авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 17 |

«Жизнь замечательных людей Зак. 11345 Ольга Семенова ЮЛИАН СЕМЕНОВ Москва Молодая гвардия 2011 ...»

-- [ Страница 7 ] --

Были у нас встречи и за границей. Одна из них — в Чили во время моей первой зарубежной командировки. Мы неожидан но столкнулись с ним в Сантьяго на набережной пересекаю щей город реки Мапочо. Там работали молодые художники — ребята из молодежной пропагандистской “Бригады имени Ра моны пара”, писали прямо на облицовочных камнях огром ную — от моста до моста — мураль, посвященную 70 летию Пабло Неруды и 50 летию чилийской компартии, а я пришел туда взять у них интервью и поснимать. Еще одна встреча про изошла в Гаване, куда Семенов по приглашению кубинского телевидения и МВД прилетел на премьеру испанского вариан та “Семнадцати мгновений весны”, а заодно привез мне пись мо от бати. Конечно же, он находился “под колпаком” нежно опекавших его хозяев, но, выбирая свободные минутки, отры вался от них, и тогда мы с ним ездили по заветным местам его кумира Хемингуэя — в кабачок “Бодегита дель Медио”, где тот когда то проводил массу времени, дружески беседуя с хо зяином и всеми завсегдатаями, в кафе “Флоридита”, где у не го было свое постоянное место в левом углу за стойкой и где до сих пор сохранился его, хемингуэевский бокал, из которого, и только из него, великий писатель пил свои коктейли (знаме нитая фраза Хема об этих любимых им напитках: “Мой махи то — в ‘Бодегите’, мой дайкири — во ‘Флоридите’”), и, нако нец, в Кохимар, рыбацкий поселок к востоку от Гаваны, где он частенько бывал, где стояла его яхта “Пилар”, откуда он выхо дил в море на ловлю “больших рыб”, и где жил Грегорио Фуэн тес, прототип его знаменитого «старика» (как известно, Фуэн тес умер в январе 2002 года, пережив всех, кто о нем писал и снимал фильмы, в том числе и Юлиана)».

Когда Роман Лазаревич начал многосерийный докумен тальный фильм «Великая Отечественная», у него пошаливало сердце. Накануне сдачи аппаратчики стали клевать за амери канского актера Ланкастера, выбранного ведущим фильма:

«Мало ему советских артистов, ишь, на буржуйских потяну ло!». Особенно измывался начальник политуправления Совет ской армии, в прошлом заместитель Берии — Епишев. Роман Лазаревич жаловался самым близким. «Он смеет говорить, что я делаю мой фильм в угоду империалистам, этот безграмотный боров!». Сердце после крутых разговоров с идеологами стало отказывать. Кармен в отчаянии кричал врачам: «Умоляю, сде лайте что нибудь, я должен закончить картину!». Он умер за две недели до премьеры, и папа, почувствовав себя осиротев шим во второй раз, написал: «Нет ничего горше, чем память о тех, кто был с тобой, подле, кто знал тебя, как себя, и кого ни когда более не будет».

Семен Клебанов Папиным другом и папиной болью был Семен Клебанов.

Редактор с «Мосфильма» — большой, тучный, интеллигент ный, с небольшими доброжелательно сонными глазами. Я на ходила в нем что то от мудрого дрессированного слона в цир ке. Когда он появлялся, в доме становилось уютнее и покой нее. Очаровательный собеседник, добрый человек, серьезный профессионал (работал на «Мгновениях»), умевший прини мать гостей и сам желанный гость, он был папиной радостью до тех пор, пока не ссорился с женой Лилей — эффектной блондинкой. Хотя обоим было за пятьдесят — сын Игорь, ода ренный кинооператор, работал на «Мосфильме», подрастал внук Никитка, — любили друг друга придирчиво и ревностно, как молодожены. Малейшая ссора по пустяку выбивала их из колеи: Лиля нервно курила в одном углу, Семен мрачно уезжал к отцу на Пахру, садился у него в кабинете и со слезами на гла зах жаловался на свою судьбу. При этом на нервной почве це ликом съедал привезенный с собой батон.

— Сенечка, дружочек мой, — успокаивал его папа, — все с Лилечкой образуется, не ешь ты хлеб всухомятку, сыра тебе по резать, чай заварить?

Семен укоризненно смотрел на папу глазами первых хрис тианских мучеников и судорожно всхлипывал:

— Какой сыр, Юлька, неужели ты не понимаешь, как я страдаю?!

Эффектная Лиля умерла от сердца первой. Вскоре у Семе на что то случилось с почками. Как настоящие неразлучники, они ушли почти одновременно. Жизнь без этой трогательной пары стала спокойнее и скучнее...

Юрий Холодов Говорят, что друг 30 летней давности — это часто кто то, от кого мы не смогли за все эти годы отделаться. Папе повезло — от своего друга детства Юрия Холодова он отделываться не ду мал и очень им дорожил. Одноклассники звали его Суровым.

Отец Юры погиб на фронте, мама осталась с двумя детьми на руках, в покосившемся бараке. Жить было, прямо скажем, не легко. Может быть, из за этого Юра рано повзрослел. Круглый отличник, он сосредоточенно решал на уроках арифметики сложные задачи своим, только ему понятным способом и охот но давал их списывать папе, ничего в математике не смыслив шему. После школы вечно возился со всякой живностью — кошками, собаками, голубями. Мальчишкой Юра спас отцу жизнь. Гроза их двора — страшный хулиган и будущий уголов ник — толкнул восьмилетнего папу в открытый люк канали зации. Была зима, папин тулупчик моментально пропитался зловонной водой и потянул вниз. Юра бросился его вытаски вать и стал звать на помощь взрослых.

Из дневника Юлиана Семенова:

«8 февраля 1963 года.

Вчера зашел ко мне Юра Холодов — старый, еще школьный друг, с которым я сидел на одной парте с 7 го по 10 й класс.

Помню его всегда в коричневом джемпере. Руки здоровые, мужские, крестьянские, из джемпера торчат, как у пугала. Из брюк всегда вырастал. Ходил косолапо, потому что в ботинках поджимал пальцы, а ботинки все равно рвались, причем рва лись у мысков. Еще помню, с 8 го класса, когда мы ездили на Фили купаться, он без 10—15 лягушек домой не возвращался.

Делал с ними опыты — опыты для 8 го класса необычайно ин тересные. Я ничего не понимал, но млел от восторга.

Сейчас Юра — кандидат биологических наук, работает в Институте высшей нервной деятельности. Занимается каки ми то хитрыми проблемами магнитного поля у рыб, что очень тесно, как выяснилось, взаимосвязано с проблемами телепа тии и парапсихологии. Парапсихология изучает следующие проблемы: ясновидение, провидение, ретраспектровидение и, наконец, левитацию. Десять лет тому назад все эти — теперь уже науки — казались шарлатанством, а особенно последняя, пятая — левитация. Что такое левитация? Это — вознесение живьем на небо, Илья пророк, йоги, ну и Христос, конечно же...

Слушая Юрку, я смеялся поначалу, как молоденькая девуш ка, за которой начинает ухаживать этакий Жан Маре. В конце то я ошалел, потому что Юра предложил мне поставить ряд экспериментов. Мы нарезали бумажки — 16 бумажек и нанес ли на них четыре изображения: звездочка, кружок, квадрат и параллельные линии. Он передавал мне, а я, настроившись на его волну, принимал его передачу. Из 16 ти я 7 или 8 принял.

Когда я ему пытался передавать — он принял только 3, и, как ученый, привыкший к точности формулировок, он утверждал, что мое писательское “я” больше приспособлено к восприя тию, нежели к передаче. По моему, это разумно и здорово.

Материал, подобный этому — физика Штейнгауза я читал дня три тому назад, — прислали из журнала на рецензию.

Это — большой материал о новой науке — бионике. Эта наука должна учиться у животных, у рыб, у птиц. Для этого необхо димо разгадать, что лежит в подоплеке миграции рыб, как мо жет птица — причем не в стае, а одна — делать свой ежегодный перелет с севера на юг и с юга на север. То есть в мире техники в общем то уже все известно — круг есть, турбина есть, атом расщеплен;

теперь наступает пора разгадать, а разгадав, поста вить на службу человечеству все то неизвестное, что окружает нас в животном мире. То есть если мы поймем принцип и тех нику перелетов птиц, то стоимость самолета упадет раз в двад цать, потому что вместо десятков тысяч радиоэлектронных приборов самолету потребуется один маленький приборчик, который сейчас, как мы знаем, грубо говоря, умещается в го лове птицы... Когда думаешь об этом, с одной стороны, пора жаешься неистовству человеческого знания, дерзости и какой то, если хотите, самоуничиженности (ползти на коленях к птице и рыбе за помощью) и еще — странно делается.

Если человечество поймет технику парапсихологии, теле патии, бионики, то тогда человек перестанет быть человеком;

ни о чем нельзя будет думать, потому что твою мысль в любом научно вычислительном центре могут записать от “а” до “я”, и уж тут то ошибки никакой не будет! Скажут: “Думал по это му вопросу?” — «Думал». — “Ругал то?” — “Ругал”. Машина она, брат, машина...

На этой почве много появилось маленько трехнутых.

К Юрке Холодову пришел один сумасшедший и говорит:

— Знаете, меня окружают не наши люди. Сначала то я ду мал — бериевцы, а теперь решил, нет, — американцы! У меня из головы все гениальные идеи они своими машинами вытяги вают. Только я что то придумаю, а они с помощью магнитных полей своих все это к себе, к себе!

Юра ему говорит:

— Но вы ведь инженер, должны знать технику экранирова ния. Предохраните себя каким нибудь методическим кругом над головой во время ваших научных изысканий.

Тот горько усмехается:

— Да что вы! Я уже делал такой круг, но ведь как только его с головы снимешь, они тут как тут и начинают! Я больше того, себе вокруг кровати металлический склепчик устроил, а жена с сыном — люди несознательные — говорят: “Ты что — су масшедший?!”».

Холодов написал много интереснейших научных трудов по влиянию электромагнитных полей на поведение животных.

Время от времени его «поклевывала» консервативная профес сура — дескать, больно смел в научных предположениях, быстр и открыт. Отец бросался на защиту друга, сочиняя хва лебные статьи и отзывы.

