гитлеризма стал очевиден каждому здравомыслящему человеку.

Берлинцы показывали мне, где был бар “Мексико” и “Цы ганский подвал”, — эти хитрые места гестапо, где прослуши вались все разговоры посетителей;

показывали мне то место, где находился кабачок “Грубый Готлиб”, — точность в описа нии “атрибутов” исторического повествования так же необхо дима, как выверенность акта и четкость позиции.

С большим трудом мне удалось найти охотничий домик Гиммлера и Гейдриха. Побывал я и в Каринхалле — замке Ге ринга, разрушенном в дни войны. На лесную дорогу, которая ведет в Каринхалл, выбегали олени и долго смотрели на нас: с тех пор как рейхсмаршал перестал стрелять из лука, животные привыкли к людям, не боятся их и уходят с дороги, лишь если шофер резко им посигналит...

В охотничьем домике Гиммлера — его последнем при станище перед бегством на север — живет крестьянин. Он не знает, естественно, о том, что где то здесь, неподалеку, зарыто несколько узников концлагеря, работавших до последнего дня садовниками, — палачи любили наслаждаться ароматом цветов...

Любезная фрау Мантай в киноархиве в Бабельсберге по могла мне ознакомиться с уникальными кинодокументами о гитлеровском руководстве, и я просмотрел все выпуски немец кой хроники за последние два года войны.

Много трудностей у меня было с описанием гитлеровцев...

Как дать портрет шефа гестапо Мюллера — человека, име нем которого пугали детей, палача и вандала? Как написать блестящего, “интеллегентного” Шелленберга, который в сво их кокетливых мемуарах прилагал максимум усилий, чтобы “сохранить лицо” и выставить себя этаким холодным профес сионалом? Можно было пойти по пути “ужесточения” этих бандитов, но “ужесточить” их, огрубить значило бы облегчить задачу нашей разведке — с глупым болваном, изрыгающим проклятия, не так уж трудно сладить, а вот с людьми, которые подмяли под себя всю Европу, — с этими куда как сложнее.

Я решил попросту сложить нужные мне факты из биографий нацистов. И когда я соединил интересующие меня материалы в некие биографические справки, то получилось, что правда — не подправленная, без всякого тенденциозного переосвеще ния — и будет “самым верным цветом на верном месте”.

Много мне помогал покойный писатель Лев Шейнин, при нимавший участие в Нюрнбергском процессе. Его рассказы о Геринге и Гессе отличались точностью, он много раз говорил с Герингом, и тот поведал ему целый ряд историй, ранее никому не известных.

Не могу не поблагодарить Романа Кармена, который во семь месяцев прожил в Нюрнберге, работая над своей карти ной “Суд народов”».

В романе «Семнадцать мгновений весны» впервые со вре мен войны немецкий генералитет не был выставлен, как сбо рище кретинов. Многих из них отец описал как людей умных, образованных и способных порой на добрые поступки. А один из самых симпатичных персонажей, пастор Шлаг, обязан сво им существованием критику Льву Аннинскому, зашедшему как то к папе на огонек, когда тот готовил материал к роману.

Вспоминает писатель Лев Аннинский:

«— Юлиан, я не владею логикой тайных агентов.

— А я этого от тебя и не жду, — успокоил меня хозяин дома, налаживая диктофон. — От имени Штирлица буду говорить я.

А тебе предлагаю в этом диалоге роль пастора.

Радушная жена Юлиана Катя только что накормила меня вкуснейшим обедом, и я расслабился настолько, что для ин теллектуального диспута требовалась срочная перестройка.

— Какого... пастора? — спросил я.

— Нормального протестантского пастора, гуманиста и фи лософа. Защищайся!

Юлиан щелкнул клавишей диктофона:

— Так что же получается? Если пересадить Господа Бога с державных высот и сердечных глубин в подкорку отдельно мыслящего индивида, все остальное устроится само собой: и государство, и общество, и братство?

— Само собой, господин Штирлиц, ничего не устраивает ся, разве что пищеварительный процесс, да и то если поешь.

— А насчет подкорки...

Я почувствовал бойцовскую дрожь. Разнословия христиан ства в ту пору (самый конец 60 х годов) были предметом мое го острого интереса и темой усердных библиотечных занятий (в Институте философии, где я тогда работал, можно было за ниматься этими темами законно).

Через год Юлиан подарил мне свой новый роман с дарст венной надписью: «Левушке — пастору Шлагу...».



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.