Жорж Сименон Папа познакомился с автором знаменитых романов про ко миссара Мегрэ в 1979 году. Сименон был уже стар, часто хво рал, в Москву так и не выбрался. Но, будучи собкором «Лите ратурной газеты», отец часто приезжал к нему в Лозанну, и они часами, попыхивая, Сименон — трубкой, отец — сигаретой, говорили о литературе. Фотографии Сименона с дарственны ми надписями висели в нашей московской квартире на почет ном месте, а его многочисленные письма очень папе льстили.

Вот что он написал, прочтя «Семнадцать мгновений весны»:

«Дорогой собрат по перу!

После нашей встречи, от которой у меня остались самые приятные впечатления, я тут же “пробежал” Вашу книгу. Я по ка отказал себе в удовольствии почитать Ваше произведение с тем вниманием, которого оно заслуживает — обязательно это сделаю, как только позволит время. Это было четыре дня на зад, я в ней буквально растворился, как в знаменитой толсто вской фреске. Это количество персонажей и переплетение действующих лиц, их человеческая правдивость произвели на меня неизгладимое впечатление. Ощущение невыдуманности истории было настолько сильно, что мне снова пришлось по смотреть обложку Вашей книги, чтобы увидеть слово “роман”.

Теперь я понимаю, почему Ваша книга стала бестселлером и по ней был снят сериал. Я, будучи сам не в состоянии напи сать что нибудь, кроме коротких романов с небольшим коли чеством действующих лиц, был просто поражен этой гигант ской историей, которая захватывает читателя настолько, что он не может отложить ее ни на один вечер, пока не прочтет до конца.

Поздравляю Вас, мой дорогой собрат по перу и почти одно фамилец!

Хочу еще сказать, что, когда я читал Вашу книгу, я зритель но представлял Вас сидящим в кресле Терезы, тихо и спокой но, с внимательным взглядом, ничего не оставляющим неза меченным, словом, таким же, как Ваши герои.

Крепко обнимаю Вас, Жорж Семенон».

В одну из встреч Сименон рассказал папе, как он мучитель но переживал расставание с комиссаром Мегрэ, закончив о нем цикл романов. Ему потребовалось несколько лет, чтобы «выздороветь» и снова начать писать. Предупреждал: «Когда придет время попрощаться со Штирлицем, мой друг, Вас ждут такие же страдания».

Из письма Ж. Сименона:

«Мой дорогой Юлиан, Воспользовался праздниками, чтобы посмаковать Вашу “Петровку, 38”. Я нашел живых героев, настоящих полицей ских, всамделишных преступников, в общем все человечество, во всей своей бушующей и поразительной правдивости. Кни га эта, надо сказать, пользуется успехом во Франции и удиви ла многих, кто еще считает русских инопланетянами. Браво, мой дорогой Юлиан.

Со всей моей старой дружбой».

Михаил Аверин Папа звал его Мишаня. Он был невысок ростом, голубо глаз, розовощек, добр и жизнерадостен. Всегда носил один и тот же кургузый пиджачок, серые брюки и кепочку, чтобы скрыть рано появившуюся лысину. В детстве Мишаня мечтал стать музыкантом. В четырнадцать начал подрабатывать по сле школы. Набрав достаточно денег, купил баян. Часами ра зучивал ноты, учитель в кружке не мог нахвалиться. Раз в вос кресенье мать, придя из церкви, швырнула инструмент на пол: «Не смей играть в воскресный день! Не было еще таких богохульников в семье Авериных!» Сверкающий, с перламут ровыми кнопочками баян разбился вдребезги, денег на новый не было. Миша сдал на права водителя и стал работать на «скорой помощи». Потом с ним познакомился папа, и он при шел к нам.

Каким же он был весельчаком, какие откидывал коленца, что за притопы и прихлопы выдавал для нас, маленьких! Как играл в свободные минуты со своим сыном Митей, которого из за папиного бешеного графика видел не часто! Миша встре чал отца в аэропортах и на вокзалах, перегонял в Москву его машину, которую, вернувшись из за границы, он оставлял воз ле таможни, разбирал корреспонденцию, отвечал на бесконеч ные звонки, покупал с мамой продукты, помогал собирать че моданы, возил рукописи к машинистке, сидел с отцом на банкетах, с тоской поглядывая на пустую рюмочку (за рулем — ни грамма), выгружал пьяненького папу дома, ремонтировал машину и чего только еще не делал. Добрых четверть века был он папиным секретарем, доверенным лицом, водителем, анге лом хранителем, а главное, другом, потому что только настоя щий, любящий друг мог выдерживать семеновский непосед ливый характер и взрывной темперамент по 14 часов в сутки.

Когда отец материл (а это бывало часто) вечные российские за преты и идиотства, Миша хохотал: «Ну, Юлиан Семенович, ну даешь! Дорого о о ой, суши сухари!».

Когда Миша уходил в отпуск, начинался хаос. Взяв однаж ды пухлую, страниц пятьсот, рукопись у машинистки, папа на жал на газ, благополучно забыв папку на крыше машины, и ро ман разлетелся сотнями листочков на мосту возле Лужников.

Он бросился собирать, но куда там, ветер разнес очередные приключения Штирлица по всей Москва реке, хорошо еще, что сохранился черновик.

Руль Миша держал изящно, отставив мизинчик, ско рость — сколько папа ни бился, не больше шестидесяти. Ме ня, двухдневную, он забирал с мамой из роддома, поэтому относился, как к племяннице, придумал прозвище «Дранду летик» и любил со мной помечтать по дороге на дачу. «Тебе, Драндулетик, в артистки надо идти. Вот буду я старенький, с палочкой. А ты — артистка, страсть какая известная! Придем с Надюшей в театр, а ты нам р р раз, и место в первом ряду!».

Он умирал от рака молодым. После первой операции еще умудрялся помогать папе и учить меня водить машину, после второй слег окончательно. Отец нашел прославленного гомео пата, но помочь было нечем. Миша лежал высохший, пожел тевший. Когда я к нему пришла, через силу улыбнулся:

— Вот, Драндулетик, попросил Надюшу мой портрет, что над кроватью висел, снять (брат художник нарисовал его розо вощеким, смеющимся).

— Почему, дядя Миша?

— Да я тут, как дурак, лежу, а он надо мной смеется!

Никого из друзей Миша видеть не хотел, ждал папу, бывше го в очередной командировке. Он опоздал на два дня. В церк ви, пронизанной робкими лучами осеннего солнца, пахло ла даном, вокруг гроба тихо собирались родственники. Отец с блестящими, как в лихорадке, глазами положил венок с надпи сью «Другу и брату» и встал напротив неожиданно повзрослев шего 19 летнего Мити.

Евгений Примаков Со своим студенческим другом — Евгением Максимови чем Примаковым — папа встречался нечасто. Оба занятые, одержимые работой, с планом командировок и деловых встреч на год вперед, они не виделись помногу месяцев, но знали, что в нужный момент могут друг на друга рассчитывать. Примаков встал на защиту отца, когда того выгоняли из института как сына врага народа, а главное, остался рядом, когда его все та ки выгнали.

В те годы это было проявлением настоящего мужества — от детей «врагов» шарахались, как от прокаженных...

Через несколько лет Евгений Максимович попал в трагико мичную ситуацию, и тут же отец бросился к нему на выручку.

Вспоминает академик Евгений Примаков:

«Мы с Лаурой* были тбилисцами и снимали в Москве ком нату. По метражу в ней мог прописаться только один человек, и мы пошли на хитрость: сначала в милицию с моим и хозяй киным паспортом отправился я и благополучно прописался.

Следом, в надежде, что милиционер не заметит подвоха, пош ла Лаура и попалась. Паспорта страж порядка конфисковал!

Я сразу позвонил Юлику, он тут же примчался, влетел в каби нет к начальнику отделения и через десять минут вышел с по бедным видом, держа в руках паспорт хозяйки и Лаурин — с пропиской».

Вспоминает Никита Михалков:

«У него были друзья, которые в любую минуту безогово рочно могли воспользоваться его помощью. И это при том, что он был достаточно жесток в отношениях и близко не подпус кал. Но любой из тех, с кем его связывали студенческая пора, или “драчливый” период его жизни, или общие воспомина ния о сидевших отцах, потому что все их поколение было так или иначе тронуто репрессиями, мог на него в случае пробле мы рассчитывать. В этих случаях Юлиан был очень категори чен, жесток и деятелен. Он мог позвонить в любую секунду, на брать номер любого телефона, куда невозможно добраться.

И какой нибудь недостижимый “Владимир Николаевич” для него становился Володенькой. Это было телефонное право во благо...».

Евгений Максимович очень точно называл папу «малень ким бульдозером» — он умел идти напролом, когда хотел чего то добиться или кому то помочь. А еще у него было замеча тельное качество — он искренне радовался успехам друзей.

Узнав о назначении Евгения Максимовича директором Ин ститута Азии и Африки, он ликовал и все подзуживал меня, школьницу еще, «баловавшуюся» журналистикой (время от времени интервьюировала знаменитых родственников и дру зей), взять у него интервью. Я, глупая, тогда отнекивалась:

«Пася, дядя Женя такой умнющий, что никто в молодежной газете и не поймет, о чем он говорит».

Раз отец сорвался со мной из Бонна, где был собкором «Ли тературки», в Гаагу — повидать Евгения Максимовича, участ вовавшего в международной конференции. Помню, они долго гуляли по туманной, пропахшей водорослями набережной Шевенингена. Холодное море катило издалека серые пенные * Первая жена Примакова. Умерла в 1987 году.

волны на пустой пляж, бегали по мокрому песку неизвестно откуда взявшиеся породистые собаки без хозяев и развевались на ветру вывешенные возле магазинчиков пестрые майки. По том папа угощал нас пряными азиатскими блюдами в малень ком прибрежном кафе, и Лаура все вдыхала, будто не могла на дышаться, влажный морской воздух, улыбалась и повторяла:

«Восхитительно, это восхитительно!».

...Когда несколько лет спустя у Примаковых случилось страшное горе — не стало сына, папа сидел у себя в кабинете серый, курил одну за другой сигареты и, рассказав мне о про исшедшем, тихо закончил: «Я не знаю, что делать. Не знаю, как Женечке помочь». Он всегда был бойцом, но перед лицом непоправимого растерялся.

Эрнест Хемингуэй Завистники часто обвиняли папу в подражании Хемингу эю, но он ему не подражал — они действительно были похожи, и не в бородах дело. У них были до странного похожи фигуры:

широкие спины, богатырские плечи, крепкие икры — на фо тографии можно спутать. Одинаковым было и умение рабо тать — каждодневно, без капризов. У Хема существовало пра вило — три страницы в день (500 слов), у папы — минимум пять. «От литературы, если не сидеть каждый день за письмен ным столом, отвыкаешь, как от любимой женщины в тюрь ме», — написал он как то знакомому писателю, начавшему ле ниться.

Папа открыл Хема летом 1954 года в маленьком курортном поселке Архипо Осиповка, где они каждый год отдыхали весе лой институтской компанией под названием «Потуга». Все ре бята в то лето поселились у завхоза школы. Папе места не хва тило, и ему установили кровать в подвальчике двухэтажного общежития учителей. В изголовье у него стоял скелет, на сте нах висели географические карты и диаграммы роста пестиков и тычинок. Он тогда обгорел на солнце, должен был пару дней прятаться и друзья принесли ему из сельской библиотеки «Иметь и не иметь». Это и стало началом праздника, который отец носил в себе всю жизнь. Он преклонялся перед четырь мя писателями: искрометно радостным Пушкиным;

Стенда лем — щедрым на точные предсказания типа: «Безопасность богачей обусловливается отсутствием отчаяния у бедняков» и «Виной всему короли, своей неловкостью они накличут на нас республику», Алексеем Толстым, из за «Гиперболоида инже нера Гарина» и Хемингуэем, писавшим, по папиному мнению, мучительно честно, до самой последней степени честности.

Отец знал наизусть и цитировал мне целые страницы из их произведений, смакуя каждую фразу, похохатывая басом и повторяя: «Гениально!» Ему нравилась и свобода, с которой писал Хем, и ощущение радости, пронизывающие даже самые грустные его вещи. «Счастье за поворотом!» — было девизом отца, поэтому так и дорога ему сразу стала светлая проза Хе мингуэя. Считается, что оптимизмом грешат лишь плохо осве домленные, папа же, обладая энциклопедическими знаниями, был неисправимым оптимистом. «Трагедия, — говорил он, — рождена для ее преодоления. Если человек привык к траге дии, начал считать ее некой постоянной существующей кон стантой, он неверно понимает самую сущность трагического.

Трагедия — это нарушение точек равновесия, неустойчивость, которая всегда временна. Всякое развитие предполагает на дежность точек опоры, которые станут ориентирами движе ния: от трагедийного кризиса к оптимальному решению в схватке добра и зла». А еще отцу была близка религия антифа шизма, исповедуемая Хемом, его последовательность в непри ятии войны. Так ненавидеть войну мог только человек по на стоящему добрый, смелый и войну прошедший.

Как же папа мечтал встретиться с Хемом! Он знал, что, как только окажется в Америке, первым делом поедет к нему, но командировок в США все не было, и он попросил своего при ятеля Генриха Боровика подписать у кумира книгу. Интервью ируя Хема, тот рассказал об отце. «Как зовут Вашего друга?» — спросил Хэмингуэй. «Мы зовем его Юлик, а вообще то он — Юлиан», — ответил Боровик. И Хем написал на титульном листе книге «Зеленые холмы Африки» своим широким, щед рым почерком: «Моему другу — Юлику Семенову. Эрнест Хе мингуэй».

Отец так мечтал о встрече со своим кумиром, что даже уви дел ее во сне!

Из дневника Ю. Семенова:

«Дня четыре тому назад проснулся — одновременно и сча стливый, и чуть не в слезах. Сразу вроде бы ничего и не помню, только перед глазами Хемингуэй стоит — до осязаемости жи вой: седая борода, один глаз чуть прищурен, кожа желтоватая с загаром, вдоль по кромке волос белая, пергаментная — вид но, что старик, и вроде бы там, где белые кусочки кожи вдоль волос, — рыжие родинки. И встретился я с ним не где нибудь, а в Таджикистане (два года тому назад, когда ходили разгово ры о приезде Хема в Россию, я договорился с Союзом, что бу ду сопровождать его и отвезу в настоящие охотничьи места Средней Азии). И вот я у него в доме, беседую с его секрета рем, ужасно волнуюсь, достаю из блокнота заготовленные во просники. А потом вдруг какая то киноперебивка, и я слышу, как Хемингуэй звонит мне и говорит: “Ну что ж ты не раду ешься, старик? Как то уж больно самостоятельно ты себя ве дешь!”.

Слыша его голос, я чумею от радости, не знаю, что сказать, а он смеется и говорит: “Ну приезжай, приезжай, я жду тебя”.

И вот мы с ним разговариваем о чем то — самое смешное, я не помню о чем. Я вижу его до чудовищного реально и точно.

А потом меня вновь вытаскивает его секретарь, и потом я слы шу какие то голоса и смех, и секретарь говорит: “К папе* при шли Рима Кармен и Генрих Боровик с переводчиком”. Я ужас но радуюсь, что приехали Генрих и Рима. Секретарь меня никак не пускает к Хемингуэю, что то рассказывает о нем, не обыкновенно увлекательное и важное, я его слушаю, но в глу бине души досадую на себя, потому что понимаю, что как ни интересен помощник Хемингуэя, как ни здорово он говорит, молчаливый Хемингуэй (я видел его молчаливым, хмыкаю щим, говорящим как то междометиеобразно, вроде бы ничего не значащую чепуху — “да”, “нет”, “молодец”, “садись!”, “ну да”, “нет нет”, “конечно”)... Я перебиваю секретаря и говорю ему: “А где же папа?”. Секретарь отвечает: “А он увез Генриха и Риму в чайхану — там готовят прекрасный арабский кебаб на сковородочках”. Я чувствую жгучую обиду, что Генрих и Рима бросили меня, и Хем забыл меня и уехал с ними, а я остался с прекраснодушным, интеллектуальным, всезнающим секрета рем его, который говорит такие интересные вещи, а мне и слу шать то его не хочется — мне хочется побыть рядом с Хемин гуэем, пускай он и молчит, пускай говорит междометиями, только бы посмотреть на него, запомнить его. И вот со жгучей, ощутимо тяжелой мечтой я просыпаюсь».

Вскоре папа попал в Америку, но Хема уже не было. Отец считал, что его смерть была не несчастным случаем, а хорошо замаскированным самоубийством. Узнав от онколога, что он неизлечимо болен, писатель разложил на полу инструменты для чистки ружей, вымазал руки машинным маслом и выстре лил себе в голову.

А вот с вдовой Хема, Мэри, папа в Штатах подружился.

Старенькая, миниатюрная седая женщина с энергией молодо го гладиатора и мудростью китайского философа вскоре при ехала в гости в Москву. Приученная мужем к охоте, отправи * «Папой» Хемингуэя называли друзья.

лась на Волгу стрелять с отцом уток. Разведя костер, они си дели в лесу, грели руки у огня, и Мэри рассказывала о Хеме.

С ним было непросто жить.

Нужно было чувствовать, когда посидеть рядом, а когда оставить одного, — она эту науку постигла в совершенстве.

А еще Мэри научилась не замечать его минутных увлечений, и не устраивать бабских сцен, и быть другом. Как же непросто быть женой художника, сколь немногим Бог дает великое уме ние прощать и принимать любимого человека таким, каков он есть.

Уезжая, Мэри подписала отцу большой фотографический портрет мужа: «Papa would say: “For Julian — a great man and a wonderful мужик”. Me too. Mary Hemingway»*.

Письмо Мэри Хемингуэй 17 октября 1968 года:

«Дорогой, восхитительный Юлиан!

Я все время думаю о тебе, о том чудесном, счастливом дне, когда мы отправились в Ясную Поляну, о милом Николае Пу зине, а еще о морозном утре, когда мы смотрели на уток на Волге. Эти дни были блистательны, и я от всей души благода рю тебя и очень надеюсь, что они повторятся и мы еще больше времени проведем в тире, и я не буду сонной.

Генрих Боровик дал мне адреса Симонова и Кармена, и я отправила тебе и им благодарственные телеграммы в ночь мо его возвращения.

Надеюсь, ты получил ее.

Теперь у меня работа, работа и работа — гора непрочтенных писем и верстка биографии Эрнеста из издательства Карлоса Бэйкера.

Если увидишь Симонова или его жену, скажи им, что я каж дый день думаю о них и о замечательном ужине, потому что каждый день пью чай из красивой голубой чашки, которую они мне подарили, — к счастью, ее не утащили во время путе шествия и она не разбилась.

Мои фотографии скоро будут проявлены, и я отправлю ко пии тебе и Пузину.

Дорогой Юлиан, у меня появилась хорошая идея. Как толь ко я закончу книгу об Эрнесте, я бы хотела вернуться в СССР, взять у тебя большое интервью — детство, учеба, карьера — и написать твою биографию. Многие американцы недостаточно хорошо знают русский народ, так мне, по крайней мере, ка * «Папа бы сказал: “Юлиану — замечательному человеку и прерасно му мужику”. Я тоже. Мари Хемингуэй». (англ.) 8 О. Семенова жется. Поскольку ты — ординарный русский — такой неорди нарный, история твоей жизни будет интересна и информатив на для американских читателей. Мы могли бы сделать это ин тервью на берегу Черного моря, в одном из мест, о которых ты мне рассказывал. Возможно, это понравится и твоей жене.

В ожидании я постараюсь получше учить ваш язык. Пожа луйста, прости мне теперешнюю некомпетентность.

В Испании говорят “abrazos”, а по английски “сжимаю те бя в моих объятиях”.

Всего самого самого хорошего.

Мэри Хемингуэй».

В 1976 году отец отправился по хемингуэевским местам на Кубу. Что за прием устроили ему кубинцы! В местечке, где он остановился, вывесили огромный плакат «Добро пожаловать, дорогой друг и товарищ Юлиан Семенов!». Попросили высту пить. Потом развлекали, показывали местные достоприме чательности, а главное, познакомили со старым рыбаком Гре горио Фуэнтесом — с выдубленным солнцем, прорезанным глубокими морщинами коричневым лицом и пронзительно голубыми глазами. Грегорио был капитаном шхуны Хема «Пи лар», рыбачил с ним, готовил еду (любимым блюдом писателя были спагетти под черным соусом), знал все его секреты. С не го Хем писал Эдди в романе «Острова в океане», да и старый рыбак в «Старике и море» как две капли воды напоминает Гре горио. Папа провел с ним несколько дней, расспрашивая о своем кумире. Чем больше он о Старике узнавал (Стариком — «Вьехо» писателя называли друзья кубинцы), как тот не тер пел ложь, старался делать добро, дисциплинированно работал, хулиганил с молоденькими американскими туристками, тем явственнее ощущал присутствие Хема. Казалось, что тот вот вот выйдет из своего светлого дома с английскими креслами в цветочек, рогами косуль и оленей на стенах, огромной библи отекой и подсядет, улыбаясь, к ним... Грегорио пригласил отца на рыбалку, и они поймали огромную рыбу пилу с длинню щим острым носом — таких в свое время ловил Хем. О той встрече отец написал один из лучших своих рассказов «Грего рио — друг Эрнесто», в котором мне очень нравится фраза:

«Мир, лишенный ночных штормов и циклонов, которые заду вают с Сан Сальвадора, кончился бы, захирел от тоски и лени вого однообразия».

Папа прошел по Парижу Хемингуэя, отыскав его крохот ную квартирку на рю Контр Эскарп. Посидел в знаменитом кафе «Клозери де Лила», где тот писал за чашкой кофе. Открыл Дарье и мне Испанию Хема — искреннюю, добрую, полную надежды и ощущения праздника. Он узнал о Хемингуэе так много и написал о нем так искренне и хорошо, как может на писать только друг...

В папином крымском доме музее в Мухалатке висят четыре фото Хема: с Грегорио — на рыбалке, с Мэри — в саду, с Кар меном — в Испании 1936 го и большой фотопортрет. Заинт ригованные обилием изображений бородатого американца, посетители просят разъяснений, и старенькая смотрительница Лидия Борисовна с важным видом, старательно произнося трудную иностранную фамилию, отвечает: «Так ведь Хемингу эй был большим другом Юлиана Семеновича!». По моему, она говорит чистую правду.

Хуан Гарригес Сын дона Антонио Гарригеса — министра юстиции Испа нии в первом постфранкистском правительстве, Хуан в моло дости был откровенно левым. На первом курсе университета тайная полиция Франко арестовала его за участие в подполь ной студенческой организации, ставившей своей целью ре форму общества и свободу слова и собраний (при генералисси мусе надо было получать разрешение секретной полиции на собрание, если встречалось более пяти человек). Шесть меся цев Хуан отсидел в тюрьме, а потом его выслали к отцу — тог да послу Испании в Вашингтоне — «на перевоспитание».

Папа познакомился с Хуаном в Мадриде в самом начале 1970 х годов, и они стали неразлучны. Красавец, умница, отец семерых детей, Хуан полюбил Россию и поверил в возмож ность иметь с русскими дело. Раз папа организовал ему и его отцу поездку — не туристическую, а человеческую, по Союзу.

Они пролетели над безбрежными полями Ставрополья на вер толете: добрый папин друг Леонид Поздняков, работавший в ту пору заместителем председателя крайисполкома, догово рился с сельскохозяйственной авиацией. Потом ходили по Приэльбрусью. Однажды завезли в крохотную избушку — без электричества, на берегу тихой реки, к пасечнику, угощавше му каким то удивительным медом, напоенным запахом трав.

Шофер газика отвел папу в сторону: «Нельзя здесь испанцев на ночь оставлять, неудобно». — «Почему?» — «До ветру надо к тыну бегать. Стыдно, как дикие. Опозорят нас потом в буржу азной прессе».

Дон Антонио Гарригес в прессе нашу страну поднял, пер вым открыто и громко заявив: «Вне и без деловых и культурных связей с великим евроазиатским государством будущее Евро пы невозможно».

А счастливый Хуан писал отцу:

«Дорогой Юлиан, Не нахожу слов, чтобы отблагодарить тебя за поддержку, оказанную нам во всех смыслах во время нашей поездки в Со ветском Союзе. Благодаря ей наше путешествие получилось с личной точки зрения незабываемым.

Дон Антонио мне говорил, что никакая из предыдущих его поездок не удовлетворяла его до такой степени, и я даже ду маю, что он стал немного “коммунистом”.

Антонио Гонсалес передаст тебе картину испанского ху дожника. Надеюсь, что она тебе понравится, но я знаю, что ни каким подарком не сумею возместить твою заботу и внимание.

Прилагаю письмо приглашение приехать в Испанию, если что нибудь еще нужно, скажи обязательно.

Обнимаю тебя, Катю, Дуню и Ольгу».

Дон Антонио выдал Хуану денег, помог создать фирму и благословил на бизнес с Советским Союзом. Бедный Хуан...

В какие только двери Минвнешторга он не стучался! Как ста рался помочь ему папа! Отказывали любому предложению Ху ана — как бы интересно оно ни было: «Он — папенькин сы нок, к тому же перевоспитан ЦРУ!». Ему отказывали мягко, улыбчиво, ссылаясь на временные трудности и пустяшные не увязки.

На третий день после смерти Франко, в декабре 1976 года, папа с Хуаном вылетели из Москвы в Мадрид и провозгласили создание «Общества культурных связей Испания — СССР».

Их мечтой было организовать обмен выставками: Прадо — в Москву, Третьяковку — в Мадрид, но снова они наткнулись на стену. Лишь один человек отнесся к проекту с пониманием — Екатерина Алексеевна Фурцева, выведенная из Политбюро «хрущевистка». Выслушав отца, она вздохнула: «Идея пре красная, помогу, чем могу... Теперь мне легче помогать. — Она встала из за стола, подошла к окну, выходившему на улицу Куйбышева, поманила папу пальцем и, понизив голос, про шептала: — Когда я была там, — Екатерина Алексеевна под няла глаза к потолку, — сердце атрофировалось, только холод ная логика! Кому понравится, кто возразит — постоянная балансировка, как на канате... Мне теперь легче помогать, — еще тише договорила она, горестно добавив, как папе показа лось, самой себе — стараться во всяком случае. Хоть часть гре хов простится за это старание, — грустно улыбнувшись, за кончила она. — Давайте попробуем».

Попробовали. Ничего не вышло.

А сколько Хуан сделал для России! Многих художников, писателей, ученых принимал в Мадриде!.. Два деятельных мечтателя — испанский бизнесмен и российский писатель — не выпуская сигарет изо рта, строили бесконечные планы и схемы, всегда натыкаясь на «нет!».

...Хуан умер от разрыва сердца 47 летним, незадолго до на чала перестройки: бизнес с Союзом поставил его на грань бан кротства и разрушил надежду — он очень верил русским, ког да начинал. Его братья, завязанные на крупные американские фирмы, преуспели.

...Мы с папой навестили его вдову Кармен в ее мадридском доме в 1988 м. Поджарая, спокойная, она встретила нас добро желательно. Никаких слез, никаких жалоб — достоинство прежде всего, но в смолянисто черных глазах пару раз вспых нули угольки обиды. Не на папу, на Россию. Да и как могло быть иначе: ее младшему сыну, так похожему на Хуана, их седь мому ребенку, только исполнилось десять лет.

Рита В Союзе, когда писатель становился очень известен, в оп ределенных кругах принималось решение за ним пригляды вать — «доверяй, но проверяй». Обычно выбор падал на чело века, вхожего в дом, так проще.

Рита в молодости готовилась в актрисы. Пикантная брюнет ка с нежным румянцем и чудесными черными глазами, она от плясывала с Симоновым на студенческих вечерах, но, выско чив замуж за сына влиятельного чиновника, актерство бросила.

Разведясь, снова вышла замуж, родила дочь, снова развелась.

Ей не везло с мужчинами. Дочь выросла и уехала, выйдя замуж за иностранца из соцлагеря. Рита осталась одна, страшно рас полнела и пристрастилась ходить на похороны. Успокаивало ли ее это, давая возможность почувствовать себя живой, а значит, счастливой, или нравилась ей атмосфера минутного единения людей перед лицом неизбежного, не знаю. Но к нам она всегда приходила с похорон радостная, подробно рассказывая маме, которая об этом не просила, кого хоронили, кто присутствовал, что говорили на прощание. Однажды ввалилась в дом, задыха ясь от смеха и крича: «Держите меня! У меня сотрясение пупа!

Нет, такое сказать невозможно, нет!». Оказалось, что, прово жая в последний путь умершего, один его приятель закончил длинную речь словами: «Будь здоров, дорогой товарищ!».

С годами Рита стала окончательно своей. Выпив, папа ма терил при ней некоторых членов ЦК и обзывал Суслова фа шистской мордой и серым кардиналом. Рита хихикала в углу, зябко кутаясь в шаль, и ничего не говорила. С ней справляли Новый год, принимали друзей иностранцев, праздновали дни рождения. Рита ездила со мной на Пахру и на Николину Гору к Наталье Петровне, где, обжигая себе руки кипящим маслом, она готовила обед, пела на кухне оперные арии и поила меня чаем: «Боже мой, смотрите, какая у Олечки жажда! Наталья Петровна, посмотрите же, даю ей третью чашку, а она все пьет.

Девочка чуть не заболела от обезвоживания!».

Много лет спустя Рита готовила меня к поступлению в Щу кинское училище. Не будь ее — провалилась бы я с треском, несмотря на папину помощь. Отец позвонил тогда Юрию Ва сильевичу Катину Ярцеву и печально сказал: «Моя младшая решила в актрисы пойти». «Дура! — мудро ответил Юрий Ва сильевич и, помолчав, добавил: — Ладно, пусть приходит, по смотрим».

Рита натаскивала меня на стихотворение Пушкина «Мла дой Дафнис...» Читала я перед великой актрисой Верой Кон стантиновной Львовой — крохотной 80 летней старушкой.

Зажатая, с пылающими щеками, завалила басню, потом прозу, начала читать Пушкина, и глаза Львовой за толстыми стекла ми старомодных очков заблестели, и, улыбаясь, она дослуша ла до конца. Выйдя, я припала к двери, нервно кусая ногти.

«Ну, прозу она читала — говно, — донесся до меня тоненький голосок Львовой, делившейся мыслями с помогавшими ей старшекурсниками, басню тоже, а вот стихи — хорошо. Да вроде она дочка какого то писателя. Берем!».

...Ошарашенному отцу дали почитать рапорты Риты, когда Юрий Владимирович Андропов стал генсеком. В течение дол гих лет она писала о папе, но писала так, что хоть сейчас давай ему героя и вводи в Политбюро.

Когда у Риты разорвалось сердце, мама присутствовала при вывозе тела — дочь не успела приехать из за границы. Санита ры вытащили Риту на носилках и понесли вниз по лестнице:

носилки прогибались, санитары горбились, и при каждом ша ге голова Риты с глухим стуком ударялась о высокие ступень ки сталинского дома.

Милая, добрая Рита, спасибо тебе — ты тоже была папе на стоящим другом...

Не верьте злым словам: «он растерял друзей», Где братство — там такое невозможно, Понятье это слишком многосложно, Чтоб говорить: «он потерял друзей».

Ушедшие всегда в груди твоей, А те, что живы, дли, Господь, их жизни, — Должны лишь жить, без страхов и болей, А как хрусталь, расколотый на брызги.

Гоните от себя обидные слова:

«Он вознесен, для нас забыл он время», Друзья — не символ и отнюдь не бремя, А вечный праздник, кайф, лафа, Способность верить в правоту «07», Когда набор заезженного диска Позволит нам сказать: «Ну, Сень, Как жизнь? Что нового? Дошла ль моя записка?».

Не может быть! Отправил год назад!

А может, вру. Хотел, а не отправил.

У дружбы есть закон, у дружбы нету правил, Подарков ценных, вымпелов, наград.

Ты жив? Я тоже. Очень рад.

КОЛЛЕГИ В сорок лет у папы обнаружили затемнение в легком, он сильно кашлял, врачи подозревали туберкулез и выписали мощные препараты. Мама выделила отдельные столовые при надлежности, следя, чтобы мы к ним не прикасались. Каждый вечер натирала папе спину и грудь медвежьим жиром, такой же жир растворяла в горячем молоке, и он это омерзительное снадобье послушно пил. Легкие залечили, но с тех пор, как только наступала поздняя осень с зябкой сыростью и дождями, отец температурил, кашлял и старался уехать до зимы поближе к Черному морю, в ялтинский Дом творчества писателей, где с удовольствием общался с коллегами.

Вспоминает писатель Валерий Поволяев:

«Меня Юлиан заставил написать первую детективную кни гу. Произошло это так. Мы с ним состояли в редколлегии жур нала “Человек и закон”, представляя там Союз писателей, де тективов я никогда не писал, ограничивался повестями на нравственно этические темы.

— Тебе нужно выступить в журнале с детективом, — наста ивал Юлиан, — обязательно.

— Но я же в жизни никогда не писал детективов. Даже не знаю, как это делается.

— Детектив пишется так же, как и любая книга, — пером.

Затем перепечатывается на машинке.

— И все таки это особый род литературы, — сомневался я.

И Юлиан это почувствовал.

— Знаешь, как надо писать детективы? — неожиданно спросил он и прищурился, будто во что то целился.

— Как?

— Чтобы самому было страшно. Когда самому бывает страшно — значит, детектив удался.

Так у меня появилась первая детективная повесть, потом она была издана переиздана раз десять, не меньше.

Приехали мы с ним как то в Ялту, в Дом творчества писате лей. Юлиан тогда работал над романом “Горение” о Дзержин ском.

Не успел я распаковать чемодан, как Юлиан появился в номере.

— Пошли в город!

Через десять минут мы были уже внизу. Для начала загля нули в аптеку.

— Здесь мы приобретем ялтинский “хрусталь”, — объявил он.

Мы купили штук двадцать мензурок, испещренных риска ми — 20 мл, 30 мл, 50 мл для дозированного приема лекарства.

— Хрусталь для званых приемов, — сказал Юлиан, — мы будем пить из мерзавчиков крепкие напитки.

— А менее крепкие?

— Из обыкновенных стаканов. Как Штирлиц, отмечающий вступление Красной армии на территорию Германии в 1945 году.

Но самую значительную покупку Юлиан сделал на рынке, в хозяйственном магазине. Он купил... большой ночной гор шок, эмалированный, с крышкой и невинными голубыми цве точками по бокам. Вначале я не понял: зачем это?

А на следующий день началась работа — жесткая, без по блажек самому себе, изнурительная. Он наполнял горшок во дой из под крана, опуская туда кипятильник. Потом высыпал пачку чая. Целую. Со слонами, нарисованными на упаковке.

Напиток получался такой крепкий, что им хоть самолеты за правляй. За работой, до обеда, Юлиан выпивал целый горшок этого черного чифиря. После обеда заваривал второй.

И так — каждый день.

Через месяц пребывания в Ялтинском доме творчества был готов очередной том “Горения” — толстенный, написанный захватывающе интересно. Я не знаю ни одного другого писате ля, который мог бы работать так, как работал Юлиан Семенов.

Хочется вспомнить о его политических пристрастиях — или непристрастиях. Хоть он и возглавил позднее знаменитую ассоциацию детективного и политического романа, а следом за ним — издательство и газету “Совершенно секретно”, но все таки всегда находился вне политики. В рассорившемся, вконец разодравшемся Союзе писателей, он дружил и с “демо кратами», и с “патриотами”, строя свои отношения по прин ципу личных симпатий. А уж за кого тот или иной стоит горой — за Ельцина, Горбачева или Зюганова, ему было наплевать.

Главным мерилом оставались человеческие качества.

То же самое было присуще его творчеству: он болел за белых и за красных, все заключалось в личности, которую он описы вал. И по ту, и по другую сторону стояли герои, великолепные характеры. Они сами, своей жизнью и поступками, определи ли к себе отношение».

...Долгие годы отец был секретарем правления Союза пи сателей и, действительно, умудрялся поддерживать хорошие отношения с представителями всех политических и литератур ных фракций. В нем не было ничего от царедворца, обожая ин триги политические, он не любил закулисных интриг в Союзе писателей, не сплетничал дома, не лукавил. Секрет его ровных отношений с коллегами заключался в простейшем принципе:

видеть в каждом человеке хорошее. «В каждом есть и Бог и дья вол, — говорил он мне часто, — но Бога, а значит, добра, всегда больше, нужно только хотеть его видеть, а не зацикливаться на недостатках». Увлекающийся, снисходительный, не добрень кий, а по настоящему добрый, говоря о коллегах за глаза, он часто употреблял эпитеты: «гениальный парень», «наш чело век», «добрый дружочек», «потрясающий мужик», «чудесные ребята». Очень ценил творчество «деревенщика» Василия Бе лова и был с ним в прекрасных отношениях, хотя трудно было найти писателей с более полярными литературными интереса ми. Любил творчество Юрия Бондарева, Константина Симо нова, Василя Быкова, Олеся Адамовича, Льва Гинзбурга, по эзию Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Григория Поженяна, Игоря Исаева, Олжаса Сулейменова. Ценил поис ки в жанре политического романа молодых тогда Леонида Млечина («Хризантема пока не расцвела») и Андрея Левина («Желтый дракон Цяо»).

Отцу незнакома была зависть, он радовался чужому литера турному успеху, моментально разражался похвалами, поясняя:

«Талантам надо помогать — они ранимы и беззащитны, по средственности пробьются сами». Первым представил в ял тинских и московских газетах гениальную шестилетнюю по этессу Нику Турбину, как мог, поддерживал прекрасного крымского писателя, фронтовика Михаила Круглова, который пострадал из за своей антисталинской позиции. После прихо да к власти Брежнева Круглов публично заявил: «Товарищи, Сталин умер, культ личности развенчан, но сталинизм остал ся!». Его тогда выгнали с работы, он оказался на улице, пошел в егеря, и в лесу, в избушке написал первую прекрасную по весть, потом вторую. В Союз писателей не принимали — нуж на была книга, журнальные публикации не в счет, издательст ва печатать его не хотели. Папа отправлял всем знакомым главным редакторам хвалебные отзывы и рекомендательные письма. Когда начали травить Василия Шукшина, ринулся на его защиту, сказав в выступлении: «Шукшин — явление уни кальное, поразительное, и это не преувеличение, не личная давняя симпатия к большому русскому художнику, это правда, реальность, с которой могут не соглашаться лишь люди сле пые, косные, трусливые». Отец умел занимать позицию и от стаивать ее. Самым ярким примером этому для меня послужил рассказ замечательного поэта, а ныне посла Казахстана в Па риже Олжаса Сулейменова.

Вспоминает Олжас Сулейменов:

«С Юлианом Семеновым я познакомился сначала как чи татель. Прочел в конце шестидесятых в журнале только что на писанную им повесть “Семнадцать мгновений весны” и пора зился литературной добротности этого произведения. Потом, конечно, с удовольствием смотрел фильм (да и до сих пор про сматриваю на кассете), никогда не забывая, что основа его — прекрасный литературный материал.

Подружились мы позднее. О литературе не говорили — это удел молодых, начинающих писателей, которым крайне важна оценка их работы. Для нас же литература стала неотъемлемой частью жизни. Воздухом. Разве мы говорим о воздухе, которым дышим? Разве только когда его уж особенно загрязнят дымом или выхлопными газами. Поэтому мы с Юлианом чаще гово рили о судьбах — своих и чужих.

Готовил Юлиан сам. Однажды приехал я в Москву, он мне звонит: “Олжас, жду. Манты будем есть!”.

Прихожу. Стоит Юлиан на кухне в переднике и варит куп ленные в ресторане “Узбекистан” манты, энергично помешивая в кастрюле половником, — совсем как сибирские пельмени.

А манты ведь на пару готовят — на решетке, в каскане. После этого я ему и прислал из Алма Аты каскан.

По натуре Юлиан был путешественник, открыватель. Об щителен был очень и со всеми находил общий язык — если стоило его находить. Отцом был на редкость нежным. Может, и не хватало ему времени, чтобы выразить свое отношение к дочкам, но, как необязательно выпить все море, чтобы осо знать, что оно соленое, — достаточно нескольких капель, так и тех часов, которые с ними провел при мне, мне хватило, чтобы понять, насколько он их любил...

Перестройку Юлиан принял сразу и активно в нее вклю чился. Перестройку должны были делать новые люди, и Юлиан по складу ума к ним относился. Они формировали обществен ное мнение, подготавливая его к приближающимся измене ниям. Почти все мы, писатели, старались их приблизить. Из менения пришли, но, к сожалению, в дальнейшем оказались слишком прямолинейными и не всегда к лучшему.

Юлиан был динамичен, экспрессивен и успешен. Всегда добивался. Все, к чему прикасался, превращалось в дело. От того и завидовали ему. Когда в любой среде появляется лич ность такого масштаба, то сразу привлекает повышенное вни мание и далеко не всегда доброжелательное. Сам Юлиан не знал равнодушия и если уж верил в человека, то веру эту хра нил и поддерживал не на словах, а на деле. Строки: “Если друг оказался вдруг и не друг и не враг, а так” точно не о нем. Он другом быть умел.


В декабре 1986 года в Алма Ате начались выступления мо лодежи и гонения на Кунаева. Он уже вышел на пенсию, но предъявленные ему обвинения были более чем серьезны. Я, бу дучи на его стороне, тоже оказался в опале. Гонениям было суждено продолжаться в течение долгих месяцев — пришло время низвержения памятников. Я всегда думал, что у меня очень много друзей: со сколькими писателями встречались, общались, выпивали! А тут вдруг понял, что друзей у меня почти не осталось. Вокруг образовалась пустота. И в этой пус тоте раздался один единственный голос в мою защиту — голос Юлиана Семенова. И не просто голос. Вскоре мне пришлось бежать из Алма Аты (иначе бы меня расстреляли), и я приехал в Москву, где Юлиан меня приютил. “Прятался” я и на его да че в Крыму, под Ялтой.

Как раз в те дни меня пропечатали в “Правде”, и Юлиан, выступая перед московской интеллигенцией в ЦДРИ, получил вопрос из зала: “Что вы думаете о поэте Олжасе Сумеймено ве?”. Ни секунды не раздумывая, он ответил: “Я знаю Олжаса.

Олжас — алмаз. А к алмазу грязь не пристает!”. И эту позицию Юлиан не изменял до окончания гонений на меня. Через не которое время я вернулся в Алма Ату в надежде отстоять Куна ева (а им занимались и ЦК КПСС, и ГКБ, и местный ЦК).

С Юлианом мы договорились поддерживать тайную связь че рез надежных людей — друзей кинорежиссеров. Я ему оста вил их телефонные номера, и он по ним звонил, не называя имен и фамилий. У Юлиана был обширный круг знакомых в КГБ и ЦК КПСС, и он, разузнав касающиеся нас новости, со общал их мне. Надо сказать, что Юлиан знал и Горбачева, и Яковлева, и Бобкова — интеллигентнейшего человека, кото рый в моей судьбе принял участие. Он в КГБ занимался идео логией, и в писательских делах и интригах прекрасно разби рался. Это были основные “источники информации” Юлиана.

Я хорошо знал, что Юлиан был близок к КГБ. Это было связа но с его сферой литературной деятельности, с архивами, но эти отношения никогда не превратились в нечто, от чего порядоч ному человеку стоит отворачиваться. Юлиан был человек муд рый и понимал, где добро, а где зло... Все помнили, что было в тридцатые годы, но забыли, что в 60 е, в нашу эпоху “возрож дения”, и в КГБ появлялись интеллигентные и светлые люди, способные отличить добро от зла. И Юлиан общался именно с такими людьми. Он меня с ними впоследствии познакомил.

А в ЦК таким светлым человеком был наш общий хороший друг Александр Николаевич Яковлев...

Что поразительно, в 87 м отмечали юбилей — 50 летие 1937 года. Отмечали торжественно. Я помню, как откликну лись писатели, которые всегда, начиная с ХХ съезда, выступа ли с трибун, сокрушая сталинизм. Но лишь только появлялась возможность свести с кем то счеты, как ими же использова лись методы, сведшие в могилу многих писателей в 37 м и в на шей республике, и в других республиках Советского Союза.

Психология у многих осталась та же самая... Не каждый из пи шущих прошел эту проверку. Даже очень уважаемые нынче имена в то время “проверялись на всхожесть” и “всхожесть”, оказывалась плохой...

Шли месяцы, мы поддерживали с Юлианом “тайную связь”. И вот однажды он звонит моему “связнику” — режис серу документалисту Юре Пискунову и ликующе говорит:

— Олжас, можешь передать Кунаеву, что все обвинения с него сняты!

— Юлиан, — взмолился я, — мы же договаривались, без фамилий!

— Ничего, пусть эти сволочи слушают! Демаш Ахматович свободен.

Юлиан в своей жизни помог многим. Но говорить об этом не любил, имен не называл, на благодарность или ответную помощь не рассчитывал — он помогал бескорыстно. В этом природа добра — оно ведь всегда бескорыстно. Вот таким был Юлиан — и от Бога, и от воспитания...».

Некоторые писатели откровенно признавали, что без Се менова им бы в большую литературу не пройти. К ним отно сились знаменитые детективщики братья Аркадий и Георгий Вайнеры. Хотя и папа им тоже был кое чем обязан. А всему виной — его драчливый характер.

Вспоминает Георгий Вайнер:

«С Юлианом я познакомился 25 декабря 1966 года при тра гикомических обстоятельствах. Накануне этого дня он “силь но отдыхал” в ВТО и что то не поделил с присутствовавшими там гражданами. В ВТО ходили не только деятели сцены, но и масса деловиков, фарцовщиков и прочих. Вот с ними он и за теял драку, причем был и ее инициатором, и виновником. Де ло закончилось тем, что их всех забрали в знаменитое 108 е от деление на Пушкинской площади. Фарцовщики и всякие тем ные личности были трезвыми, и их отпустили, а Юлиан — знаменитый милицейский писатель, автор “Петровки, 38” продолжал бушевать, и его посадили в обезьянник. Он и отту да оскорблял работников дежурной части, и те составили страшные рапорты о том, что Семенов чуть ли не сверг Совет скую власть. Утром его, естественно, выпустили, но возбудили уголовное дело по факту хулиганства. По сей день не знаю, по чему начальство решило тогда сделать из Юлиана фигуру для биться и стало его сильно прессовать. Все вчерашние друзья — милицейские начальники и зрители спектакля “Петровка, 38” — отказались с ним разговаривать по телефону и видеться.

На счастье, мы с братом в тот день встретились с нашим това рищем, который нам и рассказал, что Юлиана Семенова чуть ли не сажают. Мы выразили большое сожаление, потому что Семенова почитали как писателя.

— А вы можете ему помочь? — с надеждой спросил нас друг.

— Мы не генералы, но, конечно, поможем! — тут же от кликнулись мы.

Он незамедлительно позвонил Юлиану, и мы договорились о встрече. Надо сказать, что мы в то время с Аркадием как ли тературные фигуры не существовали. Я был корреспондентом ТАСС, а он — старшим следователем на Петровке. Приехали мы к Юлиану. Несмотря на Рождество, настроение у него бы ло явно не рождественское — он встретил нас весь в синяках после ВТОшной битвы и в большой депрессии. От Юлиана мы узнали, что дело вел следователь Ракцинский — наш товарищ.

Мы его немедленно взяли в оборот и узнали, что фарцовщики и хулиганы, теперь выступавшие в роли потерпевших, мои хорошие знакомые (у меня в тот период был такой круг обще ния). Я им позвонил и в приказном порядке велел все заяв ления и показания отозвать. На Ракцинского мы с Аркадием тоже “оказали давление”, и он все дело развалил. Две недели спустя начальство его запросило, а там ничего против Юлика не было. Его отправили на поруки в Союз писателей, и оттуда на Петровку пришло письмо о том, что ему объявляется стро гий выговор с занесением в личное дело, дескать, он сурово на казан. Так Юлик отбился, а мы с ним подружились до конца его жизни. Вспоминаю я Юлиана с большой любовью и грустью, потому что ни с кем другим я так не дружил.

Именно Юлиан в значительной мере предопределил нашу литературную судьбу. Произошло это так: вскоре после спасе ния Юлика от “судилища” мы, стыдливо хихикая, признались ему, что написали свой первый роман. Я увидел, как напряг лось его лицо. Он тревожно спросил:

— Какого размера?

— Шестьсот страниц, — ответили мы с Аркадием.

На лице Юлиана застыла маска отчаяния, но он сказал:

— Дайте прочитаю.

На другой день он позвонил в восторге:

— Восхитительно, гениально!

Как я потом понял, Юлиан вначале решил, что мы графо маны. Из благодарности он готов был вещь переписать, но, уз нав, что она огромна, пришел в ужас — шестьсот страниц не был способен переписать даже Юлиан Семенов. Прочтя наше скромное творение, он пришел в восторг не от его литератур ных качеств, а потому что стало ясно: переписывать его не при дется! Но рукопись он отредактировал и сократил. Причем когда Юлиан сообщил, что необходимы сокращения, мы ис пугались:

— На сколько надо сократить?

— Наполовину! — решительно заявил Юлиан.

— Это невозможно!

— Не бойтесь, нос вашей Венере Милосской не отобью, — успокоил нас Юлиан. — Я вам сейчас покажу класс редактиро вания!

Далее произошло примерно такое: четные страницы Юлиан отложил налево, нечетные — направо.

— Связки я вам придумаю, — заверил он нас и слово сдер жал.

В таком виде наш роман “Часы для мистера Келли” и вы шел с его легкой руки в журнале, а затем в “Молодой гвардии”.

Помимо этого, Юлиан отвел нас на “Мосфильм” и в Минис терство культуры, где мы продали нашу первую пьесу. Благо даря Юлику мы избежали массы унижений и неизбежных мытарств, сопутствующих первопропуткам, и попали прак тически всюду (за исключением разве балета и поэтических сборников)».

Папа еще не был знаком с «совестью» белорусов Василем Быковым, только зачитывался его книгами, когда неожидан но получил письмо, которое хранил потом всю жизнь как зе ницу ока.

Письмо писателя Василия Быкова:

«С давно не испытываемым удовольствием прочел Вашу книгу “‘На козле’ за волком”. Отменно хороша во всех отно шениях: с точки зрения содержания, информации, жизни, Ва шего неповторимого стиля. Ваши строки о Хемингуэе оконча тельно сразили меня. Я не часто пишу авторам, даже тем, с ко торыми состою в близких отношениях, но тут не удержался, чтобы не послать Вам мое дружеское, читательское спасибо.

Будьте здоровы и благополучны. Авось как то случится по знакомиться, чему был бы очень рад.

Ваш В. Быков.

12 декабря 1974 года.

P. S. Вместе с сыном прочли “Испанский вариант”, кото рый печатает с продолжением минская комсомольская газета “Знамя юности”. Прекрасно».

Папа мог разойтись с человеком в силу какого то конфлик та, так, например, произошло в конце 1970 х годов с Евтушен ко, с которым он был в приятельских отношениях с оттепели, когда Союз писателей бурлил. Уже в тот период, к слову ска зать, отец подметил высокомерное отношение поэта к людям.

Из дневника Ю. Семенова 1963 года:

«О ПРОХОДЯЩЕМ ПЛЕНУМЕ ПИСАТЕЛЕЙ...Слушал Агнию Барто на вчерашнем пленуме, где она под вергала едкой критике статью о детской литературе, где было сказано, что написать для детей может лишь тот, кто сам в ду ше — ребенок. Она стала говорить: “Ну хорошо. Значит, мы уже не имеем права писать для детей?!”. Глупая женщина! За чем же так лобово оспаривать очевидное?!


Корней Чуковский и Самуил Маршак — они ведь в душе сохранили чистоту ребенка. А иной 30 летний, пишущий вро де бы и для детей, для детей не пишет, потому что он — старик в душе, и не нужна его литература детям, потому что никто так точно не определяет фальшь и никто так точно не отбирает се бе любимых писателей, даже не зная их имен, а зная только ге роев их сказок или стихов, как дети.

...Женя Евтушенко, то и дело крича в сторону Корнейчука, который пытался делать замечания, “Не перебивайте меня!”, выступил с речью, в которой утверждал, что он — советский поэт, служащий идеалам коммунизма всю жизнь, и говорил, что его “Автобиография”, напечатанная в “Экспрессе”, — следствие его мальчишества и непродуманного легкомыслия.

Выступление свое он построил довольно лихо, среди выступ ления читал свои стихи. Сказал одну кошмарную фразу, когда в зале все заревели. Он сказал, “что если я и благодарен войне, то только за то, что она научила меня ценить мир и любить Ро дину”, Корнейчук крикнул: “А миллионы погибших! О какой благодарности вы говорите?!”.

Наиболее, конечно, неприятное в этой “Автобиографии” Евтушенко — и в этом сказалось его мальчишеское отношение к людям, я бы сказал, в общем то высокомерное отношение к людям — это история с Косолаповым, с бывшим главным ре дактором “Литературки”.

В своей “Автобиографии” Евтушенко написал, что “когда я прочитал ‘Бабий Яр’ Косолапову, Косолапов сказал: ‘Женя, я — коммунист. Понимаете, как мне трудно. Я должен посове товаться с женой’”. Косолапов, как пишет Евтушенко, уехал к себе в Переделкино, вернулся оттуда через три часа и сказал:

“Стихи идут в номер. Моя жена — за вас”. И Евтушенко ска зал, что “хоть я — человек не трусливый, но я не знаю, как смо гу посмотреть в глаза товарищу Косолапову”, на что Косола пов закричал из зала: “Вы подумайте лучше о том, как вы будете смотреть в глаза народу!”.

За день перед выступлением я встретил Женьку внизу и го ворю ему: “Ты бы ответил, Женя”, он потихонечку сказал мне:

“Пусть поговорят”.

К сожалению, конечно, Женька вел себя, как мальчишка, и, к еще большему сожалению, это его мальчишество может быть перенесено догматиками и недоброжелателями на всех нас.

В конце Женя уже тихим голосом, без надрыва и аффекта ции и скорее трагическими полутонами сказал: “И вот в ре зультате своего мальчишества я совершил непоправимую ошибку”. Тут он, конечно, очень тонко рассчитал реплику, по тому как с самого начала было сказано, что нужно не отсекать ошибавшихся писателей, а работать с ними, чтобы они пони мали и исправляли свои ошибки. И — точно: Корнейчук под нялся и сказал: “Неисправимых ошибок нет, товарищ Евту шенко. Надо понимать свои ошибки и работать во имя народа и с народом”. По видимому, Женя и хотел дождаться такого резюме — он его очень тонко и дождался».

Не помню точно, что у отца произошло с Евтушенко в ресторане Дома литераторов, по моему, папа отпустил жене Евтушенко комплимент. Она резко ответила. Папа, наверное, негативно отозвался о ее характере, в общем, дружба тогда с «Евтухом», как папа ласково называл поэта, кончилась, но он продолжал ценить его как большой талант и постоянно это публично подчеркивал. Внешне Евтушенко очень мило с ним общался, втроем с Михалковым они ездили с делегацией писа телей в Китай. А много лет спустя, в статье, посвященной по гибшему Артему Боровику, взявшему во время болезни папы в свои руки газету «Совершенно секретно», Евтушенко выдал высокомерно многословный абзац и про отца. Суть его своди лась к тому, что Семенов был человеком безусловно одарен ным, но страдавшим простодушно гимназическим роман тизмом и прятавшимся от суровой реальности в воздушных замках. Читая ту статью, я вдруг отчетливо поняла, что, во первых, поэт почти ничего не читал из папиных книг, а во вто рых, мелко, по женски как то сводил счеты за тот давний глу пый случай в ЦДЛ. В каждой, бесконечно длинной и красивой фразе статьи читалось одно лишь желание — принизить все сделанное отцом в литературе. Одни за обиду вызывают на ду эль, другие годами ждут возможности ударить из за угла. Все это вопрос темперамента и моральных установок. Да и нера зумно требовать от любого одаренного человека благородства Айвенго. В романе «Псевдоним» отец написал: «Когда человек умирает, начинают говорить враги, а они знают, что сказать»...

Сам он никогда обиду не таил, предпочитая все высказать в глаза (называл это конструктивной критикой) и быстренько помириться. Оттого и любили его коллеги и, в случае надобно сти, обращались за помощью. Знали, «Юлик» обязательно сде лает все, что в его силах.

1976 год.

Из письма писателя Петра Васильевича Полиевского:

«Дорогой Юлиан!

Высылаю тебе обещанную книгу. Прочитай, памятуя, что твой покорный слуга читает каждую написанную твоей рукой строчку. Читает и — без всякой лести, совершенно искрен не! — восхищается. Ты по настоящему талантлив, друг мой, и дай тебе Бог, чтобы крылья твои никогда не ослабели.

В тот вечер после Пленума ты так неожиданно ушел, что не дал даже возможности попрощаться. Хотя, как утверждают злые языки, в конце я был пьян как суслик и лыка не вязал. Ни на Павловна Живцова на другой день подошла ко мне и гово рит: “Шумновато было за вашим столом, Петр Васильевич, и шум сей больше всего производили лично Вы”. Я только и на шелся, что ответить: “Пардон, мадам...”.

А вообще было хорошо. Плохо, что ты поставил нас в инте ресное положение. Мы ждали официантку, чтобы расплатить ся, ждали порядочно долго, а когда она наконец подошла, мы узнали, что “Юлиан Семенов за все заплатил и всем велел кла няться”.

Ну и за это тебе спасибо, а то ведь никто из нас даже не по благодарил тебя по человечески.

Дорогой Юлиан! Вчера отослал на имя Юры Бондарева письмо с просьбой посодействовать в поездке в Испанию с творческими целями. Будет возможность, замолви словечко.

Буду тебе искренне благодарен.

Еще раз от всей души поздравляю тебя с присвоением лау реата. Черт подери, кто кто, а уж ты это звание заслужил чест но, тут никто ничего не скажет, как говорят о других. И я за те бя искренне рад, можешь мне верить! Молодец!

Обнимаю тебя сердечно. Привет твоим близким».

28.11.1983.

Юнна Мориц.

Москва.

«Дорогой Юлик!

Приветствую тебя во мгле осенней и никак не могу дозво ниться. А между тем на черном рынке цена на твою будущую подписку колеблется от 100 до 150 сверх номинала. Это, конеч но, радует меня, как твоего друга, поклонника и почитателя, но мои тонкие книжки стихов вышибают меня из сферы здо ровой рыночной конкуренции. Поэтому если у тебя будет воз можность, помоги мне добыть эту подписку. Я обещаю тебя воспеть в какой нибудь изысканной по форме и хулиганской по содержанию балладе.

Дружески обнимаю.

Твоя Юнна Мориц».

3 июня 1977 года.

Ленинград.

Вл. Дмитриевский.

«Дорогой Юлиан Семенович!

Прочитав Ваш роман “Альтернатива” и по доброму поди вившись Вашему умению подчинять движение сюжета под линным событиям и документам, я уже по иному перечитал Ваши романы “Бриллианты для диктатуры пролетариата” и “Пароль не нужен”. Я бы не стал писать Вам лишь для того, чтобы утверждать, что Вы превосходный романист докумен талист. Хотя для меня это стало аксиоматично давно, когда я впервые встретился с Вашими книгами. Но вчитываясь в мыс ли и суждения Исаева (особенно в высказываемых им во вре мя дискуссий с Никандровым), я нашел для себя много тако го, что я считал “своим”. В частности все, что относится к старой русской деревне, из которой многие наши “деревенщи ки” сделали жупел и на каждом шагу клянутся именем Есени на. Старая русская деревня, если отнять от мужика его долго терпение, спокойно мужественное отношение к смерти, когда она уже его обнимает, — ужасна. Я, будучи мальчишкой, имел возможность видеть ее в действительности.

Вы очень умно сфокусировали внимание читателя на ряде ленинских документов. Они бьют в “яблочко”. Вы стали близ ки мне, как писатель интернационалист. Мне очень приятно (пока мысленно) пожать Вашу руку и пожелать огромнейших успехов.

С уважением, Владимир Дмитриевский».

Единственным человеком в Союзе писателей, которого отец не переносил, и тот платил ему тем же, был Георгий Мар ков (сейчас этого писателя мало кто помнит, да и тогда папу читали раз в сорок больше, чем Маркова). Не собираюсь раз бирать литературные достоинства или недостатки его произ ведений, конфликт находился в совершенно иной сфере.

Марков был патологическим антисемитом, и мысль, что полу кровка пользуется большим, чем он, успехом, была ему непе реносима. Он, как мог, показывал отцу свою неприязнь, и тот ему отомстил, выведя в романе «Альтернатива» отрицательный персонаж под фамилией Марков второй. Был еще Феликс Кузнецов, папу активно не любивший и по той же причине.

В свое время Кузнецов участвовал в написании, вместе с по мощником Суслова — Воронцовым, кощунственного ком ментария о творчестве и жизни Маяковского. Напечатан он не был благодаря вмешательству Константина Симонова, позво нившего Брежневу. Воронцова тогда немедленно сняли. Отец историю знал лично от Симонова.

В ненависти Кузнецова к отцу было что то нездоровое, темное, дурно пахнущее. «Знаешь, Ольга, — сказал мне раз папа, — я заметил, что все фашиствующие антисемиты пло хо пахнут: гнилыми зубами и несвежим, залежалым бельем».

Во время одного из отцовских выступлений в Союзе писате лей Кузнецову не понравился какой то пассаж, и он ринулся на него с кулаками. Папа в порядке самозащиты мог бы дра чуна нокаутировать, но того «спасли» коллеги, вовремя оста новив.

С западными писателями папины отношения складыва лись всегда на редкость хорошо: отца ценил и тепло отзывался о его книгах Джон Стейнбек, знал и с удовольствием общался Джон Ле Карре, любил звезда шведского детективного романа Арне Блом, обожал, другого слова не найдешь, чешский детек тивщик Иржи Прохаска.

Отец верил в «добрую» энергетику, защищался от плохой двумя магнитами, которые держал на письменном столе по правую и левую сторону печатной машинки, щедро «положи тельно» заряжал тянувшихся к нему коллег — все уходили от его веселыми и добрыми, и уверял, что умеет «настраиваться»

на волны творчества.

В ДОМЕ ТВОРЧЕСТВА КИНЕМАТОГРАФИСТОВ НА ДУНАЕ Ах, как хорошо в этом доме, Пустом и тихом, Человек, побывавший в нем, остается.

Остается в запахе тепла, Прикосновении рук к лампе, В огрызке яблока, оставленном в тумбочке.

И в меня входит творчество, Оставленное здесь коллегами, Жившими прежде.

Я его чувствую, я им благодарен.

Спасибо им, растеряхам. Из оставленных крох Я стану делать пирог С капустой, грибами и дичью.

Но с кем разделить мне его?

Коллеги, которые жили, Забрали любовь до последней пылинки, Дом вычищен, как пылесосом.

Зачем вы так скупы?

Оставьте немного любви, От вас не убудет, поверьте, Иначе как быть иностранцу, Кто знает лишь «иген»*, А чаще обратное иген, Короткое, быстрое «нэм»!** Как мне хорошо в этом доме, И все же с кем разделить Мне пирог из дичи с грибами?

Бог с вами, включайте свои пылесосы!

Любовную пыль соберите — не жалко, Нет, жалко, конечно, но лучше приврать, — Так правдивей.

Вернитесь, врубите систему настройки, Замрите. Локатором станьте. Радаром.

Вот так. Еще тише!

Вы слышите, это спускается вниз По лестнице очень скрипучей все то, Что осталось после меня для вас.

** Да (венг).

** Нет (венг).

В КИНЕМАТОГРАФЕ Решив попробовать свои силы в кинематографе, поддерж ки у мамы отец не встретил. «Ну, если ты еще и сценарии нач нешь писать, то я точно уйду!» — пригрозила она, опасаясь полчищ соблазнительных актрисуль. В невеселом настроении сел папа за пишущую машинку. То ли мамина угроза выбила его из колеи, то ли первый блин всегда комом, но картина — «Будни и праздники», вышедшая на «Ленфильме» в начале 1960 х годов, провалилась с треском. Андрон Сергеевич Ми халков, находившийся тогда в периоде творческого становле ния и ревностно следивший за папиными успехами, прислал свояку открытку с одной фразой: «Поздравляю с картинкой».

По словам папы, это был ужасный фильм. «Я там впервые по грешил против себя, — объяснял он, — сделав ставку на тради ционную серьезность и забыв о занимательности. И зритель мне этого не простил, потому что любое искусство возможно, кро ме скучного. Фильм справедливо, с грохотом провалился, хотя там играл великий актер — Петр Александрович Алейников».

Фильм «Не самый удачный день», снятый по папиной пове сти «Дунечка и Никита», был любопытен тем, что прототипы в нем исполняли самих себя. Никиту играл молоденький Ники та Сергеевич Михалков, к которому папа привязался, когда тот был девятилетним мальчиком. Тогда же разглядел недюжинный актерский талант и убедил Наталью Петровну, мечтавшую сде лать из сына музыканта, что его путь — театр и кино. Дунечку сыграла маленькая Даша. Фильм рассказывал об одном дне мо лодого писателя, поссорившегося с женой, и о его юном свояке, взявшем на себя заботу о маленькой племяннице на время, по ка родители помирятся. То есть, по сути дела, о нашей семье...

Вспоминает Никита Михалков:

«...В 60 х я снялся в фильме по повести Юлиана “Дунечка и Никита”. Героя там звали Никита, а Дуню — мою племянницу, Дуней. И Володя Граннатиков — Володя Грамматиков. Это во многом биографическая и автобиографическая история. Его проблемы с Катериной, их долгие разговоры. То они сходи лись, то расходились... Когда я недавно год назад случайно увидел эту картину, то всплыли все давно мною забытые тог дашние отношения — мои с Юлианом, Юлиана — с Катей, мои — с Дуней. И Москва 60 х. Абсолютно завораживающее зрелище. Время молодых надежд, которым, к сожалению, не всегда удается быть осуществленными».

Папе всегда хорошо работалось с режиссером Борисом Гри горьевым. В 1960 х он с Евгением Ташковым снял «Пароль не нужен», где Николай Губенко прекрасно сыграл Блюхера. Сле дом «Майор Вихрь» с Бероевым, Стржельчиком и Павловым в главных ролях, и эти фильмы сразу же всем полюбились. В кон це 70 х он же талантливо снял «Петровку, 38» и «Огарева, 6».

Вспоминает Борис Григорьев:

«Юлиан азартно, с жаром взялся за сценарий и довольно быстро его написал. Легко согласился с выбором актеров, ис полняющих главные роли: В. Лановой, Г. Юматов (светлая ему память) и Женя Герасимов, ныне депутат городской думы.

Оператором был Игорь Клебанов. Дальше мы пошли путем Юлиана: он нас привел на Петровку, рассказал (уже другому генералу), что мы должны снимать картину, тот вызвал пол ковника. “Покажите им службы, которые можно показывать, познакомьте с сотрудниками, с архивами. В общем, помогите освоиться”. И мы в течение нескольких дней знакомились с людьми, кстати, с замечательными людьми.

Генерал даже разрешил декорацию построить на террито рии Петровки. И милиция за окнами ездила, поисковые со баки ходили — удивительный фон. Такой нам понятливый и хороший генерал достался... Конечно, бывали и трудности.

Кино — всегда не простое дело. К примеру, сняли мы Васю Ла нового в телебудке, а потом пошла панорама. Игорь Клебанов ведет эту панораму, пух тополиный летит. Тут я увидел — по улице Горького кортеж какой то движется. «Давай, — гово рю, — на улице Горького панорамируй. Игорь человек опыт ный, краем уха услышал и повел камеру. И точно вышел на этот кортеж с длинными машинами. Получился очень хороший кадр от локального телефонного разговора, через эту панора му, на большую Москву и на ее жизнь. Тут выяснилось, что в кортеже был какой то посол, и кадр надо вырезать.

— Ну и что, что посол?

— Посол, значит, показывать нельзя.

— Так давайте посмотрим на экран. Если вы сможете раз глядеть флажок страны на его машине, то я отдам все мое иму щество! Но ведь флажка то не видно.

— Все равно нельзя.

— Почему?!

— Потому что посол.

Мы к Юлиану. “Юлик, помоги”. Он туда, сюда. Нельзя и все. И таких случаев, когда создавалось впечатление, что упи раешься в стену, было немало».

Когда решено было снять фильм «ТАСС уполномочен за явить...» возникла проблема с метражом, и папа написал Анд ропову с просьбой о помощи.

1979 год.

Письмо Ю. В. Адропову.

«Дорогой Юрий Владимирович!

Простите, что снова тревожу Вас письмом: на сей раз оно — сугубо творческое. Дело в том, что сейчас, во время под готовки к съемкам многосерийного телевизионного фильма “ТАСС уполномочен заявить...”, “коса” артистизма нашла на “камень” производства.

Дело обстоит следующим образом: сценарий состоит из де вяти серий, в то время как по обычным нормативам Гостелера дио фильм обязан быть семисерийным — и все тут! Понятно, растяжки и затяжки мешают творчеству, но мы просто таки не умещаемся в семь серий!

Чтобы не было упреков по “гонорарной части”, мол, груп па создателей фильма хочет «подзаработать», мы внесли пред ложение: “Разрешите нам снять семь серий, но увеличенного метража — вместо того чтобы серия по нормативам была уло жена в один час пять минут, мы уложим ее в один час двадцать пять минут».

И здесь — производственные трудности, ибо надо получать дополнительное финансирование на пленку, декорации, зар плату осветителям, шоферам, декораторам, в противном слу чае будет страдать коллектив Киностудии имени Горького, принявший заказ от Гостелерадио.

Я не смею загружать Вас перечислением технологических деталей кинопроизводства, — увы, оно чрезмерно громоздко.

Однако убежден: один Ваш звонок С. Г. Лапину сразу решит проблему: либо семисерийный фильм с дополнительным фи нансированием производства, либо девятисерийный, утверж денный уже и одобренный.

Не сердитесь за то, что отрываю Вас от Ваших дел.

Счастья Вам и добра. Ваш Юлиан Семенов».

Благодаря вмешательству Юрия Владимировича фильм стал десятисерийным, и группа во главе с Григорьевым присту пила к работе, где тоже поджидали трудности.

Вспоминает Борис Григорьев:

«Нам нужно было снять здание КГБ и пустить на его фоне титр. Мы сделали стекла с надписями, поставили их возле пло щади Дзержинского и собрались снимать. Вдруг между надпи сями и зданием становится человек. Мы просим:

— Отойдите, пожалуйста. Нам снять нужно.

— Не отойду. Я сотрудник. Снимать нельзя.

— Почему нельзя?

— Нельзя.

— Ну почему? Смотрите, беру фотоаппарат, щелкаю зда ние. Это можно?

— Можно.

— А почему титр тематический на фоне здания нельзя уста новить? Фильм то про разведку!

— Нельзя.

Мы снова к Юлиану. Он звонит нашему консультанту — ге нерал майору КГБ, замечательному человеку. Он сразу с коми тетом связался, но ничего добиться не смог — упрямилось другое ведомство. Пришлось нам снимать в другом месте. И в этих условиях Юлиан Семенов работал».

Отец всегда очень серьезно относился к работе над фильма ми, внимательно следил за творческим процессом, порой вме шиваясь и делая дельные замечания.

Письмо Ю. Семенова на киностудию им. Горького.

1981 год.

«Дорогие товарищи!

Впервые просмотрев материал, собранный воедино и ос мысленный режиссером постановщиком концепционно, я должен с грустью констатировать, что Борис Григорьев, види мо, не смог понять специфику многосерийного политическо го телефильма;

материал говорит о том, что режиссер тянет группу к созданию кинофильма, а отнюдь не телеполотна.

По пунктам:

В картине очень мало крупных планов;

такие актеры, как Тихонов, Губенко, Ледогоров, Петренко, Глузский, лишены воздуха, они вынуждены торопиться, вместо того чтобы осмыс лить, смотреть вокруг себя, в работающий телевизор, в окно.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.